Джон Максвелл Кутзее

Летнее время

Памяти Д. К. К.

J. M. Coetzee

SCENES FROM PROVINCIAL LIFE:

BOYHOOD Copyright © J. M. Coetzee, 1997

Portions of this work fi rst appeared in Artes, Common Knowledge

(published by Oxford University Press), Granta and West Coast Lin.

YOUTH Copyright © J. M. Coetzee, 2002

SUMMERTIME Copyright © J. M. Coetzee, 2009

Portions of this book fi rst appeared in The New York Review of Books.

Excerpt from WAITING FOR GODOT by Samuel Beckett.

Copyright© 1954 by Grove Press, Inc.

Copyright © renewed 1982 by Samuel Beckett.

Used by permission of Grove/Atlantic, Inc.

This selection has been altered by J. M. Coetzee

Boyhood, Youth and Summertime have been revised for this edition.

Copyright © J. M. Coetzee, 2011

By arrangement with Peter Lampack Agency, Inc.

350 Fifth Avenue, Suite 5300, New York, NY 10176-0187 USA.

All rights reserved

© С. Б. Ильин (наследники), перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Со времен «Бесчестья» Кутзее не писал так тревожно и эмоционально.

The New Yorker

Шедевр постмодернизма.

New York Post

Читать «автобиографическую» трилогию Кутзее непросто, но это благодарный труд; перед читателем складывается подробнейший, без прикрас, мозаичный портрет творца, стремящегося только к тому, чего достичь нелегко. Далеко не все факты совпадают с тем, что мы знаем о биографии реального Кутзее, но тем интереснее возникающий стереоэффект.

The Seattle Times

В его книгах – меланхоличная красота и тихая сила. Читая Кутзее, поневоле удивляешься, как искусно этот современный мастер умеет «сублимировать» (по его собственному выражению) сырой материал жизни и любви, чтобы зафиксировать истину человеческого существования – истину, для слов неуловимую.

O, The Oprah Magazine

Озорная и неожиданно забавная книга, автопортрет бескомпромиссно исповедальный и в то же время замысловато зыбкий.

The New York Review of Books

Искренний пыл, сложное конструирование, первобытная страсть – эта трилогия бросает вызов привычному пониманию творчества Кутзее.

San Francisco Chronicle

Свое молодое «я» Кутзее изображает худосочным и претенциозным, но даже если это нарочитое смирение – лишь самовозвеличивание иными средствами, результат завораживает.

Entertainment Weekly

Кутзее виртуозно препарирует требования, которые мы предъявляем к искусству и творцам искусства.

TimeOut New York

С утонченным, почти невидимым героизмом персонажи Кутзее пытаются жить будничной жизнью; иногда им это даже удается.

The San Diego Union-Tribune

Кутзее вскрывает саму механику писательского ума до таких глубин, на какие мы не смели и надеяться.

The Nation

Привычная серьезность смягчается неожиданными проблесками юмора в этом впечатляющем дополнении к и без того внушительному творческому наследию.

PortlandOregonian.com

«Сцены из жизни провинциала» – несомненно художественная литература, и самой высшей пробы. Но никогда еще этот жанр не испытывали на прочность настолько провокативно и с таким мастерством. Кутзее – настоящий гений.

BookPage

У нас на глазах неуклюжий юнец превращается в настоящего художника.

The Wall Street Journal

Чистый, беспримесный восторг. Эта книга будет вас раздражать и веселить, ее герои – внушать то презрение, то сочувствие, но оторваться от нее вы не сможете.

San Francisco Chronicle

Безжалостный, лишенный малейшего намека на сентиментальность автопортрет художника в юности, выявляющий скрытые источники его творчества.

The New York Times

Уникальная, выжженная солнцем история о стыде и расе, о социальных рамках и – порой – уморительной растерянности.

The New Yorker

Воспоминания чувствительной души, вбирающей первичные жизненные импульсы для дальнейшего претворения в творчество.

The Washington Post Book World

Невероятно сильно, увлекательно, экономно и мастерски изложено.

The Boston Globe

Свою жизнь Кутзее описывает настолько искусно, точно и беспощадно, что порой читателю не хватает воздуха. Такой автобиографии вы еще не читали.

The Times

Публикация этой «автобиографической» трилогии в одном томе лишь подчеркивает дистанцию между реальностью жизни Кутзее и вымыслом его книг.

New Statesman

В трех частях – жизнь настолько замкнутая, настолько подавленная, настолько кипящая вежливой яростью и сдержанным отчаянием, что говорить о себе можно только в третьем лице.

Irish Times

Лишь писатель масштаба Кутзее способен размышлять об испорченной надежде юности так ясно и уравновешенно.

Daily Mail

От автора

Три части «Сцен из жизни провинциала» публиковались по отдельности как «Отрочество» (1997), «Молодость» (2002) и «Летнее время» (2009). Перед изданием под одной обложкой в текст их внесен ряд изменений.

Хочу поблагодарить Марилию Бандейру за помощь с бразильским вариантом португальского языка и наследников Сэмюэла Беккета за разрешение воспроизвести (вернее, переврать) цитату из «В ожидании Годо».

Отрочество

Глава первая

Они живут в поселке под самым Вустером, между железнодорожной линией и Государственной автострадой. Улицы поселка носят названия деревьев, однако деревья на них пока отсутствуют. Их адрес: Тополевая авеню, дом 12. Все дома в поселке новые и все одинаковые. Стоят они посреди разделенных проволочными изгородями больших участков красного глинозема, на котором ничего не растет. На заднем дворе каждого дома имеется домик поменьше – одна комната и уборная. И хотя прислуги у них нет, они называют это «комнатой прислуги» и «уборной прислуги». В комнате прислуги хранятся всякие вещи: газеты, пустые бутылки, поломанное кресло и старый, набитый волокном кокосовой пальмы матрас.

В дальней части двора они сооружают птичий вольер и селят в него трех кур, чтобы те несли для них яйца. Однако жизнь несушек складывается неудачно. Дождевая вода, неспособная просочиться сквозь глину, стоит по двору большими лужами. Птичий вольер обращается в дурно пахнущую трясину. На ногах несушек появляются непристойные опухоли, покрытые подобием слоновьей кожи. Хворые и сварливые, они перестают нестись. Мать обращается за советом к своей живущей в Стелленбосе сестре, и та говорит, что куры начнут нестись снова лишь после того, как им удалят роговые наросты, которые находятся у них под языками. И мать зажимает каждую курицу, одну за другой, между коленями, стискивает ее щечки, пока она не разевает клюв, и загоняет ей под язык изогнутый нож. Куры визжат и бьются, глаза их выпучиваются. Его пробирает дрожь, он убегает. Он думает о том, как мать отбивает на разделочном столе кухни предназначенное для тушения мясо, как режет его кубиками, думает о ее окровавленных пальцах.

Ближайшие к ним магазины находятся в миле езды по обсаженной эвкалиптами дороге. Матери, запертой в смахивающем на ящик поселковом доме, занять себя целый день нечем – кроме метения полов и уборки. Когда поднимается ветер, он наносит под двери мелкую охряную глиняную пыль, она просачивается в дом сквозь трещины оконных рам, пробивается под свесами крыши и через потолочные соединения. После продлившейся целый день бури у передней стены дома образуются наносы пыли высотой в несколько дюймов.

Они покупают пылесос. Каждое утро мать таскает пылесос из комнаты в комнату, втягивая пыль в его ревущую утробу, на боку которой изображен перепрыгивающий словно бы через забор красный улыбающийся домовой. Домовой: почему домовой?

Он играет с пылесосом, разрывая на полоски листок бумаги и следя, как они впархивают в трубу, точно несомые ветром листья. Проводит трубой над муравьиной тропкой – и пылесос засасывает насекомых, обрекая их на смерть.

Муравьев и мух в Вустере хватает, а блохи так и вовсе целыми ордами водятся. Вустер стоит всего в девяноста милях от Кейптауна, и тем не менее все здесь как-то хуже. Его ноги опоясаны – там, где кончаются носки, – кольцами блошиных укусов, которые он расчесывает, пока не образуется короста. Некоторыми ночами его донимает такой зуд, что он не может заснуть. Он не понимает, зачем им было уезжать из Кейптауна.

И мать его тоже одолевает беспокойство. Вот была бы у меня лошадь, говорит она. Тогда я хоть по вельду могла бы кататься. Лошадь! – отвечает отец. Леди Годивой стать норовишь?

Лошади она не покупает. А покупает взамен, никого не предупредив, велосипед – дамский, подержанный, черный. Велосипед до того тяжел и огромен, что, когда он пробует проехаться на этой новинке по двору, ему не удается даже педали провернуть.

Управлять велосипедом мать не умеет; впрочем, и лошадью тоже. Покупая его, она полагала, что это дело простое. А теперь выясняется, что ей и поучиться-то не у кого.

Отцу не удается скрыть ликование. Женщины не ездят на велосипедах, говорит он. Мать упорствует. Я не буду узницей в этом доме, говорит она, мне нужна свобода.

Поначалу появление у матери собственного велосипеда представлялось ему событием замечательным. Он даже воображал, как они, все трое, мать, он и его брат, катаются вместе по Тополевой авеню. Но теперь он слушает шутки отца, на которые мать способна ответить лишь угрюмым молчанием, и начинает проникаться сомнениями. А ну как отец прав и женщины не ездят на велосипедах? Если матери не удается найти никого, желающего ее поучить, если ни у какой другой домохозяйки Реюнион-Парка велосипеда не имеется, так, может, женщинам и вправду кататься на них не положено?

Мать уходит одна на задний двор и пытается обучиться езде самостоятельно. Вытянув ноги по обе стороны велосипеда, она съезжает по склону к вольеру для птиц. Велосипед клонится набок, останавливается. Поскольку перекладины у его рамы нет, мать не падает, а просто глупо ковыляет некоторое время по склону, вцепившись в руль.

Сердце его восстает против матери. В этот вечер он присоединяется к насмешкам отца. Он хорошо понимает, какое это предательство. Теперь мать остается в полном одиночестве.

И все же велосипед она осваивает и ездит на нем, хоть и неуверенно, раскачиваясь, с трудом проворачивая тяжелые педали.

По утрам, когда он в школе, мать совершает экспедиции в Вустер. Только один раз он мельком видит, как она едет на велосипеде. На ней белая блузка и черная юбка. Она катит по Тополевой авеню к их дому. Волосы ее струятся по ветру. Выглядит она юной, совсем еще девочкой – юной, свежей и загадочной.

Отец, всякий раз, как ему попадается на глаза прислоненная к стене тяжелая черная машина, отпускает шуточки на ее счет. Рассказывает, как жители Вустера, побросав все дела, стоят и таращатся, разинув рты, на женщину, которая, тяжко трудясь, проезжает мимо них на велосипеде. «Trap! Trap!» – насмешливо кричат они: Тужься! Ничего смешного в этих рассказах нет, однако по окончании их он и отец всегда смеются. Что касается матери, она никогда с остроумным ответом не находится, нет у нее такого таланта. «Смейтесь, если вам так нравится!» – говорит она.

Потом, в один прекрасный день, она, ничего не объясняя, перестает ездить на велосипеде. И вскоре тот исчезает. Никто не говорит об этом ни слова, однако он знает, что мать потерпела поражение, что ее поставили на место и часть вины за это лежит на нем. Когда-нибудь я искуплю эту вину перед ней, обещает себе он.

Воспоминание о едущей на велосипеде матери не покидает его. Она крутит педали, уезжая по Тополевой, удаляясь от него, приближаясь к исполнению своего желания. Он не хочет, чтобы мать уезжала. Не хочет, чтобы у нее возникали свои желания. Он хочет, чтобы она всегда была дома, дожидалась его возвращения. Он далеко не часто объединяется с отцом, чтобы выступить против нее: в целом он склонен объединяться с ней против отца. Однако в этом случае он принимает сторону мужчин.

Глава вторая

С матерью он не делится ничем. Школьная его жизнь сохраняется в строгом секрете от нее. Она и не должна ничего знать, решает он, кроме табеля, который школа представляет родителям в конце каждой четверти, а в табеле он будет выглядеть непогрешимым. Первым учеником своего класса. Поведение его навсегда останется «Очень хорошим», успехи «Великолепными». И пока отчет будет безупречным, она не получит права задавать вопросы. Такой мысленный договор с ней он заключает.

А в школе происходит вот что: учеников секут. И секут каждый день. Мальчику приказывают нагнуться, прикоснуться к пальцам ног и лупцуют его тростью по заду.

Особенно любит учительница избивать его одноклассника по Третьему Стандартному, мальчика по имени Роб Харт. Учительницу Третьего Стандартного, вспыльчивую женщину с крашенными хной волосами, зовут мисс Остхёйзен. Его родители откуда-то знают ее как Марию Остхёйзен: она играет в самодеятельном театре, замужем никогда не была. Ясно, что у нее имеется некая жизнь за пределами школы, однако представить себе эту жизнь он не в состоянии. Он вообще не в состоянии представить себе учителя, у которого имеется какая-то жизнь за пределами школы.

Приходя в ярость, мисс Остхёйзен вызывает Роба Харта к доске, приказывает ему наклониться и принимается хлестать по ягодицам. Удары следуют один за другим быстро, на то, чтобы замахнуться, времени у мисс Остхёйзен почти не остается. К концу порки лицо Роба Харта заливает краска. Однако он не плачет; собственно, краснеет он, скорее всего, потому, что долго простоял согнувшись. Зато у мисс Остхёйзен тяжело поднимается и опускается грудь, и вообще кажется, что у нее вот-вот брызнут слезы – а то и кое-что еще.

После таких ее припадков неуправляемой страстности класс затихает и остается притихшим до самого звонка.

Довести Роба Харта до слез мисс Остхёйзен не удается ни разу; возможно, потому она так на него и ярится и бьет его так сильно, сильнее, чем кого-либо еще. Роб Харт старше всех в классе – он младше Роба почти на два года (он вообще младше всех своих одноклассников); ему кажется, что между Робом Хартом и мисс Остхёйзен происходит что-то такое, во что он не посвящен.

Роб Харт высок, красив и бесшабашен. И хотя Роб Харт не очень умен – и, может быть, даже не наберет необходимых для продолжения учебы баллов, – его тянет к этому мальчику. Роберт Харт – часть мира, пути в который он еще не отыскал: мира секса и побоев.

Что до него, он никакого желания получать порку от мисс Остхёйзен, да и от кого-либо еще, не питает. Сама мысль о такой возможности заставляет его корчиться от срама. Он готов на все, лишь бы избежать избиения. В этом отношении он ненормален, о чем хорошо знает. Да он и происходит-то из ненормальной, зазорной семьи, в которой не только не бьют детей, но еще и позволяют им обращаться к взрослым по именам, и в церковь там никто даже не заглядывает, и все целый день ходят обутыми.

У каждого учителя школы, и у мужчин, и у женщин, имеются собственные трости, и каждый волен использовать их по своему усмотрению. А каждая трость обладает индивидуальностью, характером, и все они хорошо известны мальчикам и порождают в их среде бесконечные разговоры. Школьники с видом знатоков и ценителей сопоставляют особенности тростей и разновидностей причиняемой ими боли, сравнивают технические приемы использования предплечий и запястий, усвоенные владельцем каждой из них. О стыде, который должен испытывать человек, когда его вызывают к доске, приказывают нагнуться и бьют по заду, у них даже речи никогда не заходит.

Не обладая личным опытом, он не может участвовать в этих беседах. И тем не менее знает, что боль – не самое главное. Если другие терпят ее, стерпел бы и он, обладатель куда более сильной воли. Чего он не стерпит, так это позора. А позор, опасается он, будет таким гнусным, таким пугающим, что, когда его вызовут к доске, он вцепится в свой стол и выходить к доске откажется. И это покроет его еще пущим позором: отдалит от других мальчиков, настроит их против него. Если его когда-нибудь соберутся выпороть, сцена получится до того унизительная, что вернуться после нее в школу он уже не сможет; в конечном счете ему останется только одно: покончить с собой.

Таковы ставки. Именно поэтому он не издает в классе ни звука. Именно поэтому всегда опрятен, всегда выполняет домашние задания и всегда знает ответ на любой вопрос учительницы. Он не может позволить себе оплошать. Если он оплошает, его могут побить; а побьют ли его, или он победит в борьбе за то, чтобы избежать побоев, это уже все равно: ему придется умереть.

И вот в чем странность: хватило бы всего одной порки, чтобы снять заклятие владеющего им страха. Он это хорошо сознает: если бы ему удалось каким-то образом проскочить через избиение до того, как он успеет обратиться в скалу и оказать сопротивление, если бы надругательство над его телом совершилось быстро и насильственно, он смог бы выйти из этого испытания нормальным мальчиком, способным легко включаться в дискуссии насчет учителей, их тростей и различных градаций и оттенков причиняемой ими боли. Однако сам он перескочить через этот барьер не может.

Вину за это он возлагает на мать, которая никогда его не бьет. Он, конечно, доволен тем, что ходит обутым, и берет в библиотеке книги, и с простудой остается дома, а в школу не идет, – всем тем, что отдаляет его от других мальчиков, – однако на мать, которая не смогла родить нормальных детей и заставить их жить нормальной жизнью, он гневается. Отец, если б он взялся править домом, мигом обратил бы их всех в нормальную семью. Отец-то как раз нормален в каком угодно отношении. Он благодарен матери, которая защищает его от отцовской нормальности, иными словами, от случающихся иногда вспышек пьяной ярости, от отцовских угроз избить его. И в то же время гневается на нее, обратившую его в существо ненормальное, нуждающееся, чтобы жить и дальше, в защите.

Если говорить о тростях, так наибольшее впечатление производит на него не та, что принадлежит мисс Остхёйзен. Самый большой страх внушает трость мистера Латегана, преподавателя столярного дела. Трость у него не длинная и не пружинистая – стиль, предпочитаемый другими учителями. Нет, она коротка, толста и похожа на какой-то обрубок – скорее палка или дубинка, чем трость. Если верить слухам, мистер Латеган наказывает ею только старшеклассников, потому что мальчикам помладше его наказания просто не выдержать. Уверяют также, что трость мистера Латегана заставляла даже тех, кто был без малого выпускником, реветь, молить о пощаде, мочиться в штаны и покрывать себя вечным бесчестьем.

Мистер Латеган – человек малого роста, с усами и коротко остриженными, стоящими торчком волосами. У него нет одного большого пальца: обрубок прикрыт аккуратным багровым шрамом. Мистер Латеган очень немногословен. Неизменно сух, раздражителен, как будто обучение мальчиков столярному делу – занятие, которое ниже его, которому он предается против собственной воли. Большую часть уроков он простаивает у окна класса, глядя на школьный двор, а мальчики тем временем производят неуверенные замеры, пилят, строгают. Иногда он приходит на урок со своей короткой «тростью» и, размышляя, лениво похлопывает ею себя по ноге. Обходя же класс и проверяя сделанное мальчиками, он презрительно указывает им на ошибки, но потом пожимает плечами и работу их принимает.

Мальчикам разрешается открыто шутить по поводу учительских тростей. Собственно говоря, это единственный допускаемый школой повод поддразнивания учителей. «Пусть споет, мистер Гувс!» – восклицают они, и запястье Гувса оголяется, и его длинная трость (самая длинная в школе, даром что мистер Гувс – учитель всего лишь Пятого Стандартного) со свистом рассекает воздух.

С мистером Латеганом не шутит никто. Мистер Латеган и то, что его трость способна делать с учениками, которые почти уже взрослые, внушают благоговейный трепет.

Когда под Рождество отец встречается на ферме со своими братьями, разговор у них всегда обращается к школьным дням. Они вспоминают своих учителей и их трости; вспоминают холодные зимние утра, когда трость оставляла на ягодицах синие рубцы, а тело потом целыми днями хранило воспоминание о жгучей боли. В произносимых ими словах проступает нота ностальгии и приятного страха. Он жадно слушает их, но старается оставаться по возможности неприметным. Ему не хочется, чтобы, когда в разговоре возникнет пауза, они обратились к нему и спросили, какое место занимает трость в его жизни. Его никогда не били, и он сильно стыдится этого. Он не может говорить о тростях с легкостью и знанием дела, присущими этим мужчинам.

У него такое чувство, точно что-то в нем повредилось. Точно что-то медленно прорывается внутри его: некая перепонка, стена. Он как можно крепче обхватывает себя, чтобы удержать этот прорыв в каких-то пределах. Удержать в пределах, не остановить: остановить прорыв не способно ничто.

Раз в неделю его класс строем проходит по территории школы в спортивный зал, чтобы заняться ФП, физической подготовкой. В раздевалке все облачаются в белые майки и трусы. Затем проводят под руководством также одетого в белое мистера Барнарда полчаса, скача через гимнастического коня, или перебрасываясь набивным медицинболом, или подпрыгивая и хлопая над головой в ладоши.

Все это они проделывают босиком. Уже за несколько дней до этого его начинает томить страх ФП – придется разуваться добоса, а он привык к тому, что ступни его всегда закрыты. И однако ж, стоит ему снять туфли и носки, выясняется, что ничего в этом страшного нет. Он просто отстраняется от своего стыда, переодевается торопливо и живо, и ноги его оказываются такими же, как у всех прочих. Страх еще маячит где-то поблизости, ловя возможность вернуться, но это его страх, личный, другим мальчикам знать о нем совершенно ни к чему.

Затем наступает день, когда привычная рутина меняется. Из спортивного зала их отправляют на теннисные корты, чтобы они поучились играть в падл-теннис. Путь до кортов не близкий, ему приходится ступать осторожно, под ногами много камней. Гудрон корта раскалился под солнцем настолько, что он вынужден, чтобы не обжечься, перескакивать с ноги на ногу. Легче становится, лишь когда он возвращается в спортзал и обувается, но к вечеру он уже едва-едва ходит, а мать, сняв с него дома туфли, обнаруживает на его ступнях волдыри и кровь.

Три дня он проводит дома, ноги заживают. На четвертый возвращается в школу с запиской от матери, гневной запиской, которую он прочитывает и одобряет. Подобно раненому воину, вернувшемуся, чтобы вновь занять место в общем строю, он, прихрамывая, идет по проходу к своему столу.

– Тебя почему в школе не было? – шепотом спрашивают одноклассники.

– Ходить не мог, от тенниса на ступнях волдыри выскочили, – шепчет он в ответ.

Он ожидает изумления и сочувствия, но получает взамен смешки. Даже те из одноклассников, что и сами ходят обутыми, не принимают его рассказ всерьез. Каким-то образом им удалось сообщить своим ступням загрубелость – такую, что волдырями те не покрываются. А у него ступни мягкие, и это, как выясняется, в знаки отличия не годится. И внезапно он оказывается в одиночестве – он, а с ним и его мать.

Глава третья

Ему так и не удалось понять, какое место занимает в семье отец. На деле для него не очевидно, что отец вообще имеет право присутствовать в ней. В нормальных семьях отец – самый главный: дом принадлежит ему, жена и дети живут под его властью. А в их случае, как и в семьях двух сестер матери, ядро составляют мать и дети, муж же – это более или менее довесок, экономическая составляющая наподобие платного жильца.

На его памяти он всегда был принцем их дома, а мать – несколько неуверенной в себе опекуншей и растерянной заступницей – неуверенной и растерянной, потому что ребенку, он это знает, верховодить в доме не полагается. Если он и может испытывать к кому-то ревнивые чувства, то не к отцу, а к младшему брату. Мать опекает и его: опекает и даже, поскольку брат хоть и умен, но не так, как он, – не так дерзок, не так безрассудно смел, – благоволит брату. На самом деле ему кажется, что мать старается все время держать брата под своим крылом, готовая отразить любую опасность, между тем как в его случае она стоит где-то в тени, вслушиваясь, ожидая, готовая прийти, если он позовет ее на помощь.

Он хочет, чтобы мать вела себя с ним так же, как с братом, но хочет этого как знака, доказательства ее любви, и не более того. И знает, что гневно вспыхнет, если мать хотя бы попробует взять его под свое крыло.

Раз за разом он загоняет ее в угол, требуя, чтобы она призналась, кого из двоих любит сильнее – его или брата. «Обоих люблю», – отвечает она, улыбаясь. Мать никогда не попадается в расставленные им ловушки. Даже самые изобретательные его вопросы – например: что, если дом загорится, а времени у нее будет только на спасение одного из них? – и те не берут ее врасплох. «Спасу обоих, – говорит она. – Наверняка спасу обоих. Но ведь дом не загорится». Он хоть и высмеивает мать за то, что она все понимает буквально, но к присущему ей упрямому постоянству относится уважительно.

Яростные нападки на мать – это одно из проявлений его характера, которые ему приходится тщательно скрывать от внешнего мира. Только они четверо и знают, какие потоки презрительных речей он на нее изливает, как высокомерно обращается с ней. «Если бы твои учителя и друзья знали, как ты разговариваешь с матерью…» – говорит, многозначительно грозя ему пальцем, отец. Он ненавидит отца за способность столь ясно видеть брешь в его доспехах.

Ему хочется, чтобы отец побил его, обратил в нормального мальчика. И в то же время он понимает: если отец посмеет ударить его, ему не будет покоя, пока он не отомстит. Если отец побьет его, он сойдет с ума – превратится в одержимого, в крысу, которую загнали в угол, и она бросается на всех, кто к ней подходит, щелкает ядовитыми клыками, слишком опасная, чтобы с ней связываться.

Дома он – раздраженный деспот, в школе – агнец, кроткий и тихий, сидящий в предпоследнем, самом неприметном ряду столов, старающийся не привлекать к себе внимания и замирающий от страха, когда начинается очередная порка. Однако, ведя двойную жизнь, он взвалил на свои плечи бремя мошенничества. Никому другому ничего подобного нести не приходится, даже брату, который представляет собой, и то еще в лучшем случае, его нервную, бледную имитацию. Вообще говоря, он подозревает, что брат, может быть, даже и нормален. И ему остается полагаться только на себя. Помощи ждать неоткуда. Он сам должен вырваться из детства, из семьи и школы, пробиться к новой жизни, где нужды в притворстве уже не будет.

Детство, уверяет «Детская энциклопедия», – это пора невинных забав, которую следует проводить в лугах, среди лютиков и крольчат, – или у домашнего очага, с увлекательной книжкой в руках. Такой образ детства ему совершенно чужд. Ничто из пережитого им в Вустере – и дома, и в школе – не ведет его к мысли, что детство может быть чем-то, помимо времени зубовного скрежета и терпения.

Поскольку организация бойскаутов-«волчат»[1] в Вустере отсутствует, он получает разрешение вступить в отряд настоящих бойскаутов, даром что лет ему всего только десять. К приему в скауты он готовится с особым усердием. Отправляется с матерью в одежный магазин, чтобы купить форму: плотную оливково-бурую фетровую шляпу и серебряную кокарду, рубашку, шорты и чулки цвета хаки, кожаный ремень с бойскаутской пряжкой, зеленые погончики, зеленые резинки для чулок. Срезает с тополя палку в пять футов длиной, очищает ее от коры и проводит полдня с раскаленной отверткой в руке, выжигая на белой древесине палки всю азбуку Морзе и все сигналы флажкового семафора. На первое свое скаутское собрание он отправляется с палкой, свисающей с его плеча на зеленом шнуре, который он сам свил из трех потоньше. И когда он, салютуя двумя пальцами, принимает присягу, то выглядит наиболее безупречно экипированным из всех скаутов-новичков.

Жизнь бойскаута, обнаруживает он, состоит, как и жизнь школьника, из сдачи экзаменов. За каждый сданный тобой экзамен ты получаешь нашивку, которую пришиваешь к своей рубашке.

Экзамены следуют один за другим в строго определенном порядке. Первый – на вязание узлов: рифового, двойного рифового, колышки, булиня. Этот экзамен он сдает, но без отличия. Как сдавать бойскаутские экзамены с отличием – как отличаться на них, – он не знает.

Затем следует экзамен на нашивку лесовика. Чтобы сдать его, нужно разжечь костер – без бумаги и всего с трех спичек. Зимним вечером, под холодным ветром, он складывает сбоку от здания англиканской церкви горку из веточек и кусков коры, а затем под наблюдением командира роты и начальника отряда скаутов начинает чиркать, одна за другой, спичками. Костер каждый раз не загорается, каждый раз ветер задувает крошечное пламя. Начальник отряда и командир роты отворачиваются и уходят. Они не произносят слов «ты провалился», и потому у него нет полной уверенности в провале. А вдруг они посовещаются и решат, что при таком ветре испытание становится не очень честным. Он ждет их возвращения. Ждет, что ему все-таки дадут нашивку лесовика. Однако ничего не происходит. Он стоит у кучки сучков, и ничего не происходит.

Никто даже не упоминает об этом ни разу. Так он впервые в жизни проваливает экзамен.

Каждый июнь, при наступлении каникул, отряд скаутов отправляется в лагерь. Если не считать недели, которую ему, четырехлетнему, пришлось провести в больнице, с матерью он никогда еще не разлучался. И тем не менее решает ехать со скаутами.

Ему выдают список вещей, которые он должен взять с собой. Одна из них – плащ-палатка. У матери плащ-палатки нет, да она и не знает, что это такое. Взамен она выдает ему красный резиновый надувной матрац. А в лагере он обнаруживает, что у всех прочих мальчиков правильные плащ-палатки цвета хаки имеются. И красный матрац мгновенно отделяет его от всех. Выясняется к тому же, что заставить себя испражняться над зловонной ямой в земле он, увы, не способен.

На третий лагерный день все отправляются на реку Бриде, плавать. И хотя, когда они жили в Кейптауне, он, его брат и кузен часто ездили поездом в Фисхук и проводили по полдня, карабкаясь по скалам, строя из песка замки и плещась в волнах, плавать по-настоящему он не умеет. Здесь же ему, бойскауту, предстоит переплыть реку и вернуться назад.

Рек он не любит – за мутную воду, за грязь, которая набивается между пальцами ног, за ржавые консервные банки и осколки бутылок, на которые так легко наступить; он предпочитает чистый и белый морской песок. Однако входит в воду и каким-то образом добирается, разбрызгивая ее, до противоположного берега. Там он вцепляется в корень дерева, нащупывает ногами дно и стоит, стуча зубами, по пояс в угрюмой воде.

Другие мальчики разворачиваются и плывут назад. Он остается один. Ничего не поделаешь, придется снова пускаться вплавь.

Добравшись до середины реки, он понимает, что смертельно устал. Перестает плыть, пытается нащупать дно, однако река слишком глубока, и он уходит под воду. Он вырывается на поверхность, пытается плыть дальше, но сил уже не осталось. И еще раз уходит на дно.

Он видит мать, сидящую в кресле с высокой, прямой спинкой и читающую письмо, в котором сообщается о его смерти. Рядом стоит брат и тоже читает поверх ее плеча.

А следом он обнаруживает, что лежит на речном берегу, и командир его отряда, Майкл, с которым он так и не решился заговорить, из робости, сидит на нем верхом. Он закрывает глаза, ему хорошо. Его спасли.

Целые недели после этого он думает о Майкле, о том, как тот рискнул собственной жизнью, бросился в реку, спас его. И каждый раз поражается мысли о том, какое это чудо, что Майкл заметил – заметил его, заметил, что он тонет. В сравнении с Майклом (который учится в Седьмом Стандартном, обладает всеми нашивками, кроме уж самых высоких, и скоро станет королевским скаутом) он – никто. И было бы более чем правильно, если бы Майкл не увидел, как он тонет, не хватился бы его, даже когда все возвратились бы в лагерь. А после этого от Майкла только и требовалось бы, что написать его матери спокойное, официальное письмо, начинающееся словами: «С сожалением извещаем вас о том…»

С того самого дня он сознает, что в нем есть нечто особенное. Он должен был умереть и не умер. Ему была дана, несмотря на всю его никчемность, вторая жизнь. Он был мертвым, но остался живым.

Матери он о случившемся в лагере не говорит ни слова.

Глава четвертая

Самая великая тайна его школьной жизни, тайна, о которой дома никто от него ни слова не слышал, состоит в том, что он обратился в католичество – стал, с любой практической точки зрения, католиком.

Дома говорить на эту тему затруднительно, потому что члены его семьи – они, по сути дела, никто. Конечно, они южноафриканцы, однако южное африканство – вещь отчасти сомнительная, и потому обсуждать ее не принято – ведь не каждый, кто живет в Южной Африке, непременно является южноафриканцем, во всяком случае настоящим.

В том, что касается религии, домашние его уж точно никто. Даже в семье отца, более надежной и заурядной, чем семья матери, в церковь ходить не принято. Сам он побывал там всего дважды – в первый раз, когда его крестили, во второй, чтобы отпраздновать победу во Второй мировой войне.

Решение «быть» католиком он принимает по наитию. В первое его утро в новой школе одноклассники строем уходят в находящийся в отдельном здании актовый зал, на общее собрание, а он и еще трое новичков остаются. «Ты какой веры?» – по очереди спрашивает каждого учительница. Он смотрит направо, потом налево. Каков правильный ответ? И каков, собственно говоря, выбор вер? Это что-то вроде русских и американцев? Подходит его черед. «Какой ты веры?» – спрашивает учительница. Он потеет, не зная, что ответить. «Кто ты – христианин, римский католик или еврей?» – нетерпеливо интересуется она. «Римский католик», – говорит он.

Когда опрос заканчивается, учительница жестом приказывает ему и еще одному мальчику, сказавшему, что он еврей, остаться в классе; двое других, назвавшихся христианами, отправляются на собрание.

Они ждут, гадая, что с ними теперь будет. Однако ничего не происходит. В коридорах пусто, здание школы безмолвно, никого из учителей в нем не осталось.

Они выходят на игровую площадку, где и присоединяются к прочей не допущенной на собрание шушере. В это время года все играют в шарики; на пустых площадках непривычно тихо, слышно, как в воздухе перекликаются голуби, издалека доносится приглушенное пение. Они играют в шарики. Время идет. Наконец звон колокола извещает о завершении собрания. Все остальные ученики возвращаются – рядами, класс за классом. Некоторые, судя по всему, пребывают в дурном настроении. «Jood!» – шипит ему, проходя мимо, мальчик-африкандер: Жид! Когда он присоединяется к своему классу, никто ему не улыбается.

Этот эпизод внушает ему беспокойство. Он надеется, что на следующий день его и других новичков снова оставят в классе и попросят заново выбрать для себя веру. И тогда он, явно совершивший ошибку, исправит ее и станет христианином. Однако второго шанса ему не дают.

Отделение овец от козлищ повторяется дважды в неделю. Евреев и католиков предоставляют самим себе, христиане уходят на собрания, петь и слушать проповедь. В отместку за это – и в отместку за то, что евреи сделали с Христом, – мальчики-африкандеры, крупные, грубые, с бугристыми лицами, время от времени ловят еврея либо католика и лупят его кулаками по бицепсам, нанося короткие, жестокие удары, или заезжают коленом по яйцам, или заламывают за спину руки, пока он не начинает молить о пощаде. «Asseblief!» – шепчет пойманный ими мальчик: Пожалуйста! «Jood! Vuilgoed!» – шипят они в ответ: Жид! Грязь!

Как-то раз, во время большой перемены, двое мальчиков-африкандеров загоняют его в угол, а после утаскивают на самый дальний край регбийного поля. Один из них огромен и жирен. Он пытается умолить их. «Ek is nie ’n Jood nie», – говорит он: Я не еврей. Предлагает им покататься на его велосипеде – катайтесь хоть с полудня до вечера. И чем бессвязнее становится его лепет, тем шире улыбается жирный мальчик. Ясно, что именно это ему и нравится: мольбы, унижение.

Жирный достает кое-что из кармана рубашки – кое-что, делающее понятным, зачем его привели в безлюдное место: извивающуюся зеленую гусеницу. Друг жирного удерживает его руки за спиной, а жирный щиплет его за уголки челюсти, пока он не раскрывает рот, и засовывает туда гусеницу. Он выплевывает ее, уже надкушенную, уже пустившую сок ему в рот. Жирный раздавливает ее и размазывает остатки гусеницы по его губам. «Jood!» – говорит жирный, вытирая ладонь о траву.

В то роковое утро он примкнул к римским католикам из-за Рима, из-за Горация и двух его товарищей, которые с мечами в руках, в шлемах с гребнями и с неукротимой отвагой в глазах защищали мост через Тибр от этрусских орд. Ныне же он, шаг за шагом, узнает от других мальчиков-католиков, что на самом деле представляет собой католицизм. Эти католики ничего общего с Римом не имеют. А о Горации они и вообще не слышали. Эти католики посещают по пятницам, после полудня, уроки катехизиса; ходят на исповедь; получают причастие. Вот чем положено заниматься здешним католикам.

И вскоре старшие мальчики-католики загоняют его в угол и начинают допытываться: ходил ли он на уроки катехизиса, исповедовался ли, принял ли причастие. Катехизис? Исповедь? Причастие? Он не знает даже, что означают эти слова. «Я ходил, в Кейптауне», – уклончиво отвечает он. «Куда?» – спрашивают они. Названий кейптаунских храмов он не знает, ни одного, так ведь и они тоже. «В пятницу придешь на катехизис», – приказывают они. А когда он не приходит, доносят священнику, что в Третьем Стандартном учится вероотступник. Священник посылает ему записку, мальчики передают ее: он должен явиться на урок катехизиса. Он подозревает, что записку мальчики подделали, и в пятницу остается дома – носа оттуда не высовывает.

Старшие мальчики-католики ясно дают понять, что не верят россказням о том, как он был католиком в Кейптауне. Однако он зашел слишком далеко, обратной дороги нет. Если он скажет: «Я ошибся, на самом деле я христианин», то покроет себя позором. А кроме того, пусть даже ему приходится сносить издевки африкандеров и допросы настоящих католиков, разве два глотка свободы в неделю не стоят того – два промежутка времени, в которые он может гулять по игровым площадкам, разговаривая с евреями?

В одну из суббот, после полудня, когда весь пришибленный жарой Вустер заваливается спать, он выводит из дома велосипед и едет на Дорп-стрит.

Обычно он объезжает Дорп-стрит стороной, поскольку на ней-то католическая церковь и стоит. Но сегодня улицы пусты, ниоткуда не слышно ни звука, только вода шелестит в колеях. И он якобы безразлично проезжает мимо церкви, притворяясь, что и не глядит на нее.

Церковь не так велика, как он себе представлял. Низкое здание с пустыми стенами и маленькой статуей над портиком: Дева, укрыв под капюшоном лицо, держит на руках младенца.

Он доезжает до конца улицы. Ему хочется развернуться, поехать назад, взглянуть на церковь еще раз, но он боится искушать судьбу, боится, что священник в черном выйдет на улицу и замашет ему руками, приказывая остановиться.

Католические мальчики донимают его глумливыми замечаниями, христиане преследуют, а вот евреи, те никого ни в чем не укоряют. Делают вид, будто совсем ничего не замечают. А кроме того, евреи тоже ходят обутыми. С евреями ему как-то уютнее. Не такие уж они и плохие, евреи.

Тем не менее и с ними следует быть поосторожнее. Потому что евреи, они везде, они, того и гляди, всю власть в стране захватят. Он слышит об этом отовсюду и в особенности от своих приезжающих в гости дядьев, двух холостых братьев матери. Норман и Ланс появляются летом, как перелетные птицы, хотя редко в одно с ними время. Они спят на софе, встают в одиннадцать утра, часами бродят по дому, полуодетые, всклокоченные. У каждого есть машина; иногда их удается уговорить покатать кого-нибудь после полудня, но, по всему судя, они предпочитают проводить время, куря, попивая чай и беседуя о прошлом. Вечером они ужинают, а после ужина играют до полуночи в покер или рами с теми, кого им повезет отговорить от сна.

Он любит слушать, как его мать и дядюшки в тысячный раз перебирают события детства, проведенного ими на ферме. Слушая эти рассказы, слушая поддразнивание и смех, которыми они сопровождаются, он испытывает счастье, ни с чем не сравнимое. В семьях его друзей таких историй не рассказывают. Это и отделяет его от них: у него за спиной две фермы, материнская и отцовская, и рассказы о них. Благодаря фермам он укоренен в прошлом; фермы делают его значительным человеком.

Есть еще и третья ферма: Скипперсклоф, близ Уиллистона. Но там у его семьи корней нет, ферма досталась ей после заключения брака. Тем не менее и Скипперсклоф тоже важна. Все фермы важны. Это пространства свободы, настоящей жизни.

В рассказах Нормана, Ланса и матери мелькают фигуры евреев, комичных, пронырливых, но также коварных и бессердечных, точно шакалы. Евреи из Оудсхурна каждый год приезжали на ферму, чтобы покупать у их отца, его деда, страусовые перья. И убедили его отказаться от шерсти и отвести всю ферму под страусов. Страусы сделают его богачом, так они говорили. А потом настал день, когда рынок страусовых перьев рухнул. Евреи перья покупать отказались, и дедушка обанкротился. Все в тех местах обанкротились, и фермы перешли в руки евреев. Вот так они и действуют, евреи-то, говорит Норман: евреям, им ни в чем верить нельзя.

Его отец возражает. Позволить себе поносить евреев отец не может, поскольку сам работает на еврея. Компания «Стэндэрд кэннерс», в которой отец служит бухгалтером, принадлежит Вольфу Хеллеру. Именно Вольф Хеллер и привез его в Вустер из Кейптауна, после того как отец лишился места на государственной службе. Будущее их семьи связано с будущим компании «Стэндэрд кэннерс», которая за те несколько лет, что ею владеет Вольф Хеллер, обратилась в гиганта консервного мира. Перед человеком вроде него, получившего юридическое образование, говорит отец, перспективы в «Стэндэрд кэннерс» открываются просто блестящие.

Так что суровая критика, которой подвергают евреев, на Вольфа Хеллера не распространяется. Вольф Хеллер заботится о своих служащих. Он даже подарки им делает на Рождество, даром что для евреев Рождество – звук пустой.

Дети Хеллера в вустерской школе не учатся. Если у Хеллера вообще есть дети, их, скорее всего, отослали в Кейптаун, в «Южноафриканскую школу-интернат», еврейскую во всем, кроме названия. А в Реюнион-Парке еврейских семей и вовсе нет. Вустерские евреи живут в самой старой, зеленой и тенистой части города. И хотя в его классе учатся еврейские мальчики, в гости они его никогда не приглашают. Он видит их только в школе да во время собраний, когда евреев и католиков отделяют от всех остальных и гнев христиан возгорается против них.

Впрочем, время от времени по причинам, которые остаются неясными, ограничение, дающее им свободу на время собраний, отменяется и их тоже призывают в актовый зал.

Там всегда тесно. Ученики старших классов сидят, мальчики из начальных стоят. Евреи и католики – их всего около двадцати – проталкиваются сквозь толпу в поисках свободного места. Кое-кто исподтишка хватает их за лодыжки, норовя повалить на пол.

Dominee[2] уже стоит на сцене – бледный молодой человек в черном костюме при белом галстуке. Высоким, напевным голосом он читает проповедь, растягивая гласные и старательно выговаривая каждую букву. Когда проповедь завершается, все встают, чтобы помолиться. А что полагается делать католику, когда христиане молятся? Должен ли он закрыть глаза и шевелить губами или лучше притвориться, что его здесь и вовсе нет? Ни одного из настоящих католиков он не видит и потому старается сделать так, чтобы глаза его становились на время молитвы бессмысленными и ни на что определенное не смотрели.

Dominee садится. Всем раздают сборники песен – наступает время пения. Одна из учительниц встает перед учениками, чтобы дирижировать их хором. «Al die veld is vrolik, al die voёltjies sing», – начинают младшие мальчики. Тут поднимаются на ноги старшеклассники. «Uit die blou van onse hemel», – глубокими голосами запевают они, стоя по стойке смирно и сурово глядя прямо перед собой: это государственный гимн, их государственный гимн. Младшие школьники вторят старшим – неуверенно, нервно. Учительница склоняется к ним, машет руками, точно перья сгребает, стараясь поднять дух мальчиков, ободрить их. «Ons sal antwoord op jou roepstem, ons sal offer wat jy vra», – поют они: Мы ответим на твой призыв.

И вот все заканчивается. Учителя спускаются со сцены – первым директор школы, за ним dominee, а за ним все прочие. Школьники рядами покидают актовый зал. Чей-то кулак ударяет его по почкам, коротко, быстро, тишком. Он слышит шепот: «Jood!» А затем выходит под открытое небо – он свободен и может снова дышать свежим воздухом.

Несмотря на угрозы настоящих католиков, несмотря на висящую над ним опасность того, что священник навестит родителей и разоблачит его, он благодарен вдохновению, которое заставило его избрать Рим. И благодарен Церкви, приютившей его: он не питает сожалений и уходить из католиков не собирается. Если быть христианином означает петь гимны и слушать проповеди, а потом идти и мучить евреев, ни в какие христиане он подаваться не хочет. А если католики Вустера вовсе и не римские, если они ничего не знают о Горации и его товарищах, удерживавших мост через Тибр («Тибр, отец наш Тибр, коему молимся мы, римляне»), о Леониде и его спартанцах, которые удерживали проход в Фермопилах, о Роланде, удерживавшем проход от сарацинов, так он в этом не виноват. Он не может придумать ничего более героического, чем удержание прохода, ничего более благородного, чем смерть ради спасения других людей, которые потом плачут над твоим трупом. Вот кем ему хочется стать: героем. К этому и должен сводиться настоящий римский католицизм.

Стоит летний вечер, прохладный после долгого, знойного дня. Он в городском саду – играл здесь в крикет с Гринбергом и Гольдштейном: Гринберг учится хорошо, однако в крикет играет так себе; у Гольдштейна большие карие глаза, он ходит в сандалиях и любит порисоваться. Время позднее, больше половины восьмого. Сад, если не считать их троицы, пуст. В крикет уже не поиграешь: мяча не видно. И они затевают возню, такую, точно снова стали детьми, – катаются по траве, щекочут друг друга, хихикают и хохочут. Он встает, глубоко вздыхает. Волна ликования омывает его изнутри. Он думает: «В жизни не был таким счастливым. Хорошо бы навсегда остаться с Гринбергом и Гольдштейном».

Они расходятся. Все это правда. Ему хотелось бы жить так всегда – ехать на велосипеде по широким пустым улицам Вустера в сумерках летнего вечера, когда всех остальных детей уже загнали домой и только он один остается под открытым небом, точно король.

Глава пятая

Принадлежность к католикам – это часть его жизни, приберегаемая для школы. Предпочтение же русских американцам – тайна, настолько мрачная, что открыть ее он не может никому. Любовь к русским – дело серьезное. За нее могут отовсюду взашей погнать.

В ящике своего личного шкафа он держит альбом с рисунками, сделанными в 1947-м, когда им владела особенно сильная увлеченность русскими. На этих рисунках, выполненных темным свинцовым карандашом и раскрашенных цветными, русские самолеты сбивают в небе американские, русские корабли топят в море корабли американцев. Хотя страсти того года, когда из радиоприемников внезапно забили волны враждебности к русским и каждому приходилось выбирать, на чьей он стороне, теперь улеглись, он хранит свой тайную верность: верность русским, но еще в большей мере верность себе, каким он был, когда рисовал это.

Никто в Вустере о его любви к русским не знает. В Кейптауне у него был друг, Никки, с которым он играл в войну – оловянными солдатиками и пружинными пушечками, стрелявшими спичками; однако, когда он понял, чем рискует, то сначала заставил Никки поклясться в сохранении тайны, а затем, для пущей надежности, уверил его, что передумал и теперь любит американцев.

В Вустере же вообще никто, кроме него, русских не любит. Преданность Красной Звезде отделяет его от всех.

Где он подцепил эту безрассудную страсть, которая даже ему самому кажется странной? Имя его матери – Вера: Vera с льдистой заглавной V, острием летящей вниз стрелы. Вера, однажды сказала ему мать, – имя русское. И когда русские и американцы впервые предстали перед ним как противники, между которыми следует выбирать («Тебе кто больше нравится – Смэтс[3] или Малан?[4] Кто тебе больше по душе – Супермен или Капитан Марвел? Ты кого больше любишь – русских или американцев?»), он выбрал русских, как выбрал впоследствии римлян: потому что ему нравилась буква р, в особенности заглавная Р, самая крепкая из букв.

Русских он выбрал в 1947-м, когда все остальные отдавали предпочтение американцам, а сделав выбор, начал читать о них. Отец купил трехтомную историю Второй мировой войны. Он полюбил эти книги и подолгу сидел над ними, читая, разглядывая фотографии русских солдат в белых лыжных халатах; русских солдат с автоматами, крадущихся среди развалин Сталинграда; всматривающихся в бинокли командиров русских танков. (Русский Т-34 был самым лучшим танком в мире – лучше американского «Шермана» и даже немецкого «Тигра».) Он снова и снова возвращался к картинке, на которой русский летчик закладывает на своем пикирующем бомбардировщике вираж над разгромленной, горящей немецкой танковой колонной. Он принимал все русское. Принимал сурового, но по-отечески заботливого фельдмаршала Сталина; принимал борзую, русского волкодава, самую быструю собаку на свете. Он знал о России все, что о ней следует знать: ее площадь в квадратных милях, ее годовое производство угля и стали (в тоннах), протяженность каждой из ее великих рек – Волги, Днепра, Енисея, Оби.

Потом он начал понимать – по неодобрению своих родителей, по недоумению друзей, передававших ему, что говорили их родители, слушая рассказы о нем: любовь к русским – это не по правилам, она запретна.

Похоже, что-нибудь непременно должно складываться к худшему. Чего бы он ни пожелал, что бы ни полюбил, рано или поздно оно обращается в тайну. Он начинает видеть в себе одного из тех пауков, что живут в земляных норах с устроенными вверху опускными дверцами. Такому пауку приходится то и дело удирать в свою нору, опускать за собой дверцу и отгораживаться ею от мира, прятаться за ней.

В Вустере он хранит свое русское прошлое в тайне, прячет предосудительный альбом, в котором вражеские самолеты врезаются, оставляя за собой дымный след, в океан, а боевые корабли уходят носом вперед под воду. Он заменяет рисунки игрой в воображаемый крикет. Все, что для нее требуется, – это деревянная ракетка и теннисный мяч. Задача: как можно дольше не давать мячу упасть. Часами кряду он кружит вокруг обеденного стола, подбрасывая мяч в воздух. Все вазы и украшения из комнаты вынесены; каждый раз, как мяч ударяет в потолок, оттуда сыпется дождем тонкая красноватая пыль.

Он разыгрывает и настоящие матчи – одиннадцать бэтсменов с каждой стороны, у каждого по две подачи. Каждый удар засчитывается как пробежка. Когда его внимание ослабевает и бэтсмен пропускает мяч, его, бэтсмена, выводят из игры и он записывает свои очки на специальной доске. Цифры получаются колоссальные: пятьсот пробежек, шестьсот. Как-то раз Англия набирает тысячу – ни одной существующей в мире команде такое пока еще не удавалось. Иногда побеждает Англия, иногда Южная Африка; гораздо реже Австралия или Новая Зеландия.

Россия и Америка в крикет не играют. Американцы предпочитают бейсбол; а русские, судя по всему, не играют вообще ни во что – может быть, потому, что у них все время идет снег.

Чем занимаются русские, когда они не воюют, ему неизвестно.

Друзьям он о своем личном крикете не рассказывает, это игра домашняя. Как-то раз, в один из первых месяцев вустерской жизни, мальчик из его класса забрел к ним в дом через открытую дверь и увидел его лежавшим на спине под стулом. «Что ты там делаешь?» – спросил мальчик. «Думаю, – не подумав, ответил он. – Мне нравится думать». И скоро об этом узнал весь класс: новичок оказался каким-то странным, ненормальным. Эта ошибка научила его осмотрительности. А осмотрительность, помимо прочего, сводится к тому, что лучше помалкивать, чем говорить.

Играет он также и в настоящий крикет – с любым, кто это умеет. Однако игры на пустой, раскинувшейся посреди Реюнион-Парка площади, на его нетерпеливый вкус, слишком медленны: бэтсмен вечно мажет по мячу или сшибает калитку, мячи постоянно теряются. А поиски их он ненавидит. Как ненавидит и пробежки по каменной площадке, при каждом падении обдирающей игроку в кровь ладони и колени. Все, что ему требуется, – это бита и хорошая подача.

Он обхаживает брата, которому всего-то шесть лет, обещает дать ему свои игрушки, пусть только побудет немного боулером на заднем дворе. Какое-то время брат подает ему мяч, потом начинает скучать, капризничать и вскоре убирается от греха подальше в дом, под защиту матери. Он пробует научить мать делать подачи, однако ей освоить эту премудрость не удается. Он то и дело выходит из себя, а мать только колышется от смеха, потешаясь над своей неловкостью. Так что он позволяет ей просто бросать ему мяч. И в конце концов решает, что зрелище получается уж слишком постыдное и слишком приметное с улицы: надо же, мать играет с сыном в крикет.

Он разрезает надвое жестянку из-под джема и приколачивает одну половинку к двухфутовой деревянной «руке», которую прилаживает к оси, пропущенной сквозь стенки утяжеленного кирпичами упаковочного ящика. «Руку» должна дергать вперед полоска отрезанной от покрышки резины, к которой он привязывает пропущенную сквозь крюк на ящике веревку. Он укладывает мяч в жестянку, отходит на десять ярдов, натягивает с помощью веревки резинку, прижимает веревку пяткой к земле, принимает позу бэтсмена и отпускает веревку. Иногда мяч летит в небо, иногда прямиком ему в лоб, но время от времени пролетает вблизи от него – такой ему удается отбить. Он доволен: сам подает, сам отбивает – он одержал победу, нет на свете ничего невозможного.

Как-то раз на него нападает опрометчивая доверчивость, и он просит Гринберга и Гольдштейна поделиться с ним самыми первыми их воспоминаниями. Гринберг отвечает отказом – участвовать в такой игре ему неохота. Гольдштейн же рассказывает нечто длинное и бессмысленное о том, как его возили на берег моря, – он этот рассказ почти и не слушает. Ибо назначение игры состоит, разумеется, в том, чтобы он мог пересказать свое первое воспоминание.

Он смотрит на улицу, высунувшись из окна их квартиры в Йоханнесбурге. Смеркается. По улице несется издали машина. Собачка, маленькая, пятнистая, перебегает перед ней дорогу. Машина сбивает собачку: колеса проезжают точно посередине ее тела. Собачка уползает, визжа от боли, задние ноги ее парализованы. Она, конечно, умрет… но тут его отрывают от окна.

Воспоминание великолепное, превосходящее все, что удалось вычерпать из своей памяти бедному Гольдштейну. Но правдиво ли оно? Почему он высовывался из окна, если на улице было пусто? Действительно ли видел, как машина сбивает собаку, или просто услышал ее вой и подбежал к окну? Вполне возможно, что видел он только собаку, приволакивавшую задние ноги, а машину, ее водителя и все остальное придумал.

Есть у него и еще одно первое воспоминание, внушающее ему больше доверия, однако его он никому пересказывать не стал бы, и уж тем более Гринбергу с Гольдштейном, которые раструбят об этом по всей школе и обратят его в посмешище.

Он сидит рядом с матерью в автобусе. Время, надо полагать, холодное, потому что на нем красные шерстяные рейтузы и шерстяная шапочка с помпоном. Мотор автобуса урчит, они поднимаются к дикому, пустынному перевалу Свартберг.

В руке у него фантик от конфеты. Он выставляет фантик за окно, чуть приоткрытое. Фантик трепещет и похлопывает на ветру.

– Можно его отпустить? – спрашивает он у матери.

Та кивает. Он отпускает фантик.

Клочок бумаги взлетает в небо. Внизу нет ничего – только мрачная пропасть перевала, окруженная остроконечными горными пиками. Вытянув шею, он следит за бумажкой, продолжающей отважно порхать, пока она не скрывается из виду.

– Что с ним теперь будет? – спрашивает он у матери, однако она вопроса не понимает.

Таково еще одно его первое воспоминание, тайное. Он все время думает о фантике, одиноком в огромной пустоте, брошенном им, чего делать, конечно, не следовало. Когда-нибудь ему придется снова поехать на перевал Свартберг, отыскать фантик и спасти. Таков его долг: и умирать, не исполнив его, нельзя.

Мать от души презирает людей, у которых «руки не тем концом вставлены», – к числу их она относит его отца, но также и своих братьев, в особенности старшего из них, Роланда, который мог бы сохранить ферму, если бы работал как следует, чтобы расплатиться по долгам, да не сделал этого. Один из многочисленных дядьев с отцовской стороны (у него их насчитывается шесть кровных да еще пять, ставших дядьями в результате женитьбы), тот, которого она любит больше всех прочих – Жубер Оливье, – установил в Скипперсклофе электрогенератор, да еще и самостоятельно выучился на дантиста. (Во время одного из приездов на эту ферму на него напала зубная боль. Так дядя Жубер усадил его на стул под деревом, просверлил ему в зубе дырку – без всякой анестезии – и забил ее гуттаперчей. Такой дикой муки он в жизни своей не испытывал.)

Когда что-нибудь в их доме разбивается или ломается – тарелки, украшения, игрушки, – мать все чинит сама: связывает бечевками или склеивает. Поскольку узлов она вязать не умеет, все, что она связывает, разваливается. Что склеивает – тоже, но тут уже мать винит во всем клей.

Ящики кухонных буфетов заполнены погнутыми гвоздями, кусками веревок, скатанными из фольги шариками, старыми марками. «Зачем нам все это?» – спрашивает он. «На всякий случай», – отвечает мать.

Когда настроение у нее плохое, она отрицает всяческую книжную ученость. Детей следует посылать в ремесленные училища, говорит она, а оттуда – на работу. Выучиться на краснодеревщика или плотника, научиться работать с деревом – самое милое дело. Фермерство ее разочаровало: фермеры нынче разбогатели, слишком обленились и приобрели чрезмерную склонность к тому, чтобы выставлять напоказ свой достаток.

А все потому, что цена на шерсть подскочила до небес. Радио рассказывает, что японцы готовы платить по фунту стерлингов за фунт тонкой шерсти. Фермеры-овцеводы покупают новые машины и ездят отдыхать на приморские курорты. «Ты должен отдать нам часть твоих денег, раз так разбогател», – говорит мать дяде Сону, когда они приезжают в Фоэльфонтейн. Говоря это, она улыбается, притворяется, будто шутит, но нет, ничего подобного. Дядя Сон смущается, бормочет в ответ какие-то слова, разобрать которые ему не удается.

Мать рассказывает, что ферма предназначалась не для одного дяди Сона, она была равными частями завещана всем двенадцати сыновьям и дочерям. Чтобы уберечь ее от продажи с аукциона, сыновья и дочери решили продать свои части дяде Сону и получили по долговой расписке на несколько фунтов каждая. А теперь, благодаря японцам, ферма стоит тысячи фунтов. И Сон обязан поделиться с родней деньгами.

Он стыдится грубости, с которой мать говорит о деньгах.

– Ты должен стать доктором или юристом, – говорит она. – Вот кто хорошие деньги зарабатывает.

А в другой раз она заявляет, что все юристы жулики. Он не спрашивает, как укладывается в эту картину отец, юрист, который хороших денег не зарабатывает.

Докторам плевать на пациентов, говорит мать. Они дают тебе таблетки, и все. А хуже всех доктора-африкандеры, потому что они еще и не смыслят ничего.

В разное время мать говорит то одно, то другое, и потому он не знает, что она думает на самом деле. Он и его брат спорят с ней, ловят ее на противоречиях. Если она считает, что фермеры лучше юристов, почему же тогда вышла за юриста? Если считает книжную ученость глупостью, зачем стала учительницей? Но чем больше они с ней спорят, тем шире она улыбается. Умение ее детей обращаться со словами доставляет ей такое удовольствие, что она соглашается с ними по всем пунктам, своих мнений почти не отстаивает – ей хочется, чтобы они побеждали в спорах.

Он ее удовольствия не разделяет. И не считает эти споры забавными. Он хочет, чтобы мать твердо верила хоть во что-нибудь. Рождаемые преходящими настроениями огульные суждения матери раздражают его.

Сам-то он станет, скорее всего, учителем. Такой будет его жизнь, когда он вырастет. Жизнь предстоит, похоже, довольно унылая, но что ему еще остается? Долгое время он намеревался стать машинистом. «Кем ты станешь, когда вырастешь?» – спрашивали его тетушки и дядья. «Машинистом!» – пищал он, и все кивали и улыбались. Теперь-то он знает, «машинистом» – это именно тот ответ, какого ждут от маленького мальчика, так же как от маленькой девочки ждут, что она скажет: «Медицинской сестрой!» Но он уже не маленький, он – часть большого мира, ему надлежит забыть о фантазиях, в которых он правил большим железным конем, и вести себя реалистично. В школе он учится хорошо, а в чем еще он хорош, не знает, значит следует остаться в школе и подниматься там со ступеньки на ступеньку. Возможно, когда-нибудь он даже инспектором станет. Во всяком случае, ни в какой офис он служить не пойдет: работать с утра до ночи и получать всего две недели отпуска в году? Ну уж нет.

Учителем чего он станет? Это он способен представить себе лишь очень смутно. Он видит человека в спортивном пиджаке и фланелевых брюках (так, судя по всему, одеваются все мужчины-учителя), идущего по коридору с книгами под мышкой. Картина эта возникает только на миг и сразу исчезает. Разглядеть лицо он не успевает.

Он надеется, что, когда придет время, его не пошлют учительствовать в город вроде Вустера. Хотя, возможно, Вустер – это просто чистилище, через которое должен проходить человек. Возможно, людей посылают в Вустер, чтобы тем самым испытывать их.

Как-то раз мисс Остхёйзен велит своим ученикам написать за время урока сочинение на тему «Что я делаю по утрам». Они должны описать то, что делают перед тем, как пойти в школу. Он понимает, чего от него ждут: рассказа о том, как он застилает кровать, моет после завтрака посуду, как нарезает бутерброды, которые понесет в школу. На самом-то деле ничем подобным он дома не занимается – все делает мать, – однако врет достаточно гладко, чтобы не попасться. Правда, описывая чистку обуви, он заходит слишком далеко. Обувь свою он ни разу в жизни не чистил. И потому пишет в сочинении, что сначала оттирает ее щеткой от пыли, а потом намазывает кремом. Против этого места мисс Остхёйзен ставит на полях большой синий восклицательный знак. Он чувствует себя униженным и молится о том, чтобы она не заставила его прочитать сочинение вслух перед всем классом. В этот вечер он, чтобы не допустить такую же промашку еще раз, внимательно наблюдает за чистящей его обувь матерью.

Он позволяет матери чистить его обувь, как позволяет ей делать для него все, что ей хочется. Единственное, чего он ей больше не позволяет, – это входить в ванную комнату, когда он там голый.

Он знает, что он лжец, плохой человек, но не изменяется. Не изменяется, потому что изменяться не хочет. Возможно, его отличие от других мальчиков связано с матерью, с их ненормальной семьей, но оно связано также и с его враньем. Если он перестанет врать, ему придется чистить свои башмаки, разговаривать вежливо и вообще вести себя точь-в-точь как нормальные мальчики. И он больше уже не будет самим собой. А если он не будет самим собой, какой ему тогда смысл жить?

Он лжец, да еще и бессердечный: миру в целом он лжет, а к матери относится бессердечно. Он же видит: мать мучает то, что он, вырастая, все сильнее отдаляется от нее. И тем не менее ожесточает свое сердце и не жалеет ее. Единственное его оправдание состоит в том, что он безжалостен и к себе. Он врет всем, но только не себе самому.

– Как по-твоему, когда ты умрешь? – однажды спрашивает он у матери, бросая ей вызов и удивляясь собственной смелости.

– Я умирать не собираюсь, – отвечает она. Отвечает весело, однако в веселости ее присутствует некая фальшь.

– А если раком заболеешь?

– Раком заболевают только те, кого бьют в грудь. Я раком не заболею. Я буду жить вечно. И не умру.

Он понимает, почему мать так говорит. Она говорит так ради него и брата, чтобы они не беспокоились. Слова ее глупы, но он все равно благодарен ей за них.

Вообразить ее умирающей он не может. Мать – самое прочное и устойчивое, что есть в его жизни. Скала, на которой он стоит. Без нее он обратится в пустое место.

А груди свои она оберегает от ударов с большим тщанием. Самое первое его воспоминание – еще более раннее, чем те, что о собаке или о фантике, – это воспоминание о ее белых грудях. Он подозревает, что мог, когда был младенцем, причинять им боль, бить по ним кулаками, потому-то она сейчас и отказывает ему в них так решительно – она, не отказывающая ему ни в чем.

Рак – это великий страх ее жизни. Он же обучен тому, чтобы опасаться боли в боку, относиться к каждому ее уколу как к приступу аппендицита. Успеет ли «скорая помощь» доставить его в больницу раньше, чем прорвется аппендикс? Очнется ли он после наркоза? Мысль о том, что его будет резать незнакомый доктор, ему не по душе. С другой стороны, у него появится шрам, будет что людям показать, а это хорошо.

Когда в школе на перемене всем раздают изюм и арахис, он сдувает с арахиса красную, тонкую, точно бумага, кожицу, про которую говорят, что она собирается в аппендиксе и загнивает.

Он и сам увлеченно занимается собирательством. Собирает марки. Оловянных солдатиков. Карточки с изображением австралийских крикетистов, английских футболистов, автомобилей мира. Чтобы раздобывать их, приходится покупать пачки сделанных из обсыпанной сахарной пудрой нуги сигарет с розовыми кончиками. Карманы его вечно полны погнувшихся липких сигарет, которые он забыл съесть.

Он возится часы напролет с конструктором, доказывая матери, что умеет кое-что делать своими руками, и не хуже других. Собирает ветряную мельницу, которая на самом деле приводится в движение парой шкивов, – впрочем, крылья ее крутятся так быстро, что по комнате и вправду начинает гулять ветерок.

А еще он трусцой бегает по двору, подбрасывая на ходу теннисный мяч и ловя. Какова истинная траектория мяча: взлетает ли тот отвесно вверх, а после отвесно же падает, как это видит он, или описывает в воздухе подобие петли, которую мог бы увидеть неподвижный наблюдатель? Когда он заговаривает о таких вещах с матерью, в глазах ее появляется отчаянное выражение: мать понимает, что они важны, и стремится также понять почему, но не может. Он же хочет, чтобы мать интересовалась ими сама, а не только потому, что они интересны ему.

Если в доме возникает необходимость сделать что-то, чего ни он, ни она не умеют, – починить протекающий кран, к примеру, – мать призывает с улицы цветного, любого, какой мимо идет. Почему, сердито спрашивает он, ты так веришь в цветных? Потому что они привыкли работать руками, отвечает мать. Поскольку в школу они не ходили и поскольку книжной ученостью не обременены, хочет, похоже, сказать она, то и знают, как что устроено в настоящем мире.

Глупая какая-то вера – в то, что не учившиеся в школе должны знать, как починить кран или отремонтировать плиту, – и все же она настолько отлична от верований всех остальных людей, настолько эксцентрична, что он самому себе вопреки находит ее приятной. Пусть уж мать ждет от цветных чудес, все лучше, чем вообще ничего от них не ждать.

Он то и дело пытается добиться от нее хоть какого-то толку. Евреи – эксплуататоры, говорит мать, и тем не менее предпочитает докторов-евреев, поскольку они понимают, что делают. Цветные – соль земли, говорит она, но при этом вечно сплетничает с сестрами о людях, которые изображают белых, а у самих негритянская кровь по жилам течет. Он не в силах понять, как можно придерживаться одновременно верований, столь противоречивых. Что же, по крайней мере, у матери есть верования. И у ее братьев тоже. Норман, к примеру, верит в монаха по имени Нострадамус и в его пророчества насчет конца света; верит в летающие тарелки, которые по ночам садятся на землю и крадут людей. А вот представить себе отца и его родичей беседующими о конце света он не в состоянии. У них всего одна жизненная задача – избегать споров, никого не обижать и неизменно оставаться дружелюбными; в сравнении с родными матери они – люди скучные и пустые.

Он слишком близок к матери, и мать слишком близка к нему. И по этой причине семья отца – несмотря на участие в охоте и множество иных совершаемых им, когда он гостит на ферме, мужественных поступков – своим его не считает. Бабушка его поступила, быть может, и слишком сурово, отказав им троим в приюте, когда они, в 1944-м, жили на половину жалованья младшего капрала и были слишком бедны, чтобы покупать масло или чай. Однако инстинкт ее не подвел. Семья, которой правила тогда бабушка, была осведомлена о тайнах теперешнего дома № 12 по Тополевой авеню, в котором на первом месте стоит старший сын, на втором – второй, а мужчина – муж, отец – занимает последнее. То ли мать была недостаточно осторожна и не сумела утаить этот секрет, то ли отец тишком нажаловался кому-то из родичей. Подобное извращение естественного порядка вещей родные отца находят глубоко оскорбительным для их сына и брата, а стало быть, и для них самих. Они не одобряют этого и, не позволяя себе грубостей, неодобрения своего не скрывают.

Иногда, разругавшись с отцом и пытаясь переиграть его по очкам, мать принимается горестно жаловаться на холодность, с которой относится к ней отцовская родня. Однако по большей части – ради сына, ибо она знает, насколько важное место занимает в его жизни ферма, а предложить взамен ее ничего не может, – мать старается снискать расположение этой родни, да еще и способами, которые он находит тошнотворными. Эти усилия матери стоят в одном ряду с ее шуточками по поводу денег, которые вовсе никакие не шуточки. У нее нет гордости. Или, говоря иными словами, ради него она готова на все.

Ему хочется, чтобы она была нормальной. Тогда и он смог бы стать таким.

То же самое с двумя ее сестрами. У каждой по одному ребенку, по сыну, и каждая опекает своего, душит заботами. Самый близкий его друг на свете – двоюродный брат Хуан, живущий в Йоханнесбурге: они переписываются, предвкушают, как будут вместе отдыхать на море. И тем не менее ему не нравится наблюдать за тем, как Хуан сконфуженно выполняет каждое распоряжение матери – даже когда ее нет поблизости и проверить она ничего не может. Из всей четверки сыновей только он не сидит целиком и полностью под каблуком у матери. Он вырвался на свободу, вернее, вырвался наполовину: у него есть друзья, которых выбрал он сам, он уезжает из дома на велосипеде, не говоря, куда направляется и когда вернется. А его кузены и брат друзей лишены. Все они бледные, все робкие, все сидят по домам под присмотром неистовых матерей – такими он их себе представляет. Его отец называет троицу сестер-матерей «тремя ведьмами». «Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей! Котел, урчи!»[5] – говорит отец, цитируя «Макбета». И он, испытывая злобное наслаждение, соглашается с этим.

Когда жизнь в Реюнион-Парке особенно допекает мать, она говорит, что лучше бы ей было выйти за Боба Брича. Он эти слова всерьез не принимает. И все равно не может поверить своим ушам. Если бы она вышла замуж за Боба Брича, где же сейчас был бы он? И кем он был бы? Сыном Боба Брича? Или это сын Боба Брича был бы им?

Уцелело всего одно свидетельство реального существования Боба Брича, на которое он случайно натыкается в одном из альбомов матери: нечеткая фотография двух молодых мужчин в длинных белых брюках – мужчины стоят, обняв друг друга за плечи, на морском берегу и щурятся от яркого солнца. Одного он узнает: это отец Хуана. А кто второй? – от нечего делать спрашивает он у матери. Боб Брич, отвечает она. Где он сейчас? Умер, говорит мать.

Он вглядывается в лицо покойного Боба Брича. И ничего общего с собой не находит.

Больше он ни о чем ее не расспрашивает. Однако, слушая сестер, складывая два и два, узнает, что Боб Брич приезжал в Южную Африку для поправки здоровья, что, проведя здесь год или два, возвратился в Англию и там умер. Умер от чахотки, однако разбитое сердце, намекают сестры, вполне могло ускорить его кончину – сердце, разбившееся потому, что темноволосая молодая учительница с темными недоверчивыми глазами, с которой он познакомился в Плеттенберхбае, не согласилась стать его женой.

Он любит перелистывать фотоальбомы. Какими бы мутными ни были групповые снимки, ему всегда удается найти на них мать: девушку, в робком, настороженном облике которой он распознает женскую версию себя самого. По альбомам он прослеживает ее жизнь в 1920-х и 1930-х годах: сначала фотографии спортивных команд (хоккей, теннис), потом снимки, сделанные во время ее путешествия по Европе – в Шотландии, Норвегии, Швейцарии, Германии; Эдинбург, фьорды, Альпы, Бинген-на-Рейне. Среди ее памятных сувениров присутствует цанговый карандаш из Бингена, сбоку у него имеется крошечная дырочка, и, если заглянуть в нее, увидишь замок на скале.

Иногда они перелистывают альбомы вместе, он и она. Мать вздыхает, говорит, что ей хочется еще раз увидеть Шотландию, ее вереск и колокольчики. Он думает: у нее была до моего рождения целая жизнь. И радуется за мать, потому что теперь у нее никакой жизни не осталось.

Ее Европа полностью отличается от Европы из фотоальбома отца, в котором южноафриканские солдаты позируют на фоне египетских пирамид или на булыжных улочках итальянских городов. Впрочем, в этом альбоме он разглядывает не столько фотографии, сколько перемешанные с ними листовки – те, которыми немецкие аэропланы забрасывали позиции союзников. Одна объясняет солдату, как устроить себе высокую температуру (нужно наесться мыла); другая изображает очаровательную женщину, сидящую с бокалом шампанского на коленях жирного, крючконосого еврея. «Тебе известно, где сейчас твоя жена?» – осведомляется подпись под картинкой. А еще у них в доме есть синий фарфоровый орел – отец нашел его под развалинами одного здания в Неаполе и привез в вещмешке домой: имперского орла, который теперь стоит на столе гостиной.

Тем, что его отец воевал, он гордится безмерно. Узнав, сколь немногие из отцов его друзей сражались на войне, он удивляется – и радуется. Почему отец дослужился всего лишь до младшего капрала, ему толком неизвестно: рассказывая друзьям об отцовских приключениях, он этого «младшего» тихо опускает. А еще он очень дорожит фотографией, снятой в Каире, в фотоателье, – на ней его красивый отец заглядывает, закрыв один глаз, в дуло винтовки: волосы аккуратно причесаны, берет засунут, как того требует устав, под погон. Будь его воля, эта фотография тоже стояла бы на каминной полке.

О немцах отец и мать держатся мнений противоположных. Отцу нравятся итальянцы (они сражались не от души, говорит отец: только одного и хотели – сдаться и возвратиться домой), а вот немцы ему ненавистны. Он часто рассказывает историю про немца, застреленного в сортире. Иногда в этом рассказе немца убивает сам отец, иногда один из его друзей, однако жалость во всех вариантах отсутствует, только насмешка над замешательством немца, который пытался одновременно и руки поднять, и штаны подтянуть.

Мать знает, что слишком открыто немцев лучше не хвалить, но порой, когда он и отец вместе наскакивают на нее, об осторожности забывает. «Немцы – самый лучший народ в мире, – заявляет она. – Это ужасный Гитлер довел их до таких страшных страданий».

Ее брат Норман с ней не соглашается. «Гитлер научил немцев гордиться собой», – говорит он.

В 1930-х мать и Норман вместе путешествовали по Европе: не только по Норвегии и нагорьям Шотландии, но и по Германии – Германии Гитлера. Их семья – Брехеры, дю Били – происходит из Германии, по крайней мере из Померании, которая теперь находится в Польше. Хорошо ли это – происходить из Померании? Тут он не уверен. Но по крайности, он знает, откуда произошел.

– Немцы не хотели сражаться с южноафриканцами, – говорит Норман. – Они любят южноафриканцев. Если бы не Смэтс, мы ни за что не стали бы воевать против Германии. Смэтс – настоящий скельм, мошенник. Он продал нас британцам.

Отец и Норман недолюбливают друг друга. Когда отцу требуется уязвить мать – при их ночных ссорах на кухне, – он попрекает ее братом, который в армию не пошел, а маршировал вместо этого с «Оссевабрандвагом». «Это ложь! – гневно заявляет она. – Норман не состоял в „Оссевабрандваге“. Сам у него спроси, он тебе скажет».

Он спрашивает у матери, что такое «Оссевабрандваг», и она отвечает – да глупость, люди, которые с факелами в руках маршировали по улицам.

Пальцы правой руки Нормана желты от никотина. Живет он в Претории, в гостиничном номере, – уже три года там живет. На жизнь зарабатывает продажей составленной им брошюры о джиу-джитсу, печатая объявления о ней в «Претория ньюс». «Изучайте японское искусство самообороны, – говорится в объявлениях. – Шесть простых уроков». Люди присылают ему по почте заказы и деньги, десять шиллингов, а он отправляет им брошюрки: каждая состоит из одного сложенного вчетверо листка, на котором изображены различные захваты. Если джиу-джитсу денег приносит мало, Норман продает от имени агентства по недвижимости участки земли и получает за это комиссионные. Каждый день он до полудня лежит в постели – пьет чай, курит, читает журналы, «Аргоси» и «Лилипут». А после полудня играет в теннис. Двенадцать лет назад, в 1938-м, он стал чемпионом Западной провинции в соревнованиях одиночек. Он и сейчас еще строит планы насчет выступления на Уимблдоне, но уже в парных соревнованиях – если удастся найти партнера.

Под конец своего гостевания, перед тем как уехать в Преторию, Норман отводит его в сторонку и сует ему в нагрудный карман рубашки коричневатую банкноту, десять шиллингов. «На мороженое», – шепчет Норман: каждый год одни и те же слова. Он любит Нормана, и не только за подарки – хотя десять шиллингов – это огромные деньги, – но и за памятливость, за то, что дядя никогда не забывает преподносить их.

Отец же отдает предпочтение другому брату, Лансу, школьному учителю из Кинг-Уильямс-Тауна, также служившему в армии. Есть еще третий брат, самый старший, тот, что потерял ферму, но о нем никто, кроме матери, не упоминает. «Бедный Роланд», – бормочет, покачивая головой, мать. Роланд женился на женщине, которая называет себя Розой Ракоста, дочерью польского графа в изгнании, хотя настоящее ее имя, по словам Нормана, – София Преториус. Норман и Ланс не любят Роланда из-за фермы, а еще за то, что он подкаблучник Софии. Роланд с Софией держат в Кейптауне пансион. Он был там однажды с матерью. София оказалась большой толстой блондинкой, расхаживавшей в четыре пополудни по дому в атласном пеньюаре и курившей вставленную в мундштук сигарету. А Роланд – тихим мужчиной с грустным лицом и красным, похожим на луковицу носом, который стал таким после того, как Роланда вылечили с помощью радия от рака.

Ему нравится, когда отец, мать и Норман затевают спор о политике. Он наслаждается их страстностью, пылом, смелыми высказываниями. А еще его удивляет то, что он оказывается согласным с отцом, которому меньше всего желает победы: англичане хорошие, а немцы плохие, Смэтс хорош, а националисты дурны.

Отцу нравится «Объединенная партия», нравится крикет и регби, и все же отца он не любит. Он этого противоречия не понимает, однако понимать и не хочет. Он еще до того, как узнал, так сказать, отца, до того, как отец вернулся с войны, решил, что любить его не станет. И потому не любит он, в некотором смысле, абстракцию: ему просто не хочется иметь отца, во всяком случае такого, который живет в одном с ним доме.

Особенно не нравятся ему отцовские привычки. Не нравятся так сильно, что он содрогается от омерзения при одной лишь мысли о них: о том, как громко сморкается отец по утрам в ванной, о распространяемом отцом парном запахе мыла «Спасательный круг», о колечке пены и сбритых волосков, которое отец оставляет в раковине ванной. А пуще всего ненавистен ему собственный запах отца. С другой же стороны, он вопреки своей воле любуется опрятной одеждой отца, темно-бордовым платком, которым тот воскресными утрами повязывает вместо галстука шею, его подтянутой фигурой, живостью разговора, блестящими от бриолина волосами. Он и сам мажет волосы бриолином, отращивает челку.

Походы к парикмахеру он тоже ненавидит – настолько, что даже пробует, добиваясь прискорбного результата, подстричь себя сам. Судя по всему, парикмахеры Вустера сообща решили, что мальчиков следует стричь коротко. Стрижка начинается с того, что электрическая машинка грубейшим образом выкашивает тебе волосы с боков головы и сзади, а продолжается под безжалостное щелканье ножниц, по завершении которого на голове остается какая-то щетка – ну и разве что маленький чубчик спереди. Еще до окончания стрижки он начинает корчиться от стыда; потом платит шиллинг и бежит домой, со страхом думая о том, как пойдет завтра в школу, о ритуальном осмеянии, которому подвергается там каждый заново подстригшийся мальчик. На свете существуют настоящие стрижки и существуют те, свидетельствующие о злобности парикмахеров, которые приходится сносить в Вустере; однако куда нужно отправиться, что сделать или сказать и сколько заплатить, чтобы получить настоящую, он не знает.

Глава шестая

Он хоть и ходит субботними вечерами в биоскоп, однако фильмы уже не захватывают его так, как это было в Кейптауне, где ему снились кошмары, в которых с ним происходило то же, что с героями сериалов, – то его расшибали в лепешку падающие лифты, то он срывался с обрыва. Он не понимает, почему Эррол Флинн, который, кого бы ему ни приходилось играть, Робин Гуда или Али-Бабу, выглядит всегда одинаково, считается великим актером. Конные погони, вечно одни и те же, ему надоели. «Три придурка»[6] начинают казаться глуповатыми. И трудно же верить в Тарзана, если актер, который его играет, то и дело меняется. Единственный фильм, который производит на него впечатление, – это тот, где Ингрид Бергман садится в поезд, который везет больных оспой, а потом умирает. Ингрид Бергман – любимая актриса его матери. Но если жизнь устроена именно так, не может ли и мать умереть в любую минуту, просто не удосужившись прочитать выставленную в окне табличку?

Есть еще радио. Передачу «Детский уголок» он уже перерос, но сохраняет верность сериалам: «Супермену», ежедневно передаваемому в 17:00 («Вставай! Вставай и улетай!»), и «Магу Мандрагору» – ежедневно в 17:30. Правда, любимая его постановка – «Арктический гусь» Пола Гэллико, которую «Служба А» передает по просьбам слушателей снова и снова. Это история дикого гуся, который проводит суда от Дюнкерка к Дувру. Он слушает ее со слезами на глазах. И хочет стать когда-нибудь таким же верным другом, каким был арктический гусь.

Передают по радио и постановку, сделанную по «Острову сокровищ», – один получасовой эпизод каждую неделю. У него есть эта книга, правда, читал он ее еще маленьким, не понимая, что там за история приключилась со слепым и черной меткой, хороший человек Долговязый Джон Сильвер или плохой. Теперь, после каждого услышанного по радио эпизода, ему снятся страшные сны с участием Джона Сильвера: сны о костыле, которым тот убивает людей; о коварной, слащавой заботливости, с которой опекает Джима Хокинса. Лучше бы сквайр Трелони не отпускал Долговязого Джона, а убил негодяя: он уверен, что Джон еще возвратится со своими головорезами и мятежниками, чтобы отомстить, – точно так же, как возвращается в его сны.

А вот «Швейцарский Робинзон»[7] – передача куда более утешительная. Эта книга у него тоже имеется – с красивой обложкой и цветными картинками. Особенно нравится ему та, на которой под деревом стоит на спусковых салазках корабль, построенный швейцарской семьей с помощью инструментов, спасенных ею во время кораблекрушения, – корабль доставит домой и ее, и всех ее животных, совсем как Ноев ковчег. Так приятно покинуть Остров сокровищ и окунуться в мир швейцарской семьи. В нем нет ни плохих братьев, ни кровожадных пиратов; все радостно трудятся, выполняя указания мудрого, сильного отца (на картинке у него грудь колесом и длинная каштановая борода), с самого начала знающего, что нужно сделать, чтобы всех спасти. Он только одного не понимает – зачем им, так уютно и счастливо устроившимся на острове, вообще возвращаться куда-то.

Имеется у него и третья книга, «Скотт Антарктический». Капитан Скотт – один из его безусловных героев: оттого ему эту книгу и подарили. В ней есть фотографии, на одной из них капитан Скотт сидит и пишет что-то в той самой палатке, в которой потом замерз до смерти. Он часто разглядывает эти фотографии, однако в чтении самой книги далеко не продвинулся: она скучная, в ней нет увлекательного рассказа. Ему нравится только история про Тита Оутса, который обморозился, – нравится, как тот подбадривал товарищей, а потом вышел в ночь, в снега и льды, и тихо, не поднимая шума, скончался. И он надеется, что когда-нибудь сможет стать таким, как Тит Оутс.

Раз в год в Вустер приезжает «Цирк Босуэлла». Все его одноклассники ходят на представления и целую неделю в школе только о цирке и разговаривают, ни о чем другом. На них даже цветные дети ходят в некотором смысле: эти ребятишки часами околачиваются вокруг шатра, слушают оркестр, подглядывают в щелки.

Они собираются посетить цирк в субботу вечером, когда отец будет играть в крикет. Мать хочет, чтобы получился праздник для всех троих. Однако, зайдя в кассу, с ужасом узнает, как дороги субботние билеты: 2 шиллинга 6 пенсов для детей, 5 шиллингов для взрослых. Денег, которые она взяла с собой, не хватает. Она покупает билеты ему и брату. «Идите, я здесь подожду», – говорит она. Ему идти не хочется, однако мать настаивает на своем.

Оказавшись внутри шатра, он чувствует себя несчастным, ничто его не радует; он подозревает, что и с братом творится то же самое. Когда представление заканчивается, они выходят из шатра и видят мать, которая так никуда и не ушла. И после этого он несколько дней не может отогнать от себя мысль о том, как мать терпеливо ждала их под жгучим декабрьским зноем, а он в это время сидел в цирке и его развлекали, точно какого-нибудь короля. Слепая, неодолимая, жертвенная любовь матери к нему и брату – к нему в особенности – беспокоит его. Лучше бы она не любила его так сильно. Мать любит его без памяти, значит и он должен любить ее без памяти: такую она ему навязывает логику. Разве сможет он когда-нибудь расплатиться с ней за всю ту любовь, которую она на него изливает? Мысль о том, что ему так и придется всю жизнь никнуть под гнетом этого долга, обескураживает и бесит его настолько, что он перестает целовать мать и даже прикасаться к ней отказывается. И когда она отворачивается от него с безмолвной обидой, он намеренно ожесточает себя, настраивает против нее, не желая ей уступать.

Временами, когда ее одолевают горькие чувства, мать произносит длинные монологи, которые обращает к себе самой, сравнивая в них свою жизнь в стоящем на бесплодной земле поселке с той, какую она вела до замужества, – изображаемую ею как непрерывный кругооборот приемов и пикников, субботних поездок на фермы друзей, тенниса, гольфа и прогулок с собаками. Говорит она негромко, почти шепотом, в котором выделяются лишь свистящие да шипящие звуки, а он сидит в своей комнате, брат – в своей, и оба напрягают слух, стараясь расслышать ее, о чем она наверняка знает. Вот еще одна причина, по которой отец называет мать ведьмой: разговаривает сама с собой, не иначе как заклинания творит.

Идилличность ее жизни в Виктории-Уэст подтверждают фотографии из альбомов: мать и еще какие-то женщины в длинных белых платьях стоят с теннисными ракетками посреди чего-то, похожего на вельд; или – мать обнимает за шею собаку, немецкую овчарку.

– Кто это? – спрашивает он.

– Это Ким. Самый лучший, самый преданный пес, какой у меня был.

– А что с ним случилось?

– Съел отравленное мясо, которое фермеры разбросали для шакалов. И умер у меня на руках.

В глазах ее стоят слезы.

После того как в альбоме появляется отец, собаки там больше не встречаются. Вместо них он видит отца и мать на пикниках – с друзьями, были у них в то время друзья – или одного отца в щегольских усиках, с самоуверенным видом позирующего у капота старомодного черного автомобиля. Потом появляются его фотографии, десятки фотографий, начиная с первой – пухлого младенца с пустым лицом держит перед камерой темноволосая напряженная женщина.

На всех этих снимках, даже на тех, что с младенцем, мать поражает его моложавостью. Ее возраст – загадка, которая интригует его бесконечно. Она своих лет не открывает, отец притворяется не знающим их, даже ее братья и сестры, похоже, поклялись хранить эту тайну. Когда мать уходит из дома, он роется в документах, лежащих в нижнем ящике ее туалетного столика, ищет свидетельство о рождении, но безуспешно. По некоторым ее обмолвкам он знает, что мать старше отца, который родился в 1912-м, но насколько старше? Он решает, что мать родилась в 1910-м. Значит, когда родился он сам, ей было тридцать, а сейчас сорок. «Тебе сорок лет!» – торжествующе сообщает он матери и внимательно вглядывается в ее лицо, надеясь увидеть свидетельства своей правоты. Мать загадочно улыбается. «Мне двадцать восемь», – говорит она.

День рождения у них общий. Она родила его в свой день рождения. Это означает, говорит мать и ему, и всем прочим, что он – подарок от Бога.

Он называет ее не матерью и не мамой, а Динни. Как и отец, и брат. Откуда взялось это имя? Никто, по всему судя, не знает, однако братья и сестры зовут ее Верой – стало быть, не из детства. Он внимательно следит за тем, чтобы не назвать ее Динни при посторонних, так же как остерегается называть тетю и дядю просто Эллен и Норманом, а не тетей Эллен и дядей Норманом. Однако говорить «дядя» и «тетя», как полагается хорошему, послушному, нормальному ребенку, – это сущий пустяк в сравнении с велеречивостью африкандеров. Африкандеры не решаются говорить «ты» или «вы» тому, кто старше их годами. Он пародирует речи отца: «Mammie moet ’n kombers oor Mammie se knieё trek anders word Mammie koud» – Маме следует накрыть одеялом мамины колени, а то мама простудится. Хорошо, что он не африкандер и не обязан разговаривать на такой манер, точно много раз поротый раб.

Мать решает, что ей нужна собака. Самые лучшие из них – немецкие овчарки, – они умнее и вернее всех прочих, однако найти кого-нибудь, продающего овчарку, им не удается. И они останавливаются на щенке, который наполовину доберман, наполовину непонятно кто. Он настаивает, что имя собаке выберет сам. Лучше всего, конечно, был бы Борзой – он хочет, чтобы собака у него была русская, но, поскольку доберман – не борзая, он дает щенку кличку Казак. Что это значит, никто не понимает. Все думают, что kos-sak – «мешок с едой», – и посмеиваются.

Казак оказывается псом непонятливым, непослушным – бегает по окрестностям, топчет чужие огороды, гоняет кур. А однажды решает проводить его до школы. Отогнать дурака не удается – он кричит, швыряется камнями: пес прижимает уши, прячет хвост между ног и исчезает, но, стоит ему усесться на велосипед, возвращается и снова скачет за ним. В конце концов ему приходится одной рукой волочь Казака за ошейник до самого дома, толкая другой велосипед. Домой он приходит разгневанным и в школу возвращаться отказывается, все равно опоздал.

Казак не успевает еще вырасти, как кто-то скармливает ему толченое стекло. Мать ставит несчастному клизмы, чтобы вымыть стекло из желудка, но безуспешно. На третий день пес уже просто лежит, задыхаясь, и даже руку ее не лижет. Мать посылает его в аптеку за новым лекарством, которое кто-то ей присоветовал. Он бежит туда, прибегает обратно – слишком поздно. Лицо у матери осунувшееся, замкнутое, она даже пузырек из его руки не берет.

Он помогает похоронить завернутого в одеяло Казака в глине, в самом низу их сада. И ставит на могиле крест, на котором написано краской: «Казак». Заводить другую собаку он не хочет – не стоит, если они вот так умирают.

Его отец играет за крикетную сборную Вустера. Что и могло бы стать для него еще одним знаком отличия, предметом гордости. Отец – юрист, а это почти так же хорошо, как доктор; он участвовал в войне; играл в регби за команду кейптаунской лиги; теперь играет в крикет. Но у всего этого имеются неприятные уточнения. Как юрист отец больше не практикует. Он воевал, но дослужился лишь до младшего капрала. Играл в регби, однако во втором составе команды «Гарднз», а ее никто всерьез не принимает, потому что в Большой лиге она неизменно занимает последнее место. Теперь отец играет в крикет, но опять-таки за вторую сборную, на матчи которой никто не ходит.

Отец – боулер, не бэтсмен. Биту он как-то не так отводит, что ли, и потому промахивается по мячу.

Причина, по которой бэтсмен из отца не получился, состоит в том, что он вырос в пустыне Кару, где в крикет никто не играет, а значит, и научиться ему было не у кого. Подача мяча – это другое дело, подающими, боулерами, рождаются, не становятся.

Мячи отец подает медленные, крученые. И иногда сразу выбивает шесть очков, а иногда бэтсмен, увидев медленно плывущий к нему по воздуху мяч, теряет голову, замахивается что есть сил и мажет. Похоже, в этом метод отца и состоит: в терпении и коварстве.

Команду Вустера тренирует Джонни Уордл, играющий, когда на севере наступает лето, за крикетную сборную Англии. То, что Джонни Уордл согласился приехать сюда, – великая удача для Вустера. Это заслуга Вольфа Хеллера – Вольфа Хеллера и его денег.

Он стоит с отцом за тренировочной сеткой, наблюдая, как Джонни Уордл подает мячи бэтсмену первой сборной. Уордл, невзрачный коротышка с песочного цвета волосами, – боулер, предположительно медленный, однако, когда он разбегается и бросает мяч, тот летит на удивление быстро. Бэтсмен принимает его без большого труда и мягко отправляет в сетку. Следом подает кто-то другой, затем снова Уордл. И снова бэтсмен легко принимает его подачу. В итоге не побеждает ни бэтсмен, ни боулер.

Вечером он возвращается домой разочарованным. Он ожидал большего контраста между английским боулером и вустерским бэтсменом. Рассчитывал увидеть мастерство более загадочное, увидеть, как мяч вытворяет в воздухе странные фокусы, как летит над площадкой, ныряя, всплывая и вращаясь, – именно так должна выглядеть, если верить прочитанным им книгам по крикету, медленная подача. Чего он не ожидал увидеть, так это болтливого человечка, который только тем и отличается от других, что подает крученые мячи намного быстрее, чем сам он подает обычные.

В крикете он ищет большего, чем предлагает ему Джонни Уордл. Крикет должен походить на битву Горациев с этрусками или Гектора с Ахиллом. Если бы Гектор и Ахилл были просто двумя мужичками, рубившимися один с другим на мечах, о них и рассказать оказалось бы нечего. Но они не были просто двумя мужичками, они были могучими героями, имена их вошли в легенду. И он радуется, узнав в конце сезона, что Уордла вывели из сборной Англии.

Конечно, Уордл подает мяч кожаный. Он с таким не знаком: он и его друзья используют то, что у них называется «пробковым» мячом, сделанным из какого-то прочного серого материала, которому нипочем камни, мигом изодравшие бы кожаный мяч в лоскуты. Стоя у сетки и наблюдая за Уордлом, он впервые слышит странное посвистывание, издаваемое летящим к бэтсмену кожаным мячом.

А затем впервые получает возможность поиграть на настоящем крикетном поле. На среду, на вторую половину дня, назначен матч двух команд, состоящих из учеников начальных классов. Настоящий крикет означает, что и калитки будут настоящими, и драться за право защищать их ни с кем не придется.

Подходит его черед встать на стражу калитки. Со щитком на левой ноге и отцовской, слишком тяжелой для него битой в руках, он выходит на площадку. Удивительно, какая она, оказывается, огромная. Серое, пустое пространство – зрители сидят так далеко, что их можно считать несуществующими.

Он стоит на полоске уплотненной катками, покрытой зеленым кокосовым матом земли и ждет мяча. Это крикет. Говорят, что это игра, но для него она более реальна, чем его дом, чем школа. В ней нет притворства, нет милосердия, нет вторых шансов. Есть только другие мальчики, чьих имен он не знает, и все они против него. И мысль у них только одна: лишить его радости. Ни малейшей жалости к нему они не испытывают. Он один на этой огромной арене, один против одиннадцати, и защитить его некому.

Игроки встают по местам. Ему необходимо сосредоточиться, однако в голове его вертится мысль, которую он никак не может прогнать: мысль о парадоксе Зенона. Прежде чем стрела долетит до мишени, она должна пролететь половину разделяющего их расстояния; прежде чем пролетит половину, должна пролететь четверть; прежде чем пролетит четверть, должна… Он отчаянно пытается перестать думать о ней; но сами эти попытки взвинчивают его еще сильнее.

Боулер разбегается. Последние два удара его ступней о землю он слышит особенно ясно. А затем возникает пространство, в котором тишину нарушает только один звук – страшноватый шелест резко снижающегося к нему мяча. Именно это и выбрал он, когда решил играть в крикет: чтобы его снова и снова, пока он не потерпит неудачу, испытывал налетающий мяч, равнодушный, безразличный, безжалостный, ищущий брешь в его обороне, более быстрый, чем он ожидает, слишком быстрый для того, чтобы успеть очистить голову от царящей в ней неразберихи, собраться с мыслями, решить, что следует делать. И в самой середке этих размышлений, в середине этой середки, появляется мяч.

Он набирает две пробежки, отбивая мячи в состоянии сначала замешательства, а затем и подавленности. И выходит из игры, еще даже меньше понимая прозаичную манеру, в которой вел свою Джонни Уордл, непрестанно болтавший что-то, отпускавший шуточки. Неужели таковы все легендарные английские игроки: Лен Хаттон, Алек Беддсер, Денис Комптон, Сирил Уошбрук? Он не может в это поверить. Он считает, что по-настоящему играть в крикет можно только в молчании, в молчании и в страхе, с колотящимся в груди сердцем и пересохшим ртом.

Крикет – не игра. Крикет – это правда жизни. Если книги не врут и крикет действительно является испытанием характера, он не видит ни единой возможности пройти это испытание, но и не понимает, как от него уклониться. Тайна, которую ему удается скрывать в каких угодно обстоятельствах, у калитки безжалостно выставляется напоказ. «Ну-ка, посмотрим, из чего ты сделан», – говорит мяч, со свистом летящий к нему, вращаясь, по воздуху. И он вслепую, не понимая, что делает, выкидывает перед собой биту – слишком рано или слишком поздно. Мяч находит себе лазейку, минуя биту, минуя щиток. А он обращается в боулера, он проваливает испытание, его разоблачили, и скрывать ему больше нечего, кроме слез, и он заслоняет лицо ладонью и, спотыкаясь, покидает площадку под соболезнующие, вежливые аплодисменты других игроков.

Глава седьмая

На его велосипеде стоит эмблема британского производителя стрелкового оружия – две перекрещенные винтовки и надпись «Смитс – Би-Эс-Эй». Велосипед он купил с рук за пять фунтов – на деньги, которые получил в подарок, когда ему исполнилось восемь лет. Это самая большая вещь, какая была у него в жизни. Когда другие ребята начинают хвастаться своими «рэли», он говорит, что ездит на «смитсе». «„Смитс“? Мы о нем и не слыхали ни разу», – отвечают они.

Такого наслаждения, какое он получает, катаясь на велосипеде – клонясь набок, стремительно поворачивая, – не дает ему больше ничто. Каждое утро он едет на «смитсе» в школу – полмили от Реюнион-Парка до железнодорожного переезда, потом еще милю по тихой, идущей вдоль рельсов дороге. В придорожных канавах мурлычет вода, в кронах эвкалиптов воркуют голуби, и время от времени дуновение теплого воздуха предупреждает его о ветре, который поднимется днем и погонит перед собой клубы красной глиняной пыли.

Зимой он отправляется в школу затемно. Велосипедный фонарик создает впереди пятно света, он едет, разрезая грудью мягкую бархатистость тумана, вдыхая его, выдыхая, слыша лишь шелест своих покрышек. Иногда по утрам руль остывает настолько, что голые ладони прилипают к металлу.

В школе он старается появляться пораньше. Ему нравится получать весь класс в свое распоряжение, бродить, огибая пустые столы, подниматься, опасливо оглянувшись, на учительское возвышение. Однако попадать в школу самым первым ему не удается: его опережают братья Де-Дурнс – их отец работает на железной дороге, и в школу они приезжают шестичасовым поездом. Они бедны, бедны до того, что у них нет ни фуфаек, ни блейзеров, ни обуви. Таких бедняков в школе немало, особенно в тех классах, где преподавание ведется на африкаансе. Даже ледяными зимними утрами они приходят в школу одетыми в тонкие хлопковые рубашки и шорты, из которых давно уже выросли – настолько давно, что их тощие бедра едва-едва движутся, скованные этой одежкой. Холод оставляет на их загорелых ногах меловые пятна, они дуют себе на ладони и притоптывают, а из носов у них вечно течет.

Однажды случилась вспышка стригущего лишая, и братьев Де-Дурнс обрили под ноль. И он увидел на их голых черепах завитки лишая; мать сказала ему, чтобы он и близко к ним не подходил.

Он предпочитает узкие, тугие шорты свободным. Одежда, которую покупает для него мать, всегда слишком свободна. Ему нравится смотреть на тонкие, гладкие коричневые ноги, обтянутые узкими шортами. В особенности на покрытые медовым загаром ноги светловолосых мальчиков. Самые красивые мальчики, с удивлением обнаруживает он, учатся в африкаансских классах, как и самые уродливые – с волосатыми ногами, кадыками и прыщами на лицах. Дети африкандеров очень похожи на детей цветных, считает он, неиспорченные, бездумные, безудержные, они достигают определенного возраста, и их поражает порча, и красота умирает в них.

Красота и желание: его тревожит чувство, которое рождают в нем ноги этих мальчиков, бессодержательные, совершенные и невыразительные. Что еще можно сделать с такими ногами, как не пожирать их взглядом? А желание – желание чего?

Так же воздействуют на него изображенные в «Детской энциклопедии» голые скульптуры: Дафна, преследуемая Аполлоном, Персефона, похищаемая Дитом. Но тут все дело в форме, в совершенстве формы. У него имеется идея совершенного человеческого тела, и когда он видит это совершенство воплощенным в белом мраморе, что-то подрагивает в нем, открывается некая пучина, он оказывается на грани падения.

Из всех тайн, отделяющих его от других мальчиков, эта, возможно, самая, по большому счету, худшая. Только в нем одном и текут эти темные эротические токи; посреди окружающей его невинности и нормальности только он один испытывает желания.

Это притом что язык африкандеров грязен до невероятия. Они владеют словарем непристойностей, далеко простирающимся за границы его словаря, им нипочем всякие fok, и piel, и poes, от односложной увесистости которых он в испуге отшатывается. Как они пишутся? Пока он не научится писать эти слова, ему не удастся мысленно их укротить. Пишется ли fok с v, что сделало бы его более почтенным, или с f, обращающей его в слово и вправду дикое, первобытное, лишенное предков? Словарь молчит, в нем таких слов нет, ни одного.

А существуют еще gat[8], и poep-hol[9], и иные слова вроде этих – ими осыпают друг друга поругавшиеся африкандеры, и силы их он не понимает. Что общего между задом и передом? Какое отношение имеют gat и прочие, такие грузные, горловые, черные, к сексу, с его манящей начальной с и таинственным иксом на конце? Он с отвращением выкидывает из головы заднепроходные слова, однако не оставляет попыток проникнуть в тайну effies и FLs – того, что обозначается ими, наблюдать ему не довелось, однако он знает, это как-то связано с тем, что происходит между юношами и девушками в старших классах.

И ведь не такой уж он и невежда. Он знает, как рождаются дети. Дети выходят – опрятными, чистыми и белыми – из материнского зада. Так сказала ему давно, когда он был еще маленьким, мать. Он верит ей безоговорочно: и гордится тем, что она открыла ему всю правду о младенцах так рано, в возрасте, в котором других детей все еще кормят небылицами. Это знак ее просвещенности, просвещенности ее семьи. Его двоюродный брат, Хуан, который на год моложе, чем он, тоже знает правду. А вот отец, когда заходит речь о младенцах и месте, из которого они появляются на свет, смущается и недовольно ворчит, что лишний раз и доказывает невежество отцовской семьи.

Правда, его друзья говорят иначе: младенцы, дескать, вылезают совсем из другой дырки.

Теоретические сведения о другой дырке, в которую вставляют пенис и из которой вытекает моча, у него имеются. Но чтобы из нее еще и дети на свет выходили – это бессмыслица. В конце концов, младенец же созревает в животе. Значит, и выходить должен сзади.

Поэтому он выступает за попу, хотя друзья его отдают предпочтение другой дырке, той, которая poes. Но он спокойно верит в свою правоту. Она – часть доверия, которое питают друг к дружке он и его мать.

Глава восьмая

Он и его мать переходят площадь у железнодорожной станции. Он идет с матерью, но и сам по себе, за руку ее не держит. Одет он, как и всегда, в серое: серая фуфайка, серые шорты, серые чулки. На голове – темно-синяя шапочка с эмблемой Вустерской мужской начальной школы: окруженный звездами горный пик и девиз PER ASPERA AD ASTRA[10].

Он всего лишь мальчик, идущий рядом с матерью, и со стороны выглядит, надо полагать, совершенно нормальным. Но сам он мысленно видит себя снующим вокруг нее, точно таракан, описывающим нервные круги, опустив нос к земле и суча ногами и руками. Собственно, ничто в нем, думает он, не остается спокойным. В особенности ум, который рвется то туда, то сюда, выполняя приказы собственной нетерпеливой воли.

Именно на этом месте цирк раз в году расставляет шатры и клетки, в которых дремлют на вонючей соломе львы. Но сегодня оно выглядит всего лишь участком красной глины, утоптанной до состояния камня, так что на ней и трава не растет.

Людей здесь в это яркое и жаркое субботнее утро хватает. Один из них – мальчик его лет – быстро пересекает площадь, двигаясь под углом к нему и матери. И, едва увидев этого мальчика, он понимает, что тот станет важным для него, важным без меры, и дело даже не в самом мальчике (они могут больше никогда и не встретиться), но в мыслях, которые рождаются в его голове, грозя вырваться наружу, точно пчелиный рой.

Ничего необычного в мальчике нет. Он цветной, однако цветных, куда ни взгляни, полным полно. Штанишки на нем такие короткие, что плотно облекают его аккуратные ягодицы, оставляя стройные, забрызганные глиной бедра почти голыми. Он бос, подошвы его, наверное, тверды настолько, что, даже наступив на колючку, на duwweltjie, мальчик всего-навсего остановится, склонится и смахнет ее со ступни.

Мальчиков, подобных ему, сотни, тысячи – и девочек в коротеньких платьицах, не скрывающих стройные ноги, тоже тысячи. Вот бы и у него были такие же прекрасные ноги. Тогда бы и он плыл над землей, как этот мальчик, едва касаясь ее.

Мальчик проходит в дюжине шагов от них. Он погружен в себя, в их сторону не смотрит. Тело его совершенно, не испорчено, как если бы он только вчера народился на божий свет из раковины. Почему дети, подобные ему, мальчики и девочки, которые в школу ходить не обязаны, которым дана воля бродить вдали от недреманных родительских глаз, которые могут делать со своими телами все, что придет им в голову, – почему они не сходятся вместе ради празднества плотских услад? Не состоит ли ответ в том, что они слишком невинны и не знают, какие доступны им наслаждения, – что тайны эти открыты только темным, преступным душам?

Вот так и ведет себя каждый его вопрос. Поначалу убредает куда глаза глядят, но под конец непременно возвращается, собирается с силами и тычет в него пальцем. И всегда именно он приводит в движение вереницу мыслей; и всегда они перестают его слушаться и возвращаются, чтобы предъявить ему обвинения. Красота есть невинность; невинность есть неведение; неведение есть неведение о наслаждении; наслаждение есть преступление; он преступник. На самом-то деле, пройдя этим длинным путем, он уже начинает различать впереди слово «извращение», слышать его темную, сложную вибрацию, начинающуюся с загадочного и, которое ничего, вообще говоря, не значит, но быстро перескакивающую через безжалостное в к мстительному р. И не одно обвинение предъявляется ему, а два. Обвинения эти пересекаются, и он оказывается в их перекрестье, в прицеле снайпера. Ибо тот, кто явился сегодня, чтобы обвинить его, не просто легок, точно олень, и невинен, между тем как он темен, грузен и преступен: этот обвинитель еще и цветной, а это значит, что у него нет денег, что живет он в жалкой лачуге и ходит голодным; это значит, что, если мать крикнет сейчас: «Мальчик!» – и помашет рукой, а она вполне на это способна, мальчику придется притормозить, подойти к ним и сделать то, что она ему велит (поднести, к примеру, ее корзинку с покупками), а под конец принять в сложенные чашкой ладони три пенса и поблагодарить ее. Если же он осудит ее за это, мать лишь улыбнется и скажет: «Ну, они к этому привыкли!»

И получается, что этот мальчик, бездумно следовавший всю жизнь по пути естества и невинности, бедный и потому достойный, как всякий бедняк из сказки, тонкий и ловкий, как угорь, проворный, как заяц, способный взять над ним верх в любом состязании, требующем быстроты ног или искусности рук, – этот поставленный перед ним живой укор тем не менее обязан подчиняться ему, да еще и так, что его передергивает от стыда и он горбится и не желает даже вслед мальчишке смотреть, при всей его красоте.

Но ведь и не отмахнешься же от него. Еще от туземцев отмахнуться, может быть, и получится, но от цветных, от мулатов – никак. Туземцев можно не принимать в расчет, потому что они появились в этих краях последними, пришли с севера и никакого особого права жить здесь не имеют. Туземцы, которых он встречает в Вустере, – это по большей части мужчины в старых армейских шинелях, курящие крючковатые трубки и живущие в крошечных, похожих на шалаши конурках из рифленого железа, которые стоят вдоль железной дороги, – мужчины легендарной выносливости и силы. Их привозят сюда, поскольку они, в отличие от мулатов, не пьют, поскольку способны выполнять под палящим солнцем тяжелую работу, от которой более светлокожие и слабосильные мулаты быстро попадали бы с ног. Это мужчины без женщин, без детей, они появляются ниоткуда, и, значит, их можно отправить назад, в никуда.

А с мулатами такое не пройдет. Мулатов готтентотки нарожали от белых, от Яна Ван Рибека[11]: это с определенностью следует даже из школьного учебника истории с его туманными иносказаниями. На деле же все обстоит еще и похуже. Ибо в Боланде люди, которых называют мулатами и цветными, – это вовсе никакие не праправнуки Яна Ван Рибека или еще какого-нибудь голландца. В физиогномике он разбирается – и, сколько помнит себя, всегда разбирался – достаточно хорошо, чтобы понимать: в них нет ни капли крови белого человека. Они – готтентоты, чистые и нетронутые. И они не просто составляют единое целое с этой землей – эта земля составляет единое целое с ними, она принадлежит им и принадлежала всегда.

Глава девятая

Одно из удобств Вустера – и, согласно отцу, одна из причин, по которой они перебрались сюда из Кейптауна, – состоит в том, что покупки здесь делать гораздо проще. Молоко им привозят каждое утро еще до рассвета, а чтобы получить мясо и иные продукты, достаточно лишь снять с телефона трубку – и через час-другой на вашем пороге появится человек из магазина «Шохатс».

Человек из «Шохатса», мальчик-рассыльный, – это туземец, знающий всего несколько слов из африкаанса и ни одного английского. Он носит чистую белую рубашку, галстук-бабочку и бейсболку, на которой написано «Бобби Локк». Зовут его Джозиас. Родители Джозиаса не одобряют, по их мнению, он – представитель нового обленившегося поколения туземцев, один из тех, кто тратит все свои заработки на модные тряпки, а о будущем совсем и не думает.

Когда родителей нет дома, заказ от Джозиаса принимает он с братом. Они раскладывают продукты по кухонным полкам, прячут мясо в холодильник. Если среди продуктов попадается сгущенное молоко, они присваивают его в качестве законной добычи. Пробивают в банке дырочки и высасывают ее досуха. А когда мать приходит домой, делают вид, что никакой сгущенки не было – или что ее украл Джозиас.

Верит она их вранью или нет, он не знает. Впрочем, это не тот обман, который внушает ему особое чувство вины.

Соседи с восточной стороны носят фамилию Уинстра. У них три сына, старший, Джисберт, у которого колени вывернуты вовнутрь, и близнецы Эбен и Эзер, еще не доросшие до учебы в школе. Он и его брат насмехаются над Джисбертом Уинстрой за его глупое имя и беспомощное ковыляние, которое заменяет ему бег. Они приходят к выводу, что Джисберт идиот, умственно отсталый, и объявляют ему войну. Как-то под вечер они берут полдюжины доставленных мальчиком из «Шохатса» яиц, забрасывают ими крышу дома Уинстры и прячутся. Никто из Уинстр наружу не выходит, и солнце высушивает разбитые яйца, обращая их в уродливые желтые подтеки.

Радость, которую ощущаешь, бросая яйцо, такое маленькое и легкое в сравнении с крикетным мячом, глядя, как оно летит, кувыркаясь, по воздуху, слыша мягкий шлепок при его встрече с крышей, остается с ним еще долгое время. Однако и она смешана с ощущением вины. Он же не может забыть, что играли они не с чем иным, как с едой. Какое право имели они обращать яйца в игрушку? Что сказал бы мальчик из «Шохатса», узнав, что они повыкидывали яйца, которые он вез им на велосипеде из самого города? Ему представляется, что мальчик из «Шохатса», который, вообще-то, и не мальчик, а взрослый мужчина, не настолько поглощен самим собой, своей бейсболкой «Бобби Локк» и галстуком-бабочкой, чтобы остаться безразличным к их поступку. Представляется, что он осудил бы их самым решительным образом и, не поколебавшись, сказал бы об этом. «Как вы можете так поступать, когда вокруг голодают дети?» – спросил бы он на своем дурном африкаансе, и ответить им было бы нечего. Возможно, где-то в мире каждый может бросаться яйцами (в Англии, например, принято, как он знает, забрасывать яйцами тех, что сидит на скамье подсудимых); однако в его стране судьи судят людей по справедливости. В его стране относиться к еде бездумно не принято.

Джозиас – четвертый туземец, с которым он познакомился за свою жизнь. Первого он помнит лишь смутно, как человека, весь день ходившего в длинной синей пижаме, – это был мальчик, мывший лестницы их йоханнесбургского многоквартирного дома. Второй была Фиэла из Плеттенберхбая, стиравшая их белье и одежду. Очень черная, очень старая и беззубая, Фиэла произносила на прекрасном, переливистом английском длинные речи о прошлом. Родилась она, по ее словам, на Святой Елене и была рабыней. Третьего своего туземца он встретил тоже в Плеттенберхбае. В тот раз случился сильный шторм, потонуло судно, но наконец ветер, дувший несколько дней и ночей, начал стихать. Он, мать и брат пошли на берег, чтобы посмотреть на выброшенные волнами обломки судового груза, на груды водорослей, и там к ним подошел и заговорил с ними старик с седой бородой, в священническом воротнике и с зонтиком. «Человек строит из железа большие суда, – сказал старик, – но море сильнее. Море сильнее всего, что способен построить человек».

Когда они снова остались одни, мать сказала: «Запомните его слова. Это очень мудрый старик». То был единственный раз, когда он услышал от нее слово «мудрый»; собственно, он вообще не помнит, когда кто-нибудь прибегал к этому слову вне книжных страниц. Однако впечатление произвело на него не только старомодное слово. Туземцев можно уважать – вот что сказала мать. И он испытал сильное облегчение, услышав, как она подтверждает его собственные мысли.

В рассказах и сказках, которые оставляют в его душе наиболее глубокий след, всегда присутствует третий брат, самый смирный, сносящий больше всего издевок юноша, помогающий старушке, мимо которой презрительно проходят первый и второй братья, донести ее тяжелый груз до дома или выдергивающий острый шип из лапы льва. Третий брат добр, честен и храбр, а первый и второй – хвастливы, чванливы и немилосердны. Под конец сказки третий брат становится коронованным принцем, а первому и второму, успевшим покрыть себя позором, предлагают сложить вещички и уматывать.

Так вот, существуют белые, цветные и туземцы, и последние считаются низшими и сносят больше всего издевок. Параллель неизбежна: туземцы – это и есть третий брат.

В школе он и все прочие снова и снова, год за годом заучивают истории о Яне Ван Рибеке, Симоне Ван дер Стеле[12], лорде Чарльзе Сомерсете[13] и Пите Ретифе[14]. За Питом Ретифом непосредственно следуют Кафрские войны – это когда полчища кафров вторгались в Колонию, переходя ее границы, и их приходилось изгонять; однако Кафрских войн так много и все в них так запутанно, что отличить одну от другой почти невозможно, и на экзаменах про них не спрашивают.

На экзаменах по истории он на все вопросы отвечает правильно и все-таки объяснить с чистым сердцем, чем так уж хороши Ян Ван Рибек и Симон Ван дер Стел и так плох лорд Чарльз Сомерсет, не может. Да и к вождям «Великого трека»[15] он относится совсем не с таким одобрением, какого от него ожидают, – кроме разве что Пита Ретифа, убитого после того, как зулусы обманом заманили его, безоружного, в крааль. Андрис Преториус[16], Геррит Мариц[17] и прочее – все это звучит для него, как имена учителей старших классов или выступающих по радио африкандеров: яростных, непреклонных, падких до угроз и разговоров о Боге.

Про Бурскую войну в школе ничего не рассказывают, по крайней мере в английских классах. Поговаривают, будто африкандерам Бурскую войну преподают, называя ее при этом «Tweede Vryheidsoorlog» – «Вторая освободительная война», однако и у них на экзаменах о ней не спрашивают. Тема это деликатная, Бурская война, и потому школьная программа обходит ее стороной. Даже его родители о Бурской войне, о том, кто там был прав, кто виноват, предпочитают помалкивать. Впрочем, мать часто повторяет о ней одну историю, которую слышала от своей матери. Когда буры пришли на ферму, рассказывала ее мать, то потребовали еды, денег и вообще ожидали, что мы будем им прислуживать. Британские же солдаты, придя, расположились на ночлег в конюшне, ничего не украли, а когда уходили, воспитанно поблагодарили хозяев за приют.

Британцы с их кичливыми, высокомерными генералами были в Бурской войне злодеями. Да еще и дураками, потому что носили красные мундиры, которые делали их прекрасными мишенями для метких бурских стрелков. Рассказы об этой войне предполагают, что слушатель примет сторону буров, сражавшихся за свободу с мощной Британской империей. Однако ему буры не нравятся, и не только их длинными бородами и уродливой одеждой, но и тем, что они укрывались в скалах и стреляли из засады, а вот британцы, маршировавшие под пенье волынок навстречу смерти, как раз и нравятся.

В Вустере англичане составляют меньшинство, а в Реюнион-Парке – меньшинство крошечное. Помимо его и брата, англичан лишь отчасти, английских мальчиков в поселке всего два: Роб Харт и маленький, жилистый Боб Смит – отец его работает на железной дороге, а сам он страдает какой-то болезнью, из-за которой его кожа отслаивается хлопьями (мать запрещает ему прикасаться к детям Смита).

Когда он пробалтывается дома, что мисс Остхёйзен сечет Роба Харта, его родители сразу, похоже, понимают, в чем тут причина. Мисс Остхёйзен принадлежит к клану Остхёйзенов, а они националисты; отец же Роба Харта, владеющий скобяной лавкой, был до выборов 1948-го членом городского совета от «Объединенной партии».

Обсуждая мисс Остхёйзен, родители покачивают головами. Они считают ее вздорной, неуравновешенной и с неодобрением относятся к тому, что она красит волосы хной. При Смэтсе, говорит отец, учителю, который приносит в школу свои политические взгляды, не поздоровилось бы. Отец тоже состоит в «Объединенной партии». Собственно, он и работу в Кейптауне, работу, название которой – «арендный контролер» – мать произносила с такой гордостью, потерял, когда Малан победил Смэтса на выборах 1948 года. Именно из-за Малана им пришлось покинуть дом в Роузбэнке, по которому он так скучает, – стоявший посреди запущенного парка дом с собственной обсерваторией под купольной крышей и двумя погребами; а ему – бросить роузбэнкскую среднюю школу, друзей и перебраться сюда, в Вустер. В Кейптауне отец уходил по утрам на работу в щегольском двубортном костюме и с кейсом в руке. Когда другие дети спрашивали, кто его отец, он отвечал: «Арендный контролер», и они уважительно замолкали. А в Вустере работа отца и названия-то не имеет. «Отец служит в „Стэндэрд кэннерс“», – приходится говорить ему. «А что он там делает?» – «Работает в офисе, ведет учетные книги», – признается он, запинаясь. Он и малейшего понятия не имеет о том, что это значит – «вести учетные книги».

Компания «Стэндэрд кэннерс» производит больше консервированных персиков из Альберты, консервированных бартлеттовских груш и консервированных абрикосов, чем любой другой консервный завод страны: этим ее претензии на славу и исчерпываются.

Несмотря на поражение 1948-го и смерть генерала Смэтса, отец сохранил верность «Объединенной партии» – сумрачную верность. Адвокат Штраус, новый лидер «Объединенной», – это всего лишь бледная тень Смэтса; на победу под руководством Штрауса во время следующих выборов ОП и надеяться нечего. Более того, националисты уже обеспечили себе эту победу, изменив границы избирательных округов к выгоде их сторонников из platteland, сельской местности.

– Но почему им никто не помешал? – спрашивает он у отца.

– Кто? – отвечает отец. – Кто может им помешать? Они же теперь у власти, вот и творят что хотят.

Он не видит смысла в выборах, если победившая партия может менять их правила. Это все равно что бэтсмен, решающий, кто будет боулером, а кто не будет.

Когда передают новости, отец включает радио – но лишь для того, чтобы узнать результаты последних матчей: летом крикетных, зимой регбийных.

В прежнее время, до того, как к власти пришли националисты, выпуски новостей передавались из Англии. Сначала звучал гимн «Боже, храни короля», затем шесть коротких сигналов Гринвича, а затем диктор произносил: «Говорит Лондон, передаем программу новостей» – и начинал зачитывать новости, поступавшие со всех концов света. Теперь ничего подобного нет. «Говорит Радиовещательная корпорация Южной Африки», – сообщает диктор и приступает к длинному пересказу того, что наговорил в парламенте доктор Малан.

Что ему не нравится в Вустере больше всего, что вызывает у него самое сильное желание бежать отсюда, так это ярость и негодование, которыми словно пропитаны юные африкандеры. Он и боится, и ненавидит этих массивных мальчиков в тесных коротких шортах, особенно тех, что постарше, способных, дай им хоть половину шанса, утащить тебя куда-нибудь в вельд и сотворить с тобой нечто, обещаемое их зловещими ухмылками, – к примеру, borsel[18] тебя, то есть, насколько ему удалось выяснить, стянуть с тебя штаны и вымазать твои яйца нанесенной на щетку сапожной ваксой (почему именно яйца? и почему сапожной ваксой?), а после отправить домой, чтобы ты бежал по улицам полуголый и ревущий.

Похоже, кроме того, существует некое потаенное знание, доступное лишь мальчикам-африкандерам, его распространяют, посещая школу, студенты-педагоги, и относится оно к церемонии посвящения, к тому, что с тобой во время нее происходит. Африкандеры перешептываются об этом так же взволнованно, как о тростях и порках. То, что ему удается подслушать, вызывает у него отвращение: необходимость разгуливать в одном детском подгузнике, например, или пить мочу. Если для того, чтобы стать учителем, необходимо пройти через такое, в учителя он лучше не пойдет.

Поговаривают, что правительство намеревается издать указ о переводе всех школьников с африкандерскими фамилиями в африкаансские классы. Родители обсуждают эту новость вполголоса, они явно встревожены. Что касается его, то при одной только мысли об учебе в одном классе с африкандерами им овладевает паника. Он заявляет родителям, что не подчинится этому указу. Просто перестанет ходить в школу, и все. Они стараются успокоить его. «Ничего не будет, – говорят они. – Это одни разговоры. Пока они там что-нибудь сделают, многие годы пройдут». Он в этом совсем не уверен.

Удалять лжеанглийских мальчиков из английских классов предстоит, узнает он, школьным инспекторам. И теперь он живет в страхе перед днем, когда школьный инспектор войдет в класс, проведет пальцем по журналу, произнесет его имя и велит ему собрать учебники. Впрочем, на такой случай у него имеется тщательно разработанный план. Он соберет, конечно, учебники и, нисколько не протестуя, покинет класс. Но к африкандерам не пойдет. Вместо этого он спокойно, не привлекая к себе внимания, дойдет до сарая, в котором стоят велосипеды, выведет оттуда свой и понесется к дому – так быстро, что перехватить его никто не успеет. А дома закроет и запрет входную дверь и скажет матери, что в школу больше не пойдет и, если она выдаст его, покончит с собой.

Портрет доктора Малана накрепко запечатлелся в его памяти. В круглом лице лысого Малана нет ни сострадания, ни милосердия. И горло у него пульсирует, как у лягушки. А губы поджаты.

Он не забыл о первом, что проделал доктор Малан в 1948-м: запретил все комиксы о Капитане Марвеле и Супермене, разрешив таможне пропускать только те, что про зверушек, – комиксы, назначение которых состоит в том, чтобы подольше удерживать ребенка в пределах детства.

Он думает о песнях африкандеров, которые приходится петь всем школьникам. Он уже успел возненавидеть эти песни до того, что, когда их запевают, его так и подмывает визжать, вопить и пердеть губами, – в особенности это относится к «Kom ons gaan blomme pluk» с ее детишками, резвящимися в полях среди щебечущих птичек и радостных насекомых.

В одно субботнее утро он и двое его друзей уезжают из Вустера на велосипедах по дороге на Де-Дурнс. И уже через полчаса оказываются в местах необитаемых. Они бросают велосипеды у дороги и поднимаются в горы. Находят пещеру, разводят костер и сидят у него, уплетая взятые с собой сэндвичи. Вдруг откуда ни возьмись появляется здоровенный, воинственно настроенный подросток-африкандер в шортах цвета хаки. «Wie het lie toestemming gegee?» – Кто вам позволил?

Они немеют. Пещера же: разве для того, чтобы войти в пещеру, нужно просить чьего-то дозволения? Они пытаются соврать что-нибудь, но без толку. «Jull sal hier moet bly totdat my pa kom», – объявляет мальчик: Сидите здесь, пока не придет мой отец. А следом говорит что-то насчет lat, strop: палки, ремня – отец покажет им, где раки зимуют.

Голова его пустеет от страха. Здесь, посреди вельда, позвать на помощь им некого, и, значит, их изобьют. И оправдаться им нечем. Потому что на самом-то деле они виноваты, а больше всех – он. Это же он уверял двух других, когда они перелезали через изгородь, что никакой фермы тут быть не может – вельд, и только. Он – зачинщик, идея с самого начала принадлежала ему, и свалить вину не на кого.

Появляется фермер с собакой – коварного вида немецкой овчаркой. Им снова задают вопросы, на этот раз по-английски, – вопросы, на которые нет ответов. По какому праву они сюда вторглись? Почему не испросили разрешения? И им снова приходится повторять жалкие, глупые оправдания: они не знали, они думали – тут просто вельд. Он дает себе клятву никогда больше не повторять такой ошибки. Никогда больше не быть дураком, который лезет через забор и думает, что ему ничего за это не будет. «Идиот, – говорит он себе. – Идиот, идиот, идиот!»

У фермера нет с собой ни lat, ни ремня, ни плетки. «Вам нынче везет, – говорит он; мальчики стоят, точно вросшие в землю, ничего не понимая. – Ступайте».

Мальчики глупо ковыляют по крутому склону туда, где у дороги их ждут велосипеды, – бежать они боятся, а вдруг собака погонится за ними, гавкая и роняя слюну. Оправдаться перед собой им нечем. Африкандеры даже и вели-то себя по-доброму. Это только их поражение.

Глава десятая

Ранними утрами дети цветных семенят вдоль Государственной автострады с пеналами и учебниками в руках – у некоторых даже ранцы имеются – по направлению к школе. Но это дети маленькие, совсем маленькие, к его годам, к десяти-одиннадцати, они уже покинут школу, выйдут в широкий мир и начнут зарабатывать на хлеб.

Родители решают не праздновать его день рождения дома, а выдают ему десять шиллингов, чтобы он угостил друзей. И он приглашает троих из них, самых близких, в кафе «Глобус»; там все усаживаются за мраморный столик и заказывают лакомства – кто банановый сплит, кто шоколадный пломбир со сливочной помадкой. Он величественно платит за удовольствие, которое доставляет друзьям; замечательный получился бы праздник, не порти его одно – оборванные дети-цветные, стоящие, глядя на них, за витриной кафе.

На лицах этих детей нет ненависти – заслуженной, готов признать он, им и его друзьями: вон сколько у них денег, а у цветных нет ни гроша. Напротив, они, точно дети в цирке, упиваются зрелищем, полностью им поглощены и ничего в нем не пропускают.

Будь он другим человеком, он попросил бы владеющего «Глобусом» португальца с набриллиантиненными волосами прогнать их. Нищих детей принято гонять, это нормально. Нужно всего лишь скорчить сердитую рожу, замахать руками и закричать: «Voetsek, hotnot! wop! wop!» – а затем повернуться к тому, кто за тобой наблюдает, знакомому или человеку чужому, и пояснить: «Hulle soek net iets om te steel. Hulle is almal skelms» – Только и высматривают, что бы украсть. Все они воры. Но, подойдя к португальцу, что он сможет сказать? «Они портят мне день рождения, это нечестно, у меня сердце щемит, когда я гляжу на них»? Что бы ни произошло следом, прогнали бы их или нет, все было бы поздно – сердце-то уже защемило.

Африкандеры представляются ему людьми, у которых сердце щемит постоянно, и потому они всегда пребывают в гневе. Англичане – людьми, которые в гнев не впадают, потому что живут за высокими стенами и сердца свои умело оберегают.

Такова лишь одна из его теорий относительно англичан и африкандеров. К сожалению, в ее благовонной масти имеется муха – Тревельян.

Тревельян был одним из жильцов дома на Лисбик-роуд в Роузбэнке, дома, перед входом в который рос посреди палисадника огромный дуб, дома, в котором он был счастлив. Тревельян занимал самую лучшую комнату – с выходящими на веранду французскими окнами. Он был молод, высок, дружелюбен, из африкаанса не знал ни слова, в общем – англичанин до мозга костей. По утрам Тревельян, перед тем как отправиться на службу, завтракал на кухне; по вечерам возвращался и ужинал вместе с ними. Свою комнату, в которую и так-то входить запрещалось, он запирал на замок; впрочем, ничего интересного в ней, если не считать американской электробритвы, не было.

Его отец, хоть он и был старше Тревельяна, подружился с англичанином. По субботам они вместе слушали радио – оплачиваемые юридической фирмой «Си-Кей Фрислендер» трансляции матчей по регби со стадиона «Ньюлендс».

А потом появился Эдди, семилетний цветной из Айдэс-Вэлли, что под Стелленбосом. Появился, чтобы работать у них: жившая в Стелленбосе тетя Уинни договорилась об этом с его матерью. Эдди предстояло мыть посуду, мести полы и вытирать пыль, жить он должен был с ними, в Роузбэнке, они бы его и кормили, а первого числа каждого месяца посылали бы матери Эдди по почте два фунта десять шиллингов.

Эдди прожил и проработал в Роузбэнке два месяца, а после сбежал. Исчез он ночью, хватились его только утром. Позвонили в полицию, и вскоре Эдди нашли – он прятался в зарослях на берегу реки Лисбик, неподалеку от их дома. Нашел Эдди Тревельян, а не полиция, он же и притащил его домой, ревевшего и неприлично лягавшегося, притащил и запер в старой обсерватории, которая стояла в парке за домом.

Ясно было, что Эдди придется отправить обратно в Айдэс-Вэлли. Теперь, перестав притворяться, что он всем доволен, Эдди будет удирать при любой возможности. Идея его ученичества оказалась бесплодной.

Однако, прежде чем звонить тете Уинни в Стелленбос, следовало наказать Эдди за все причиненные им неприятности – за то, что им пришлось звонить в полицию, за испорченное субботнее утро. И наказывать его вызвался Тревельян.

Он заглянул в обсерваторию, когда Эдди наказывали. Тревельян одной рукой сжимал запястья мальчика, а другой хлыстал кожаным ремнем по голым ногам. Был там и отец – стоял в сторонке, наблюдая. Эдди подвывал и приплясывал, лицо у него было все в слезах и соплях. «Asseblief, asseblief, my baas, – вопил он, – ‘ek sal nie weer nie!» – Я больше не буду! Тут мужчины заметили его и замахали руками, чтобы он ушел.

На следующий день из Стелленбоса приехали на своем «ДКВ» его дядя и тетя и увезли Эдди к матери, в Айдэс-Вэлли. Прощаться с ним никто не стал.

Так что именно Тревельян, англичанин, избивал Эдди. И на самом-то деле Тревельян с его красноватым лицом и уже обозначившимся брюшком побагровел, маша ремнем, и при каждом ударе всхрапывал все сильнее, распаляясь совершенно так же, как самый обычный африкандер. Но в таком случае как вписывается Тревельян в его теорию насчет того, что все англичане хорошие?

Он и до сих пор в долгу перед Эдди, о чем никому не рассказывал. После того как он купил, потратив деньги, полученные им на восьмой день рождения, велосипед «смитс» и обнаружил, что ездить на нем не умеет, именно Эдди толкал его вместе с велосипедом по Роузбэнк-Коммон, выкрикивая указания, пока он вдруг, совершенно неожиданно, не научился удерживать равновесие.

В тот первый раз он описал широкую петлю, изо всех сил давя, чтобы одолеть песчанистую почву, на педали, и вернулся туда, где стоял Эдди. Эдди был взволнован, подпрыгивал на месте. «Kan ek ‘n kans kry?» – крикнул мальчик: Можно теперь я? Он отдал велосипед Эдди. Тот в подталкиваньях не нуждался: понесся, стоя на педалях, со скоростью ветра, так что его темно-синий старый блейзер сдуло назад, – ездил Эдди гораздо лучше, чем он.

Он помнит, как они боролись на лужайке. Эдди был всего на семь месяцев старше его и нисколько не крупнее, но обладал неутомимостью, силой и целеустремленностью, которые неизменно делали его победителем. Впрочем, победителем осторожным. Только на миг, прижав беспомощного противника спиной к земле, Эдди позволял себе улыбку торжества, а затем перекатывался и вставал, пригнувшись, готовый к следующей схватке.

Во время схваток он привыкал к запаху тела Эдди, к ощущениям, доставляемым его головой – высоким, похожим формой на пулю черепом, – короткими, жесткими волосами.

Головы у них крепче, чем у белых, говорит отец. Потому из них и получаются хорошие боксеры. И по той же причине, добавляет он, в регби они никогда хорошо играть не будут. В регби думать надо, тупицы там ни к чему.

По ходу схватки его губы и нос раз или два прижимаются к волосам Эдди. Он вдыхает из запах, вкус: запах и вкус дыма.

Каждый уик-энд Эдди должен был принимать душ – стоял в кабинке, которая в уборной для слуг, и тер себя намыленной тряпкой. Он и брат приволокли под крошечное окошко уборной мусорный бачок, залезли на него, чтобы заглянуть внутрь. Эдди был голым, если не считать кожаного ремешка, оставленного им на талии. Увидев в оконце две физиономии, он широко улыбнулся, крикнул: «He!» – и начал приплясывать, плеща водой и не прикрываясь.

Позже он сказал матери:

– Эдди и под душем ремешок не снимает.

– Пусть поступает как хочет, – ответила она.

В Айдэс-Вэлли, откуда Эдди родом, он ни разу не бывал. И думает, что это место холодное, сырое. Электричества в доме матери Эдди нет. Крыша протекает, все вечно кашляют. Тому, кто вступает в дом, приходится перепрыгивать с камня на камень, иначе он окажется в луже. На что теперь осталось надеяться Эдди, вернувшемуся опозоренным в Айдэс-Вэлли?

– Как по-твоему, что сейчас делает Эдди? – спрашивает он у матери.

– Наверняка в исправительном заведении сидит.

– Почему в исправительном?

– Такие, как он, всегда кончают исправительным заведением, а после тюрьмой.

Он не понимает, почему мать так ожесточена против Эдди. Как не понимает и ее приступов желчности, во время которых она поносит в случайном порядке все, что приходит ей в голову: цветных, своих братьев и сестер, книги, образование, правительство. Ему, вообще-то говоря, и не важно, что она думает об Эдди, – лишь бы думала что-то одно, а не меняла мнение каждый день. Когда она принимается вот так костерить все и вся, ему кажется, что пол рассыпается под его ногами, что он падает куда-то.

Он думает об Эдди, сжимающемся в своем старом блейзере, чтобы хоть немного защититься от дождя, который всегда идет в Айдэс-Вэлли, курящем с цветными постарше подобранные на улице окурки. Ему десять лет, и Эдди, там, в Айдэс-Вэлли, тоже десять. Потом какое-то время Эдди будет одиннадцать, а ему все еще десять; потом одиннадцать исполнится и ему. Так он и будет вечно подниматься ступенькой выше и, постояв на ней с Эдди, снова оставаться позади. Сколько времени это будет продолжаться? Удастся ли ему вообще избавиться от Эдди? Если они столкнутся когда-нибудь на улице, узнает ли его Эдди, несмотря на все пьянство и курение конопли, все тюрьмы и тяготы жизни, узнает ли и крикнет ли «Jou moer!»?[19]

Он знает – в этот миг, в Айдэс-Вэлли, в протекающем доме, свернувшись под вонючим одеялом, Эдди, так и не снявший старого блейзера, думает о нем, – и знает, что именно. В темных глазах Эдди светятся две желтые полоски. В одном он совершенно уверен: Эдди его не пожалеет.

Глава одиннадцатая

Вне круга родичей знакомств у них почти нет. Когда в их дом приходят посторонние люди, он и брат удирают, точно дикие зверьки, а после тайком возвращаются и, прячась за дверьми, подглядывают и подслушивают. А еще они просверлили в потолке несколько глазков и потому могут, забравшись на чердак, наблюдать за происходящим в гостиной сверху. Мать долетающие с чердака звуки их возни смущают. «Это там дети играют», – с натянутой улыбкой объясняет она.

От вежливых разговоров с гостями он уклоняется, поскольку их формулы – «Ну, как дела? Школа тебе нравится?» – ставят его в тупик. Не зная правильных ответов, он мямлит и запинается, как слабоумный. Однако в конечном счете своей дикости, своего нетерпимого отношения к банальности благовоспитанной болтовни он не стыдится.

– Почему ты не можешь вести себя как нормальный человек? – спрашивает мать.

– Ненавижу нормальных людей, – запальчиво отвечает он.

– Ненавижу нормальных людей, – эхом вторит ему брат.

Брату семь лет. С лица его не сходит напряженная, нервная улыбка; в школе брата иногда рвет без всякой на то причины, и его приходится отводить домой.

Знакомых им заменяет родня. Родные матери – единственные на свете люди, которые более-менее принимают его таким, каков он есть. Принимают – грубого, не умеющего вести себя в обществе, эксцентричного – не только потому, что без этого семья его гостить у них не могла бы, но потому, что и сами росли в дикости и грубости. А вот родные отца с неодобрением относятся и к нему, и к воспитанию, которое он получает от матери. Рядом с ними он чувствует себя скованно, а едва избавившись от их общества, принимается высмеивать пошлую учтивость их разговора: «En hoe gaan dit met jou mammie? En met jou broer? Dis goed, dis goed!» – Как твоя мама? А брат? Хорошо! И все же обойтись без них невозможно: отказываясь участвовать в их ритуалах, он не смог бы гостить на ферме. И потому он, поеживаясь от смущения, презирая себя за малодушие, подыгрывает им. «Dit gaan goed, – отвечает он. – Dit gaan goed met ons almal». – У всех все хорошо.

Он знает, во всем, что касается его, отец стоит на их стороне. Это один из способов отца поквитаться с матерью. И от мысли о том, какую жизнь ему пришлось бы вести, если бы в семье верховодил отец, – жизнь, состоящую из тупоумных, идиотских формул, – его пробирает дрожь. Мать – единственный человек, стоящий между ним и существованием, перенести которое он не смог бы. И как ни раздражает его несообразительность и бестолковость матери, он цепляется за нее, как за свою единственную защитницу. Он – ее сын, не отца. Отца он отвергает и ненавидит. Он не забыл тот двухлетней давности день, когда мать один-единственный раз позволила отцу наброситься на него, точно пса с цепи спустила («Я уже до ручки дошел, больше я этого не потерплю!»), не забыл, как сверкали синие, гневные глаза отца, когда тот тряс его и шлепал по щекам.

Бывать на ферме ему необходимо, потому что нет на земле места, которое он любил бы сильнее – такое даже вообразить невозможно. И насколько запутанна его любовь к матери, настолько проста любовь к ферме. И все же с самых первых памятных ему лет к этой любви примешивалась боль. Он может приезжать на ферму, но жить здесь никогда не будет. Ферма – не его дом, он навсегда останется на ней гостем, смущающимся гостем. Даже сейчас он и ферма расходятся, день за днем, по разным путям, разделяясь, взрослея и не становясь ближе – скорее дальше. И наступит день, когда ферма уйдет совсем, утратится полностью – он и сейчас уже оплакивает эту утрату.

Ферма принадлежала его дедушке, а когда дедушка умер, перешла в руки дяди Сона, старшего брата отца. Сон был единственным в семье человеком со склонностью к фермерству, остальные братья и сестры слишком уж горели желанием разбежаться по городам. И тем не менее их никогда не покидало чувство, что ферма, на которой они выросли, так и принадлежит всем им. Поэтому самое малое раз в год, а иногда и дважды отец едет на ферму и его с собой берет. Ферма называется Фоэльфонтейн – «Птичий источник»; он любит каждый ее камень, каждый куст, каждую травинку; любит птиц, от которых она получила название, птиц, тысячами слетающихся, когда наступают сумерки, на стоящие вокруг источника деревья, перекликаясь, ворча, ероша перья, устраиваясь на ночлег. Немыслимо, чтобы кто-то еще любил ферму так, как любит он. Однако рассказать о своей любви он не может, и не только потому, что нормальные люди о таком помалкивают, но и потому, что, признавшись в ней, он предал бы мать. Предал бы, во-первых, потому, что и она тоже родилась на ферме, сопернице этой, стоящей совсем в другой, далекой отсюда части мира: на ферме, о которой мать говорит с любовью и тоской, но вернуться на которую никогда уже не сможет, поскольку ферму эту продали чужим людям; а во-вторых, потому, что на этой ферме, настоящей, в Фоэльфонтейне, ее принимают без большого радушия.

Почему так получилось, мать ему не объясняет – за что он ей в конечном счете благодарен, – однако постепенно у него складывается из услышанных им разрозненных фраз связная история. Во время войны мать долгое время жила с двумя детьми всего в одной комнате, снимавшейся ею в городке Принс-Альберт, и жила на шесть фунтов, которые отец переводил ей из своего жалованья младшего капрала, плюс еще на два, которые она получала от генерал-губернаторского «Фонда помощи нуждающимся». И за все это время мать ни разу не пригласили на ферму, хотя туда и было-то всего два часа пути по хорошей дороге. Эту часть истории он знает просто потому, что даже отец, вернувшись с войны и узнав, как дурно с ними обошлись, прогневался и устыдился.

Из жизни в Принс-Альберте он помнит только комариное нытье долгими жаркими ночами да мать, ходящую взад-вперед в одной нижней юбке, – на коже ее выступает пот, тяжелые, мясистые ноги перекрещены варикозными венами, она старается угомонить его брата, вечно ревущего младенца; ну и помнит еще дни жуткой скуки, проводимые за закрытыми, чтобы отгородиться от солнца, ставнями. Вот так они тогда жили, застрявшие в маленьком городке, слишком бедные, чтобы переехать куда-то, ожидавшие приглашения, которое так и не пришло.

Мать и сейчас поджимает губы при любом упоминании о ферме. Тем не менее, когда под Рождество они отправляются туда, мать отправляется с ними. Там собирается вся большая семья. В каждой из комнат и даже на длинной веранде теснятся кровати, матрасы, носилки: в одно Рождество он насчитал двадцать шесть таких лежанок. Весь день его тетя и две служанки проводят в наполненной паром кухне, стряпая блюдо за блюдом, то и дело заваривая чай или кофе и выпекая к ним плюшки, а мужчины тем временем сидят на веранде, лениво озирая мерцающую Кару и обмениваясь историями о прежних днях.

Он жадно впитывает эту атмосферу, впитывает приятную, неряшливую смесь английского и африкаанса, которая образует, когда они сходятся вместе, их общий язык. Ему нравится этот язык, веселый, пританцовывающий. Он легче, воздушнее африкаанса, который преподают в школе, – тот провисает под грузом идиом, вышедших, предположительно, из volksmond, из уст народа, хотя сильно похоже на то, что единственным их источником был «Великий трек», ибо идиомы эти неуклюжи, глупы и вертятся, все до одной, вокруг фургонов, скота и привязей для него.

В первый его приезд на ферму дедушка был еще жив и на скотном дворе теснились все животные, каких он только встречал в книгах сказок: лошади, ослы, коровы с телятами, свиньи, утки, целая колония кур во главе с кукарекавшим, приветствуя солнце, петухом, козы – и бородатые козлы. После смерти дедушки население скотного двора стало сокращаться, и в конце концов остались только овцы. Сначала продали лошадей, затем пустили на мясо свиней (последнюю дядя застрелил у него на глазах: пуля вошла за ухом, свинья хрюкнула, очень громко пукнула и упала, вся дрожа, – сначала на колени, потом на бок). За ними исчезли коровы, а за коровами утки.

Причину составляла цена на шерсть. Японцы платили по фунту стерлингов за фунт шерсти, а приобрести трактор проще, чем держать лошадей, и проще – доехать на новом «студебеккере» до станции Фрейзербург-Роуд и купить там замороженное масло и порошковое молоко, чем доить корову и сбивать сливки. Значение имели только овцы с их золотым руном.

Да и бремя земледелия они тоже помогли свалить с плеч долой. Единственным, что еще выращивалось на ферме, – на случай, если пастбища оскудеют и овец придется подкармливать, – была люцерна; от садов осталась ныне только апельсиновая роща, приносящая каждый год сладчайшие плоды.

Когда его тетушки и дядюшки собирались, вздремнув после обеда, на веранде, чтобы попить чаю и поболтать, разговоры их часто обращались к прежним дням фермы. Они вспоминали своего отца, «джентльмена-фермера», державшего коляску и пару выездных лошадей, растившего пшеницу на земле, которая лежала под «прудом», им же самим и выдолбленном в твердом грунте. «Да, были времена», – говорят они и вздыхают.

Им нравится испытывать ностальгию по прошлому, однако вернуться в него никто из них не желает. А он желает. Желает, чтобы все было как раньше.

В углу веранды, в тени бугенвиллеи, подвешен брезентовый бурдюк с водой. Чем жарче день, тем холоднее вода, – чудо, подобное тем, что совершаются с мясом, которое висит в темноте кладовой и не портится, или с тыквами, лежащими на крыше под жгучим солнцем и сохраняющими свежесть. Похоже, разложения на ферме просто не существует.

Вода в бурдюке волшебно холодна, однако он каждый раз наливает себе не больше одного глотка. Он гордится тем, как мало пьет. И надеется, что это сослужит ему хорошую службу, если он когда-нибудь заблудится в вельде. Ему хочется быть жителем пустыни, вот этой пустыни, – таким же, как ящерица.

Прямо над главным домом фермы расположен тот самый обнесенный стеной пруд, двенадцать квадратных метров. Пруд наполняется насосом с ветряным двигателем и снабжает водой дом и сад. В один жаркий день он и брат спускают в пруд ванну из оцинкованного железа, не без труда забираются в нее и, гребя руками, несколько раз переплывают пруд вперед и назад.

Воды он боится и рассчитывает, что это приключение поможет ему преодолеть страх перед ней. Примерно в середине пруда их посудина начинает раскачиваться. Испещренная пятнами вода мечет в них стрелы света, вокруг ни звука, только трели цикад. Его отделяет от смерти лишь тонкий слой металла. И тем не менее он ощущает себя надежно защищенным – настолько надежно, что его клонит в сон. Такова ферма: здесь никакой беды произойти не может.

До этого он плавал в лодке всего один раз, ему было в то время четыре года. Мужчина (кто? – он пытается вспомнить, но не может) катал их на гребном ялике по лагуне – в Плеттенберхбае. Прогулка была задумана как увеселительная, однако все время, проведенное ими в ялике, он просидел, замерев и не сводя глаз с далекого берега. Вернее, один раз свел, чтобы взглянуть за борт, и увидел под собой, глубоко, покрытые рябью пряди водорослей. Именно то, чего он боялся, только хуже. У него закружилась голова. Одни только хрупкие доски, постанывавшие при каждом гребке так, точно они собирались треснуть, и не позволяли ему окунуться в смерть. Он покрепче вцепился в борт и закрыл глаза, борясь с бушевавшей в нем паникой.

В Фоэльфонтейне живут две семьи цветных, каждая в собственном доме. А у самой стены пруда стоит дом, теперь уже лишившийся крыши, но принадлежавший когда-то Ауте Яапу. Аута Яап жил на ферме еще до того, как на ней появился дедушка; сам он помнит Ауту Яапа лишь как очень старого человека с млечно-белой бородой, незрячими глазами, беззубыми деснами и узловатыми руками, сидящего на скамейке под солнцем, – возможно, его приводили к старику, чтобы тот дал ему благословение, однако в этом он не уверен. Теперь Аута Яап мертв, но имя его упоминают почтительным тоном. И тем не менее, спрашивая, что такого особенного было в Ауте Яапе, ответы он получает самые простые. Аута Яап родился в те времена, когда не существовало изгородей, защищающих овец от шакалов, говорят ему, когда пастуху, который отгонял своих овец на дальнее пастбище, приходилось неделями жить с ними и их охранять. Аута Яап принадлежал к исчезнувшему теперь поколению. Вот и все.

Тем не менее он улавливает то, что кроется за этими словами. Аута Яап был частью фермы; дедушка мог купить ее, стать законным владельцем, но Аута Яап все равно оставался дополнением к ней, знавшим и о самой ферме, и об овцах, вельде, погоде больше, чем мог знать новый в этих краях человек. Вот почему Ауту Яапа следовало во что бы то ни стало удержать на ферме, и по этой же причине никто даже не заговаривает о том, что хорошо бы избавиться от сына Ауты Яапа, Роса, человека уже пожилого, но работника не из лучших, ненадежного и неумелого.

Все понимают, что Рос будет жить и умрет на ферме, а после его место займет один из сыновей Роса. Фрик, второй работник фермы, моложе и энергичнее, он и соображает быстрее, и положиться на него можно во всем. И однако же, Фрик не свой, не здешний, и все опять-таки понимают, что оставлять его здесь навсегда необязательно.

Приезжая на ферму из Вустера, где цветные владеют, похоже, лишь тем, что им удается выпросить (Asseblief my Moi! Asseblief my basie!), он, увидев, насколько корректны и формальны отношения между его дядей и volk, всякий раз испытывает облегчение. Каждое утро дядя обсуждает с двумя своими работниками то, что нужно сделать за день. Он не отдает им приказов. Просто перечисляет необходимые дела, одно за другим, словно выкладывает на стол свои карты; затем его работники выкладывают свои. Это перемежается паузами, долгим, задумчивым молчанием, во время которого ничего не происходит. А затем вдруг оказывается, что все загадочным образом решилось: кто куда отправится, кто что сделает. «Nouja, dan salons maar loop, baas Sonnie!» – Ну, мы пошли, хозяин Сонни! После чего Рос и Фрик берут свои шляпы и торопливо уходят.

То же самое и на кухне. Там работают две женщины: Трин, жена Роса, и Лиентьи, его дочь от другого брака. Они появляются перед завтраком и покидают кухню после обеда, который приходится здесь на середину дня. Лиентьи настолько робка с чужими людьми, что, если те с ней заговаривают, только хихикает и лицо прячет в ладони. Однако, когда он подходит к двери кухни, до него доносится непрерывно ведомый двумя женщинами разговор, который ему нравится подслушивать: негромкий утешительный обмен женскими слухами, пересудами, передаваемыми из уст в уста, пока они не накроют собой не только ферму, но и стоящую рядом с Фрейзербург-Роуд деревню, и поселения вблизи от нее, и другие фермы этих мест – мягкая белая паутина слухов, охватывающая прошлое и настоящее, сеть, которая в этот самый миг сплетается и на других кухнях – на кухне Ван Ренсбурга, на кухне Альбертов, на кухне Нигрини, на кухнях Боутсов: кто за кого вышел, чья свекровь ложится на операцию и на какую, чей сын делает успехи в школе, чья дочь попала в беду, кто у кого гостил, кто во что был одет и когда.

Впрочем, Рос и Фрик ему интереснее. Он сгорает от желания выяснить, как они живут. Носят ли, подобно белым, нижние рубашки и подштанники? Есть ли у каждого своя кровать? Спят ли они голыми, или в повседневной одежде, или в пижамах? Едят ли настоящую еду, сидя с ножом и вилкой за столом?

Получить ответы на эти вопросы он не может, так как ему настоятельно посоветовали в дома их не заходить. Такие визиты были бы грубостью, сказали ему, потому что стеснили бы Роса и Фрика.

Если жена и дочь Роса работают в нашем доме, готовят еду, стирают одежду, застилают постели, почему же их должен стеснять наш приход к ним? – хочет спросить он.

Довод вроде бы и неплохой, однако не лишенный изъяна, и он это понимает. Ибо правда состоит в том, что присутствие Трины и Лиентьи в доме и впрямь стеснительно. Ему вовсе не нравится, что, когда он сталкивается с Лиентьи в коридоре, она притворяется невидимкой, а он делает вид, что ее здесь нет. И он не знает, как ей отвечать, когда она обращается к нему в третьем лице, как будто его нет рядом, и называет его «die kleinbaas» – маленький хозяин. Все это его страшно стесняет.

С Росом и Фриком ему легче. Но даже с ними он вынужден разговаривать, используя вычурно построенные предложения, которые позволяют не обращаться к ним на jy[20], между тем как они называют его kleinbaas. К тому же он не уверен, кем считается Фрик, мужчиной или мальчиком, не окажется ли он в глупом положении, обращаясь с Фриком как с мужчиной. Это касается и цветных вообще, и жителей Кару в частности – он просто не знает, когда они перестают быть детьми и становятся мужчинами и женщинами. Похоже, что происходит это очень рано и очень внезапно: сегодня они возятся с игрушками, а завтра выходят со взрослыми на работу или начинают мыть посуду в чьих-то кухнях.

Фрик – человек мягкий, с негромким голосом. У него есть велосипед с толстыми шинами и гитара; по вечерам он сидит у двери своей комнаты, играет сам для себя на гитаре и улыбается мечтательной отчасти улыбкой. А субботними вечерами уезжает на велосипеде во Фрейзербург-Роуд и остается там до воскресного вечера, возвращаясь долгое время спустя после наступления темноты: они различают за многие мили крошечную колеблющуюся искорку света, фонарик его велосипеда. Покрывать на велосипеде такие огромные расстояния – ему это кажется героизмом. И если бы ему только позволили, он преклонялся бы перед Фриком.

Фрик – работник наемный, ему платят жалованье, он может сказать, что уходит, и его пошлют укладывать вещи. И тем не менее, когда он видит Фрика сидящим с трубкой в зубах на корточках и вглядывающимся в вельд, ему представляется, что Фрик связан с этими местами надежнее и крепче, чем Кутзее – если не с Фоэльфонтейном, то с Кару. Кару – земля Фрика, его дом; а Кутзее, сидящие, попивая чай и сплетничая, на веранде, подобны ласточкам, существам сезонным – сегодня здесь, завтра там, – а то и воробьям, чирикающим, легким на подъем, недолговечным.

Самое лучшее, что есть на ферме, лучше всего на свете, – это охота. У дяди только одно ружье – «ли-энфилд» тридцатого калибра, пули его слишком велики для какой угодно дичи (отец однажды подстрелил зайца, так от того остались одни кровавые ошметки). Поэтому, когда он приезжает на ферму, у одного из соседей заимствуется ружье двадцать второго калибра. Оно однозарядное, патрон вставляется прямо в казенник. Иногда это ружье дает осечку, и он возвращается домой с продолжающимся несколько часов звоном в ушах. Попасть ему, как правило, ни во что не удается, разве что в прудовых лягушек или в садовых мышанок. И тем не менее жизнь никогда не кажется ему такой же полной, как в те ранние утра, когда он и отец отправляются с ружьями по сухому руслу Бушменской реки на поиски дичи: антилоп, зайцев или дроф, которые водятся на голых склонах холмов.

Декабрь за декабрем он и отец приезжают, чтобы поохотиться, на ферму. Они садятся на поезд – не на экспресс «Транс-Кару», и не на «Оранжевый экспресс», и, уж конечно, не на «Синий поезд» – эти все слишком дороги и все пролетают мимо станции Фрейзербург-Роуд, не останавливаясь, – нет, на обычный пассажирский из тех, что подолгу стоят на каждой станции, даже на самой маленькой, а иногда отползают на запасные пути и ждут, когда пронесется мимо экспресс более именитый. Он любит эти медленные поезда, любит уютно и крепко спать под похрустывающей белой простыней и темно-синим одеялом, которые приносит проводник, любит просыпаться среди ночи на какой-нибудь тихой станции, находящейся неведомо где, и вслушиваться в шипение отдыхающего двигателя, в лязг молотка, которым бригадир путевых рабочих простукивает колеса, проверяя их. А когда они на рассвете добираются до Фрейзербург-Роуд, их ждет там улыбающийся во весь рот дядя Сон в старой, покрытой масляными пятнами войлочной шляпе. Он произносит: «Jis-laaik, maar jy word darem groot, John!» – Какой ты большой стал, Джон! – и присвистывает сквозь зубы, а после этого они грузят свои вещи в «студебеккер» и пускаются в неблизкий путь к ферме.

Он принимает без вопросов все виды охоты, какие практикуются в Фоэльфонтейне. Принимает поверье, что охота удастся, если в самом начале ее увидеть зайца или услышать, как болбочут вдали дрофы, – по крайней мере, найдется о чем рассказать остальным членам семьи, которые ко времени их возвращения под высоким уже солнцем будут сидеть на веранде и пить кофе. В большинство утр рассказать оказывается не о чем – совсем.

По дневной жаре, когда нужные им животные дремлют в тени, охотиться бессмысленно. А вот вечерами они иногда разъезжают в «студебеккере» по проселочным дорогам – дядя Сон сидит за рулем, отец с его тридцатым калибром на пассажирском сиденье, а он и Рос располагаются сзади, на откидном.

Обычно выскакивать из машины, открывать в очередной изгороди ворота, пропускать мимо себя машину, закрывать за нею ворота и так раз за разом – работа Роса. Однако во время их охотничьих выездов этой привилегии удостаивается он – Рос только наблюдает и отпускает одобрительные замечания.

Вечерами они охотятся на дичь легендарную, на большую дрофу. Впрочем, поскольку ее и увидеть-то теперь удается только раз-два в году – она обратилась в такую редкость, что тому, кого ловят с убитой большой дрофой в руках, приходится платить штраф в пятьдесят фунтов, – они довольствуются охотой на дроф обычных. Потому-то они и берут с собой Роса – он бушмен, или почти бушмен, и потому должен обладать сверхъестественной зоркостью.

И действительно, именно Рос прихлопывает по крыше машины, первым увидев дроф: серые с коричневым птицы величиной с курицу-молодку трусят среди зарослей группками по две, по три. «Студебеккер» останавливается, отец укладывает ружье на обрез окна, прицеливается; хлопок выстрела далеко и широко разносится по вельду. Иногда испуганные птицы взлетают, но чаще просто убыстряют бег, издавая характерные для них булькающие звуки. В дрофу отец так ни разу и не попал, отчего и он ни разу не видел этой птицы с близкого расстояния.

Во время войны отец был стрелком, палил из зенитного пулемета «бофорс» по немецким и итальянским самолетам. Интересно, сбил ли хоть один? Наверняка можно сказать только одно – этим он никогда не бахвалится. Как он вообще попал в пулеметчики? Или солдатам просто указывают, кто из них будет кем, – и указывают как бог на душу положит?

Единственная охота, в которой они добиваются успеха, – это ночная, постыдная, как он быстро обнаруживает, такой не похвастаешься. Метод прост. После ужина они забираются в «студебеккер», и дядя Сон отвозит их в темноте на поля люцерны. Доехав до определенного места, он останавливается и включает передние фары. Меньше чем в тридцати ярдах от них стоит, замерев, антилопа, штейнбок. Уши ее наклонены в их сторону, ослепленные глаза отражают свет. «Skiet!»[21] – шипит дядя. Отец стреляет, антилопа падает.

Они уверяют себя, что это правильная охота, потому что антилопы – вредители, поедающие люцерну, которую растят для овец. Однако, впервые увидев крохотное мертвое животное, не превосходящее размерами пуделя, он понимает – это пустые слова. Они охотятся по ночам оттого, что подстрелить кого-нибудь днем у них умения не хватает.

С другой стороны, мясо антилопы, отмоченное в уксусе и поджаренное (он наблюдает за тетей, отрезающей ломти темной плоти и фарширующей их корицей и чесноком), вкусно до упоения, вкуснее ягнятины – острое и мягкое настолько, что оно тает во рту. В Кару все необыкновенно вкусно: персики, арбузы, тыквы, баранина, – как будто все, чему удается найти пропитание на этой безводной земле, уже благословенно свыше.

Прославленными охотниками им не стать. И все же он любит тяжесть ружья в своей руке, звук их шагов по серому речному песку, безмолвие, которое, когда они останавливаются, опускается на них, точно тяжелая туча, и окружающий их пейзаж – охряный, серый, желто-коричневатый и оливково-зеленый.

В последний свой день на ферме он может, таков ритуал, потратить все оставшиеся в его коробке патроны двадцать второго калибра, стреляя по стоящим на столбах изгороди консервным банкам. Дело это непростое. Ружье у него не из лучших, да и стрелок он не бог весть какой. Вся семья наблюдает за ним с веранды, и потому стреляет он торопливо и чаще мажет, чем попадает.

Как-то утром он уходит один по руслу реки, чтобы пострелять по мышанкам, и там его двадцать второй калибр заклинивает. Патрон застревает в магазине, вызволить его не удается. Он возвращается домой и узнает, что дядя Сон и отец уехали в вельд. «Попроси Роса или Фрика», – предлагает ему мать. Он находит Фрика в конюшне, однако Фрик даже притрагиваться к ружью не желает. То же самое и Рос, когда он отыскивает Роса. Они ничего не объясняют, но похоже, что при виде ружья на них нападает священный ужас. Приходится дождаться дяди, который и выковыривает патрон перочинным ножом. «Я попросил Роса и Фрика, – ябедничает он, – но они мне не помогли». Дядя покачивает головой. «Не проси их прикасаться к оружию, – говорит он. – Они знают, что не должны его трогать».

Не должны. Почему не должны? Никто ему не объясняет. И он начинает размышлять над самим этим выражением «не должны». На ферме он слышит его чаще, чем где бы то ни было еще. «Ты не должен это трогать». «Вот это есть ты не должен». Может быть, если все же придется бросить школу и попроситься жить на ферме, именно такую цену ему и назначат: перестать задавать вопросы, подчиняться всем «не должен» и просто делать, что велено? Будет ли он готов подчиниться, заплатить такую цену? И неужели в Кару – единственном месте на свете, в каком ему хотелось бы жить, – невозможно просуществовать иначе: так, как ему нравится, без семьи?

Ферма огромна, настолько огромна, что, когда во время одной из охот он и отец подходят к идущей поперек речного русла изгороди и отец объявляет, что они добрались до границы между Фоэльфонтейном и соседней фермой, его эти слова поражают. В его воображении Фоэльфонтейн – самостоятельное царство. Одной жизни просто-напросто не хватит, чтобы узнать весь Фоэльфонтейн, каждый его камень и куст. Да и никакого времени не хватит, чтобы исследовать место, которое любишь такой всепоглощающей любовью.

Лучше всего знает он Фоэльфонтейн летний, в это время ферму словно разглаживает льющийся с неба ровный, слепящий свет. Однако и у Фоэльфонтейна есть свои тайны, принадлежащие не теням и ночи, но жарким послеполуденным часам, времени, когда на горизонте танцуют миражи и самый воздух поет в ушах. В такие часы все спят, утомленные зноем, и он может на цыпочках выбраться из дома и подняться по склону к лабиринту обнесенных каменными стенами краалей, свидетелей стародавнего времени, когда в них тысячами пригоняли из вельда овец, чтобы пересчитать их, или остричь, или продезинфицировать. Толстые, в два фута, стены краалей выше его, они сложены из синевато-серых камней, каждый из которых привозили сюда отдельно, на запряженной ослом тележке. Он пытается представить себе стада овец, теперь уже мертвых, сгинувших, но когда-то укрывавшихся от солнца под этими стенами. Пытается представить Фоэльфонтейн, каким тот был, когда большой дом, и надворные постройки, и краали только еще возводились: место кропотливой, муравьиной работы, продолжавшейся из года в год. К нынешнему времени шакалов, которые резали овец, истребили – перестреляли или перетравили, – и ставшие ненужными краали медленно обращаются в руины.

Их стены бесцельно ползут на мили вверх и вниз по склону горы. Внутри стен ничего не растет: земля здесь вытоптана до того, что все живое в ней погибло, – как это может быть, он не понимает, однако земля выглядит какой-то пятнистой, желтой, больной. Когда он входит в крааль, стены отрезают его от всего на свете – кроме неба. Его предупредили: сюда лучше не лезть, здесь полно змей, а если он позовет на помощь, никто его не услышит. Змеи, сказали ему, после полудня нежатся в краалях на солнцепеке: выползают из нор – ошейниковые кобры, шумящие гадюки, песчаные ужи, – чтобы погреть под солнцем свою холодную кровь. Ни одной змеи он в краалях пока что не видел, но тем не менее следит за каждым своим шагом.

Фрик однажды наткнулся за кухней – там, где женщины развешивают постиранное, – на песчаного ужа, забил его до смерти палкой и бросил длинное желтоватое тело поверх кустов. Женщины туда несколько недель не захаживали. Змеи женятся на всю жизнь, сказала Трин; и когда убивают мужа, жена приползает, чтобы отомстить.

Весна и сентябрь – лучшее время для приезда в Кару, вот только школьные каникулы продолжаются и тогда, и тогда всего неделю. В один из их сентябрьских приездов на ферме появляются стригали. Появляются словно ниоткуда – диковатые люди на велосипедах, нагруженных постельными скатками, кастрюльками и сковородками.

Стригали, обнаруживает он, люди особенные. Если они вдруг сваливаются, точно с неба, на ферму, следует считать, что ей повезло. Чтобы удержать их здесь, выбирают и режут самого жирного хамеля[22] – валуха. Они занимают старую конюшню, обращая ее в свой барак. Ночью в небо взвивается пламя большого костра – стригали пируют.

Он присутствует при долгом разговоре дяди Сона с вожаком стригалей, мужчиной настолько темнокожим, резким и сильным, что его вполне можно принять за туземца. Они говорят о погоде, о состоянии пастбищ в провинции Принс-Альберт, в провинции Бофор, в провинции Фрейзербург, о плате за работу. Африкаанс, на котором изъясняются стригали, настолько невнятен и переполнен незнакомыми оборотами, что он едва их понимает. Откуда они? Выходит, в стране есть места куда более недосягаемые, чем Фоэльфонтейн, сердцевина, нутро, еще больше обособленное от мира?

На следующее утро, за час до зари, его будит топот копыт – это первое стадо овец гонят мимо дома, чтобы запереть их в ближайшем к стригальне краале. Дом пробуждается. На кухне шум, суета, пахнет кофе. Едва начинает светать, он, уже одетый, выходит наружу, слишком взволнованный, чтобы дожидаться завтрака.

Ему дают поручение – держать большую жестянку, наполненную сухими бобами. Каждый раз, как стригаль заканчивает обрабатывать очередную овцу – отпускает ее, хлопнув по заду, и бросает состриженное на сортировочный стол, а овца, голая, розовая, с кровоточащими ранками там, где стригаль зацепил ее кожу, нервной пробежкой удаляется во второй загон, – каждый раз стригаль получает право взять из жестянки один боб, что и делает, кивая и произнося вежливое «My basie!».

Когда ему надоедает держать жестянку (стригали могут брать бобы и без него, они – люди деревенские, о нечестности, считай, и не слышали), он вместе с братом берется помогать тем, кто вяжет шерсть в кипы, – оба подпрыгивают на ней, плотной, жаркой, сальной. Его приехавшая из Скипперсклофа кузина, Агнес, тоже здесь. Она и ее сестра присоединяются к ним, они вчетвером скачут по шерсти, точно по огромной перине, смеясь и выделывая курбеты.

Агнес занимает в его жизни место, ему пока не понятное. Он познакомился с ней в семь лет. Приглашенные в Скипперсклоф, они приехали туда уже под вечер, после долгой дороги. В небе теснились облака, солнце не грело. Холодный зимний свет сообщал вельду глубокий красновато-синий тон, без следа какой-либо зелени. Даже главный дом фермы выглядел негостеприимно: суровый белый прямоугольник под острой цинковой крышей. Никакого сходства с Фоэльфонтейном; не хотел бы он жить здесь.

Агнес, которая старше его на несколько месяцев, отпустили погулять с ним. Она повела его в вельд. Шла босиком, у нее даже собственных туфелек не было. Вскоре дом скрылся из виду, их окружила пустота. Они разговорились. Волосы Агнес были собраны в две косички, она слегка пришепетывала, ему это понравилось. Он утратил обычную сдержанность. Забыл, беседуя с ней, на каком языке говорит: мысли его сами превращались в слова, прозрачные и ясные.

Теперь он уже не помнит, о чем рассказывал Агнес в тот вечер. Но рассказал он ей все – все, что делает, что знает, на что надеется. Она молча слушала его. И, еще рассказывая, он понял, что день сегодня особенный – из-за нее.

Солнце уже садилось, неистово багровое, но ледяное. Облака темнели, ветер усиливался, пробиваясь сквозь его одежду. А на Агнес только и было что хлопковое платьице, да и ступни ее посинели от холода.

«Где вы были? Что делали?» – спрашивали взрослые, когда они вернулись в дом. «Niks nie», – ответила Агнес. Ничего.

Здесь, в Фоэльфонтейне, ходить на охоту Агнес не разрешают, однако она может бродить с ним по вельду или ловить лягушек в большом пруду. С ней он чувствует себя иначе, чем со школьными друзьями. Это как-то связано с присущей ей мягкостью, готовностью слушать, но и с ее загорелыми стройными ногами, с босыми ступнями, с тем, как она, словно танцуя, перескакивает с камня на камень. Он умен, лучший ученик своего класса; и о ней говорят, что она умница; гуляя, они обсуждают вопросы, услышав которые взрослые только головами качают: было ли у Вселенной начало; что лежит за Плутоном, темной планетой; где находится Бог, если Он существует?

Отчего ему так легко разговаривать с Агнес? Оттого, что она девочка? На любой его вопрос она отвечает охотно и мягко, ничего не утаивая. Агнес – его двоюродная сестра, стало быть, влюбиться друг в дружку и пожениться они не могут. И в каком-то смысле это хорошо: он волен просто дружить с ней, раскрывать перед ней сердце. Но что, если он все-таки любит ее? Это и есть любовь – ненатужная щедрость, чувство, что тебя наконец-то поняли, ненужность притворства?

Стригали работают весь день и весь следующий, едва прерываясь на то, чтобы поесть, состязаясь друг с другом в быстроте. К вечеру второго дня работа оказывается выполненной, каждая овца фермы остриженной. Дядя Сон выносит из дома брезентовый мешок с бумажными деньгами и монетами и платит каждому стригалю в зависимости от числа предъявляемых им бобов. За этим следует еще один костер и еще одно пиршество. А на следующее утро стригали покидают ферму, и она возвращается к прежней неторопливой жизни.

Шерсти набралось столько, что кипы ее переполняют сарай. Дядя Сон обходит их с трафаретом и штемпельной подушечкой, проставляя на каждой свое имя, название фермы, сорт шерсти. Еще через день появляются огромные грузовики (как они перебрались через песчаное русло Бушменской реки, в котором даже легкие машины и те увязают?), кипы укладывают в них, и грузовики уезжают.

Это повторяется каждый год: приключение, волнение. И так всегда и будет: нет причин, по которым этому мог бы прийти конец, – существовали бы сами годы.

Секретное и священное слово, которое связывает его с фермой, таково: «принадлежать». Когда он выходит в вельд один, то позволяет себе негромко сказать: «Я пришел с фермы». Во что он действительно верит, но чего не произносит вслух, держит при себе из страха разрушить волшебство, так это в слова «я принадлежу ферме».

Он никому этого не говорит, потому что такую фразу очень легко понять превратно, легко обратить в ее противоположность: «Ферма принадлежит мне». А она никогда ему принадлежать не будет, он навсегда останется здесь не более чем гостем: и понимает это, и принимает. От мысли о том, что он мог бы и вправду жить в Фоэльфонтейне, называть ферму своим домом и больше не спрашивать разрешения делать то, что ему хочется, у него начинает кружиться голова, и он эту мысль отгоняет. «Я принадлежу ферме»: дальше этого он пойти не готов, даже в самой что ни на есть глубине души. Но в той же самой глубине он знает то, что знает и ферма: на самом деле Фоэльфонтейн не принадлежит никому. Ферма больше любого из людей. Ферма существует от века до века. Когда все они умрут, когда даже фермерский дом обратится, подобно краалям на склоне горы, в руины, ферма так и останется здесь.

Как-то раз – далеко от дома, в вельде – он наклоняется и вытирает ладони в пыли, словно омывая их. Это ритуал. Он совершает ритуал. Он еще не знает пока, что такое ритуал, и все же радуется, что никто его не видит и никому про это не расскажет.

Принадлежность ферме – его тайная доля, доля, с которой он появился на свет и которую радостно принимает. Другая его тайна состоит в том, что, как бы он этому ни противился, он все еще принадлежит своей матери. Для него не секрет, что две эти зависимости приходят в столкновение. Как не секрет и то, что на ферме хватка матери ослабевает больше, чем где бы то ни было еще. Неспособная, будучи женщиной, охотиться, неспособная даже выходить в вельд, она попадает в проигрышное положение.

У него две матери. Дважды рожденный: один раз женщиной, другой – фермой. Две матери – и ни одного отца.

В полумиле от фермерского дома дорога разветвляется, левая идет к Мервевиллю, правая к Фрейзербургу. А в развилке лежит кладбище: участок земли, обнесенный оградой с воротами. Над кладбищем господствует мраморное надгробие дедушки; вокруг него теснится около дюжины других могил, пониже чином и попроще, с надгробиями из аспидного сланца – на одних выбиты имена и даты, на других и того нет.

Дедушка – единственный здесь Кутзее, единственный, кто умер в семье с того времени, как ферма стала ее собственностью. Здесь он закончил свой путь, человек, начавший как уличный торговец в Пикетберге, затем открывший магазин в Лайнгсбурге и ставший там мэром города, а затем купивший отель во Фрейзербург-Роуде. Он лежит здесь, погребенный, но ферма по-прежнему принадлежит ему. Дети его снуют по ней, точно карлики, и внуки тоже – карлики среди карликов.

По другую сторону дороги находится еще одно кладбище, неогороженное, кое-какие из его могильных холмиков выветрились настолько, что кажется, будто земля впитала их в себя. Здесь лежат слуги и батраки фермы, череда их восходит к самому Ауте Яапу, а от него тянется дальше в прошлое. Те могильные камни, которые еще стоят, не несут на себе ни дат, ни имен. И все же здесь он испытывает благоговейный трепет, больший, чем среди сгрудившихся вокруг его деда поколений Боутсов. К привидениям это чувство никакого отношения не имеет. В Кару никто в привидения не верит. Тот, кто умирает здесь, умирает раз и навсегда: муравьи растаскивают его плоть, солнце выбеливает кости, тем все и кончается. И однако же, когда он обходит эти могилы, ему становится не по себе. Глубокое молчание исходит из земли, такое глубокое, что оно кажется гулом.

Ему хотелось бы, чтобы, когда он умрет, его похоронили на ферме. Если ее хозяева не согласятся на это, пусть тогда его сожгут, а пепел развеют здесь.

Еще одно место, в которое он каждый год совершает паломничество, – это Блумхоф – там стоял самый первый фермерский дом. Теперь от него остался только фундамент, никакого интереса не представляющий. Когда-то перед домом был пруд, питаемый подземным источником, однако источник этот давно пересох. От разбитых здесь некогда огорода и сада не осталось и следа. Но рядом с источником выросла из голой земли да так и стоит огромная одинокая пальма. В ее дупле поселился рой пчел, маленьких, черных и злющих. Ствол пальмы почернел от дыма костров, которые в течение многих лет разводят здесь люди, приходящие, чтобы отнять у пчел мед; однако пчелы не улетают, они так и продолжают собирать нектар – бог их знает, где они находят его на этой сухой, серой земле.

Ему хотелось бы, чтобы пчелы, когда он навещает их, понимали, что он приходит с чистым сердцем, не воровства ради, но желая отдать им дань уважения. Однако стоит ему приблизиться к пальме, как пчелы начинают гневно жужжать, а затем на него налетают, норовя отогнать, их передовые посты – как-то раз ему пришлось даже с позором удирать по вельду от преследовавшего его роя, виляя из стороны в сторону и отмахиваясь руками, спасибо еще никто этого не видел и не посмеялся над ним.

Каждую пятницу на ферме режут овцу. Он отправляется вместе с Росом и дядей Соном, чтобы выбрать ту, которой предстоит умереть, а после смотрит, как на не видном из дома месте за сараем, отведенном для забоя скота, Фрик берет овцу за ноги и прижимает их к земле, а Рос безобидным с виду карманным складным ножом перерезает ей горло, потом оба крепко держат животное, которое бьется, дергается, кашляет, пока из него струей бьет кровь. Он продолжает наблюдать за Росом, который свежует еще теплый труп, и подвешивает тушу к ветке гевеи, и вспарывает живот, и вытягивает, складывая их в тазик, внутренности: большой, синий, набитый травой желудок, кишечник (Рос выдавливает из прямой кишки последний помет, от которого сама овца избавиться не успела), сердце, печень, почки – все, что крылось внутри овцы и кроется внутри него.

Тем же самым ножом Рос и ягнят кастрирует. И за этим он наблюдает тоже. Юных ягнят с их матерями загоняют в загон. Там Рос расхаживает среди них, хватая ягнят, одного за другим, за заднюю ногу, прижимая их, отчаянно блеющих от ужаса, к земле и вскрывая мошонки. Голова его резко опускается вниз, он сжимает зубами яички, вытягивает их наружу. Они походят на двух маленьких медуз, за которыми тянутся синие и красные кровеносные сосуды.

Рос отсекает заодно и хвост ягненка и отбрасывает его в сторону, оставляя окровавленный обрубок.

Рос, с его короткими ногами, в мешковатых, ношеных-переношеных, обрезанных ниже колен штанах, домодельных башмаках и драной шляпе, шаркая, точно клоун, бродит среди ягнят, безжалостно уродуя их. Под конец операции ягнята встают, израненные и истекающие кровью, рядом со своими матерями, не сделавшими ничего, чтобы их защитить. Рос складывает нож. Работа сделана, он улыбается, коротко и криво.

Обсудить увиденное ему не с кем. «Зачем ягнятам отрезают хвосты?» – спрашивает он у матери. «Потому что иначе у них под хвостами заведутся мясные мухи», – отвечает она. Оба притворяются – оба знают, о чем на самом деле был задан вопрос.

Однажды Рос дал ему подержать свой складной нож, показал, с какой легкостью тот перерезает волос. Волос даже не согнулся, просто распался на две половинки от легчайшего прикосновения ножа. Рос точит его каждый день – плюет на оселок и водит по нему ножом взад-вперед, легко, едва касаясь камня. То же и с лопатой Роса: он столько раз точил ее, рубил ею корни и снова точил, что от лезвия лопаты осталась лишь полоска стали в дюйм-другой шириной, а деревянный черенок ее стал гладким и почернел от впитавшегося в него за долгие годы пота.

– Не стоило бы тебе смотреть на это, – говорит ему мать в одну из пятниц, когда он приходит после забоя овцы домой.

– Почему?

– Да просто не стоит.

– Мне хочется.

И он возвращается, чтобы посмотреть, как Рос растягивает шкурку овцы на колышках и посыпает ее каменной солью.

Ему нравится наблюдать за работой Роса, Фрика и дяди. Сон хочет, надеясь извлечь выгоду из выросших цен на шерсть, завести на ферме новых овец. Однако в последние несколько лет дождей выпадало мало, вельд высох, трава и кусты его никнут к земле. И потому Сон решает перепланировать всю ферму, разбить ее на небольшие, заново огороженные лагеря и перегонять овец из одного в другой, давая вельду время отдохнуть. Сон, Рос и Фрик уезжают каждый день, чтобы врывать столбы изгородей в твердую как камень землю, протягивать фарлонг за фарлонгом проволоки, натягивать ее, точно струну, и закреплять.

Дядя Сон неизменно добр с ним, и все-таки он знает – дядя его недолюбливает. Как он это понял? По выражению неловкости, которое появляется в глазах Сона при его приближении, по натужности в его голосе. Если бы Сон и вправду любил его, то был бы с ним бесцеремонен и прост – как с Росом и Фриком. А вместо этого Сон следит за тем, чтобы всегда говорить с ним по-английски – даже притом, что отвечает он на африкаанс. Для обоих это уже стало вопросом чести, и как им выбраться из этой западни, они не знают.

Он говорит себе, что в неприязни, которую питает к нему дядя, нет ничего личного, все дело просто в том, что он, сын младшего брата Сона, старше, чем его, Сона, сын – тот совсем еще ребенок. Однако он боится, что корни этой неприязни уходят намного глубже, что дядя осуждает его за преданность матери, незваной гостье их семьи, а не отцу – ну и еще за то, что он неискренен, нечестен и вообще никакого доверия не внушает.

Если бы ему пришлось выбирать себе отца – выбирать между Соном и его настоящим отцом, – он выбрал бы Сона, несмотря даже на то, что тогда он безвозвратно обратился бы в африкандера и вынужден был, как все дети фермы, провести годы в чистилище африкандерской школы-интерната, прежде чем смог бы вернуться сюда.

А может быть, у дядиной нелюбви к нему существует причина еще более глубокая: Сон ощущает темные притязания на него со стороны чужого ребенка и отвергает их, совсем как мужчина, который норовит стряхнуть цепляющегося за него младенца. Он постоянно наблюдает за Соном, любуясь мастерством, с которым тот делает все – от лечения больной овцы до починки ветряного насоса. Особенно зачаровывает его присущее дяде знание животных. Бросив на овцу всего один взгляд, Сон может назвать не только ее возраст и породу, не только сказать, какого сорта шерсть она будет давать, но и какова на вкус каждая часть ее тела. Овцу для забоя он выбирает, исходя из того, хороши ли будут ее ребра, когда их поджарят, или ляжки, когда их запекут.

Мясо он любит. И с нетерпением ждет ударов полуденного колокола и роскошного обеда, который они обещают: блюд жареной картошки, желтого риса с изюмом, батата со сладкой подливой, тыквы с коричневым сахаром и кубиками мягкого хлеба, кисло-сладких бобов, свекольного салата, а в середине стола, на почетном месте – самое большое блюдо с бараниной в собственном ее соку. Впрочем, посмотрев, как Рос режет овец, он старается с сырым мясом дела больше не иметь. Вернувшись в Вустер, он предпочитает не заходить в мясную лавку. Его отталкивает небрежная легкость, с которой мясник шлепает о прилавок куском мяса, разрезает его, заворачивает в бурую бумагу, пишет на ней цену. А когда он слышит скрипучее пение режущей кость ленточной пилы, ему хочется заткнуть уши. Вид печени, назначение которой остается для него туманным, его не очень смущает, но от выставленных в витрине сердец и уж тем более от подносов с требухой он отворачивается. Он и на ферме-то требуху есть отказывается, хоть ее и считают там большим деликатесом.

Ему невдомек, почему овцы принимают свою участь, почему никогда не бунтуют, а смиренно идут на смерть. Если антилопа знает, что нет на свете ничего хуже, чем попасть в руки человека, и до последнего своего дыхания старается убежать, почему овца так тупа? Ведь овцы – животные и должны обладать свойственной животным остротой чувств: почему же они не слышат последнего блеяния жертвы, убиваемой за сараем, почему не чуют запаха крови, не берут его на заметку?

По временам, оказавшись среди овец – когда их сгоняют для дезинфекции и до отказа набивают ими загон, из которого они убежать не могут, – он испытывает желание пошептаться с ними, предупредить о том, что их ждет. Но затем улавливает в их желтых глазах проблеск чего-то такого, что заставляет его молчать: покорности, предвидения не только того, что происходит за сараем с попавшей в руки Роса овцой, но и того, что ожидает их всех под конец долгой, сопряженной с мучительной жаждой поездки в Кейптаун на большом грузовике. Они знают все, до малейшей подробности, и на все согласны. Они подсчитали цену и готовы ее заплатить – цену того, что они живут на земле, цену того, что они живут.

Глава двенадцатая

В Вустере всегда дует ветер, немощный и холодный зимой, сухой и горячий летом. Проведя час под открытым небом, ты обнаруживаешь мелкую красную пыль у себя в волосах, в ушах, на языке.

Мальчик он здоровый, полный сил и энергии и тем не менее часто простужается. По утрам он просыпается с комом в горле, с красными глазами, из носу течет – не остановишь, его бросает то в жар, то в холод. «Я заболел», – хрипло сообщает он матери. Мать притрагивается к его лбу тылом кисти. «Ну, тогда лежи в постели», – вздыхает она.

Остается миновать еще один трудный момент – это когда отец спросит: «А где Джон?» – и мать ответит: «Заболел», а отец фыркнет и скажет: «Опять прикидывается». После этого он лежит как может тихо, пока отец не уходит, пока не уходит брат и он не получает наконец возможность приняться за целодневное чтение.

Читает он очень быстро и в книгу уходит с головой. Во время его болезней матери приходится два раза в неделю заглядывать в библиотеку, чтобы брать ему книги: две на свою карточку и две на его. Сам он библиотеки избегает, опасаясь возможных расспросов библиотекарши.

Он понимает: если ему хочется стать великим человеком, нужно читать серьезные книги. Он должен стать таким, как Авраам Линкольн или Джеймс Уатт, учивший при свече, пока все спали, латынь, греческий и астрономию. От мысли стать великим человеком он пока что не отказался и обещает себе взяться вскоре за серьезное чтение, но сейчас ему хочется только одного – читать захватывающие истории.

Он прочитывает все детективы Энид Блайтон, все повести о мальчиках Гарди[23] и все, написанное о Бигглсе[24]. Однако больше всего ему нравятся книги о французском Иностранном легионе, которые писал Персиваль Кристофер Рен. «Кто самый великий писатель на свете?» – спрашивает он у отца. Отец говорит: Шекспир. «А почему не Персиваль Кристофер Рен?» – спрашивает он. Отец Рена не читал и, несмотря на его военное прошлое, читать, похоже, не собирается. «Персиваль Кристофер Рен написал сорок шесть книг. А Шекспир сколько?» – с вызовом осведомляется он и начинает перечислять названия. Отец произносит: «А-ай!» – и раздраженно отмахивается, но ничего не отвечает.

Если отцу нравится Шекспир, значит это плохой писатель, решает он. Тем не менее он начинает читать Шекспира, книгу с желтоватыми, обмахрившимися по краям страницами, полученную отцом в наследство и, наверное, стоящую немалых денег, раз она такая старая. Он пытается понять, почему Шекспира называют великим. Прочитывает «Тита Андроника» – из-за римского названия этой пьесы, – затем «Кориолана», пропуская длинные монологи, как пропускает описания в книгах из библиотеки.

Кроме Шекспира, у отца есть еще томики стихов Вордсворта и Китса. А у матери – томик Руперта Брука. Они занимают почетное место на каминной полке в гостиной, рядом с Шекспиром, «Легендой о Сан-Микеле»[25] в особом кожаном футляре и книгой А. Дж. Кронина про какого-то врача[26]. «Легенду о Сан-Микеле» он начинал читать дважды, но каждый раз ему становилось скучно. Он так и не понял, кто такой этот Аксель Мунте, правдивая это книга или выдуманная и про что она – про девушку или про какое-то место.

Однажды отец заходит в его комнату с книжкой Вордсворта в руке. «Ты должен это прочитать», – говорит он и указывает на стихи, помеченные им карандашными галочками. А еще через несколько дней приходит снова, чтобы обсудить с ним стихи. «„Грохот водопада меня преследовал, вершины скал, гора, глубокий и угрюмый лес – их очертанья и цвета рождали во мне влеченье – чувство и любовь“[27], – цитирует отец. – Великая поэзия, верно?» Он бормочет что-то, отказываясь встречаться с отцом глазами, отказываясь подыгрывать ему. И очень скоро отец сдается.

Он о своей неподатливости не сожалеет. Он не понимает, какое отношение может иметь поэзия к жизни отца, и подозревает, что это всего лишь притворство. Когда мать говорит, что ей приходилось, чтобы избежать насмешек сестер, украдкой забираться с книжкой на чердак, он ей верит. Но представить себе отца читающим в детские годы стихи не может – сейчас отец читает одни газеты. По его представлениям, отец в том возрасте только и делал, что отпускал остроты, смеялся да сигареты за кустами курил.

Он наблюдает за читающим газету отцом. Читает отец быстро, нервно, перелистывая страницы словно в поисках чего-то, в газете отсутствующего, перелистывая шумно и прихлопывая их ладонью. Дочитав, он складывает газету в узкую полоску и принимается за кроссворд.

Мать тоже преклоняется перед Шекспиром. Она считает, что величайшая его пьеса – «Макбет». «Если б что-то там, все следствия предусмотрев… – бормочет она и запинается, а затем продолжает, подчеркивая кивками ритм, – всегда несло успех»[28] – и добавляет: «Всем благовониям Аравии не отмыть этого запаха»[29]. «Макбета» она проходила в школе. Учительница стояла у нее за спиной и щипала мать за руку, пока та не дочитывала монолог до конца. «Kom nou, – повторяла учительница, – Ну, давай же», – и щипала, и мать выдавливала из себя следующие несколько слов.

Чего он не может понять в матери, так это правильности ее английского, особенно письменного, – даром что ума на то, чтобы помочь ему с домашними заданиями, которые он получает в Четвертом Стандартном, ей явно не хватает. Слова она использует в их правильном смысле, грамматика у нее безупречная. В английском языке мать чувствует себя как рыба в воде, там ее на ошибке поймать невозможно. Как это могло получиться? Отца ее звали Питом Вемейером, имя самое африкандерское. В альбоме есть его фотография: рубашка без ворота, широкополая шляпа – самый обычный фермер. Жили они в провинции Юниондейл, а там англичане не встречаются; чуть ли не все их соседи носили фамилию Зондаг. А ее мать была урожденной Мари дю Биль – происхождение немецкое, ни капли английской крови. И однако же, детям своим она давала английские имена – Роланд, Уинфрид, Эллен, Вера, Норман, Ланселот – и дома разговаривала с ними только по-английски. Где они могли освоить английский – Мари и Пит?

Английский отца почти так же хорош, хотя в нем слышатся отголоски африкаанса: отец говорит «thutty» вместо «thirty»[30]. Решая кроссворд, отец обязательно роется в «Оксфордском карманном словаре английского языка». Похоже на то, что он знаком – по крайней мере, шапочно – с каждым словом этого словаря, да и с каждой идиомой тоже. Отец с наслаждением произносит самые глупые из них, словно пытаясь понадежнее устроить их в своей памяти: pitch in[31], come a cropper[32].

С Шекспиром он дальше «Кориолана» не продвинулся. Газеты ему скучны – если не считать спортивных страниц и комиксов. Когда читать становится совсем уж нечего, он принимается за зеленые книги. «Принеси зеленую книгу!» – кричит он матери со своего ложа болезни. Зеленые книги – это тома «Детской энциклопедии» Артура Ми, которые ездят с ними повсюду столько, сколько он себя помнит. Он прочитал их от корки до корки десятки раз, а когда был младенцем, вырывал из них страницы, разрисовал все тома цветными мелками, у некоторых переплеты отодрал, так что теперь обходиться с зелеными книгами следует осторожно.

Вообще говоря, он эти зеленые книги не читает, слог их – слишком умильный, слишком детский – вызывает у него раздражение: другое дело – вторая половина десятого тома, алфавитный указатель, полный фактических сведений. Впрочем, чаще всего он задерживается на картинках, в особенности на фотографиях мраморных скульптур, на голых мужчинах и женщинах, обвитых посередке тонкой тканью. Гладкие, стройные мраморные девушки наполняют его эротические сны.

Самое удивительное в его простудах – то, как быстро они проходят. К одиннадцати утра насморк исчезает, голова проясняется и чувствует он себя превосходно. Довольно пропахшей потом пижамы, затхлых одеял, продавленных матрасов и разбросанных повсюду сопливых носовых платков. Он выбирается из постели, но не одевается: не стоит слишком уж искушать судьбу. Главное – не высовывать носа на улицу, ведь кто-то из соседей или прохожих может донести на него, поэтому он возится с конструктором, или наклеивает марки в альбом, или нанизывает пуговицы на нитку, или сплетает из шерсти, из остатков ее мотков, шнуры. Ящик его стола набит такими шнурами, годными только на то, чтобы подпоясывать ими халаты, которых у него нет. Когда в комнату заглядывает мать, он старается принять вид по возможности пристыженный, поеживается от ее язвительных слов.

И все-то подозревают его в мошенничестве. Убедить мать в том, что он и вправду болен, ему не удается ни разу; она уступает его мольбам лишь потому, что не умеет сказать ему «нет». А школьные друзья считают его нюней и маменькиным сынком.

Но ведь и правда – очень часто он просыпается утром оттого, что ему не хватает воздуха; и чихает по несколько минут подряд, пока у него не перебивает дыхание, и плачет, и хочется ему умереть. Такие-то приступы не подделаешь.

Существует правило: если тебя не было в школе, принеси объяснительную записку. Стандартную записку матери он знает наизусть: «Прошу простить Джона за вчерашнее отсутствие. Он сильно простудился, и я решила, что ему разумнее будет остаться в постели. Искренне ваша». Он, всякий раз предчувствуя недоброе, отдает учительнице эти записки, которые и мать пишет, считая их лживыми, и учительница читает как вранье.

Произведя в конце года подсчет, он обнаруживает, что отсутствовал в школе один день из трех. И все равно остался первым учеником класса. Отсюда он делает вывод, что происходящее в классе никакого значения не имеет. Пропущенное им всегда можно наверстать, не покидая дома. Будь его воля, он вообще в школу не заглядывал бы весь год, приходил бы только на письменные экзамены.

Учителя ничего сверх написанного в учебниках не говорят. Он не презирает их за это – и другие мальчики тоже. На самом деле ему даже не нравится, когда учитель, что случается время от времени, обнаруживает свое невежество. Он защищал бы своих учителей, если бы мог. Он внимательно слушает каждое произносимое ими слово. Но слушает не столько из потребности чему-то научиться, сколько из желания не быть пойманным на том, что он замечтался («А что я сейчас сказала? Повтори – что я сейчас сказала?»), вызванным к доске и униженным перед всем классом.

Он уверен в том, что отличается от других, что он особенный. Просто ему пока неизвестно, зачем его послали в мир. Он подозревает, что человеком, почитаемым всеми при жизни, Артуром или Александром, стать ему не удастся. Его оценят и признают только после смерти.

Он ждет зова. Когда его призовут, он будет готов. И неустрашимо ответит на зов, даже если ему придется пойти на смерть, как кавалеристам Легкой бригады. Уровень достижений, к которому он должен стремиться, – это уровень КВ – «Креста Виктории». КВ имеется только у англичан. У американцев он отсутствует, у русских, к его разочарованию, тоже. О Южной Африке и говорить нечего.

И разумеется, КВ – инициалы матери, это его внимания тоже не миновало.

Южная Африка – страна без героев. Вольрад Вольтемад[33], может, и сгодился бы в герои, но уж больно смешное у него имя. Раз за разом вступать в бушующее море, чтобы спасти злополучных моряков, – поведение, несомненно, бесстрашное; но кто его проявлял, бесстрашие, – человек или конь? От мысли о белом коне Вольрада Вольтемада, который снова непоколебимо бросается навстречу волнам (ему нравится словно удвоенная, спокойная сила слова «непоколебимо»), у него подступает к горлу комок.

Вик Товил встречается с Мануэлем Ортисом в бою за звание чемпиона мира в «весе петуха». Бой происходит в субботнюю ночь; он не ложится допоздна, чтобы послушать по радио комментарий. В последнем раунде Товил, окровавленный и уставший, набрасывается на своего противника. Ортис отступает, толпа безумствует, голос комментатора хрипнет от крика. Судьи объявляют решение: южноафриканец Викки Товил – новый чемпион мира. Он и отец восторженно кричат и обнимаются. Он не знает, как выразить свою радость. Импульсивно хватает отца за волосы и что есть сил дергает. Отец отскакивает, смотрит на него как-то странно.

Несколько дней газеты печатают сделанные во время боя фотографии. Викки Товил становится национальным героем. А вот его восторги вскоре сходят на нет. Он по-прежнему радуется, что Товил побил Ортиса, однако задумывается о причинах своей радости. Кто для него этот Товил? Почему он не может свободно выбирать в боксе между Товилом и Ортисом, как выбирает в регби между «Гамильтонс» и «Вилладжерс»? Он что же, обязан болеть за Товила, невзрачного человечка со сгорбленными плечами, большим носом и крошечными, пустыми черными глазками, просто потому, что Товил – южноафриканец? А южноафриканцы должны всегда поддерживать других южноафриканцев, даже им незнакомых?

От отца помощи ждать нечего. Отец никогда ничего способного удивить не говорит. Он неизменно предсказывает победу Южной Африки или Западной провинции – в регби, в крикете, в чем угодно. «Как по-твоему, кто победит?» – спрашивает он у отца за день до встречи Западной провинции с Трансваалем. «Западная провинция, с большим отрывом», – без заминки отвечает отец. Они слушают матч по радио, побеждает Трансвааль. Отца это не смущает. «На следующий год победит Западная, – говорит он, – вот увидишь».

Ему кажется глупым верить в победу Западной провинции только потому, что ты из Кейптауна. Уж лучше верить в победу Трансвааля и получить, если тот проиграет, приятный сюрприз.

Ладонь его еще сохраняет ощущение от отцовских волос, жестких, крепких. Совершенный им буйный поступок по-прежнему озадачивает и тревожит его. Раньше он себе таких вольностей с отцом не позволял. Хорошо бы, ничего подобного больше не случилось.

Глава тринадцатая

Поздняя ночь. Все в доме спят. Он лежит в постели, перебирая воспоминания. Постель пересекает оранжевая полоска – свет всю ночь горящих в Реюнион-Парке уличных фонарей.

Вспоминает он то, что произошло этим утром во время собрания, пока христиане пели гимны, а евреи и католики гуляли на свободе. Его загнали в угол два старших мальчика, оба католики. «Ты когда на катехизис придешь?» – спросили они. «Я не могу ходить на катехизис, мне мама по пятницам всякие поручения дает, я весь вечер занят», – соврал он. «Если не ходишь на катехизис, значит ты не католик», – заявили они. «Я католик», – ответил он; и снова соврал.

Если худшее должно случиться, думает он теперь, значит так тому и быть, если католический священник придет к матери и спросит, почему он не ходит на уроки катехизиса, или – другой кошмар – если директор школы объявит, что все ученики с африкандерскими фамилиями переводятся в африкаансские классы, – если эти кошмары претворятся в реальность и у него не останется иного оружия, кроме вздорного крика, буйства и плача, поведения ребенка, который, знает он, все еще прячется в нем, свернувшись, точно пружина, в колечко, – если вслед за этим буйством ему останется только последний, отчаянный шаг: броситься под защиту матери, отказываясь возвращаться в школу и моля спасти его, – если он сделает это и навеки покроет себя окончательным позором, открыв всем то, что знают лишь он, его мать, а возможно, на свой презрительный манер, и отец, а именно: что он все еще остается ребенком и никогда не вырастет, – если вымыслы о нем, созданные им самим, созданные годами нормального поведения, по крайней мере прилюдного, развалятся и все увидят его настоящее нутро, уродливое, темное, плачущее, младенческое, и станут потешаться над ним, сможет ли он тогда жить? Разве не станет он таким же мерзким, как те уродливые, недоразвитые дети-дауны со слюнявыми ртами, которых лучше всего напичкать снотворным или попросту придушить?

Кровати в доме все как одна старые, усталые, пружины их провисают, они скрипят при малейшем движении. Он лежит так спокойно, как может, лежит в тонкой полоске падающего из окна света, сознавая, что тело его немного повернуто вбок, что кулаки прижаты к груди. И пытается в этом безмолвии вообразить свою смерть. Он вычитает себя из всего: из школы, из дома, из матери; пытается представить, как дни идут своим чередом, но уже без него. И не может. Всегда что-то да остается, что-то маленькое, как уголек, как переживший пожар желудь – сухой, покрытый пеплом, отвердевший, неспособный к росту, но существующий. Он может вообразить себя умирающим, но не может – исчезнувшим. И как ни старается, уничтожить последние остатки себя ему не удается.

Что же удерживает его в мире? Страх причинить горе матери, горе настолько огромное, что он не способен вынести мысль о нем дольше одного мига? (Он видит ее в голой комнате, безмолвно стоящей, закрыв глаза руками, и сразу опускает занавес над этой сценой, над этой картиной.) Или в нем есть что-то еще, отказывающееся умирать?

Он вспоминает другой случай, когда его тоже загнали в угол, когда двое мальчишек-африкандеров заломили ему руки за спину и утащили за земляной вал на дальнем конце регбийного поля. Особенно ясно помнит он мальчика покрупнее, такого жирного, что жир обвисал складками под его тесной одеждой, – одного из тех идиотов или полуидиотов, которые могут ломать вам пальцы или пережимать дыхательное горло с такой же легкостью, с какой они сворачивают шею птице, – и мирно улыбаться при этом. Ему было страшно тогда, что и говорить, сердце стучало, как молот. И все же насколько подлинным был тот страх? Пока его волокли, спотыкавшегося, через регбийное поле, не твердило ли что-то внутри него, что-то живое, беспечное: «Не бойся, ничего с тобой случиться не может, это всего лишь новое приключение».

Ничего с тобой случиться не может, и нет ничего, на что ты не способен. Вот две правды о нем, которые, по сути дела, одна – правда о том, что есть в нем хорошего и в то же самое время что есть дурного. Эта правда, состоящая из двух правд, означает, что он не умрет, что бы с ним ни произошло; но не означает ли она также, что и жить он не будет?

Он младенец. Мать отрывает его, подхватив под мышки, от земли – лицом вперед. Ноги его болтаются в воздухе, голова никнет, он голый; но мать держит его перед собой и несет в мир. Ей нет нужды знать, куда она идет, ей нужно лишь следовать за ним. И пока она так шагает, все перед ним обращается в камень, и раскалывается, и рассыпается. Он всего лишь младенец с большим животом и мотающейся из стороны в сторону головкой, но это могущество в нем есть.

Тут он засыпает.

Глава четырнадцатая

Звонок из Кейптауна. Тетя Энни упала, споткнувшись о порог своей квартиры в Роузбэнке, сломала бедро. Ее отвезли в больницу, кто-то должен приехать, договориться о дальнейшем.

Стоит июль, середина зимы. Весь Западный Кейп накрыт одеялом холода и дождя. Они – он, его мать и брат – едут утренним поездом в Кейптаун, а там автобусом по Клоф-стрит до «Народной больницы». Тетя Энни, кажущаяся в ее ночной рубашке с цветочками совсем крошечной, как дитя, лежит в женском отделении. Отделение переполнено: старухи с худыми, сердитыми лицами, шаркая, бродят по нему в ночных рубашках и что-то шипят себе под нос; толстые, растрепанные женщины с пустыми физиономиями сидят на кроватях, безразлично выставив груди всем на показ. Из громкоговорителя в углу доносится передача «Радио Штейнбок». Три часа, послеполуденный концерт по заявкам радиослушателей: Нельсон Риддл и его оркестр исполняют «Улыбку в ирландских глазах».

Тетя Энни сжимает морщинистой лапкой руку матери.

– Я не хочу оставаться здесь, Вера, – хриплым шепотом произносит она. – Мне здесь плохо.

Мать гладит ее по ладони, старается успокоить. На тумбочке у койки стоит стакан с водой для зубов тети Энни, лежит Библия.

Старшая медсестра отделения сообщает им, что сломанное бедро тети Энни вправлено. Ей придется провести месяц в постели, пока не срастется кость.

– Женщина она немолодая, это потребует времени.

А после ей придется ходить с костылем.

Помолчав, сестра добавляет, что, когда тетя Энни поступила в больницу, ногти у нее на ногах были длинные и черные, как птичьи когти.

Его брат, заскучав, начинает канючить, жаловаться на жажду. Мать останавливает проходящую мимо нянечку, просит принести стакан воды. Он, смущаясь, глядит в сторону.

Они проходят по коридору в офис социального работника.

– Вы родственники? – спрашивает он. – Сможете приютить ее?

Мать поджимает губы. Качает головой.

– А почему она в свою квартиру вернуться не может? – спрашивает он у матери, когда они выходят из кабинета.

– Куда же ей по лестницам-то лазить? И до магазина она добираться не сумеет.

– Я не хочу, чтобы она у нас жила.

– Она и не будет у нас жить.

Часы посещения больных истекают, пора прощаться. На глазах тети Энни выступают слезы. Она с такой силой стискивает руку матери, что той приходится разжимать ее старые пальцы.

– Ek wil huistoe gaan, Vera, – шепчет она: Я хочу домой.

– Потерпи еще несколько дней, тетя Энни, пока снова на ноги не встанешь, – говорит мать самым успокоительным ее тоном.

Этого он никогда прежде в ней не замечал: умения врать.

Наступает его черед. Тетя Энни протягивает к нему руку. Она приходится ему и двоюродной бабушкой, и крестной матерью одновременно. В альбоме есть ее фотография с младенцем на руках, уверяют, что это он. На ней черное платье до щиколоток и старомодная черная шляпка; за спиной ее видна церковь. Поскольку тетя – его крестная мать, она верит, что их связывают какие-то особенные отношения. И похоже, совсем не ощущает отвращения, которое он испытывает к ней, такой морщинистой и уродливой на ее больничной койке, – отвращения, которое внушает ему все это заполненное уродливыми женщинами отделение. Он старается этого отвращения не показывать, сердце его жжет стыд. Он терпит ее прикосновение, однако ему очень хочется уйти, покинуть это место и никогда в него не возвращаться.

– Ты такой умный, – произносит тетя Энни низким, хрипловатым голосом, каким всегда говорила на его памяти. – Ты уже большой мужчина, мать может положиться на тебя. Ты должен любить ее, быть ей опорой – и братику тоже.

Быть опорой матери? Что за чушь? Его мать – скала, каменный столп. Не он должен быть ей опорой, а она ему! И вообще, с какой стати тетя Энни завела этот разговор? Изображает умирающую, а у нее всего-навсего перелом бедра.

Он кивает, старается сохранить вид серьезного, внимательного, послушного мальчика, хотя втайне желает лишь одного – чтобы она от него отстала. Она улыбается многозначительной улыбкой, говорящей о существовании особой связи между нею и первенцем Веры, связи, которой он ни в малой мере не чувствует и не признает. Глаза у нее тусклые, блекло-голубые, усталые. Ей восемьдесят лет, она почти слепа. Даже в очках Библию толком читать не может, просто держит книгу на коленях и бормочет слова из нее.

Наконец тетя разжимает пальцы, и он, промямлив что-то, отступает от нее.

Очередь брата. Брат покорно дает поцеловать себя.

– До свидания, Вера, – каркает тетя Энни. – Mag die Here jou seen, jou en die kinders. – Да благословит Господь тебя и детей.

Времени пять, начинает темнеть. В непривычной сутолоке часа пик они садятся на поезд до Роузбэнка. Им придется заночевать в квартире тети Энни: перспектива, внушающая ему предчувствия самые мрачные.

Холодильника у тети Энни нет. В продуктовом шкафу пусто: несколько морщинистых яблок, половина заплесневелого батона и банка рыбной пасты, которая матери доверия не внушает. Она посылает его в индийскую лавку; затем они ужинают хлебом, джемом и чаем.

Унитаз зарос коричневой грязью. Он представляет себе сидящую на этом унитазе старуху с длинными черными ногтям, и его начинает тошнить. Пользоваться унитазом ему ну никак не хочется.

– Почему мы должны ночевать здесь? – спрашивает он.

– Почему мы должны ночевать здесь? – вторит ему брат.

– Потому, – сурово отвечает мать.

Лампочки у тети Энни сорокаваттные, она экономит электричество. В тусклом желтоватом свете спальни мать начинает укладывать вещи тети в картонные коробки. Он в этой спальне никогда еще не был. На стенах ее висят обрамленные фотографии чопорных, неприветливых мужчин и женщин – это Брехеры, дю Били, его предки.

– А почему она не может жить у дяди Альберта?

– Потому что Китти с двумя больными стариками не справиться.

– Я не хочу, чтобы она жила с нами.

– С нами она жить не будет.

– А где же тогда?

– Мы подыщем для нее дом.

– Что значит «дом»?

– Ну, дом, дом, дом престарелых.

Единственная комната, которая нравится ему в квартире тете Энни, – это кладовка. Она до потолка заполнена старыми газетами и картонками. Еще здесь есть тоже доходящие до потолка полки, забитые книгами: кряжистыми книгами в красных переплетах, с плотными шершавыми страницами – такая бумага использовалась для книг, которые печатались на африкаансе, она похожа на промокательную, но с застрявшими в ней кусочками сечки и следами от мух. На корешке каждой стоит название: «Ewige Genesing»; на обложке оно же, но полное «Deur ’n gevaarlike krankheid tot ewige genesing» – «От тяжкого недуга к вечному здравию». Книгу написал его прадед, отец тети Энни, а она – рассказ об этом он слышал множество раз – посвятила ей всю свою жизнь, сначала переведя ее с немецкого на африкаанс, затем потратив все свои сбережения на то, чтобы заплатить типографу из Стелленбоса, отпечатавшему несколько сот экземпляров, и переплетчику, который переплел некоторую их часть, а затем начав обходить с ними книжные магазины Кейптауна. Когда же магазины продавать эту книгу отказались, тетя стала таскаться с ней от двери к двери. На полках кладовки стоят остатки переплетенного тиража, а картонки содержат страницы, так и не переплетенные.

Он пытался почитать «Ewige Genesing», но книжка оказалась слишком уж скучной. Едва-едва приступив к рассказу о своем проведенном в Германии детстве, Бальтазар дю Биль прерывает его длинными описаниями огней, вспыхивавших в небе, и обращавшихся к нему оттуда же голосов. И похоже, такова вся книга: за короткими кусочками, посвященными автору, следуют пространные пересказы того, что наговорили ему эти голоса. Он и его отец давно уже придумали шуточку насчет тети Энни и ее отца Бальтазара дю Биля. Они произносят название книги нравоучительным тоном предиканта[34] – нараспев, растягивая гласные: «Deur ’n gevaaaarlike krannnnkheid tot eeeewige geneeeeesing».

– Отец тети Энни был сумасшедшим? – спрашивает он у матери.

– По-моему, да.

– Тогда зачем она потратила все свои деньги на издание его книги?

– Уж очень она его боялась. Он был ужасным старым немцем, страшно жестоким и властным. Все его дети боялись отца.

– Так ведь он тогда уже умер.

– Ну да, умер, однако она все равно считала, что в долгу перед ним.

Матери не хочется критиковать тетю Энни и ее чувство долга перед сумасшедшим стариком.

Лучшее, что есть в кладовке, – это переплетный пресс – чугунный, тяжелый и цельный, как колесо локомотива. Он уговаривает брата положить руки под пресс и поворачивает огромный винт до тех пор, пока руки не оказываются прижатыми так, что отнять их брат не может. Потом они меняются местами и за винт берется брат.

Еще один или два поворота – и треснут кости, думает он. Что заставляет их сносить это испытание, их обоих?

В один из их первых вустерских месяцев их пригласили на ферму, которая снабжала «Стэндэрд кэннерс» фруктами. Пока взрослые пили чай, он и брат бродили по двору фермы. И наткнулись на кукурузную дробилку. Он убедил брата сунуть руку в воронку для зерен и провернул ручку. И за миг, прежде чем перестал крутить, почувствовал, как дробятся тонкие кости. Брат, весь пепельный от боли, стоял с зажатой в машине рукой, лицо его было недоуменным, вопрошающим.

Хозяева фермы поспешили отвезти всю их семью в больницу, и там врач ампутировал у брата половину среднего пальца левой руки. Какое-то время брат носил перебинтованную руку на перевязи, потом надевал на обрубок пальца черный кожаный наконечничек. Брату было тогда шесть лет. И хотя никто не уверял его, что палец отрастет заново, брат не жаловался.

Он так и не попросил у брата прощения, да никто и не укорял его за то, что он сделал. Тем не менее воспоминание об этом лежит на его душе тяжким грузом: воспоминание о мягком сопротивлении плоти и кости, потом о скрежете.

– По крайней мере, ты можешь гордиться тем, что один из членов твоей семьи что-то сделал в жизни, оставил что-то после себя, – говорит мать.

– Ты же говоришь, что он был ужасным стариком. Жестоким.

– Да, но он потратил свою жизнь не впустую.

На фотографии, которая висит в спальне тети Энни, взгляд у Бальтазара дю Биля суровый и пристальный, а рот узкогубый и жесткий. Рядом с ним стоит его жена, усталая, недовольная. Бальтазар дю Биль познакомился с ней, дочерью еще одного миссионера, когда приехал в Южную Африку, чтобы обращать язычников в христианство. Позже, отправившись в Америку проповедовать Писание, он взял ее и трех рожденных ими детей с собой. На миссурийском колесном пароходе кто-то подарил его дочери Энни яблоко. Она побежала к отцу показать подарок, а отец высек ее за то, что она разговаривала с незнакомым человеком. Вот немногие факты, известные ему о Бальтазаре дю Биле, – не считая тех, что содержатся в громоздкой книге, существующей в чрезмерном для этого мира количестве экземпляров.

У Бальтазара было трое детей: Энни, Луиза – мать его матери – и Альберт, он тоже присутствует на фотографиях, висящих в спальне тети Энни, испуганный мальчик в матросском костюмчике. Ныне Альберт – это дядя Альберт, согбенный старик с припухлым, белым, похожим на гриб лицом, он все время трясется и не может передвигаться без посторонней помощи. Дядя Альберт за всю свою жизнь ни разу нигде настоящего жалованья не получал. Все отпущенные ему дни дядя Альберт потратил на сочинение книг и всяких историй; работать приходилось его жене.

Он спрашивает мать о книгах дяди Альберта. Мать говорит, что читала одну, давно, но ничего из нее не помнит.

– Они очень старомодные. Теперь никто таких не читает.

Он находит в кладовке две книги дяди Альберта, отпечатанные на той же толстой бумаге, что и «Ewige Genesing», но переплетенные в коричневую кожу – в точности того же цвета, что у скамеек на железнодорожных станциях. Одна называется «Kain», другая «Die Sondes van die vaders» – «Грехи отцов».

– Можно я их возьму? – спрашивает он у матери.

– Конечно, – отвечает она. – Никто их не хватится.

Он начинает читать «Die Sondes van die vaders», но бросает, дойдя до десятой страницы, – уж больно она скучная.

«Ты должен любить мать, быть ей опорой». Он размышляет о наставлениях тети Энни. «Любить»: слово это он выговаривает с неприязнью. Даже мать уже научилась не говорить ему «люблю тебя», хотя время от времени, когда она прощается с ним на ночь, с ее губ срываются нежные слова: «любовь моя».

В любви он никакого смысла не видит. Когда в фильмах мужчины и женщины целуются под роскошное и низкое пение скрипок, он начинает ерзать на стуле. И клянется, что никогда таким не станет: размякшим, слезливым.

Себя он целовать никому не позволяет, разве только сестрам отца – для них он делает исключение, потому что таков их обычай и ничего другого они не знают. Поцелуи – часть цены, которую он платит за посещение фермы: быстрое касание губами их губ, по счастью всегда сухих. В семье матери целоваться не принято. Да и отца с матерью он целующимися ни разу не видел. Иногда, если им по каким-то причинам приходится притворяться в присутствии других людей, отец целует мать в щеку. Мать подставляет ее неохотно, сердито, словно из-под палки; отец целует ее легко, быстро, нервно.

Пенис отца он видел только один раз. Это было в 1945-м, когда вся семья собралась в Фоэльфонтейне после того, как отец вернулся с войны. Отец с двумя братьями пошли на охоту и его взяли с собой. День был жаркий, дойдя до пруда, они решили искупаться. Поняв, что купаться все собираются голышом, он попытался уйти, но его не отпустили. Им было весело. Они все время шутили, предложили и ему раздеться и поплавать, он отказался. Вот тогда-то он и увидел целых три пениса сразу, и особенно ясно отцовский – бледный, беловатый. Он хорошо помнит, как негодовал на то, что его вынудили смотреть на это безобразие.

Спят родители отдельно. У них никогда не было двойной кровати. Вообще, единственная двойная кровать, какую он видел, стоит на ферме, в главной спальне, которую занимали когда-то дедушка с бабушкой. Ему двойные кровати представляются старомодными, принадлежащими временам, когда жены рожали в год по ребенку, точно овцы или свиньи. И он благодарен родителям за то, что они покончили с этим делом до того, как он начал понимать, что к чему.

Он готов поверить, что давным-давно, еще в Виктория-Уэст, до его рождения, родители любили друг дружку, поскольку любовь, судя по всему, это предварительное условие брака. В альбоме есть фотографии, которые вроде бы доказывают их любовь: на одной, к примеру, они сидят на пикнике, обнявшись. Но она наверняка закончилась годы тому назад, и он считает, что им от этого только лучше стало.

Что касается его самого, то разве яростные и гневные чувства, которые питает он к матери, как-то связаны с потными восторгами, льющимися с киноэкрана? Мать любит его, это он признает; но в том-то вся и беда, тем-то и неправильно ее отношение к нему. Любовь матери порождается прежде всего ее вечной бдительностью, готовностью наскочить на него и спасти от любой опасности. Он мог бы, если бы захотел (но никогда не захочет), расслабиться, отдаться ее заботам, опираться на нее до конца своих дней. Как раз потому, что он так уверен в ее заботливости, ему и приходится всегда быть настороже, не расслабляться, не давать ей ни единого шанса.

Он заслуживает избавления от ее выжидательного внимания. Придет время, и он добьется этого избавления, утвердит свою самостоятельность, отвергнет мать так грубо, что она, потрясенная, отпрянет и отпустит его. И все же стоит ему лишь подумать об этом мгновении, вообразить ее удивленный взгляд, ощутить ее боль, как его охватывает чувство вины. И тогда он готов сделать все, чтобы смягчить удар: успокаивать ее, обещать, что никогда ее не покинет.

Ощущая боль матери, ощущая так досконально, точно он – часть ее, а она – часть его, он понимает, что сидит в западне, выбраться из которой невозможно. А кто в этом повинен? Он возлагает всю вину на мать, он злится на нее, но и стыдится одновременно своей неблагодарности. Любовь: так это и есть любовь – клетка, по которой он снует туда-сюда, туда-сюда, будто несчастный, сбившийся с толку бабуин? И что может понимать в любви невежественная, наивная тетя Энни? Да он знает о жизни в тысячу раз больше, чем она, потратившая вся свою на рукопись сумасшедшего отца. Сердце его старо, мрачно и жестко, как каменное. И это еще одна из его постыдных тайн.

Глава пятнадцатая

Мать проучилась год в университете, прежде чем уступить место в нем своим младшим братьям. Отец – дипломированный атторней; в «Стэндэрд кэннерс» он работает только потому, что открытие практики требует (по словам матери) таких больших денег, какими они не располагают. Он хоть и винит родителей за то, что те не вырастили его нормальным ребенком, однако образованностью их гордится.

Поскольку дома все говорят по-английски, а в школе он первый по английскому языку ученик, он считает себя англичанином. И хотя фамилия у него африкандерская, хотя в его отце больше африкандерского, чем английского, хотя на африкаанс он говорит без тени английского акцента, за африкандера его и на миг никто не принял бы. Тот африкаанс, каким он владеет, узок и бесплотен; существует целый мир, густонаселенный мир сленга и аллюзий, доступный настоящим мальчикам-африкандерам (непристойности – это лишь часть его) и недоступный ему.

Имеется у африкандеров и еще кое-что общее – угрюмость, непримиримость, а где-то за ними, совсем близко, угроза физической расправы (он думает о них как о носорогах: огромных, с крепкими жилами, тяжело ступающих, толкающих, проходя мимо, друг друга) – он и этих качеств с ними не разделяет, а на самом деле и разделять не хочет. Они размахивают своим языком, точно дубинкой, которой обороняются от врагов. Встречая их ватагу на улицах, лучше обходить ее стороной, – собственно, и передвигаясь поодиночке, они сохраняют вид свирепый и угрожающий. Порой во время утреннего построения классов в школьном дворе он обшаривает взглядом ряды африкандеров в поисках кого-нибудь непохожего на всех остальных, кого-то, отмеченного мягкостью. Нет таких. Оказаться когда-нибудь заброшенным в их толпу – немыслимо: они попросту раздавят его, уничтожат его дух.

И все же он, к собственному удивлению, понимает, что отдавать им африкаанс не хочет. Он помнит свой первый приезд в Фоэльфонтейн, ему тогда было года четыре-пять и говорить на африкаансе он совсем не умел. Брат был еще ребенком, которого держали в доме, подальше от солнца, так что играть он мог только с детьми цветных. Он делал с ними лодочки из ореховых скорлупок и спускал их по оросительным канавам. Но был словно немым: все приходилось изображать мимикой и жестами, ему иногда казалось, что он лопнет от мыслей, выразить которые не может. А потом он вдруг открыл рот и заговорил – легко, бегло, не останавливаясь, чтобы подумать. Он и сейчас хорошо помнит, как влетел к матери и закричал: «Послушай! Я на африкаанс говорить умею!»

Когда он говорит на африкаанс, все сложности жизни словно вдруг отлетают куда-то. Африкаанс подобен призрачной оболочке, которую он повсюду носит с собой, он волен вскользнуть в нее и мгновенно обратиться в другого человека – более простого и веселого, с более легкой походкой.

Одно качество англичан огорчает его – качество, подражать коему он не собирается, – их презрение к африкаанс. Когда они приподнимают брови и надменно коверкают слова этого языка – как будто произношение слова veld с «в» есть признак подлинного джентльмена, – он их не одобряет: они заблуждаются – хуже того, они смешны. Он не идет на уступки такого рода, даже находясь среди англичан: произносит слова африкаанс так, как их следует произносить, со всеми жесткими согласными и тяжелыми гласными звуками.

В его классе учатся еще несколько мальчиков с африкандерскими фамилиями. С другой стороны, в африкаансских классах мальчиков с английскими фамилиями нет. По его сведениям, среди старшеклассников присутствует один африкандер по фамилии Смит, который вполне может оказаться Смизом, но это и все. Жаль, конечно, но оно и понятно: какой же англичанин захочет жениться на африкандерше и завести африкандерскую семью, если все эти женщины либо огромны и толсты, с раздувшимися грудями и шеями, как у лягушки-вола, либо костлявы и корявы?

Он благодарит Бога за то, что мать его говорит по-английски. А отцу все равно не доверяет, несмотря на Шекспира, Вордсворта и кроссворды из «Кейп таймс». Он не понимает, почему отец старается остаться англичанином даже здесь, в Вустере, где ему так легко было бы снова податься в африкандеры. Детство, проведенное отцом в Принс-Альберте, – он слышал, как отец шутил, вспоминая о нем со своими братьями, – поражает его сходством с жизнью вустерских африкандеров. Осью, вокруг которой оно вращалось, были те же побои, нагота, то же отправление естественных нужд на глазах у других мальчиков, то же животное безразличие к необходимости уединения.

Мысль о превращении в африкандера, бритоголового и босого, приводит его в ужас. Это все равно что в тюрьму попасть, там ведь тоже уединиться нельзя. Без возможности уединения ему попросту не выжить. А если бы он был африкандером, то проводил бы в их обществе каждую минуту каждого дня и ночи. Перспектива невыносимая.

Он помнит три дня, которые прожил в скаутском лагере, помнит, каким был несчастным, как ему хотелось домой, как все было не по нему, как он прокрадывался в свою палатку и сидел в ней один, читая книгу.

Как-то в субботу отец посылает его купить сигарет. Он может доехать на велосипеде до центра города, там есть настоящие магазины с витринами и кассами, а может заглянуть в африкандерскую лавочку у железнодорожного переезда – это просто комната на задах дома с выкрашенным в коричневую краску прилавком и почти пустыми полками. Он выбирает то, что поближе.

Жаркий полдень. В лавке свисают с потолка полоски соленого вяленого мяса, билтонга, повсюду мухи. Он совсем уж собирается сказать стоящему за прилавком мальчику – африкандеру, который ненамного старше его, – что ему нужны двадцать «Антилоп» без фильтра, как в рот его залетает муха. Он с отвращением выплевывает ее. Муха лежит на прилавке, подергиваясь в лужице его слюны.

– Sies! – выпаливает один из покупателей.

Ему хочется протестовать: «А что мне было делать? Не выплевывать муху? Проглотить ее? Я же просто ребенок!» Однако этих безжалостных людей никакими объяснениями не проймешь. Он стирает ладонью слюну с прилавка и под неодобрительное молчание расплачивается за сигареты.

Как-то, обмениваясь воспоминаниями о прежних днях на ферме, отец с братьями добираются до собственного отца. «’n Ware ou jintlman! – говорят они, повторяя привычную формулу, и смеются: – Dis wat hy op sy grafsteen sou gewens het». «Фермер и джентльмен» – ему бы понравилось, если б на его надгробии написали… Особенно смешным кажется им то, что отец продолжал носить сапоги для верховой езды, когда все остальные обитатели фермы переходили на velskoen.

Мать, послушав их, презрительно фыркает. «Вы лучше вспомните, как вы его боялись, – говорит она. – Сигарету не смели при нем закурить, даже когда взрослыми стали».

Они конфузятся, – похоже, мать задела их за живое.

Его дедушка, притязавший на титул джентльмена, владел когда-то не только фермой и половиной отеля во Фрейзербург-Роуд, но и домом в Мервевилле, и перед этим домом стоял флагшток, на котором он в дни рождения короля поднимал «Юнион Джек».

«’n Ware ou jintlman en ’n ware ou jingo!» – добавляют братья: Настоящий старый ура-патриот! И смеются снова.

Мать права. Они ведут себя как дети, произносящие за спинами родителей грязные слова. Да и вообще, какое право имеют они вышучивать своего отца? Но если бы они еще и по-английски не говорили, то походили бы на их соседей вроде Боутсов и Нигрини – тупых и грузных, умеющих разговаривать только об овцах и погоде. По крайней мере, когда собирается их семья, слышится веселая болтовня на смешанном языке, смех, а стоит Нигрини или Боутсам заявиться сюда с визитом, как сам воздух становится хмурым, грузным и тусклым. «Ja-nee»[35], – произносят Боутсы и вздыхают. «Ja-nee», – повторяют Кутзее и молятся, чтобы их гости поскорее убрались восвояси.

А что можно сказать о нем? Если почитаемый им дедушка был ура-патриотом, получается, что и он тоже ура-патриот? Когда в биоскопе раздаются звуки «Боже, храни короля» и на экране развевается «Юнион Джек», он выпрямляется, словно вставая по стойке смирно. От пенья волынки у него дрожь пробегает по спине, как и от слов stalwart, valorous[36].

Он не может понять, почему столь многие из окружающих его людей не любят Англию. Англия – это Дюнкерк и «Битва за Британию». Англия исполняет свой долг и принимает свою участь спокойно, без суеты. Англия – это юноша в Ютландском сражении, который стоял у своей пушки, и палуба горела под ним. Англия – это сэр Ланселот Озерный, и Ричард Львиное Сердце, и Робин Гуд с его длинным луком и костюмом из зеленого линкольнского сукна. А что могут предложить хотя бы сравнимого африкандеры? Дирки Юса, который скакал на коне, пока тот не пал? Пита Ретифа, одураченного зулусами? А после фуртреккеры отомстили, перестреляв тысячи зулусов, у которых и ружей-то не было, и возгордились этим.

В Вустере имеется англиканская церковь, а при ней священник с седыми волосами и трубкой, который еще и возглавляет отряд скаутов и которого английские мальчики из его класса – настоящие англичане с английскими фамилиями и домами в старой, зеленой части города – фамильярно называют «падре». Когда англичанин говорит вот так, он замолкает. Есть английский язык, которым он хорошо владеет. Есть Англия и все, за что стоит Англия, которой он верен, так он считает. Но ведь ясно же, что этого мало для того, чтобы тебя признали настоящим англичанином: необходимо еще пройти испытания, которые он наверняка провалит.

Глава шестнадцатая

Родители о чем-то договариваются по телефону, о чем именно, он не знает, но на душе у него становится тревожно. Не нравится ему довольная, себе на уме улыбка матери, улыбка, означающая, что она приняла за него какое-то решение.

Это их последние дни в Вустере. И они же лучшие дни учебного года: экзамены сданы, и делать в школе нечего – разве что помогать учителю оценки в табели выставлять.

Мистер Гувс зачитывает перечни оценок, ученики складывают их, предмет за предметом, затем подсчитывают проценты, торопливо, каждому хочется первым поднять руку. Игра состоит в том, чтобы догадаться, кому какие оценки принадлежат. Свои он обычно узнает без труда – последовательность чисел, возрастающих до девяноста и ста с чем-то по арифметике и спадающая до семидесяти по истории и географии.

В истории и географии он не очень успешен потому, что терпеть не может заучивать что-нибудь наизусть – настолько, что откладывает подготовку к экзаменам по этим предметам до последнего: до последней ночи, а то и утра. Даже сам облик учебника истории – жесткая, шоколадного цвета обложка, длинные и скучные списки причин того и этого (причины Наполеоновских войн, причины «Великого трека») – и тот ему ненавистен. Авторы учебника – Тальярд и Схуман. Тальярд представляется ему сухим и тощим, Схуман – полнотелым, лысеющим и очкастым; они сидят один против другого за столом где-то в Парле, раздраженно черкают страницу за страницей и передают их друг другу. По какой причине эти двое написали свою книгу по-английски, он и вообразить не может – разве что хотели показать детям Engelse почем фунт лиха.

И география ничем не лучше – списки городов, списки рек, списки производимых продуктов. Когда его просят перечислить продукты, производимые той или иной страной, он всегда заканчивает их перечисление кожами и шкурами и надеется попасть в точку. Разница между кожами и шкурами ему неизвестна, как, собственно, и кому-либо другому.

Что до всех прочих экзаменов, нельзя сказать, что он радостно предвкушает их, но, когда приходит время, сдает с охотой. По части сдачи экзаменов он силен – не будь их, он мало чем отличался бы от других мальчиков. Экзамены приводят его в состояние пьянящего, знобящего волнения, в котором он начинает писать быстро и уверенно. Само состояние ему не нравится, а вот знание, что оно дремлет в нем, ожидая лишь повода, чтобы включиться, действует на него успокоительно.

Иногда ему удается воспроизвести это состояние, его запах и вкус, ударяя камнем о камень и вдыхая дымок: порох, железо, жар, размеренное биение в венах.

Тайна телефонного звонка и улыбки матери раскрывается на утренней перемене, когда мистер Гувс велит ему задержаться в классе. В облике мистера Гувса проступает нечто фальшивое – дружелюбие, которому он не доверяет.

Мистер Гувс приглашает его к себе домой на чашку чая. Он безмолвно кивает, запоминает адрес. Ему это совершенно ни к чему. Не то чтобы он не доверял мистеру Гувсу в той же мере, в какой доверял миссис Сандерсон, учительнице Четвертого Стандартного, но ведь мистер Гувс – мужчина, а от мужчин исходит некое веяние, к которому он относится с подозрением: нетерпеливость, едва обуздываемая грубость, намек на удовольствие при проявлениях жестокости. Он не понимает, как ему вести себя с мистером Гувсом, да и с мужчинами вообще: то ли не оказывать им никакого сопротивления и добиваться их похвалы, то ли отгородиться от них стеной чопорности. С женщинами все проще, потому что они добрее. Впрочем, мистер Гувс – этого отрицать нельзя – человек справедливый настолько, насколько это вообще возможно. Он хорошо знает английский и, похоже, ничего не имеет против англичан или притворяющихся англичанами мальчиков из африкандерских семей. Во время одного из его многочисленных отсутствий в школе мистер Гувс объяснял разницу между переходными и непереходными глаголами, и он потом не без труда нагнал класс по этой теме. Если бы противопоставление непереходных глаголов переходным было бессмыслицей наподобие идиом, оно, наверное, ставило бы в тупик и других учеников. Однако другие, во всяком случае большинство их, отличали одно от другого с совершеннейшей легкостью. Вывод неизбежен: мистер Гувс знает об английской грамматике что-то такое, чего не знает он.

К трости мистер Гувс прибегает не реже любого другого учителя. Однако излюбленное его наказание, налагаемое, когда класс слишком расшумится и слишком надолго, состоит в том, что он приказывает всем положить перья, закрыть тетрадки, сцепить на затылке руки, зажмуриться и сидеть абсолютно неподвижно.

Если не считать шагов прогуливающегося взад-вперед мистера Гувса, в комнате не раздается ни звука. С обступающих школьный двор эвкалиптов доносится успокоительное воркование голубей. Такое наказание он готов преспокойно сносить хоть целую вечность: голуби, тихое дыхание мальчиков вокруг.

Диса-роуд, на которой стоит дом мистера Гувса, находится все в том же Реюнион-Парке, в новом, северном отростке поселка, – он ни разу сюда не заглядывал. Оказывается, мистер Гувс не только живет в Реюнион-Парке и ездит в школу на велосипеде, у него также есть жена, простая смуглая женщина, и, что еще более удивительно, двое маленьких детей. Все это выясняется в гостиной дома 11 по Диса-роуд, на столе которой его ожидают булочки и чашка чая и в которой, чего он и опасался, его оставляют наедине с мистером Гувсом и ему приходится поддерживать отвратительный, полный фальши разговор.

Дальше – хуже. Мистер Гувс, сменивший галстук и куртку на шорты и носки цвета хаки, старательно притворяется, что, поскольку учебный год позади, а ему предстоит вскоре покинуть Вустер, они двое могут быть друзьями. Собственно говоря, мистер Гувс пытается внушить ему, что друзьями они весь этот год и были: учитель и самый умный из учеников, первый в классе.

От волнения, которое все нарастает в нем, он словно деревенеет. Мистер Гувс предлагает ему еще одну булочку, от отказывается. «Бери-бери!» – говорит мистер Гувс и кладет булочку на его блюдце. Ему не терпится уйти отсюда.

Он так хотел покинуть Вустер, приведя все в полный порядок. Готов был отвести в своей памяти место мистеру Гувсу рядом с миссис Сандерсон – ну, не так чтобы совсем уж рядом, но близко. А теперь мистер Гувс все испортил. Зря он это.

Вторая булочка так и остается несъеденной. Он больше не в силах притворяться и погружается в упрямое молчание. «Тебе пора?» – спрашивает мистер Гувс. Он кивает. Мистер Гувс встает, провожает его до калитки, точно такой же, как у дома 12 по Тополевой авеню, даже петли ее ноют на той же высокой ноте.

По крайней мере, мистеру Гувсу хватает ума не пожимать ему на прощание руку и вообще обойтись без глупостей.

Решение покинуть Вустер связано со «Стэндэрд кэннерс». Отец решает, что никакого будущего у него в «Стэндэрд кэннерс», дела которой, по его словам, идут на спад, нет. И собирается вернуться к юридической практике.

В офисе устраивают прощальную вечеринку, с которой отец возвращается в новых часах. А вскоре после этого отец уезжает в Кейптаун – один, оставив мать организовывать переезд.

Она договаривается с перевозчиком по фамилии Ретиф, соглашающимся за пятнадцать фунтов отвезти в своей машине не только всю мебель, но и их троих.

Рабочие Ретифа грузят мебель в фургон, мать с братом забираются туда же. Он в последний раз быстро обходит дом, прощаясь. У передней двери осталась подставка для зонтов, из которой обычно торчали две клюшки для гольфа и прогулочная трость. «Подставку забыли!» – кричит он. «Иди сюда! – зовет мать. – Забудь ты про эту подставку!» – «Нет!» – кричит он и не выходит из дома, пока рабочие не выносят ее. «Dis net ’n ou stuk pyp», – ворчит Ретиф: Подумаешь, кусок старой трубы.

Так он и узнает: то, что представлялось ему подставкой для зонтов, было обрезком бетонной канализационной трубы, который мать притащила домой и покрасила зеленой краской. Они везут эту ценность с собой в Кейптаун, заодно со старой, покрытой собачьими волосами подушкой, на которой спал Казак, снятой с птичьего вольера и скрученной в рулон проволочной сеткой, машиной для подачи крикетных мячей и деревянной палкой со знаками азбуки Морзе. Поднимающийся на перевал Байнсклоф фургон Ретифа представляется ему Ноевым ковчегом, спасающим камни и палки их прежней жизни.

За дом в Вустере они платили двенадцать фунтов в месяц. Дом, снятый отцом в Пламстеде, обходится в двадцать пять. Он стоит на самом краю Пламстеда, лицом к песчаному простору, поросшему кустами, в которых всего через неделю после их приезда полиция обнаруживает бумажный пакет с мертвым младенцем внутри. В получасе ходьбы в противоположном направлении находится железнодорожная станция Пламстед. Дом построен совсем недавно, как и все дома на Эвремонд-роуд, у него венецианские окна и паркетные полы. Двери в нем покороблены, замки не работают, на заднем дворе – груда мусора.

В соседнем доме живет пара, только-только приехавшая из Англии. Мужчина вечно моет свою машину; женщина, в красных шортах и темных очках, проводит все дни в шезлонге, подставив солнцу длинные белые ноги.

Первое, что необходимо сделать, – найти для него и брата школу. Кейптаун – не Вустер, где все мальчики учатся в единственной мужской школе, а все девочки в единственной женской. В Кейптауне школ много, есть из чего выбрать. Однако, чтобы попасть в хорошую, нужны связи, а связей у них практически нет.

Благодаря влиянию брата матери, Ланса, они получают собеседование в Роденбошской средней мужской школе. Одетый в шорты, рубашку с галстуком и темно-синий блейзер с эмблемой Вустерской мужской школы, он сидит вместе с матерью на скамье у кабинета директора. Когда подходит их очередь, они оказываются в обитой деревянными панелями комнате со множеством фотографий регбийных и крикетных команд. Вопросы директор задает матери: где они живут, чем занимается отец. Потом настает минута, которой он ждал. Мать достает из сумочки школьную характеристику, из коей явствует, что он был лучшим учеником класса и, значит, перед ним должны раскрываться все двери.

Директор школы надевает очки для чтения.

– А, так ты был первым в классе, – говорит он. – Хорошо, хорошо! Но у нас тебе это так просто не далось бы.

Он надеялся, что его будут испытывать: спросят, когда произошло сражение на реке Баффало, или, еще того лучше, предложат решить в уме арифметическую задачу. Однако собеседование уже закончилось.

– Обещать ничего не могу, – говорит директор. – Мы внесем его имя в список очередников и будем надеяться, что кто-то из нынешних учеников покинет школу.

Последняя надежда – на католическую школу Святого Иосифа. У Святого Иосифа списка очередников нет, эта школа берет любого, кто готов оплачивать обучение, цена которого составляет для некатоликов двенадцать фунтов в четверть.

Он и мать начинают понимать, что в Кейптауне дети из разных слоев общества и в школах учатся в разных. Святой Иосиф обслуживает если не низший слой, то ближайший к нему. Неудача в попытке устроить сына в школу получше огорчает мать, но его не расстраивает. Он вообще не знает, к какому слою они принадлежат, где их место. Пока он доволен и тем, что в школу его приняли. Опасность оказаться в африкаансской школе и вести жизнь африкандера миновала, а это самое главное. Он может расслабиться. Ему даже католиком притворяться больше не придется.

Настоящие англичане в школах наподобие Святого Иосифа не учатся. Однако он каждый день видит их на улицах Рондебоша, идущими в школу или из школы, любуется их прямыми светлыми волосами и золотистой кожей, их одеждой, которая никому из них не мала и не велика, их спокойной уверенностью в себе. Они подшучивают друг над другом – легко, без привычных ему криков и грубости. Присоединиться к ним он и не мечтает, но наблюдает за ними и старается перенять их повадки.

Мальчики из Епархиального колледжа, самые английские из всех, не снисходят даже до того, чтобы играть со Святым Иосифом в крикет или регби; живут они в районах для избранных, удаленных от железной дороги, вследствие чего он никогда этих мест не видел и знает их лишь по названиям: Бишопкорт, Фернвуд, Констанция. У них есть сестры, которые учатся в школах наподобие Гершеля или Святого Киприана и о которых они добродушно заботятся, не дают их в обиду. В Вустере он девочек видел редко: у его друзей почему-то всегда только братья и были, не сестры. Теперь же он впервые любуется англичанками, такими златоволосыми, такими прекрасными, что ему трудно поверить в возможность их существования на этой земле.

Чтобы оказаться в школе к половине девятого, ему приходится выходить из дома в полвосьмого: полчаса пешего хода до станции, пятнадцать минут езды в поезде, пять минут – от станции до школы, ну и десять минут про запас, на случай непредвиденных задержек. Однако он, боясь опоздать, покидает дом в семь, а у школы оказывается еще до восьми. Он садится в только что отпертом уборщиком классе за свой стол, опускает голову на сложенные руки и ждет.

В ночных кошмарах он ошибается, определяя по часам время, пропускает поезд, поворачивает по пути в школу не туда. И плачет от безнадежного отчаяния.

Единственные мальчики, появляющиеся в школе раньше него, – это братья Де-Фрейтас, чей отец, зеленщик, забрасывает их сюда на заре, направляясь в своем помятом синем грузовичке к продуктовому рынку «Солт-ривер».

Преподаватели Святого Иосифа принадлежат к ордену маристов. Эти братья в их черных сутанах и белых накрахмаленных галстуках представляются ему людьми особенными. На его воображение сильно действует тайна, которая их облекает: тайна происхождения, тайна имен, от которых они отказались. Ему не нравится, что брат Августин, крикетный тренер, приходит на занятия в белой рубашке, черных брюках и крикетных бутсах, точно самый обычный человек. И особенно не по душе ему то, что брат Августин, когда приходит его черед играть за бэтсмена, сует в штаны защитный щиток.

Он не знает, что делают братья, когда не преподают. То крыло школы, в котором они спят, едят и ведут свою частную жизнь, для школьников закрыто, да ему и не хочется заглядывать туда. Ему нравится думать, что живут они как аскеты, пробуждаются в четыре утра, проводят часы в молитве, вкушают скудную пищу, штопают свои носки. Когда кто-то из братьев ведет себя дурно, он изо всех сил старается подыскать этому извинение. Если брат Алексис, к примеру, неприличнейшим образом пукает или просто засыпает на уроках африкаанс, он объясняет это так: брат Алексис – интеллигентный человек, считающий, что учительство ниже его достоинства. А когда брата Жан-Пьера освобождают от обязанностей дежурного по спальне живущих в школьном пансионе учеников младших классов и начинаются разговоры о том, что брат приставал к мальчикам, он просто выкидывает эти россказни из головы. То, что у братьев могут возникать сексуальные желания, которым они уступают, кажется ему немыслимым.

Поскольку английский язык является родным лишь для немногих из братьев, они наняли для его преподавания мирянина-католика. Мистер Уэлан – ирландец: англичан он ненавидит, а к протестантам питает почти не скрываемую им неприязнь. Кроме того, он не дает себе труда правильно выговаривать африкаансские фамилии: произнося их, мистер Уэлан неодобрительно поджимает губы, как будто это и не фамилии вовсе, а дикарская тарабарщина.

На уроках английского они тратят большую часть времени на шекспировского «Юлия Цезаря» – метод мистера Уэлана состоит в том, чтобы раздавать мальчикам роли, которые они зачитывают вслух. Помимо этого они делают упражнения из учебника по грамматике и раз в неделю пишут сочинения. На сочинение отводится тридцать минут, в остальные десять мистер Уэлан, не являющийся поклонником домашней работы, проверяет их и выставляет оценки. Это десятиминутное выставление оценок – самый эффектный номер мистера Уэлана, и ученики наблюдают за ним с восторженными улыбками. Воздев синий карандаш, мистер Уэлан бегло просматривает сложенные стопкой тетради. Когда под конец представления он снова складывает их в стопку и вручает старосте, чтобы тот раздал тетради ученикам, класс разражается негромкими ироническими аплодисментами.

Имя мистера Уэлана – Теренс. Он носит коричневую кожаную куртку мотоциклиста и шляпу. В холодную пору он не снимает ее даже в помещении. Мистер Уэлан потирает одной бледной белой ладонью о другую, чтобы согреть их; лицо у него бескровное, точно у трупа. Что он делает в Южной Африке, почему покинул Ирландию, это остается неясным. И к стране, и ко всему, что в ней происходит, мистер Уэлан относится, похоже, без всякого одобрения.

Он пишет для мистера Уэлана сочинения на темы «Характер Марка Антония», «Характер Брута», «Безопасность на дорогах», «Спорт», «Природа». По большей части это скучные, механические упражнения, хотя изредка его охватывает при исполнении их волнение, и ручка начинает словно порхать по странице. В одном из таких сочинений появляется разбойник с большой дороги, затаившийся у обочины в ожидании жертвы. Конь разбойника негромко всхрапывает, из ноздрей животного поднимается в холодный ночной воздух белый парок. Луч лунного света лежит, точно порез, на лице разбойника; пистолет свой он держит под полой плаща, чтобы не отсырел порох.

Никакого впечатления на мистера Уэлана разбойник не производит. Блеклые глаза учителя проскальзывают по странице, карандаш опускается: 6 1/2. Он почти всегда получает за сочинения 6 1/2, самое большее 7. Мальчики с английскими фамилиями получают 7 1/2 или 8. Ученик, которого зовут Тео Ставропулос, получает, несмотря на его смешную фамилию, 8 за то, что он ходит в хорошей одежде и посещает уроки ораторского искусства. Тео всегда достается роль Марка Антония, а это означает, что ему выпадает привилегия читать «О римляне, сограждане, друзья! Меня своим вниманьем удостойте!»[37], самый прославленный монолог пьесы.

В Вустере он приходил в школу полным опасливых предчувствий, но и возбуждения тоже. Конечно, его могли в любую секунду разоблачить, как лжеца, и последствия этого были бы ужасны. И все же школа притягивала его: едва ли не каждый день ему открывалась в ней новая жестокость, новая боль и ненависть – все то, что бурлит под повседневной поверхностью вещей. Он понимал, что происходящее дурно, недопустимо, а он слишком юн, мал и уязвим для того, что ему приходится наблюдать. И тем не менее страсть и неистовство тех дней захватывали его; он испытывал ужас, но жаждал увидеть еще больше, все, что можно было увидеть.

В Кейптауне же дело обстоит иначе, и вскоре он приходит к заключению, что зря теряет время. Школа уже не то место, где развязываются великие страсти. Это скукожившийся мирок вроде тюрьмы более-менее мягкого режима – что в ней кошелки плести, что здесь уроки отсиживать, разницы никакой. Кейптаун не делает его умнее, делает глупее. И когда он понимает это, в нем поднимается паника. Кем бы он ни был на самом деле, кем бы ни было подлинное «я», которому надлежало восстать из пепла его детства, ему просто не позволяют родиться, удерживают его в хилости и тщедушии.

Особенную безнадежность ощущает он на уроках мистера Уэлана. Он мог бы написать гораздо больше того, что позволяет или позволит когда-нибудь мистер Уэлан. Писать для мистера Уэлана вовсе не значит расправлять крылья, наоборот, скорее уж сжиматься в комок, стараться стать таким маленьким и покладистым, каким только получится.

Он не имеет никакого желания писать о спорте (mens sana in corpore sano)[38] или о безопасности на дорогах, и то и другое скучно до того, что ему приходится выдавливать из себя слова. Ему, собственно, и о разбойниках писать не хочется: сдается ему, что падающие на их лица блики лунного света и белые от напряжения костяшки сжимающих пистолет рук при всей их мгновенной эффектности принадлежат не ему, но происходят из другого какого-то места и уже успели пожухнуть. Он написал бы, если бы мог, если бы предназначалось это не для глаз мистера Уэлана, нечто более мрачное, такое, что оно, начав изливаться из его пера, растеклось бы, выйдя из повиновения ему, по странице, как пролитые чернила. Как пролитые чернила, как тени, несущиеся по гладкой воде, как молния, с треском прорезающая небо.

Одна из задач мистера Уэлана – занимать чем-то учеников-некатоликов, пока католики сидят на уроке катехизиса. Предполагается, что он читает с ними Евангелие от Луки. На деле же они снова и снова выслушивают его разглагольствования о Парнелле[39], Роджере Кейсменте[40] и английском вероломстве. Впрочем, иногда мистер Уэлан приходит в класс с номером «Кейп таймс» в руке и весь кипит от гнева, вызванного новейшими известиями о безобразиях, которые творят русские в подвластных им странах.

– Они устраивают в школах занятия по атеизму и заставляют детей плевать на крест, – гремит он. – Тех же, кто не отказывается от веры, отправляют в ужасные исправительные лагеря. Такова реальность Коммунизма, который имеет наглость называть себя религией Человека!

От брата Отто они слышат рассказы о преследовании христиан в Китае. Брат Отто не похож на мистера Уэлана: он тих, легко краснеет, его приходится подолгу уговаривать, прежде чем он что-то расскажет. Но рассказы его более авторитетны, поскольку он сам побывал в Китае. «Да, я видел это своими глазами, – говорит он на своем спотыкающемся английском, – людей, запертых в крохотной камере, их было так много, что они не могли дышать и умерли. Я это видел».

«Китаёза» – так называют ученики брата Отто за его спиной. Для них рассказы брата Отто о Китае или рассказы мистера Уэлана о России не более реальны, чем Ян Ван Рибек или «Великий трек». На самом-то деле, поскольку Ян Ван Рибек и «Великий трек» входят в программу Шестого Стандартного, а Коммунизм не входит, на происходящее в России и Китае они могут никакого внимания не обращать. Китай и Россия – лишь предлоги, позволяющие разговорить брата Отто или мистера Уэлана.

А вот ему становится не по себе. Он понимает, что рассказы учителей наверняка лживы, но доказать это ему нечем. Необходимость сидеть, точно в клетке, и слушать их досаждает ему, однако он слишком благоразумен, чтобы протестовать или хотя бы возражать. Он тоже читает «Кейп таймс» и знает, как поступают с «сочувствующими». И ему вовсе не хочется, чтобы его разоблачили и подвергли остракизму.

Хотя мистер Уэлан далеко не в восторге от необходимости преподавать Писание некатоликам, но все-таки и полностью уклониться от чтения Евангелия в классе он не может.

– «Ударившему тебя по щеке подставь и другую»[41], – читает он из Луки. – Что хотел сказать этим Иисус? Подразумевал ли он, что нам следует отказаться от попыток постоять за себя? Что мы должны вести себя, как самая что ни на есть размазня? Разумеется, нет. Иисус говорит: если к тебе приближается хулиган, которому не терпится подраться, не давай себя спровоцировать. Для улаживания разногласий существуют способы и получше кулачной драки… «Всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».[42] Что хотел сказать этим Иисус? Хотел ли он сказать, что обрести спасение можно только одним способом – раздав все свое имущество? Нет. Если бы Иисусу требовалось, чтобы мы ходили в лохмотьях, он так и сказал бы. Но Иисус говорит притчами. И говорит он, что те из нас, кто действительно верует, получат награду на небесах, а те, кто не верует, будут страдать в аду от вечной муки.

Интересно, думает он, консультируется ли мистер Уэлан – прежде чем преподносить такие доктрины некатоликам – с другими братьями, в частности с братом Одило, здешним казначеем, взимающим плату за обучение? Мистер Уэлан, учитель-мирянин, явно считает некатоликов обреченными на вечное проклятие язычниками. Сами же братья вполне терпимы.

Несогласие с тем, что он слышит от мистера Уэлана на уроках, посвященных Писанию, пускает в нем глубокие корни. Он уверен, что об истинном значении притч Иисуса мистер Уэлан и понятия не имеет. И хотя сам он атеист и всегда был атеистом, ему кажется, что Иисуса он понимает лучше, чем мистер Уэлан. Иисус ему не нравится – уж слишком легко он выходит из себя, – однако мириться с Иисусом можно. Иисус, по крайней мере, не изображает из себя Бога и умирает, не успев стать отцом. В этом и кроется сила Иисуса; именно так Иисус сохраняет свое могущество.

Впрочем, есть в Евангелии от Луки одно место, чтения которого он слышать не желает. Когда они добираются до этого места, он замирает и затыкает уши. Женщины приходят к гробу, чтобы умастить тело Иисуса. Но Иисуса там нет. Вместо него они видят двух ангелов. «Что вы ищете живого между мертвыми? – говорят ангелы. – Его нет здесь: Он воскрес»[43]. Если он не заткнет уши, если позволит этим словам войти в них, то случится вот что: он запрыгнет на свой стул и завопит в ликовании. Чем и поставит себя на веки вечные в дурацкое положение.

Он не чувствует, что мистер Уэлан желает зла лично ему. Тем не менее самое большее, что ему ставят по английскому языку, – это 70. А с 70 первым в классе по английскому ему не стать: ученики, к которым мистер Уилан благоволит в большей мере, легко обходят его. Не лучше обстоят у него дела и с историей и географией, обе кажутся ему еще более скучными, чем прежде. Высокие оценки достаются ему только по математике и латыни, благодаря чему он и оказывается в голове списка учеников, слегка опережая Оливера Матера, швейцарского мальчика, который до его появления считался самым умным в классе.

В лице Оливера он получает достойного противника, и соблюдение его давней клятвы – всегда приносить домой табель, в котором он будет назван первым учеником, – становится для него вопросом – и беспощадным – личной чести. И хотя матери он ничего об этом не говорит, но внутренне готовится к наступлению непереносимого дня, когда придется сказать ей, что в классе он – второй.

Оливер Матер – мальчик мягкий, улыбчивый, круглолицый, ничего, судя по всему, не имеющий и против второго места. Каждый день он и Оливер состязаются друг с другом в игре «вопрос-ответ», которую проводит брат Габриэль, строящий мальчиков в ряд и прогуливающийся вдоль него вперед-назад, задавая вопросы, на которые следует отвечать за пять секунд: тот, кто отвечает неверно или не знает ответа, отправляется в конец ряда. К концу игры первым в ряду неизменно оказывается либо он, либо Оливер.

А затем Оливер вдруг перестает появляться в школе. Месяц проходит без объяснений, но в конце концов брат Габриэль все же объявляет ученикам, что Оливер лежит в больнице, у него лейкемия и каждый должен помолиться за него. Мальчики наклоняют головы, молятся. Поскольку он в Бога не верит, то и не молится, а просто шевелит губами. И думает: все решат, что я желал Оливеру смерти, чтобы наверняка оказаться первым.

Оливер так и не возвращается. Умирает в больнице. Мальчики-католики присутствуют на посвященной ему заупокойной службе.

Угроза миновала. Дышать становится легче, но прежнее удовольствие, которое доставляло ему первое место, теперь испорчено.

Глава семнадцатая

Жизнь в Кейптауне далеко не так разнообразна, как вустерская. В уик-энды, скажем, заняться тут нечем – только и остается, что читать «Ридерз дайджест», слушать радио и стучать о стену крикетным мячом. На велосипеде он больше не катается: ездить в Пламстеде некуда, это мили и мили домов, тянущихся в любом направлении, к тому же и «смитса» он вроде как перерос – велосипед этот кажется ему теперь детским.

В общем, катание на велосипеде по улицам представляется ему делом глупым. Да и другие занятия, когда-то поглощавшие его, лишились былого очарования: сборка моделей из конструктора, коллекционирование марок. Он не понимает больше, почему тратил на них время. Теперь он проводит часы в ванной комнате, разглядывая себя в зеркале, и то, что он видит, ему не нравится. Он перестает улыбаться, практикуется в хмурости.

Единственная страсть, нисколько в нем не ослабевшая, – это страсть к крикету. Он не знает никого, увлеченного крикетом так же, как он. Конечно, он играет в крикет в школе, однако ему этого не хватает. У их дома в Пламстеде имеется выстланная шиферной плиткой веранда. На ней он и играет, держа биту в левой руке, бросая мяч в стену правой и отбивая, когда тот отскочит, воображая что вокруг – крикетное поле. Час за часом он запускает мячом в стену. Соседи жалуются матери на шум, но он не обращает на это внимания.

Он корпит над крикетными руководствами, запоминает различные удары, учится выполнять их с правильной постановкой ног. Правда состоит, однако же, в том, что свою одинокую игру на веранде он предпочитает крикету настоящему. Возможность выйти на настоящую площадку в роли бэтсмена волнует его до дрожи, но и внушает страх. В особенности боится он быстрых боулеров: боится получить удар мячом, боится боли. Играя в настоящий крикет, он тратит массу сил на то, чтобы не уворачиваться от мяча, не выдать себя.

Он почти не набирает очков на пробежках. Если его не выбивают сразу, он иногда по полчаса отражает мячи, не набирая очков и выводя из себя всех – в том числе и товарищей по команде. Он словно впадает в некий пассивный транс, в котором достаточно, вполне достаточно, просто парировать удары. Вспоминая потом о своей неудачной игре, он утешается историями о трудных международных матчах, во время которых один и тот же игрок, как правило йоркширец, упрямый стоик с поджатыми губами, не падая духом, отбивал мячи иннинг за иннингом.

В пятницу после полудня он, открывая в качестве бэтсмена матч с младшей сборной школы Пайнлендс, видит на другом конце площадки долговязого мальчика, подающего мяч с неистовой силой. Мяч проносится над площадкой, минуя его, минуя даже защитника калитки: пользоваться битой ему почти не приходится.

После третьего броска мяч врезается в глину вне площадки, отскакивает и ударяет его в висок. «Ну, это перебор! – сердито думает он. – Это уж слишком!» Он замечает, что другие игроки смотрят на него как-то странно. Он все еще слышит удар мяча о височную кость: глухой, без эха. Но тут в глазах у него темнеет, и он падает.

Он лежит у боковой линии поля. Лицо и волосы мокры. Он оглядывается в поисках своей биты, но не видит ее.

– Лежи, отдыхай, – говорит брат Августин. Голос у него веселый. – Тебя мячом стукнуло.

– Я хочу играть, – бормочет он и садится.

Он понимает, именно так говорить и следует: это доказывает, что он не трус. Однако играть он не может – черед его прошел, место на площадке занято другим бэтсменом.

Он рассчитывал, что случившееся наделает больше шума. Ожидал громких протестов против такого опасного боулера. Однако игра продолжается, его команда ведет в счете. «Ты как? Очень больно?» – спрашивает у него один из членов команды, но ответа почти не слушает. И до завершения иннинга он сидит у границы поля, наблюдая за игрой. Потом еще раз выходит на площадку. Он жалеет, что у него нет головной боли; как хорошо было бы, если бы он лишился зрения или долго не приходил в себя – в общем, если бы произошло что-нибудь эффектное. Однако чувствует он себя хоть куда. Он прикасается к виску. Да, тут больно. Вот бы к завтрашнему дню висок распух или посинел, доказывая, что он и вправду получил сильный удар.

Как и каждый ученик школы, он играет и в регби. В регби приходится играть даже Шеферду, мальчику с высохшей от полиомиелита рукой. Позиции, которые они занимают в команде, распределяются самым произвольным образом. Его назначают столбом второй младшей сборной. Игры происходят по субботам, в утренние часы. По субботам всегда идет дождь: замерзший, мокрый и жалкий, он тяжело таскается от схватки к схватке по пропитанному водой дерну, получая толчки от мальчиков покрупнее. Поскольку он столб, мяча ему никто не передает, за что он лишь благодарен, поскольку не хочет, чтобы его сбивали с ног. Да и мяч, смазанный, чтобы защитить кожу, конским жиром, слишком скользок, не удержишь.

Он бы и притворялся по субботам больным, но тогда его команде пришлось бы играть четырнадцатью игроками против пятнадцати. Пропустить регбийный матч – это гораздо хуже, чем просто не прийти в школу.

Вторая младшая сборная все свои матчи проигрывает. Как, впрочем, и первая. Собственно говоря, этим отличаются почти все сборные Святого Иосифа. Он вообще не понимает, почему Святой Иосиф взялся играть в регби. Братья, по большей части австрийцы и ирландцы, отношения к этому определенно не имеют. Посмотреть на игру они приходят редко и выглядят, наблюдая за ней, озадаченными, не понимающими, что творится на поле.

В нижнем ящике комода мать держит книгу в черном переплете, называющуюся «Идеальный брак». Это книга про секс, о чем ему известно уже не первый год. Как-то раз он тайком утаскивает ее из ящика и относит в школу. Книга производит фурор среди его друзей, – похоже, такая есть лишь у его родителей.

Хотя чтение ее разочаровывает – изображения органов выглядят как схемы в учебниках по естествознанию, и даже в разделе, посвященном позам, ничего возбуждающего не отыскивается (введение мужского органа во влагалище сильно смахивает на постановку клизмы), – его одноклассники жадно набрасываются на нее, листают, просят дать почитать.

Отправляясь на урок в кабинет химии, он оставляет книгу в своем столе. А вернувшись назад, натыкается на холодный, неодобрительный взгляд веселого обычно брата Габриэля. Он не сомневается: брат Габриэль заглянул в его стол и увидел книгу; сердце его гулко бьется, он ждет выговора и последующего позора. Выговора не следует, однако в каждом мимоходом отпущенном братом Габриэлем замечании ему слышится завуалированный намек на зло, занесенное им, некатоликом, в школу. Отношения с братом Габриэлем испорчены. Он горько сожалеет о том, что притащил сюда книгу; уносит ее домой, возвращает в ящик и никогда больше в нее не заглядывает.

Некоторое время он и его друзья продолжают собираться на перемене в углу спортивного поля, чтобы поговорить о сексе. Он излагает во время этих разговоров кое-какие сведения, почерпнутые им из книги. Но по-видимому, они недостаточно интересны: вскоре мальчики постарше откалываются от их компании ради собственных, обособленных разговоров, которые ведутся на пониженных тонах, иногда даже шепотом и перемежаются вспышками гогота. Это они обсуждают Билли Оуэнса, которому четырнадцать лет и у которого есть шестнадцатилетняя сестра, – у Билли имеются знакомые девочки и кожаная куртка, в ней он ходит на танцы; не исключено даже, что Билли уже совершил с кем-то половое совокупление.

У него завязывается дружба с Тео Ставропулосом. Про Тео ходят слухи, что он moffie[44], гомик, но ему не хочется в это верить. Ему нравится внешность Тео, нравится его тонкая, нежная кожа, румянец, безупречная стрижка, изящество, с которым сидит на нем одежда. Даже школьный блейзер с дурацкими вертикальными полосками и тот выглядит на Тео красивым.

Отец Тео владеет фабрикой. Что она производит, никто порядком не знает, но что-то связанное с рыбой. Семья живет в большом доме, который стоит в самом богатом квартале Рондебоша. Денег у семьи столько, что ее мальчики непременно учились бы в Епархиальном колледже, не будь они греками. Но поскольку они греки и имена носят иностранные, им приходится довольствоваться Святым Иосифом, который, как он теперь понимает, представляет собой что-то вроде мусорного бачка, предназначенного для мальчиков, которых больше никуда не берут.

Отца Тео он видел всего один раз: высокий, элегантный мужчина в темных очках. Мать видит чаще. Это маленькая, стройная и смуглая женщина; она курит сигареты и водит синий «бьюик», про который говорят, что это единственная в Кейптауне, а может, и во всей Южной Африке машина с автоматической коробкой передач. А еще у Тео есть старшая сестра, такая красивая, получившая такое дорогое образование и считающаяся такой выгодной невестой, что ей не разрешают даже показываться друзьям Тео на глаза.

По утрам мальчики Ставропулосы приезжают в школу на синем «бьюике»», за рулем которого иногда сидит их мать, но чаще шофер в фуражке и черной ливрее. «Бьюик» величаво въезжает в школьный двор, Тео с братом выходят из него, «бьюик» величаво уезжает. Зачем Тео допускает такое, понять он не может. На месте Тео он попросил бы высаживать его за квартал от школы. Однако Тео сносит шуточки и колкости, которыми его осыпают, с совершенной невозмутимостью.

Однажды после уроков Тео приглашает его к себе домой. Там их ожидает ланч. Они садятся – в три часа дня – за обеденный стол с серебряными приборами и чистыми салфетками, и одетый в белое слуга подает им бифштекс с жареной картошкой, а после стоит, пока они едят, за стулом Тео и ждет распоряжений.

Он старается, как может, скрыть изумление. Нет, ему известно, что у некоторых людей имеются слуги, но он никогда не думал, что слуги бывают и у детей.

Затем родители и сестра Тео отправляются за море – по слухам, сестра собирается выйти замуж за английского баронета, – а Тео с братом переселяются в школьный пансион. Он ожидает, что это испытание сокрушит Тео: злоба и жестокость других пансионеров, плохая еда, оскорбительная жизнь у всех на виду. И ожидает также, что Тео заставят подстричься как все. Но тот каким-то образом ухитряется и элегантную прическу сохранить, и вообще не перемениться; несмотря на его имя, на присущую ему неспортивность и на то, что его считают moffie, лицо Тео по-прежнему украшает вежливая улыбка, он никогда не жалуется и никогда не позволяет себя унизить.

Тео сидит, прижавшись к нему, за его столом, прямо под картинкой, на которой Иисус раскрывает грудь, дабы показать всем свое ярко-красное пламенеющее сердце. Предполагается, что они повторяют урок по истории, на деле же перед ними лежит раскрытой маленькая грамматика, по которой Тео обучает его древнегреческому. Древнегреческому с современным произношением: экстравагантность, которая ему по вкусу. «Aftós, – шепчет Тео, – evdhemonía». – «Evdhemonía», – шепотом отвечает он.

Брат Габриэль настораживается.

– Чем вы там занимаетесь, Ставропулос? – спрашивает он.

– Учу его греческому, брат, – учтиво и уверенно отвечает Тео.

– Вернитесь на свое место.

Тео улыбается и неторопливо уходит к своему столу.

Братья недолюбливают Тео. Их раздражает высокомерие этого мальчика; они разделяют с учениками неприязнь к богатству Ставропулосов. Это несправедливо и сильно гневит его; ему хотелось бы сразиться с ними за Тео.

Глава восемнадцатая

Чтобы семья смогла как-то перебиться до времени, когда новая юридическая практика отца начнет приносить доход, мать снова начинает учительствовать. А для работы по дому нанимает служанку, сухопарую, почти беззубую, по имени Силия. Иногда Силия приводит с собой, чтобы не скучать, младшую сестру. Однажды, вернувшись домой после полудня, он обнаруживает их сидящими на кухне за чаем. Младшая сестра, более, чем Силия, привлекательная, улыбается ему. Что-то в этой улыбке приводит его в замешательство и он, не зная, куда деть глаза, уходит в свою комнату. Он слышит их смех и понимает: смеются они над ним.

Что-то меняется. Он то и дело испытывает смущение. Не понимает, куда смотреть, что делать со своими руками, какую принимать позу, какое выражение стараться хранить на лице. Все смотрят на него, оценивают его, видят его недостатки. Он чувствует себя вытащенным из панциря крабом – розовым, ободранным, непристойным.

Когда-то давно его переполняли идеи: куда пойти, о чем поговорить, что сделать. Он всегда на шаг опережал других, он был лидером, все остальные следовали за ним. Теперь энергия, которая прежде била из него ключом, иссякла. В возрасте тринадцати лет он становится угрюмым, грубым, мрачным. Его новая уродливая личность не нравится ему, он хочет избавиться от нее, но почему-то сделать это одними лишь собственными силами не может. А кто же согласится помочь ему?

Они посещают новый офис отца – посмотреть, что он собой представляет. Офис находится в Гудвуде, принадлежащем к цепочке африкандерских пригородов Гудвуд—Пароу—Беллвилль. Окна его закрашены зеленой краской, по которой тянутся написанные золотыми буквами слова «PROKUREUR – З. КУТЗЕЕ – ПОВЕРЕННЫЙ». Внутри сумрачно, тяжелая мебель набита конским волосом и обтянута красной кожей. Тома «Свода законов», который разъезжал с ними по Южной Африке с 1937-го, последнего года, в который практиковал отец, стоят, извлеченные из ящиков, на полках. От нечего делать он просматривает статью «Изнасилование». Туземцы иногда вводят мужской орган между бедер женщины, но без проникновения, сказано в сноске. Такая практика подлежит рассмотрению в рамках обычного права. Изнасилования она не образует.

Так этим они в суде и занимаются, думает он: спорят о том, где побывал пенис?

Практика отца, судя по всему, процветает. В офисе имеется не только машинистка, но и клерк-стажер по фамилии Экстин. Рутинные дела наподобие составления актов передачи прав собственности и завещаний возложены на Экстина, сам же отец отдает все время более увлекательной работе в суде, он вызволяет людей из-под стражи. Каждый день отец возвращается домой с новыми рассказами о людях, которых он освободил из-под стражи, и о том, как они его благодарили.

Мать больше всего интересуют не вызволенные им из-под стражи люди, а долги семьи – сколько должна она, сколько должны ей, а список их становится все более длинным. Особенно часто появляется в нем одно имя: Леру, торговец автомобилями. Мать то и дело пристает к отцу: он же юрист и наверняка способен заставить Леру заплатить. Леру отдаст долг в конце месяца, отвечает отец, он обещал. Однако в конце месяца Леру опять ничего не отдает.

Долга Леру не отдает, но и от отца не прячется. Наоборот, приглашает его выпить, обещает завалить работой, рисует розовыми красками картины насчет того, как здорово можно нажиться, взимая деньги за неплатеж кредитов, взятых на покупку автомашины.

Домашние споры становятся более сердитыми, но и менее громкими. Он спрашивает у матери, что происходит. Она с горечью отвечает: Джек опять дал Леру денег.

Больше ему можно ничего не говорить. Он знает отца и понимает, что именно происходит. Отец жаждет одобрения, он пойдет на все, лишь бы кому-то понравиться. А в тех кругах, в которых вращается отец, понравиться можно только двумя способами: угощая людей выпивкой или давая им деньги взаймы.

Детей в бары пускать не полагается. Однако он и брат побывали во Фрейзербург-Роуд в баре отеля – сидели за столиком в углу, пили апельсиновый сквош и наблюдали за отцом, угощавшим виски с водой людей, которых и видел-то впервые, – знакомились с оборотной стороной отцовской натуры. И оттого ему известно, какое настроение безудержного дружелюбия создает в отце бренди, какое фанфаронство, какую склонность к широким жестам.

Жадно и угрюмо слушает он жалобные монологи матери. Хитрости отца его больше не затрагивают, однако он не верит, что мать сможет устоять против них: он уже видел в прошлом, и слишком часто, как отец обводил ее вокруг пальца с помощью льстивых речей. «Не слушай его, – предупреждает он мать. – Он все время врет тебе».

История с Леру оборачивается настоящей бедой. В дом все время звонят по телефону. Появляется новое имя: Бенсусан. Бенсусан – человек надежный, говорит мать. Бенсусан еврей, он не пьет. Бенсусан спасет Джека, вернет его на правильный путь.

Впрочем, как выясняется, одним только Леру все не ограничивается. Существуют и другие собутыльники, которым отец надавал денег взаймы. Он не способен в это поверить, не способен это понять. Откуда взялось столько денег, если у отца всего-то и есть, что один костюм и одна пара обуви, а на работу он ездит поездом? Неужели можно огрести так много и так быстро, всего-навсего вызволяя людей из-под стражи?

Леру он ни разу не видел, но легко представляет себе этого господина. Краснолицый африкандер со светлыми усам: носит синий костюм при черном галстуке, полноват, сильно потеет и громогласно рассказывает непристойные анекдоты.

Леру сидит с отцом в гудвудском баре. Когда отец отворачивается, Леру подмигивает за его спиной другим завсегдатаям. Леру выбрал отца в жертвы, в легкую добычу. А он сгорает от стыда за глупость отца.

Деньги, как выясняется, отцу на самом деле не принадлежали. Потому-то и появился Бенсусан. Бенсусан – представитель Общества юристов. История оказывается серьезной: деньги снимались с доверительного счета отца. «Что такое доверительный счет?» – спрашивает он у матери. «На нем лежат деньги, доверенные ему на хранение». – «Зачем же люди доверяют ему деньги? – спрашивает он. – Они что, сумасшедшие?» Мать покачивает головой. Доверительные счета, говорит она, есть у всех поверенных, а почему – бог их знает. «Когда доходит до денег, Джек ведет себя, как ребенок», – говорит мать.

Бенсусан и Общество юристов вмешались в эту историю потому, что есть люди, которые хотят спасти отца, люди прежних времен, тех, когда он был, еще до прихода националистов к власти, арендным контролером. Они расположены к отцу и не хотят, чтобы он сел в тюрьму. Ради прежних времен, ради его жены и детей они закроют кое на что глаза, заключат определенные договоренности. Он сможет возвращать деньги в течение пяти лет, а затем дело это будет закрыто, история забыта.

Мать сама консультируется с адвокатом. Она хочет, пока не разразилась какая-нибудь новая беда, отделить свое имущество от имущества мужа: обеденный стол, например; зеркальный комод; подаренный ей тетей Энни кофейный столик из какого-то пахучего дерева. Мать хочет перезаключить брачный контракт, чтобы каждый из них сам отвечал за свои долги. Выясняется, однако, что перезаключить уже заключенный контракт невозможно. А теперь если отец пойдет на дно, то потянет за собой и ее – ее и детей.

Экстина и машинистку увольняют, практика в Гудвуде закрывается. Он так и не собирается сходить посмотреть, что стало с зелеными окнами и золотыми буквами. Мать продолжает работать учительницей. Отец начинает искать работу. Каждое утро ровно в семь он отправляется в город. А через час-другой, когда дом пустеет, отец – это его тайна – возвращается. Снова надевает пижаму, ложится в постель – в руках «Кейп таймс» с кроссвордом, на тумбочке у кровати немного бренди – восьмая часть пинты – и кувшин с водой. В два часа дня, перед тем как начинают возвращаться домой другие члены семьи, он одевается и уходит в свой клуб.

«Клуб Уинберг», как он называется, – это на самом деле просто часть отеля «Уинберг». Здесь отец обедает и проводит весь вечер за выпивкой. После полуночи его временами будит – спит отец чутко – шум подъехавшей машины или хлопок чьей-нибудь двери, и тогда отец встает и направляется в уборную. Потом из спальни родителей доносится вспышка жаркого шепота. Утром он видит на полу уборной и на сиденье унитаза темно-желтые подтеки и вдыхает тошнотворно сладкий запах.

Он пишет на бумажке: «ПОЖАЛУЙСТА, ПОДНИМАЙТЕ СИДЕНЬЕ» – и вешает ее в уборной. Никто на этот призыв внимания не обращает. Отец мочится на сиденье унитаза нарочно, это последняя его возможность бросить вызов жене и детям, которые перестали с ним разговаривать.

Тайну отца он обнаруживает в один из дней, в который не идет в школу, – заболев или притворившись заболевшим. Лежа в постели, он слышит скрежет ключа в замке входной двери, слышит, как отец устраивается в соседней комнате. Позже они сталкиваются в коридоре, оба чувствуют себя виноватыми, но и рассерженными.

Прежде чем уйти из дома после полудня, отец заглядывает в почтовый ящик и изымает кое-какие письма, которые затем прячет в нижний ящик своего гардероба, засовывая их под устилающую ящик бумагу. Когда все наконец выходит наружу, оказывается, что у отца в гардеробе образовался целый склад документов – счетов времен Гудвуда, требований возврата долгов, писем от адвокатов, – последнее огорчает мать в особенности. «Если б я только знала, я придумала бы какой-нибудь план, – сетует она. – А теперь все погибло».

Выясняется, что отец задолжал всем и повсюду. Визитеры приходят в дом в любой час дня и ночи, визитеры, видеть которых ему не позволяют. Как только раздается стук в дверь, отец скрывается в спальне. Мать негромко здоровается с посетителями, проводит их в гостиную, закрывает дверь. Позже он слышит, как она что-то сердито шепчет сама себе на кухне.

Начинаются разговоры об «Анонимных алкоголиках», о том, что в доказательство искренности своих намерений отец должен вступить в общество «Анонимные алкоголики». Отец обещает, но не вступает.

В доме появляются, чтобы составить опись имущества, двое судебных приставов. Происходит это в солнечное субботнее утро. Он уходит в свою спальню, пытается читать – без толку: приставам необходимо осмотреть и его комнату, и каждую комнату в доме. Он идет на задний двор, однако приставы настигают его и там, озираются по сторонам, что-то записывают в блокноты.

Он все время кипит от ярости. «Этот человек» – так он теперь называет отца в разговорах с матерью, ненависть его такова, что он даже имени этого человека произносить не желает: почему мы вообще должны возиться с этим человеком? Почему не позволяем этому человеку сесть в тюрьму?

У него открыта в почтовой конторе сберегательная книжка, на которой лежат двадцать пять фунтов. Мать клянется ему, что никто этих денег не тронет.

В дом приходит еще один визитер, мистер Голдинг. Хотя мистер Голдинг цветной, он обладает над отцом какой-то властью. Мать тщательно готовится к его визиту. Она примет мистера Голдинга в гостиной, как и остальных визитеров. Она точно так же угостит его чаем. Остается надеяться, что в благодарность за такое хорошее к нему отношение мистер Голдинг не станет обращаться в суд.

Мистер Голдинг появляется в доме. На нем двубортный костюм, лицо строгое. Он выпивает чай, который подает ему мать, но ничего не обещает. Ему нужны его деньги.

После ухода мистера Голдинга разражаются дебаты о том, что делать с чашкой, из которой он пил. Судя по всему, обычай требует, чтобы чашку, из которой попил цветной, разбивали. Он удивлен: оказывается, семья его матери, ни во что на свете не верящая, в это все-таки верит. Кончается тем, что мать просто моет чашку хлоркой.

В последнюю минуту на помощь им приходит – ради чести семьи – тетя Герли из Уиллистона. Она выдвигает определенные условия, одно из которых состоит в том, что практиковать в качестве поверенного Джек никогда больше не будет.

Отец на эти условия соглашается, соглашается даже документ подписать. Впрочем, когда доходит до этого, его приходится долго уговаривать вылезти из постели. В конце концов он выходит из спальни – серые свободные брюки, пижама, босые ступни. И, молча подписав бумагу, возвращается в постель.

Вечером этого дня отец одевается и уходит из дома. Где он проводит ночь, никому не известно, возвращается отец только назавтра.

– Какой смысл в его подписи? – недовольно спрашивает он у матери. – Других долгов этот человек не платил, с какой же стати будет платить Герли?

– Не волнуйся, с ней расплачусь я, – отвечает мать.

– Как?

– Буду работать.

В ее поведении появляется нечто такое, от чего он не может отмахиваться и дальше, нечто непривычное. С каждым новым открытием, касающимся делишек отца, она, похоже, становится лишь более сильной и упрямой. Мать словно призывает на свою голову все новые беды и с единственной целью – показать всем, сколь многое готова она претерпеть.

– Я оплачу все его долги, – говорит она. – По частям. Буду работать.

Эта муравьиная решимость злит его так сильно, что у него возникает желание ударить мать. Он же понимает, что за этим стоит. Ей хочется жертвовать собой ради детей. Жертвовать без конца: это ее настроение ему более чем знакомо. Но когда мать пожертвует всем, когда продаст свою одежду, всю обувь до последней туфельки и будет ходить босой, с разбитыми в кровь ногами, что останется делать ему? Мысль об этом для него невыносима.

Наступают декабрьские каникулы, работы у отца все еще нет. Все четверо сидят дома, точно крысы в клетке, сторонясь друг друга, прячась по отдельным комнатам. Брат с головой уходит в комиксы: «Орел», «Пирушка». Его же любимый комикс – «Бродяга», рассказывающий об Альфе Таппере, чемпионе гонок на одну милю, который работает на манчестерской фабрике и питается исключительно рыбой да жареной картошкой. Он пытается сосредоточиться, однако при каждом шепоте или шорохе, какие раздаются в доме, навостряет уши.

В одно из утр в доме воцаряется странное молчание. Мать уже ушла, но по чему-то присутствующему в воздухе – запаху, некой эманации, тяжести – он понимает, что этот человек все еще здесь. Не может же он спать. Возможно ли, что он – о чудо из чудес – наложил на себя руки?

Но если отец покончил с собой, разве не самое лучшее – притвориться, что ничего не замечаешь, дать снотворному, или чего он там наглотался, время подействовать наверняка? И как бы это помешать брату поднять тревогу?

Полной уверенности относительно того, что в войне, которую он ведет с отцом, можно рассчитывать на поддержку брата, у него нет и никогда не было. Сколько он помнит их обоих, люди всегда говорили, что он пошел в мать, а брат похож на отца. Он подозревает, что брат способен питать слабость к отцу; подозревает, что брат с его бледным, вечно встревоженным лицом и тиком в глазном веке, может быть, и вовсе слабак.

Конечно, в его комнату лучше вообще не соваться, тогда, если ему станут потом задавать вопросы, он сможет сказать: «Я разговаривал с братом» или «Читал в моей комнате». Однако справиться с любопытством ему не удается. Он на цыпочках подбирается к двери, толкает ее, заглядывает внутрь.

Стоит теплое летнее утро. Воздух спокоен, он слышит долетающее снаружи чириканье воробьев, стрекот их крыльев. Ставни закрыты, шторы опущены. Пахнет мужским потом. Он различает в сумраке лежащее на кровати тело. Из горла отца исходит булькающий звук, – значит, дышит.

Он подступает поближе. Глаза привыкают к полумраку. На отце пижамные штаны и хлопковая майка. Небрит. Красный клинышек уходит от шеи вниз – загар сменяется бледностью груди. Рядом с кроватью стоит ночной горшок с плавающими в коричневатой моче окурками. Ничего гнуснее он в жизни не видел.

Таблеток нигде не видно. Этот человек не умирает, просто спит. Ему не хватает храбрости наглотаться снотворного, как не хватает ее для того, чтобы пойти поискать работу.

С того самого дня, как отец вернулся с войны, они ведут войну собственную, вторую войну, в которой у отца нет ни единого шанса на победу, поскольку он, отец, и представить себе не может, насколько жесток и упорен его враг. Война продолжается семь лет, и сегодня его постиг триумф. Он чувствует себя русским солдатом на Бранденбургских воротах, размахивающим красным знаменем над руинами Берлина.

И в то же самое время жалеет, что вошел сюда и увидел это постыдное зрелище. Ему хочется закричать: «Так нечестно! Я всего лишь ребенок!» Хочется, чтобы кто-нибудь, какая-нибудь женщина, обняла его, успокоила, перевязала его раны, сказала, что все это просто дурной сон. Он вспоминает щеку бабушки, прохладную, мягкую, сухую, как шелк, подставленную ему для поцелуя. Хорошо бы бабушка вошла сейчас и все исправила.

Комок мокроты застревает в горле отца. Отец кашляет, поворачивается на бок, открывает глаза – глаза человека, пребывающего в полном сознании, нимало не сонного. Глаза смотрят на него, стоящего там, где ему стоять не положено, шпионящего. Осуждение в них отсутствует, но и доброта тоже.

Ладонь отца неторопливо сползает вниз, подтягивает пижамные штаны.

Он ожидает каких-то слов – «Сколько времени?» – от которых ему станет легче. Однако отец молчит. Глаза продолжают вглядываться в него – мирно, отрешенно. А потом закрываются, и отец засыпает снова.

Он возвращается в свою комнату, закрывает дверь.

Порою мгла, в которой он живет, расточается. В небе, обычно непроницаемом, низком – не настолько, чтобы он мог коснуться туч рукой, но близко к тому, – прорезается окошко, и на какое-то время ему открывается подлинная картина мира. Он видит себя в белой рубашке с закатанными рукавами и коротковатых серых брюках, из которых вот-вот вырастет: не ребенком, не тем, что прохожий назвал бы ребенком, – слишком рослым для этого, слишком большим, чтобы это могло стать ему оправданием, – и все-таки глупым и поглощенным, точно ребенок, одним лишь собой: незрелым, тупым, невежественным, недоразвитым. В такие мгновения он видит и отца с матерью, сверху, и не испытывает гнева: перед ним не два серых бесформенных бремени, день и ночь давящих на его плечи и строящих против него козни, но мужчина и женщина, которые живут своей тусклой, полной забот жизнью. Небеса раскрываются, он видит подлинный мир, однако небеса смыкаются вновь, и он опять становится собой, персонажем единственной повести, слушать которую согласен, – повести о нем самом.

Мать стоит у раковины в самом темном углу кухни. Стоит спиной к нему и без особой спешки отскребывает покрытыми мыльной пеной руками кастрюлю. Он же болтается по кухне взад-вперед, что-то рассказывает – он не знает что, – рассказывает с обычной его горячностью, жалуется.

Она отрывается от работы, оборачивается, скользит по нему взглядом. Взгляд этот задумчив, в нем нет и следа нежности. Впервые в жизни мать не видит его. Вернее сказать, видит таким, каким он был всегда и каким она, если не предавалась иллюзиям, всегда его знала, не ожидая ничего другого. Она видит его, оценивает и никакого удовольствия не получает. Пожалуй, он ей даже скучен.

Этого он со страхом и ждал от нее, от женщины, которая знает его лучше, чем кто-либо в мире, которая обладает огромным преимуществом перед ним, поскольку знает все о его первых, самых беспомощных, самых сокровенных годах, тех, о которых он, сколько ни силится, ничего вспомнить не может; которой, возможно, известны также, поскольку она любознательна и обладает собственными источниками информации, жалкие тайны его школьной жизни. Он страшится ее приговора. Страшится холодных мыслей, наверняка появляющихся у матери в мгновения, когда никакая любовь помыслы ее не окрашивает, когда ничто не мешает ее приговору оказаться справедливым и только справедливым; а пуще всего страшится минуты, еще не наступившей, в которую мать приговор этот произнесет. Приговор ее будет подобным удару молнии, пережить который он не сможет. Не хочет он ничего знать. Не хочет настолько, что чувствует, как в голове его поднимается некая ладонь, чтобы закрыть ему уши, заслонить глаза. Лучше быть слепым и глухим, чем узнать, что она о нем думает. Лучше жить, как живет в своем панцире черепаха.

Эта женщина послана в мир не только для того, чтобы любить его, защищать и исполнять все его желания. Напротив, до его появления на свет она жила своей жизнью, не требовавшей от нее никаких размышлений о нем. В той жизни она какое-то время вынашивала его, вынашивала и решила полюбить; не исключено, что полюбить его она надумала, еще и не начав вынашивать; как бы то ни было, мать сама выбрала эту любовь, а значит, может выбрать и другое – перестать любить его.

«Вот подожди, заведешь своих детей, – говорит мать, когда на нее нападает самое горькое из ее настроений, – тогда узнаешь». Что он узнает? Формула, к которой она прибегает, звучит как родившаяся в стародавние времена. Возможно, каждое поколение говорит то же самое следующему – в предостережение, в виде угрозы. Но он этого слышать не хочет. «Вот подожди, заведешь своих детей». Какая чушь, какое отсутствие логики! Как может ребенок завести детей? Да и в любом случае то, что он узнал бы, став отцом, своим отцом, – это именно то, чего он знать не желает. Он не принимает картину мира, которую стремится навязать ему мать: трезвую, лишенную и надежд, и иллюзий.

Глава девятнадцатая

Умерла тетя Энни. Несмотря на обещания врачей, ходить она после того, как упала, не смогла, даже с палкой. Из палаты «Народной больницы» ее перевезли в находящийся на краю света Стикленд, в дом престарелых, времени, чтобы навещать ее там, ни у кого не было, и умерла она в одиночестве. Теперь ее похоронят в Вольтемаде, на кладбище № 3.

Сначала он идти на похороны отказывается. Ему и в школе молитв хватает, говорит он, новых он слышать не хочет. И презрительно отзывается о слезах, которые там прольются. Устраивая тете Энни достойные похороны, ее родственники просто-напросто успокаивают свою совесть. Закопали бы ее посреди парка при доме престарелых. Еще и деньги бы сэкономили.

На самом деле он так не думает. Но ему необходимо говорить матери что-то в этом роде, необходимо видеть, как лицо ее напрягается от боли и гнева. Сколько еще придется ему наговорить, чтобы она наконец закричала на него, приказала умолкнуть?

Он не любит думать о смерти. Как было бы хорошо, если бы люди, старея и обзаводясь болезнями, просто исчезали, переставали существовать. Ему неприятны уродливые тела стариков, а при мысли о том, как они раздеваются, его пробирает дрожь. Он надеется, что в ванне их пламстедского дома никогда ни один старик не купался.

Собственная его смерть – это другое дело. После нее он каким-то образом всегда остается там, где и был, летает над землей, наблюдая за собственными похоронами, упиваясь горем тех, кто довел его до такого вот положения, кто теперь, когда уже слишком поздно, принялся вдруг желать ему долгих лет жизни.

В конце концов он все-таки отправляется с матерью на похороны тети Энни. Отправляется, потому что мать очень его просит, а он любит, когда его очень просят, любит ощущение власти, которое внушают ему такие просьбы; ну а кроме того, на похоронах он ни разу не был, интересно же посмотреть, глубока ли окажется могила и как в нее будут опускать гроб.

Похороны пышностью не отличаются. У могилы стоят всего пятеро скорбящих и молодой, прыщавый dominee Нидерландской реформатской церкви. Пятеро – это дядя Альберт с женой и сыном да он с матерью. Дядю Альберта он не видел уже несколько лет. Старик сгибается над своей клюкой почти вдвое; из бледно-голубых глаз его текут слезы; уголки воротника торчат так, точно галстук завязывали на нем чужие руки.

Появляется катафалк. Похоронщик и его помощник одеты в черное и выглядят элегантнее всех присутствующих (он пришел на похороны в школьной форме: костюма у него нет). Dominee читает на африкаансе молитву за упокой души усопшей сестры, после этого катафалк разворачивается к могиле задом, и гроб соскальзывает на уложенные поверх нее колья. К его разочарованию, в могилу гроб не опускают – для этого, оказывается, необходимо дождаться кладбищенских рабочих, – однако похоронщик уважительным жестом предлагает им бросить на крышку гроба по комку земли.

Начинается редкий дождик. С делом покончено, они могут разойтись по домам, вернуться к собственным жизням.

По дороге, ведущей, пересекая акры старых и новых могил, к воротам, он идет позади матери и ее двоюродного брата, сына Альберта. Они негромко разговаривают. Он замечает, что походка у них одинаковая, словно бы затрудненная, оба поднимают ноги и тяжело опускают их на один манер, левую, потом правую. Дю Били из Померании, крестьяне, выросшие в глуши, слишком тугодумные и тяжеловесные для города, неуместные здесь.

Он думает о тете Энни, которую оставили под дождем, на забытом богом Вольтемаде, думает о ее длинных черных когтях, которые обрезала больничная нянечка, – теперь обрезать их будет некому.

«Ты так много знаешь, – однажды сказала ему тетя Энни. Не в похвалу, хотя губы ее сложились в улыбку, а сама она покачивала головой. – Такой маленький и так много знаешь. Как ты сможешь удержать столько всего в голове?» И она, наклонившись, постучала его по макушке костлявым пальцем.

Мальчик у нас особенный, говорила тетя Энни матери, а мать передавала ему. Однако чем он такой уж особенный? Этого ему никто не сказал.

Вот и ворота. Дождь припускает сильнее. Прежде чем им удастся сесть на их поезда – до Солт-Ривер и до Пламстеда, – они еще долго будут тащиться под дождем к станции Вольтемад.

Их нагоняет катафалк. Мать поднимает руку, катафалк останавливается, она заговаривает с похоронщиком.

– Они подвезут нас до города, – сообщает мать.

Приходится залезть в катафалк и сидеть там, зажатым между матерью и беззлобно ругающим Фуртреккер-роуд похоронщиком, – и негодовать на нее, и надеяться, что никто из школьных знакомых его не увидит.

– Леди, я так понимаю, учительницей была, – говорит похоронщик.

У него шотландский выговор. Иммигрант: что такой может знать о Южной Африке, о людях вроде тети Энни?

Таких волосатых мужчин он еще не видел. Черные волосы лезут из носа и ушей похоронщика, торчат пучками из-под накрахмаленных манжет.

– Да, – отвечает мать, – около сорока лет назад.

– Ну, значит, оставила после себя добрый след, – говорит похоронщик. – Это благородная профессия, учительство.

– А что с книгами тети Энни? – спрашивает он у матери позже, когда они опять остаются наедине. Он говорит «книгами», но подразумевает только «Ewige Genesing», множество ее экземпляров.

Мать не знает – или не хочет говорить. За время, прошедшее со дня, когда тетя Энни сломала бедро в своей квартире, до ее переезда в стиклендский дом престарелых, а оттуда – на вольтемадское кладбище № 3, ни один человек, кроме, может быть, ее самой, не подумал о них, о книгах, которые никто не станет читать; а теперь тетя Энни лежит под дождем, дожидаясь тех, у кого найдется время зарыть ее в землю. Думать осталось только ему. Как он удержит столько всего в голове: все книги, всех людей, все истории? Но если он не будет их помнить, то кто же?

Молодость

Wer den Dichter will verstehen

muβ in Dichter Lande gehen.

Goethe[45]

Глава первая

Он живет неподалеку от станции Моубрей, в однокомнатной квартире, за которую платит одиннадцать гиней в месяц. В последний рабочий день каждого месяца он едет поездом в центр, на Луп-стрит, где у «А. и Б. Леви», агентов по продаже недвижимости, крошечная контора под собственной медной табличкой. Младшему из братьев, мистеру Б. Леви, он и вручает конверт с деньгами за аренду. Мистер Леви высыпает их на заваленный бумагами письменный стол, пересчитывает. Выписывает, покряхтывая и потея, квитанцию. «Voilà, молодой человек!» – произносит он и, жеманно поводя рукой, протягивает ему листок.

Он старается не задерживать плату, потому что пошел, снимая квартиру, на обман. Подписывая договор об аренде и внося «А. и Б. Леви» залог, он проставил в графе «Род занятий» не «студент», а «библиотекарь», указав в качестве места работы университетскую библиотеку.

Собственно, это не ложь, то есть не совсем ложь. С понедельника по пятницу он именно там и работает, прибираясь по ночам в читальном зале. Настоящие библиотекари, все больше женщины, предпочитают от этого уклоняться, потому что стоящий на склоне горы университетский городок слишком пуст и мрачен ночами. Даже у него, когда он отпирает заднюю дверь и на ощупь пробирается по черному точно смоль коридору к главному выключателю, пробегает по спине холодок. Любому лиходею не составило бы никакого труда спрятаться за стеллажами – в пять вечера, когда библиотекарши расходятся по домам, – а после обобрать обезлюдевшие кабинеты и затаиться в темноте, поджидая, когда явится со своими ключами он, ночной уборщик.

По вечерам библиотекой пользуются очень немногие, мало кто из студентов даже и знает о том, что существует такая возможность. Так что работы у него мало. Десять шиллингов за вечер даются ему без особых трудов.

Иногда он представляет себе прекрасную девушку в белом, забредающую в читальный зал и по рассеянности остающуюся там после закрытия, воображает, как он посвящает ее в тайны переплетной и каталожного зала, а после выходит с ней вместе под звездное небо. Но этого никогда не случается.

Работа в библиотеке у него не единственная. По средам он после полудня помогает консультировать первокурсников математического факультета (три фунта в неделю); по пятницам разбирает с дипломниками факультета театрального избранные комедии Шекспира (два фунта десять); вечерами натаскивает болванов, обучающихся на подготовительных курсах в Рондебоше, готовя их к университетским вступительным экзаменам (три шиллинга в час). А в каникулы работает в муниципалитете (отдел жилищного строительства), извлекая из отчетов по обследованию домашних хозяйств статистические данные. В общем и целом, если все это сложить, получается, что человек он достаточно обеспеченный – денег хватает, чтобы оплачивать аренду квартиры и учебу в университете, сводить концы с концами и даже немного откладывать. Ему, может быть, всего лишь и девятнадцать, однако он крепко стоит на ногах и ни от кого не зависит.

К удовлетворению телесных своих нужд он подходит с позиций здравого смысла. Каждое воскресенье варит мозговые кости с фасолью и сельдереем – получается большая кастрюля супа, которой хватает на неделю. По пятницам посещает рынок «Солт-ривер» и покупает там ящик яблок, или гуав, или еще каких-нибудь фруктов – в зависимости от сезона. Каждое утро молочник оставляет у его двери пинту молока. Если остаются излишки молока, он подвешивает его над раковиной в старом нейлоновом чулке – получается творог. Все это дополняется хлебом, который он покупает в магазине на углу. Диета, которую вполне мог бы одобрить Руссо или Платон. Что до одежды – у него есть приличные брюки и куртка, в них он и ходит на лекции. А в прочее время донашивает старые вещи.

Он живое доказательство известной всем истины: каждый человек – это остров; никакие родители ему не нужны.

По временам вечерами, бредя по Мейн-роуд – в дождевике, шортах и сандалиях, со слипшимися от дождя волосами, выхватываемый из темноты фарами проезжающих мимо машин, – он не может отделаться от ощущения, что вид у него странноватый. Не эксцентричный (эксцентричный вид – своего рода отличие), а просто странный. Он досадливо стискивает зубы и прибавляет шагу.

Он строен, гибок, но в то же время и вяловат. Он и хотел бы быть привлекательным, однако сознает – чего нет, того нет. Недостает чего-то главного, некой определенности черт. В нем все еще сидит что-то от ребенка. Сколько должно пройти времени, прежде чем ребенок этот исчезнет? Что исцелит его от ребячества, обратит в мужчину?

Что его исцелит, так это любовь, если, конечно, она ему выпадет. В Бога он, может быть, и не верит, однако верит в любовь, в силу любви. Возлюбленная, та, что ему суждена, вмиг различит огонь, горящий под его странной, скучной даже личиной. Пока же унылое и странноватое обличье его – лишь составная часть чистилища, через которое ему необходимо пройти, чтобы когда-нибудь выйти под свет: под свет любви, под свет искусства. Ибо он будет художником, это давно уж решено. И если до времени он остается безвестным, смешным, так лишь потому, что многим художникам приходилось сносить глумления и безвестность – до дня, в который они являли миру подлинную свою мощь, заставляя насмешки смолкнуть.

Сандалии его стоят два шиллинга и шесть пенсов за пару. Они резиновые, изготовлены где-то в Африке, возможно в Ньясаленде. Намокая, сандалии отстают от ступней. Зимой дожди льют в Кейпе неделями кряду. Проходя под моросью по Мейн-роуд, он иногда, хочешь не хочешь, останавливается, чтобы вернуть на место соскользнувшую с ноги обувку. В такие мгновения он видит ухмылки проезжающих мимо в уютных машинах толстых кейптаунских горожан. Смейтесь! – думает он. Скоро меня здесь не будет!

У него есть близкий друг, Пол, обучающийся, как и он, на математика. Пол высок, смугл, он по уши увяз в романе с женщиной, которая старше его, женщиной по имени Элинор Лорье, маленькой блондинкой, красивой – этакая быстрая птичка. Пол жалуется на непредсказуемые перепады ее настроения, на требования, которые она ему предъявляет. Тем не менее он завидует Полу. Если бы у него была красивая, искушенная в жизни любовница, курящая вставленные в мундштук сигареты и говорящая по-французски, он быстро изменился бы, преобразился даже, он в этом уверен.

Элинор и ее сестра-двойняшка родились в Англии; в Южную Африку попали пятнадцатилетними, после войны. Их мать – по словам Пола, по словам Элинор – стравливала девочек, одаряя любовью и одобряя во всем то одну, то другую, сбивая их с толку, держа в зависимости от себя. Элинор, более сильная из двух сестер, сумела сохранить душевное равновесие, хоть и она по сей день плачет во сне и держит в комоде плюшевого медведя. А вот сестра ее, было время, совсем помешалась, так что пришлось держать ее под запором. Она и сейчас еще проходит лечение, продолжая бороться с призраком мертвой старухи.

Элинор преподает в городской языковой школе. Пол, сойдясь с Элинор, попал в ее круг, круг художников и интеллектуалов, живущих в Садах, носящих черные свитера, джинсы и веревочные сандалии, пьющих терпкое красное вино, курящих «Голуаз», цитирующих Камю и Гарсиа Лорку и слушающих прогрессивный джаз. Один из них играет на испанской гитаре, иногда они уговаривают его изобразить канте хондо[46]. Работы у них порядочной нет, так что они могут позволить себе оставаться всю ночь на ногах, а после спать до полудня. Националистов они не переваривают, однако политикой не интересуются. Будь у них деньги, твердят они, можно было бы бросить эту отсталую Южную Африку и навсегда перебраться на Монмартр или Балеарские острова.

Пол и Элинор берут его с собой на одно из их сборищ, происходящее в бунгало на Клифтонском пляже. Присутствует и сестра Элинор, та самая, неуравновешенная, о которой он уже наслышан. По словам Пола, у нее роман с владельцем бунгало, краснолицым мужчиной, что-то пишущим для «Кейп таймс».

Имя сестры – Жаклин. Она выше Элинор, с чертами не столь утонченными, но все же красивая. Ее распирает нервная энергия, она курит сигарету за сигаретой, резко жестикулирует, разговаривая. В ней нет саркастичности Элинор, и его это успокаивает. Саркастичных людей он побаивается. Подозревает, что они отпускают у него за спиной шуточки на его счет.

Жаклин предлагает ему прогуляться по берегу. Рука в руке (как это получилось?) они проходят под светом луны весь пляж. В уединенном месте средь скал Жаклин поворачивается к нему, подставляет, вытягивая, губы.

Он отвечает на ее поцелуй, однако ему не по себе. К чему это приведет? До сих пор он с женщинами старше его не ложился. Что, если он не дотянет до потребного уровня?

К тому самому, как он вскоре обнаруживает, это и приводит. Он, не противясь, следует за Жаклин, проделывает все необходимое и даже притворяется под конец, будто забыл обо всем на свете.

Ни о чем он на самом-то деле не забыл. И причина тому не только проникающий повсюду песок, причина еще и в неотвязном вопросе – почему эта женщина, которую он никогда прежде не видел, отдается ему? Возможно ли, что во время их пустячного разговора она учуяла горящее в нем потаенное пламя, пламя, которым он, как художник, отмечен? Или она попросту нимфоманка и именно об этом Пол, на свой деликатный манер, и предупреждал его, говоря, что она «проходит лечение»?

В том, что касается секса, он не такой уж и невежда. Если мужчине плотская любовь удовольствия не доставляет, не доставляет она его и женщине – это он знает, таково одно из правил секса. Но что происходит между мужчиной и женщиной, потерпевшими в этой игре поражение, потом? Им так и приходится при каждой новой встрече вспоминать о своей неудаче и поеживаться от смущения?

Время позднее, ночь холодна. Они одеваются молча и возвращаются в бунгало, где уже начинают откланиваться гости. Жаклин отыскивает свои туфли, сумочку.

– Спокойной ночи, – говорит она хозяину, чмокая его в щеку.

– Уезжаешь? – спрашивает тот.

– Да, подброшу Джона до дому, – отвечает она.

Хозяина эта новость ничуть не расстраивает.

– Ну ладно, желаю приятно провести время, – говорит он. – Обоим.

Жаклин работает медицинской сестрой. Прежде он с сестрами дела не имел, однако утвердился во мнении, что они, ухаживая за немощными и умирающими, помогая им отправлять телесные нужды, становятся циничными. Студенты-медики ждут и дождаться не могут времени, когда им выпадет счастье дежурить ночами в больницах. Сестры так изголодались по сексу, уверяют они. Готовы сношаться где угодно и когда угодно.

Впрочем, Жаклин – сестра не из рядовых. Она очень скоро уведомляет его, что прошла акушерскую практику в Лондоне, в «Больнице Гая». Грудь ее форменного, с красными нашивками на плечах халата украшает маленький бронзовый значок – шлем и латная рукавица с девизом «Per ardua»[47]. Работает она не в государственной больнице, той, что в Хрут-Шуур, а в частной, там больше платят.

Через два дня после случившегося на Клифтонском пляже он заходит за ней в общежитие медицинских сестер. Жаклин, приодетая для выхода на люди, ждет его в вестибюле, они сразу уходят. Из верхних окон высовываются, чтобы разглядеть их, лица; он понимает, что это другие сестры придирчиво изучают его. Он слишком молод, определенно слишком молод для тридцатилетней женщины, да и тускловатая одежда плюс отсутствие машины явно делают его не таким уж счастливым приобретением.

Неделю спустя Жаклин съезжает из общежития и поселяется в его квартире. Оглядываясь назад, он не может припомнить, что приглашал ее: ему просто-напросто не хватило решимости воспротивиться.

До сих пор он ни с кем еще вместе не жил, и уж тем более с женщиной, с любовницей. Даже в детстве у него была своя спальня, с замком на двери. Квартирка в Моубрее состоит из единственной длинной комнаты с ведущими на кухню и в ванную дверьми. Ну и как ему жить дальше?

Он старается быть со своей нежданной сожительницей гостеприимным, освобождает место для ее вещей. Однако уже через несколько дней груда коробок и чемоданов, разбросанная повсюду одежда, беспорядок в ванной начинают выводить его из себя. Трескотню мотороллера, знаменующую возвращение Жаклин с дневного дежурства, он ожидает со страхом. И хотя они продолжают спать друг с дружкой, между ними все чаще и чаще повисает молчание – он сидит за письменным столом, делая вид, будто углубился в чтение, она слоняется по комнате, лишенная внимания, вздыхающая, курящая сигарету за сигаретой.

Вздыхает Жаклин много. Так выражает себя ее невроз, если это, конечно, он самый, невроз: вздохи, чувство опустошенности, иногда – беззвучный плач. Вся живость, веселость и смелость, ознаменовавшие их знакомство, куда-то исчезли. Похоже, беспечность той ночи была всего лишь прорехой в угрюмых тучах, следствием выпитого, а может быть, и просто притворством со стороны Жаклин.

Спят они в кровати, рассчитанной на одного человека. Забравшись в нее, Жаклин говорит и говорит о мужчинах, которые использовали ее, о психиатрах, пытавшихся овладеть ее сознанием, обратить в свою марионетку. Интересно, думает он, не принадлежит ли и сам он к числу этих персонажей? И не существует ли кого-то другого, кому она жалуется на него? Он засыпает под ее разговоры и поутру просыпается выжатым до предела.

Жаклин, что ни говори, женщина привлекательная, более привлекательная, сложная и опытная, чем он того заслуживает. Незамысловатая правда состоит, однако же, в том, что, если бы не соперничество сестер, она бы в его постели не оказалась. Он всего лишь пешка в игре двух этих женщин, игре, начавшейся задолго до его появления на сцене, – на сей счет он никаких иллюзий не питает. Тем не менее в выигрыше-то оказался он, и чего уж тут лезть к фортуне с вопросами? Вот, посмотрите: он делит квартиру с женщиной десятью годами старше его, женщиной, много чего повидавшей, которая, еще работая в «Больнице Гая», спала (так она говорит) с англичанами, французами, итальянцами, даже с одним персом. И если он не вправе сказать, что любим ею за собственные его достоинства, то, на худой конец, ему дана возможность набраться эротического опыта.

Во всяком случае, он на это надеется. Впрочем, после суточного дежурства в лечебнице, за которым следуют ужин – цветная капуста под белым соусом – и вечер угрюмого молчания, Жаклин не выказывает склонности щедро себя раздаривать. Если она вообще обнимает его, то без большого усердия – просто потому, что, коли двое чужих людей забились в столь тесное, неуютное жилище не ради секса хотя бы, так зачем они вообще в нем оказались?

Все завершается тем, что Жаклин, когда он куда-то уходит, залезает в его дневник и прочитывает написанное им об их совместной жизни. Вернувшись, он застает ее за укладыванием вещей.

– Что такое? – спрашивает он.

Жаклин, поджав губы, указывает пальцем на дневник, лежащий открытым на письменном столе.

Он гневно вспыхивает.

– Ты не можешь запретить мне писать! – заявляет он. Впрочем, логики в сказанном нет никакой, и он это понимает.

Ее тоже обуревает гнев, но более холодный, глубокий.

– Если я, как ты утверждаешь, представляюсь тебе такой невыносимой обузой, – говорит она, – если я лишаю тебя покоя, уединения и способности писать, так позволь тебе сообщить, что и мне жизнь с тобой была ненавистна, каждая ее минута, и я жду не дождусь, когда стану свободной.

Вообще-то, ему следовало сказать, что читать чужие интимные записи нехорошо. С другой стороны, и ему лучше было бы прятать дневник, а не бросать его там, где он может попасться кому-либо на глаза. Впрочем, теперь уже поздно, сделанного не воротишь.

Он наблюдает за сборами Жаклин, помогает ей приторочить сумку к заднему сиденью мотороллера.

– Я подержу ключ у себя, с твоего разрешения, пока не заберу остальные вещи, – говорит она. И застегивает шлем. – Прощай, ты действительно разочаровал меня, Джон. Может быть, ты и очень умный – об этом не мне судить, – однако тебе еще взрослеть и взрослеть.

Она ударяет по педали стартера. Двигатель молчит. Жаклин ударяет еще и еще. Воздух наполняется запахом бензина. Залило карбюратор; теперь придется ждать, пока тот просохнет.

– Зайди в дом, – предлагает он; лицо Жаклин каменеет, она отказывается. – Я очень сожалею, – говорит он, – обо всем, что случилось.

Он уходит в дом, оставив Жаклин в проулке. И минут пять спустя слышит, как заводится двигатель, как отъезжает, тарахтя, мотороллер.

Сожалеет ли он? Разумеется, сожалеет, что Жаклин прочла то, что прочла. Однако настоящий вопрос в другом – что двигало им, когда он писал то, что писал? Может быть, он для того, чтобы она прочла, и писал? А оставляя подлинные свои мысли на виду, просто пытался найти способ сказать ей то, что по трусости своей не решался сказать в лицо? Да и какие они, его подлинные мысли? По временам он чувствовал себя счастливым, даже удостоенным привилегии – жить с такой красивой женщиной или хотя бы жить не в одиночестве. По временам же им владели чувства совсем иные. Где она кроется, истина, – в счастье, в несчастье или где-то посередине?

Вопрос о том, что можно поверять дневнику, а что следует навсегда оставлять в сокровенности, относится к самой сути писательства, как он его понимает. Если ему придется стать собственным цензором, наложить запрет на выражение низменных эмоций – негодования, вызванного тем, что кто-то вторгся в его квартиру, или стыда за то, что любовник из него так себе, – как же тогда эмоции эти преобразятся, обратятся в поэзию? А если поэзия не станет силой, преобразующей низменное в возвышенное, зачем тогда вообще с ней связываться? И потом, откуда следует, что чувства, которые он описывает в дневнике, и есть его подлинные чувства? Откуда следует, что при всяком движении пера он остается доподлинно самим собой? В какой-то миг он может быть собой, в какой-то другой – просто прикидываться. Как узнаешь наверняка? И почему, собственно, он должен желать это знать?

Вещи редко бывают такими, какими выглядят, – вот что ему следовало сказать Жаклин. Но существует ли хотя бы вероятность того, что она поняла бы сказанное? Как смогла бы она поверить, что все прочитанное ею в дневнике было не правдой, низменной правдой о том, что совершалось в сознании ее любовника тягостными вечерами молчания и вздохов, но, напротив, вымыслом, одним из многих возможных вымыслов, правдивых только в том смысле, в каком правдиво любое произведение искусства – верное себе, своим сущностным целям; как бы она поверила, если низменное прочтение столь точно отвечало питаемым ею подозрениям насчет того, что этот самый любовник нисколько ее не любит, что она ему даже не нравится?

Жаклин не поверит ему по той простой причине, что он и сам себе не верит. Не знает он, во что верит. Временами он думает: ни во что. Но в конечном счете остается только одно: первая его попытка жить с женщиной завершилась провалом, позором. Надо возвращаться к жизни одинокой, а такая жизнь особых прелестей не сулит. Да и нельзя же вечно жить в одиночестве. Присутствие любовницы есть неотменная часть жизни художника: даже если ты не попадаешь в западню брака, а он, уж конечно, постарается в нее не попасть, нужно как-то научиться жить рядом с женщиной. Искусство не может питаться одними лишениями, томлением, одиночеством. Помимо них должны существовать и близость, страсть, любовь.

Пикассо, великий художник, возможно, самый великий из всех, – вот он, живой пример. Пикассо влюбляется в женщин, в одну за другой. Одна за другой они переезжают к нему, делят с ним жизнь, позируют. И из страсти, заново вспыхивающей с появлением каждой новой любовницы, те Доры и Пилар, которых случай приводил на порог его дома, рождались заново – бессмертными творениями искусства. Так это и происходит. А что же он? Может ли он пообещать, что женщин его жизни, не только Жаклин, всех, непредставимых пока, женщин, которые у него еще впереди, будет ждать подобная же участь? Ему хотелось бы верить в это, однако его томят сомнения. Выйдет ли из него великий художник, это может сказать лишь время, но одно он знает наверное – он не Пикассо. Весь мир его чувств отличен от мира Пикассо. Он смирнее, мрачнее, он – человек более северный. Да и черных гипнотических глаз Пикассо у него не имеется. Если он когда-нибудь и попытается преобразить женщину, то сделает это без присущей Пикассо жестокости, он не станет сгибать и выкручивать ее тело, точно кусок металла в раскаленном горниле. Но ведь писатели и не схожи с живописцами: в них, в писателях, больше упорства, больше тонкости.

Не такова ли участь всех женщин, вступающих в связь с художниками: худшее или лучшее, что в них есть, извлекается из них и преобразуется в вымысел? Он вспоминает Элен из «Войны и мира». Не была ли Элен поначалу любовницей Толстого? И приходило ли ей хоть когда-нибудь в голову, что, даже спустя долгое время после ее кончины, мужчины, которые и в глаза-то ее ни разу не видели, будут с вожделением помышлять о ее прекрасных голых плечах?

Неужели все это и должно быть таким жестоким? Наверняка же есть какой-то лад сосуществования, при котором мужчина и женщина вместе едят, вместе спят, живут вместе и остаются при этом погруженными каждый в свой собственный мир. Может быть, оттого-то роман с Жаклин и был обречен на провал, что она, не обладая художественной натурой, не смогла по достоинству оценить потребность художника во внутреннем одиночестве? Если б Жаклин была, к примеру, скульпторшей, если б обтесывала свой мрамор в одном углу квартиры, покамест он сражался в другом со словами и рифмами, – смогла бы тогда любовь расцвести между ними? Не в этом ли мораль их с Жаклин истории: для художников самое лучшее – вступать в любовную связь лишь с художниками?

Глава вторая

Роман завершился. После недели тягостной близости комната снова в полном его распоряжении. Он сваливает коробки и чемоданы Жаклин в угол и ждет, когда она их заберет. Этого не происходит. Взамен Жаклин однажды вечером появляется вновь. Она пришла, говорит Жаклин, не для того, чтобы снова здесь поселиться («Жить с тобой невозможно»), а из желания заключить пусть и худой, но мир («Я не люблю вражды, она меня угнетает»), мир, который приводит к тому, что она снова ложится с ним в постель, а после, уже в постели, начинает разглагольствовать о сказанном им про нее в дневнике. Жаклин говорит, говорит: засыпают они не раньше двух.

Он просыпается поздно, слишком поздно, чтобы поспеть на восьмичасовую лекцию. Это уже не первая лекция, которую он пропускает с тех пор, как в жизни его появилась Жаклин. Он отстает в учебе и не видит возможности хоть как-то наверстать упущенное. В первые два университетских года он был одной из звезд своего курса. Все давалось ему легко, он неизменно на шаг опережал лектора. Однако в последнее время мозг его словно заволокло туманом. Математика, которой они занимаются, стала более современной и абстрактной, и он начал сбиваться, путаться в ней. Он еще понимает то, что появляется строка за строкой на доске, однако все чаще и чаще общая аргументация от него ускользает. На занятиях с ним случаются приступы паники, которые он изо всех сил старается скрыть.

Странно, но все выглядит так, словно только с ним одним это и происходит. Даже у зубрил-середнячков с его курса сложностей вроде бы не прибавилось. Его оценки снижаются месяц за месяцем, а их – остаются какими были. Что же до звезд, настоящих звезд, так он просто плетется за ними далеко позади.

Никогда еще не приходилось ему работать на пределе своих возможностей. Чуть меньше того лучшего, на что он способен, всегда было достаточно. Теперь же он вынужден бороться за жизнь. Если он не отдастся работе полностью, ему конец.

И тем не менее целые дни проходят в сером тумане усталости. Он ругмя ругает себя, снова ввязавшегося в роман, который обходится ему так дорого. Если такую цену надо платить, чтобы иметь любовницу, как же выходят из положения Пикассо и прочие? Ему попросту не хватает сил бегать с лекции на лекцию, с работы на работу, а когда день заканчивается, еще и оказывать знаки внимания женщине, у которой эйфорию сменяют приступы чернейшего мрака, заставляющие ее копаться в груде испытанных ею за целую жизнь обид.

Строго говоря, Жаклин больше с ним не живет, однако считает себя вправе заявляться к нему в любой час дня и ночи. Иногда она приходит, чтобы отчитать его за то или иное слово, завуалированный смысл которого открылся ей только теперь. Иногда – просто потому, что подавлена и ищет поддержки. Хуже всего бывает после сеансов психоанализа: Жаклин снова и снова воспроизводит все происшедшее в кабинете врача, пытаясь проникнуть в значение малейших его жестов. Она вздыхает и плачет, стаканами пьет вино и отключается в самый разгар любовной игры.

– Тебе тоже стоило бы посещать аналитика, – заявляет она, выдыхая клуб дыма.

– Я подумаю, – отвечает он. Теперь он уже знает, что лучше ей не перечить.

Конечно, ни к какому аналитику идти он не собирается. Цель психоанализа – сделать человека счастливым. А какой в этом смысл? Счастливые люди неинтересны. Лучше взвалить на себя бремя несчастий и попытаться обратить его в нечто стоящее – в поэзию, в музыку, в живопись; так он считает.

Тем не менее он слушает Жаклин со всем терпением, на какое способен. Он мужчина, она женщина: он получил от нее удовольствие и обязан теперь платить за него – таково, по-видимому, устройство всякой любовной связи.

В ее рассказах, различные варианты которых – частью совпадающие, частью противоречащие один другому – ночь за ночью донимают его одурманенный сном слух, речь идет о том, как некий гонитель пытался лишить Жаклин ее подлинной сущности; гонитель этот по временам принимает обличье тиранши-матери, по временам – сбежавшего отца, по временам – кого-то из ее склонных к садизму любовников, а порою – отдающего Мефистофелем психоаналитика. То, что он держит в объятиях, говорит Жаклин, – это лишь оболочка ее подлинной сущности; истинную способность любить она обретет, только вернув себе свое «я».

Он слушает ее, но не верит. Если аналитик вынашивает коварные замыслы против нее, думает он, почему же не перестать ходить к нему? Если сестра унижает ее, почему не перестать встречаться и с сестрой? Ну а что касается его самого – он подозревает, что коли Жаклин начала воспринимать его скорее как конфидента, чем как любовника, так это потому, что до хорошего любовника – страстного, пылкого – он недотягивает. Подозревает, что, будь он любовником настоящим, Жаклин быстро обрела бы и свое утраченное «я», и утраченное желание.

Почему он вообще открывает дверь на ее стук? Потому ли, что так и обязан вести себя художник – не спать ночами, обращать свою жизнь в хаос, – или же потому, что он, вопреки всему, заворожен этой ухоженной, неоспоримо красивой женщиной, которая без какого-либо стеснения разгуливает, пока он смотрит на нее, голышом по квартире?

И почему она дает себе в его присутствии такую волю? Из желания подразнить его (она же ощущает на себе его взгляды, он в этом не сомневается) или дело лишь в том, что все медицинские сестры так себя в частной жизни и ведут – сбрасывают одежду на пол, почесываются, рассуждают, называя все прямо, без обиняков, о своих телесных выделениях, рассказывают те же похабные анекдоты, какими перебрасываются в барах мужчины?

Не по собственной воле вступил он в эту связь и не по собственной воле ее продолжает. Однако теперь, когда она в самом разгаре, ему не хватает сил разорвать ее. Фатализм овладевает им. Если жизнь с Жаклин – некая форма болезни, пусть болезнь эта развивается своим чередом.

Он и Пол достаточно хорошо воспитаны, чтобы не обмениваться впечатлениями о своих любовницах. И все-таки он подозревает, что Жаклин Лорье обсуждает его с сестрой, а та пересказывает все Полу. Осведомленность Пола о происходящем в его интимной жизни ему не по душе. Он уверен – из них двоих Пол лучше умеет управляться с женщинами.

Однажды вечером – Жаклин укатила в свою лечебницу на ночную смену – он заглядывает к Полу. И застает его в сборах – Пол отправляется к матери в Сент-Джеймс, чтобы провести там выходные. Может, поедешь со мной, предлагает Пол, хотя бы на субботу?

К отходу последнего поезда они опаздывают на сущую долю секунды. Если у них еще сохранилось желание попасть в Сент-Джеймс, придется отшагать двенадцать миль. Вечер хороший, ясный. Почему бы и нет?

Пол несет рюкзак и скрипку. Скрипку он взял с собой потому, говорит Пол, что в Сент-Джеймсе, где соседей поблизости никаких, репетировать намного проще.

Пол с детства занимается скрипкой, однако далеко не продвинулся. Он, судя по всему, доволен, что ему приходится играть все те же джиги и менуэты, что и лет десять назад. А вот его музыкальные амбиции простираются гораздо дальше. В квартире у него стоит рояль, купленный матерью, когда он, пятнадцатилетний, надумал брать уроки игры на фортепиано. Уроки успехом не увенчались, ему не хватило терпения медленно, шаг за шагом одолевать все то, чего требовала метода преподавателя. Тем не менее он постановил для себя, что настанет день, когда он сыграет, пусть даже плохо, бетховенский опус 111, а следом Бузони – транскрипцию ре-минорной чаконы Баха. Он доберется до этих вех, минуя окольный путь, проходящий через Черни и Моцарта. Вместо того он будет беспрестанно практиковаться в исполнении этих двух сочинений, и только их одних, – сначала заучив ноты посредством очень-очень медленного их воспроизведения, а затем день за днем наращивая темп, сколько бы времени это ни отняло. Таков его собственный, им самим придуманный метод обучения фортепианной игре. И если он будет следовать ему, ни на йоту не отклоняясь от графика, почему бы этому методу и не сработать?

Однако выясняется, что при попытках перейти от очень-очень медленного исполнения к просто медленному запястья его немеют и цепенеют, пальцы становятся косными и вскоре он вообще утрачивает способность играть. Тогда он впадает в ярость, колотит кулаками по клавишам и в отчаянии убегает подальше от инструмента.

Уже за полночь, а они с Полом всего только до Уинберга и добрались. Движение стихло, Мейн-роуд пуста, если не считать уличного метельщика.

В Дип-Ривер их обгоняет конная тележка молочника. Они останавливаются – посмотреть, как тот осаживает лошадь, проходит извилистой садовой дорожкой, опускает на крыльцо две полные бутылки, поднимает пустые, вытряхивает из них монеты и возвращается к тележке.

– Не продадите нам пинту? – спрашивает, протягивая ему четырехпенсовик, Пол.

Молочник, улыбаясь, смотрит, как они пьют. Он молод, красив, полон сил. Даже его большая белая лошадь с косматыми бабками ничего, похоже, не имеет против того, чтобы трудиться ночами.

Удивительное дело. Все те работы, о которых он ничего толком не знает, выполняются, пока белые спят: метутся улицы, к дверям домов доставляется молоко! Но вот одно кажется ему непонятным. Почему молоко никто не крадет? Почему не существует воров, идущих по пятам за молочником, присваивающих всякую оставленную им бутылку? Почему молоко стало исключением в стране, где владеть собственностью – преступление, где уворовать могут всё и вся? Потому что красть его слишком уж просто? Может быть, и у воров имеются некие нормы поведения? Или они просто жалеют молочников, по преимуществу молодых, чернокожих и бесправных?

В последнее объяснение ему хотелось бы верить. Хотелось бы верить, что в воздухе витает достаточно жалости к черным, к их доле, достаточно желания обходиться с ними по-честному, хоть как-то смягчая суровость законов. Впрочем, он понимает: это не так. Черных и белых разделяет навечная пропасть. Глубже, чем жалость, глубже, чем представления о честности, глубже даже, чем добрая воля, залегает понимание обеими сторонами того, что люди вроде него и Пола, с их скрипками и фортепиано, топчут эту землю, землю Южной Африки, имея на то основания более чем шаткие. Вот и молочник, который год назад мог быть просто мальчишкой, пасшим скот в транскейской глуши, тоже должен это сознавать. Собственно говоря, он ощущает исходящие от всех африканцев, даже от мулатов, токи странной, насмешливой ласковости: им понятно, что, если он воображает, будто ему удастся обойтись добропорядочностью и честностью, когда земля под его ногами пропитана кровью, а вся уходящая в глубокую старину история ее оглашена гневными воплями, значит он наверняка простачок, нуждающийся в опеке. Почему бы еще этот юноша, стоя под первыми ерошащими гриву его кобылы дуновениями утреннего ветерка, улыбался так мягко, наблюдая, как белые пьют молоко, которое он им дал?

До дома в Сент-Джеймсе они добираются уже на рассвете. Он укладывается на диван и тут же засыпает и спит до полудня, когда мать Пола будит их обоих и отводит на застекленную террасу, с которой видна вся бухта Фалсбай, – завтракать.

Пол с матерью заводят неспешный разговор, в который без труда включается и он. Мать Пола – фотограф, у нее собственная студия. Она миловидна, хорошо одета, у нее хрипловатый голос курильщицы и повадки непоседы. Когда завершается завтрак, она извиняется за то, что вынуждена их покинуть: надо заняться работой, поясняет она.

Они с Полом отправляются прогуляться по берегу, искупаться, потом возвращаются, усаживаются играть в шахматы. А потом он уезжает домой, поездом. Ему впервые довелось увидеть домашнюю жизнь Пола, и зависть переполняет его. Почему у него нет таких вот добрых, нормальных отношений с собственной матерью? Ему хочется, чтобы его мать походила на мать Пола, хочется, чтобы у нее была своя жизнь, жизнь вне узких рамок семьи.

Он для того и оставил дом, чтобы избавиться от семейного гнета. С родителями он теперь видится редко. Хоть они и живут в двух шагах от него, он к ним не заходит. Он никогда не приводил к ним Пола – да и никого из друзей, не говоря уж о Жаклин. Теперь, когда у него есть заработок, он пользуется достигнутой независимостью, чтобы исключить родителей из своей жизни. Мать его холодность огорчает, он понимает это, – холодность, которой он всегда отвечал на ее любовь. Всю его жизнь она стремилась побаловать сына, и всю свою жизнь он противился этому. И что бы он ей ни говорил, мать никак не может поверить, что средств на существование ему хватает. При всякой их встрече она пытается сунуть ему в карман деньги – фунт, два фунта. «Немного мелочи» – так она это называет. Дай ей хотя бы полшанса, и она принялась бы шить занавески для его квартиры и относить его белье в стирку. Он вынужден настраивать себя против нее. Не время сейчас забывать о бдительности.

Глава третья

Он читает «Письма Эзры Паунда». Эзра Паунд лишился работы в колледже Уобаш, штат Индиана, после того как у него на квартире застукали женщину. Взбешенный этим провинциальным узколобием, Паунд покинул Америку. В Лондоне он познакомился с красавицей по имени Дороти Шекспир, женился на ней и перебрался в Италию. После Второй мировой войны его обвинили в сотрудничестве с фашистами. Чтобы избежать смертного приговора, он сослался на душевное расстройство и был помещен в больницу для умалишенных.

Ныне, в 1959-м, Паунд, получив свободу, уже возвратился в Италию и продолжает работать над творением всей его жизни, над «Cantos». Все опубликованные до настоящего времени «Cantos» имеются в библиотеке Кейптаунского университета – в «фейберовском» издании, где вереницы строк, отпечатанных изысканной черной гарнитурой, по временам прерываются, точно ударами гонга, большими китайскими иероглифами. Он уходит в «Cantos» с головой; читает и перечитывает их (пропуская с виноватым чувством скучные места, посвященные Ван Бюрену[48] и Малатесте)[49], используя в качестве руководства посвященную Паунду книгу Хью Кеннера. Т. С. Элиот великодушно назвал Паунда il miglior fabbro, мастером высочайшего разбора. И как ни любит он творения самого Элиота, ему представляется, что Элиот прав.

Большую часть своей жизни Эзра Паунд боролся с невзгодами: его довели до изгнания, потом посадили в тюрьму, а потом вторично изгнали с родины. Но, даже объявленный сумасшедшим, Паунд доказал, что он великий поэт, возможно, такой же великий, как Уолт Уитмен. Подчиняясь своему «демонию», Паунд принес жизнь в жертву искусству. Так же как и Элиот, хотя страдания Элиота имели природу более личную. Элиот и Паунд прожили свои жизни в горестях, а порою и в унижении. Во всем этом содержится наставление для него, открывающееся на каждой странице их стихов – стихов Элиота, впервые потрясших его еще в школьные годы, а теперь и стихов Паунда. Он должен, подобно Паунду и Элиоту, приготовиться к испытаниям, которые припасла для него жизнь, пусть даже жизнь эта подразумевает изгнание, неприметную работу и поношения. И если он не выдержит высшего испытания искусством, если в конечном счете выяснится, что он лишен благословенного дара, что ж, следует быть готовым и к этому: к неумолимому приговору истории, к участи человека, оставшегося, какие бы страдания ни выпали ему в настоящем и будущем, существом низшего порядка. Много званых, а мало избранных. На каждого большого поэта приходится туча поэтов малых, зудящих вокруг него, будто мошкара вокруг льва.

Страсть к Паунду разделяет с ним лишь один из его друзей, Норберт. Норберт родился в Чехословакии, в Южную Африку попал после войны, по-английски говорит с легким немецким пришепетыванием. Он учится на инженера – пошел по стопам отца. Одевается Норберт с изысканной европейской чинностью и респектабельнейшим образом ухаживает за красивой, родом из хорошей семьи девушкой, с которой раз в неделю отправляется на прогулки. Норберт и он встречаются в чайной на склоне горы, обмениваются впечатлениями от последних стихов друг друга и читают друг другу вслух любимые места из Паунда. Ему представляется занятным, что стать учениками Эзры Паунда выпало на долю Норберту, будущему инженеру, и ему, будущему математику, между тем как остальные известные ему поэты из числа студентов – те, что учатся на факультете литературы и ведут университетский литературный журнал, – подражают Джерарду Мэнли Хопкинсу[50]. Школьником он и сам пережил недолгий период увлечения Хопкинсом, в ту пору он втискивал в свои стихи множество ударных односложных слов, избегая при этом слов романского происхождения. Однако со временем интерес его к Хопкинсу подувял – как раз когда он утратил вкус и к Шекспиру. В строках Хопкинса слишком много созвучий, так же как у Шекспира слишком много метафор. К тому же Шекспир и Хопкинс чрезмерно увлекаются редко употребляемыми словами, в особенности староанглийскими: всеми этими maw, reck, pelf[51]. Он не понимает, почему в стихах непременно нужно возвышать голос до выспренних тонов, почему нельзя довольствоваться оборотами привычной разговорной речи – в сущности говоря, почему они должны так уж сильно отличаться от прозы.

Теперь он пришел к тому, что предпочитает Попа Шекспиру и Свифта Попу. При всей присущей Попу жесткой точности построения фраз, которую он одобряет, Поп, такое впечатление, слишком уж уютно чувствует себя в окружении нижних юбок и пудреных париков, между тем как Свифт остается человеком необузданным, одиночкой.

А еще он любит Чосера. Средние века скучны, маниакально целомудренны, в них слишком много попов; средневековые поэты по большей части пугливы, они то и дело бросаются за наставлениями к своим католическим патерам. Чосер же выдерживает приятную ироническую дистанцию между собой и авторитетами. И в отличие от Шекспира не пустословит по всякому поводу и громких тирад не произносит.

Что касается прочих английских поэтов, Паунд привил ему чутье на поверхностные сантименты, в которых погрязли романтики и викторианцы, – не говоря уж о неряшливости их версификации. Паунд и Элиот пытаются вдохнуть в англо-американскую поэзию новую жизнь, вернув ей французскую терпкость. И тут он с ними полностью согласен. Ему представляется ныне необъяснимым, что когда-то он мог настолько потерять голову от Китса, что даже писал сонеты в его манере. Китс походит на арбуз – мягкий, сладкий, алый, поэзии же надлежит быть суровой и ясной, как пламя. Прочесть полдесятка страниц Китса – то же самое, что уступить слишком примитивному соблазну.

Числить себя учеником Паунда ему было бы проще, если бы он читал по-французски. Однако все его старания овладеть французским не привели ни к чему. Он не чувствует этого языка, слова которого, начинаясь столь мощно, мигом вырождаются в шепот. Так что ему приходится принимать на веру сказанное Паундом и Элиотом о том, что Бодлер и Нерваль, Корбьер и Лафорг указуют путь, по которому он должен идти.

Поступая в университет, он думал выучиться на математика, а после уехать за границу и посвятить себя искусству. Такой у него был план, вот так далеко простиравшийся, и пока он от этого плана не отступился. Совершенствуя за границей свое поэтическое мастерство, он будет зарабатывать на жизнь какой-нибудь тусклой, почтенной работой. А поскольку великие поэты обречены на то, чтобы некоторое время оставаться непризнанными, ему представляется, что годы своих испытаний он проведет клерком, смиренно складывающим столбиком цифры в задней комнате какой-нибудь конторы. В богему он, разумеется, не подастся, то есть пьянствовать, попрошайничать и бездельничать не станет.

Что привлекает его в математике помимо завораживающей символики – так это ее чистота. Если бы в университете наличествовал факультет чистого мышления, он, скорее всего, на него бы и записался; чистая же математика представляется ему наилучшим, какое способна дать любая наука, приближением к царству формы.

Впрочем, на задуманном им пути возникла помеха: университетские правила не позволяют заниматься одной только чистой математикой и ничем иным. Большинству студентов его группы приходится сочетать чистую математику с прикладной, а также с физикой. Но по этому направлению он не считает себя способным идти. И хоть он питал в детстве поверхностный интерес к ракетной технике и ядерной цепной реакции, о том, что принято называть реальным миром, у него представление смутное, он не понимает, почему описываемые физикой явления таковы, каковы они есть. Почему, например, мячик, отскакивающий от пола, отскакивать со временем перестает? У прочих студентов вопрос этот затруднений не вызывает: потому что коэффициент упругости у мячика меньше единицы, говорят они. «Да, но почему же коэффициент этот должен быть меньше единицы? – спрашивает он. – Почему не может быть в точности равным единице или превышать ее?» Студенты пожимают плечами. Мы живем в реальном мире, говорят они: в реальном мире коэффициент упругости всегда меньше единицы. По его мнению, это не ответ.

И поскольку никакой симпатии к реальному миру он не испытывает, то и старается естественных наук избегать, заполняя пустые графы своего учебного плана курсами по английскому языку и литературе, по философии и классическим языкам. Ему хотелось бы, чтобы в нем видели математика, который изучает еще и искусство; однако в кругу студентов-естественников он, к немалой его досаде, считается чужаком, дилетантом, который появляется на лекциях по математике, а потом уходит неведомо куда.

Раз уж он намеревается стать математиком, нужно посвящать математике большую часть времени. Впрочем, эта наука дается ему легко, чего нельзя сказать о латыни. С латынью приходится труднее всего. Годы обучения в католической школе позволили ему усвоить логику латинского синтаксиса; он может, пусть и не без труда, писать правильную цицероновскую прозу; а вот Вергилий и Гораций с их произвольным порядком слов и вокабулярием, способным лишь отпугнуть читателя, по-прежнему ставят его в тупик.

Он записался в группу изучающих латынь – большинство входящих в нее студентов изучают также и греческий. Зная греческий, им легче управляться с латынью, он же вынужден прилагать усилия, чтобы держаться вровень с ними, не выглядеть дураком. Лучше бы ему было учиться в школе, думает он, где преподавали греческий.

Одна из потаенных притягательных сторон математики состоит в том, что она использует греческий алфавит. И хотя никакие греческие слова за вычетом hubris[52], areté[53] и eleutheria[54] ему неведомы, он проводит часы, совершенствуясь в написании греческих букв – налегая в особенности на нисходящие штрихи, чтобы добиться сходства с гарнитурой «бодони».

На его взгляд, греческий и чистая математика – благороднейшие из преподаваемых в университете предметов. Он с почтительного расстояния преклоняется перед читающими греческий лекторами, курсы которых ему недоступны: перед папирологом Антоном Паапом, переводчиком Софокла Морисом Поупом, комментатором Гераклита Морицем Хеемстра. Они да еще профессор чистой математики Дуглас Сирз суть обитатели возвышенных сфер.

Сколько он ни бьется, оценки по латыни остаются у него невысокими. История Рима – вот что раз за разом подводит его. Читающий римскую историю лектор – бледный, неудачливый молодой англичанин, которого больше всего интересует «Дигенис Акрит»[55]. Студенты юридического факультета, занимающиеся латынью поневоле, чувствуют слабость лектора и изводят его. Они приходят на лекции с опозданием, а уходят еще до их окончания; пускают бумажные самолетики; громко перешептываются, пока он говорит; а если ему случается отпустить какую-нибудь убогую остроту, гогочут, топают ногами и никак не могут остановиться.

Сказать по правде, колебания цен на зерно в пору правления Коммода[56] нагоняют на него такую же скуку, как на студентов-юристов, а возможно, и на лектора тоже. Истории без фактов не существует, но факты всегда давались ему плохо: когда приходит время экзаменов и ему предлагают поделиться своими соображениями о том, что было причиной чего в поздней империи, он просто сидит и горестно смотрит на лежащий перед ним чистый лист бумаги.

Тацита они читают в переводе: это сухое перечисление учиненных императорами беспутств и безобразий, в котором лишь необъяснимая торопливость сменяющих одна другую фраз и содержит намек на иронию. Если он собирается стать поэтом, ему следует брать уроки у Катулла, поэта любви, переводы из которого имеются в учебных пособиях, однако именно Тацит, историк, чья латынь настолько трудна, что ему не под силу справиться с ней в оригинале, захватывает его по-настоящему.

Следуя рекомендации Паунда, он читает Флобера, сначала «Госпожу Бовари», потом «Саламбо», роман о древнем Карфагене, – и по той же рекомендации воздерживается от чтения Виктора Гюго. Гюго – пустослов, говорит Паунд, между тем как Флобер привносит в прозу строгую, ювелирную мастеровитость поэта. Именно из Флобера вышли сначала Генри Джеймс, а затем Конрад и Форд Мэдокс Форд.

Флобер ему нравится. Особенно пленяет его Эмма Бовари с ее темными глазами, тревожной чувственностью, готовностью отдавать себя. Он хотел бы оказаться с Эммой в постели, услышать, как свистит, когда она раздевается, знаменитый шнурок ее корсета. Вот только одобрил ли бы это Паунд? Он не уверен, что желание познакомиться с Эммой – достаточная причина для преклонения перед Флобером. В строе его чувств, подозревает он, все еще присутствует некая порча, некое китсеанство.

Конечно, Эмма Бовари – существо вымышленное, на улице он с ней никогда не столкнется. Однако и Эмма не создана из ничего: она рождена человеческим опытом ее творца, опытом, прошедшим затем сквозь преображающее горнило искусства. Если у Эммы имелся прототип или несколько прототипов, значит женщины, подобные Эмме и прототипу Эммы, должны присутствовать в реальном мире. И даже если это не так, если в реальном мире нет ни единой женщины, похожей на Эмму, должны ведь существовать женщины, на которых прочтение «Госпожи Бовари» повлияло так сильно, что они подпали под очарование Эммы и обратились в ее подобия. Каждая из них, быть может, и не настоящая Эмма, но все-таки, в определенном смысле, живое ее воплощение.

Он стремится прочесть все, заслуживающее прочтения, еще до того, как отправится за море: не приезжать же в Европу провинциальным олухом. В свои наставники он избирает Паунда и Элиота. Следуя их указаниям, минует, не удостаивая взглядом, полку за полкой, заставленные Скоттом, Диккенсом, Теккереем, Троллопом, Мередитом. Да, собственно, и все, что вышло в девятнадцатом веке из Германии, Италии, Испании или Скандинавии, никакого внимания не заслуживает. Россия, быть может, и породила нескольких не лишенных интереса монстров, но как художники русские ничему научить не способны. Еще с восемнадцатого столетия культура была делом рук англичан и французов.

С другой стороны, во временах отдаленных имеются вкрапления высокой культуры, которыми не следует пренебрегать: и это не только Афины с Римом, но и Германия Вальтера фон дер Фогельвейде, Прованс Арно Даниеля, Флоренция Данте и Гвидо Кавальканте, не говоря уж о Китае династии Тан, Индии Моголов и Испании Альморавидов. И получается, что, если ему не удастся выучить китайский, персидский и арабский или хотя бы какой-то минимум языков, чтобы читать их классиков, не прибегая к подстрочнику, он все равно так и останется варваром. Но где взять время на это?

Ему и в английском-то курсе до совершенства еще далеко. Английскую литературу преподает молодой валлиец, мистер Джонс. В Южной Африке мистер Джонс новичок; это первая его серьезная должность. Студенты-юристы, слушающие его курс лишь потому, что английский, как и латынь, обязательный для них предмет, мигом учуяли неуверенность, владеющую мистером Джонсом: они зевают ему в лицо, изображают тупиц, пародируют его манеру говорить, да так, что бедняга временами совсем отчаивается.

Первое полученное ими задание было таким: написать критический разбор стихотворения Эндрю Марвелла. Что такое критический разбор, он в точности не понимал, однако сделал все для него посильное. Мистер Джонс поставил ему «гамму». «Гамма» – оценка не самая низкая, есть еще «гамма с минусом», не говоря уж о разновидностях «дельты», однако и хорошего в ней тоже мало. Многие студенты, юристы в том числе, удостоились «беты», а один так даже и «альфы с минусом». При всем безразличии его однокашников к поэзии существовало нечто такое, что они знали, а он нет. Что же это такое? Как добиваются успехов в английском?

Мистер Джонс, мистер Брайант, мистер Уилкинсон – все его преподаватели были людьми молодыми и, как ему представлялось, беспомощными, страдавшими от издевок юристов, надеявшимися, что те наконец угомонятся и смилостивятся. Что до него, он им особенно не сочувствовал. Преподаватель должен быть авторитетом, а не образцом уязвимости.

За три года, прошедших с поры мистера Джонса, его оценки по английскому языку и литературе понемногу улучшились. Однако первым он все же не стал, ему всегда приходилось бороться в каком-то смысле; он не мог с уверенностью сказать, что это, собственно, такое – изучение литературы. Филологическая составляющая английского курса была, в сравнении с литературной критикой, своего рода облегчением. Спряжения староанглийских глаголов или фонетические изменения в среднеанглийском – все это вещи, по крайней мере, осязаемые.

Теперь, уже на четвертом курсе, он записывается на читаемый профессором Гаем Хауартом курс, посвященный ранним английским прозаикам. И оказывается единственным слушателем. За Хауартом закрепилась репутация сухого педанта, но его это не смущает. Против педантов он ничего не имеет. И даже предпочитает педантов любителям дешевых эффектов.

Они встречаются раз в неделю, в кабинете Хауарта. Хауарт зачитывает лекцию, он кое-что записывает. После нескольких таких встреч Хауарт просто начинает выдавать ему тексты лекций для домашнего прочтения.

Лекции, отпечатанные выцветшими буквами на ломкой, пожелтевшей бумаге, извлекаются из шкафа, в котором, похоже, наличествует по папке на каждого английского автора, от Аббота до Юнга. Вот это и следует проделать, чтобы стать профессором английской литературы: прочитать признанных авторов и написать по лекции о каждом? Сколько же лет жизни уходит на это? И во что обращает такое занятие душу человека?

Хауарт, родившийся в Австралии, похоже, почему-то проникается к нему симпатией. Сам же он, хоть и не может сказать, что Хауарт ему нравится, ощущает что-то вроде потребности защитить старика, потребности, вызванной его неуклюжестью, обманчивой верой в то, что южноафриканским студентам есть хоть какое-то дело до его мнений относительно Гаскойна, или Лили, или, уж коли на то пошло, Шекспира.

В последний день семестра, под самый конец последней их встречи, Хауарт приглашает его в гости: «Приходите завтра вечером ко мне домой, выпьем по рюмочке».

Он отвечает согласием, но сердце у него падает. Помимо соображений насчет елизаветинских прозаиков, поведать Хауарту ему нечего. К тому же он не любит спиртного. Даже вино после первого же глотка начинает казаться ему кислым. Кислым, слишком бьющим в голову и неприятным. Он не может понять, почему люди притворяются, будто получают от него удовольствие.

Они сидят в сумрачной высокой гостиной дома Хауартов в Садах. Гостем он оказался единственным. Хауарт рассуждает об австралийской поэзии, о Кеннете Слессере и А. Д. Хоупе. Впархивает и выпархивает миссис Хауарт. Он чувствует, что не нравится ей, что она находит его резонером, лишенным joie de vivre[57], остроумия. Лилиан Хауарт – вторая жена Хауарта. В свое время она, несомненно, была красива, теперь же это приземистая женщина на тощих ножках и с переизбытком пудры на лице. Говорят также, что она попивает и устраивает во хмелю омерзительные сцены.

Выясняется, что пригласили его неспроста. Хауарты на полгода уезжают за границу. Не согласится ли он пожить в их доме, присмотреть за ним? Платить за жилье не придется, какие-либо счета оплачивать тоже, обязанностей – никаких.

Он соглашается сразу. Просьба эта льстит ему, пусть и вызвана она только тем, что его сочли человеком вялым и потому заслуживающим доверия. К тому же, отказавшись от квартиры в Моубрее, он сможет быстрее скопить деньги на билет до Англии. Да и дом, раскинувшийся у подножья горного склона, – огромный, с темными коридорами и затхлыми, никем не используемыми комнатами – тоже не лишен определенного обаяния.

Есть, правда, одно каверзное обстоятельство. Первый месяц ему придется делить дом с гостями Хауартов – женщиной из Новой Зеландии и ее трехлетней дочкой.

Женщина из Новой Зеландии тоже оказывается пьянчужкой. Вскоре после его переезда она среди ночи заваливается в его комнату, а там и в постель. И обнимает его, прижимается, осыпает мокрыми поцелуями. Он не знает, как быть. Женщина не нравится ему, он не испытывает к ней никакого желания, вялые губы ее, ищущие его рта, ему неприятны. Сначала его пробивает холодная дрожь, потом паника. «Нет! – вскрикивает он. – Уходите!» И сжимается в комок.

Женщина кое-как выбирается из постели. «Скотина!» – шипит она и уходит.

До конца месяца они продолжают делить этот большой дом, избегая друг друга, вслушиваясь в скрип половиц, отводя, когда пути их все же пересекаются, глаза. Оба сваляли дурака, но она-то хоть показала себя дурой бесстрашной, что простительно, а он – ханжой и болваном.

Ни разу в жизни не напивался он допьяна. Пьянство претит ему. С вечеринок он уходит пораньше, чтобы уклониться от спотыкливых, бессмысленных разговоров с выпившими слишком много людьми. По его мнению, сроки приговоров, выносимых пьяным водителям, следует удваивать, а не ополовинивать. Однако в Южной Африке на любую выходку, совершенную под воздействием спиртного, смотрят снисходительно. Фермеры вольны забивать своих батраков до смерти, лишь бы позволяли это себе только в пьяном виде. Уродливые мужчины могут навязывать свое общество женщинам, уродливые женщины – делать авансы мужчинам, а тот, кто оказывает в этих случаях сопротивление, просто играет не по правилам.

Он же читал Генри Миллера. Если бы пьяная баба завалилась в постель к Генри Миллеру, они бы, вне всякого сомнения, пили и блудили всю ночь напролет. Будь Генри Миллер просто сатиром, неразборчивым монстром, от него можно было бы и отмахнуться. Но Генри Миллер художник, а истории, которые он рассказывает, сколь бы вопиющими, а возможно, и лживыми они ни были, это истории из жизни художника. Если женщины кидались на Генри Миллера, стало быть, mutatis mutandis[58], они должны были кидаться и на Эзру Паунда, на Форда Мэдокса Форда, на Эрнеста Хемингуэя и на всех прочих великих художников, живших в те годы в Париже, не говоря уж о Пабло Пикассо. А как поведет себя он, попав наконец в Париж или в Лондон? Так и будет отказываться играть по правилам?

Ужас внушает ему не только пьянство – физическое уродство тоже. Читая «Исповедь» Вийона, он об одном лишь и думал – о том, насколько омерзительны речи этой самой belle heaumière[59] – морщинистой, немытой, похабной. Если тебе предстоит стать художником, должен ли ты любить всех женщин без разбору? Подразумевает ли жизнь артиста, что тот спит с кем ни попадя – просто во имя жизни? А если ты привередлив в сексе, означает ли это, что ты отвергаешь жизнь?

И еще вопрос: почему Мэри, новозеландка, решила, будто он стоит того, чтобы лечь с ним в постель? Просто потому, что он подвернулся под руку или она слышала от Хауарта, что он поэт, станет поэтом? Женщины любят художников, потому что в художниках горит внутренний огонь, пламя, которое пожирает, но и парадоксальным образом преображает все, к чему прикасается. И когда Мэри забиралась к нему в постель, она, должно быть, думала, что ее будут ласкать языки этого пламени, пламени искусства, что она познает невыразимый восторг. А взамен была отвергнута перепуганным мальчишкой. Разумеется, она еще отомстит ему, так или этак. Разумеется, в следующем же письме к друзьям, к Хауартам, Мэри изложит версию происшедшего, в которой он будет выглядеть ослом и простофилей.

Он сознает, что осуждать женщину за отсутствие красоты – поступок нравственно предосудительный. Но по счастью, художники и не обязаны быть образцами нравственности. Важно только одно – великое искусство, которое они творят. Если его искусство произрастет из ничтожных сторон его натуры, значит так тому и быть. Цветы, как не уставал повторять Шекспир, лучше всего растут на навозе. Даже у Генри Миллера, изображающего себя этаким рубахой-парнем, готовым переспать с любой женщиной независимо от ее форм и размеров, даже у него имеются, надо полагать, темные стороны, которые ему хватает благоразумия скрывать.

Людям обычным сносить дурные стороны своей натуры тяжко. Обычные люди, ощущая, как в них распаляется зло, пьют, сквернословят и лезут в драку. Для них зло подобно жару: они норовят избавиться от него, вернуться к нормальному существованию. Художники же обязаны мириться со снедающим их жаром, какой бы ни была его природа, дурной или доброй. Жар-то художника и создает, а значит, его необходимо поддерживать. Вот почему художник никогда не открывается миру полностью: одно его око неизменно обращено вовнутрь. Что же до увивающихся за художниками женщин, полного доверия они не заслуживают. Ибо подобно тому как дух художника образуется из жара и пламени, так и женщины, жаждущие испытать прикосновение языков этого пламени, делают одновременно все для них посильное, чтобы загасить его, совлечь художника с горних высот на общую, привычную почву. И потому женщинам необходимо противиться, даже любимым. Нельзя подпускать их к огню так близко, чтобы они смогли его похитить.

Глава четвертая

В мире совершенном он и спал бы лишь с совершенными женщинами, вместилищами совершенной женственности, не лишенными при этом в сокровенной их сердцевине некоей сумеречности, которая отзывалась бы на его еще более темное «я». Однако он таких женщин не знает. Жаклин, в сердцевине которой ему никакой сумеречности различить не удалось, без каких-либо объяснений навещать его перестает, а ему хватает здравого смысла не пытаться узнать почему. Приходится искать ей в замену других женщин – девушек, собственно говоря, которые женщинами еще не стали и сколько-нибудь наполненным или хотя бы заслуживающим разговора внутренним содержанием не обзавелись: девушек, которые ложатся с мужчиной без особой охоты, – потому, что их удается подбить на это, или потому, что подруги их делают это, а им неохота плестись в хвосте, или потому, что порой не находится другого способа удержать ухажера.

Одна из таких девушек беременеет от него. Новость эта, сообщенная ею по телефону, поражает его, валит с ног. Как мог он наградить кого-то ребенком? В общем, он знает как, и знает точно. Несчастливый случай: спешка, недоразумение, неприятность из тех, что никогда не встречаются в читаемых им романах. И в то же время он не может в это поверить. В душе он и сам ощущает себя не более чем мальчиком лет восьми – ну, десяти, самое большее. Как же может ребенок стать отцом?

Возможно, все это неправда, говорит он себе. Возможно, это всего лишь подобие экзамена, после которого ты думаешь, что провалился, а потом, когда сообщают результаты, выясняется, что справился, и недурно.

Но нет, ничего похожего. Еще один телефонный звонок. Девушка прозаическим тоном сообщает, что была у врача. Следует кратчайшая пауза, достаточно долгая, впрочем, чтобы успеть воспользоваться ею и что-то сказать. «Ты можешь положиться на меня», – мог бы сказать он. Или: «Я обо всем позабочусь». Но как сказать, что на него можно положиться, если смысл этого «положиться» на самом-то деле наполняет его тошнотворными предчувствиями, если ему хочется лишь одного – бросить трубку и удрать куда подальше?

Пауза завершается. Ей назвали человека, продолжает девушка, способного все поправить. Она уже договорилась с ним на завтра. Сможет он отвезти ее в назначенное место, а потом назад? – ей сказали, что машину она после всего вести будет не в состоянии.

Ее имя – Сара. Друзья называют ее Сэлли, ему это прозвище не по вкусу. Напоминает строчку: «Приди в мой сельский сад». Какой еще, к черту, сельский сад? Родом она из Йоханнесбурга, выросла в одном из тех пригородов, обитатели коих по воскресеньям объезжают верхом свои владения, приветствуя друг друга восклицаниями: «Красота!» – а черные слуги в белых перчатках подносят им выпивку. Детство, заполненное верховой ездой, падениями с лошадей, ушибами, при которых плакать, однако же, не полагалось, обратило Сару в «молодчагу». Он так и слышит произносимое в ее йоханнесбургском кругу: «Сэл у нас молодчага!» Она не красавица – слишком крепка в кости, слишком румяна, – зато пышет энергией. И еще она не притвора. Теперь, когда разразилась беда, она не отсиживается в своей комнате, делая вид, будто ничего страшного не случилось. Напротив, она выяснила все, что требуется, – выяснила, как в Кейптауне сделать аборт, – и обо всем договорилась. В общем-то, она заставила его устыдиться.

Они едут в ее маленьком автомобиле в Вудсток, останавливаются перед чередой построенных стенка к стенке односемейных домиков. Сара выходит из машины, стучится в одну из дверей. Кто ей открывает, ему не видать, но наверняка не кто иной, как сама абортмахерша. Особы эти представляются ему толстыми бабами с крашеными волосами и красными, наштукатуренными физиономиями. Они вливают в девушку стакан чистого джина, велят лечь на спину, а после проделывают с ее нутром нечто омерзительное, засовывая туда кусок проволоки и что-то там зацепляя и выволакивая наружу. Сидя в машине, он содрогается. Кто мог бы подумать, что в обыкновенном доме вроде этого, доме с гортензиями и гипсовым гномом в саду, могут твориться такие ужасы!

Проходит полчаса. Нервы у него расходятся все пуще и пуще. Окажется ли он способным на то, что от него потребуется?

Но вот наконец Сара выходит, дверь за ней закрывается. Она идет к машине медленно, сосредоточенно. Когда подходит поближе, он видит, как бледно ее покрытое испариной лицо. Она ничего не говорит.

Он отвозит ее в большой дом Хауартов, устраивает в глядящей на Столовый залив и на гавань спальне. Предлагает чаю, супа, однако Сара ничего не хочет. Она привезла с собой чемодан, привезла полотенца, простыни. Подумала обо всем. Его дело – просто торчать поблизости, на случай если что-то пойдет не так. Чего вполне можно ждать.

Сара просит принести ей теплое полотенце. Он засовывает полотенце в электрическую сушилку. Извлеченное оттуда, полотенце припахивает гарью. Однако ко времени, когда он приносит полотенце наверх, назвать его теплым уже трудно. Тем не менее Сара укладывает полотенце поверх живота и закрывает глаза, – похоже, ей становится легче.

Каждый час она принимает таблетку из выданных ей той женщиной, пьет воду, стакан за стаканом. Все остальное время лежит с закрытыми глазами, борется с болью. Ощущая его брезгливость, она прячет от него окровавленные тампоны и все прочее, ему неведомое, – свидетельства того, что происходит внутри ее тела.

– Как ты? – спрашивает он.

– Хорошо, – бормочет она.

Что придется делать, если «хорошо» ей больше не будет, он никакого понятия не имеет. Аборты незаконны, но насколько? Если он вызовет врача, сообщит ли тот о них в полицию?

Спит он на матрасе рядом с кроватью. Как сиделка он бесполезен – хуже чем бесполезен. Собственно, то, что он делает, на работу сиделки и не похоже. Это всего лишь епитимья, исполняемая им тупо и бестолково.

На утро третьего дня Сара появляется в двери кабинета внизу, бледная, ступающая нетвердо, но полностью одетая. И говорит, что готова ехать к себе.

Он отвозит ее в комнату, которую Сара снимает, – ее, чемодан и мешок для сдаваемого в стирку белья, содержащий, надо думать, окровавленные полотенца и простыни. «Хочешь, я пока у тебя останусь?» – спрашивает он. Сара качает головой. «Со мной все будет в порядке», – говорит она. Он целует ее в щеку и уходит.

Она не произнесла ни слова упрека, ничего не потребовала; даже акушерке заплатила сама. В сущности, она преподала ему урок. Он же вел себя постыдно, тут нечего и отрицать. Он пытался помочь ей, но малодушно и, что еще хуже, неумело. Остается только молиться, чтобы Сара никому об этом не рассказала.

Мысли его то и дело возвращаются к тому, что было загублено в ее утробе, – к облатке плоти, каучуковому человечку. Он видит, как маленькое существо это спускают в унитаз дома в Вудстоке, как оно кувыркается в лабиринте сточных труб, пока его наконец не вышвыривает на мелководье, помаргивающего от внезапного солнечного света, барахтающегося в волнах, волокущих его в залив. Он не хотел, чтобы существо это жило и дальше, теперь же не хочет его смерти. Но даже если бы он помчался на берег, отыскал его, вытащил из моря, что бы стал он с ним делать? Принес бы домой, завернул в теплую вату, попытался вырастить? Как может он, сам еще ребенок, воспитывать другого ребенка?

Все это вне пределов его понимания. Он только-только появился на свет, а за ним уже числится чья-то смерть. Многие ли из мужчин, которых он видит на улицах, тащат на шее мертвых детей, точно связки младенческих башмачков?

С Сарой ему встречаться больше не хочется. Оставшись наедине с собой, он смог бы прийти в себя, вновь превратиться в того, кем был прежде. Но бросить ее сейчас было бы постыдно. И потому он каждый день заглядывает к ней и просиживает надлежащее время, держа ее за руку. И если он ничего не говорит ей, так лишь оттого, что ему не хватает храбрости спросить, что с ней – в ней – происходит. Похоже ли это на болезнь, гадает он про себя, от которой она сейчас постепенно выздоравливает, или скорее на ампутацию, оправиться от которой уже невозможно? В чем разница между абортом, выкидышем и тем, что называется в книгах «лишиться ребенка»? В книгах женщина, лишившаяся ребенка, затворяется от мира и погружается в скорбь. Быть может, для Сары время скорби только еще начинается? А он? Он тоже будет скорбеть? И как долго обычно скорбит человек, если скорбит вообще? И приходит ли скорбь к концу, оставляя тебя таким, каким ты был прежде, или она продолжается вечно – скорбь по маленькому существу, колеблемому волнами Вудстока наподобие юнги, который упал за борт и никто его не хватился? «Плачьте, плачьте!» – кричит юнга, который никогда не утонет и никогда не замолчит.

Чтобы скопить побольше денег, он подряжается проводить на математическом факультете еще одни вечерние консультации. Первокурсники, которые их посещают, вправе задавать ему вопросы и по прикладной математике, и по чистой. Имея в запасе всего один год занятий прикладной математикой, он мало в чем опережает студентов, которым должен, предположительно, помогать: каждую неделю он тратит на подготовку многие часы.

Как ни поглощают его собственные заботы, он не может не видеть, что в стране начинается смута. Законы, касающиеся африканцев, и только африканцев, ужесточились пуще прежнего, отовсюду слышатся протесты. В Трансваале полиция открыла огонь по толпе и затем, по своему обыкновению, продолжала, как безумная, палить в спины разбегавшихся мужчин, женщин, детей. Вся эта история, от начала и до конца, ему омерзительна: сами законы, громилы-полицейские, правительство, крикливо оправдывающее убийц и поносящее погибших, и пресса, слишком запуганная, чтобы говорить о том, что видит каждый, у кого есть глаза.

После бойни в Шарпвилле[60] все изменилось. Даже в тихом Кейпе начались демонстрации и забастовки. И каждую демонстрацию сопровождают вооруженные полицейские, ждущие только повода, чтобы начать стрелять.

В один из дней, на которые приходятся консультации, все это становится совсем уж грозным. В аудитории тихо, он бродит от стола к столу, проверяя, как студенты справляются с полученными ими заданиями, стараясь помочь тем, у кого возникают трудности. Внезапно дверь распахивается. Входит, приближается к столу и постукивает по нему один из старших преподавателей.

– Прошу внимания! – восклицает он. Лицо у него красное, голос срывается. – Пожалуйста, положите ручки и внимательно выслушайте меня! В эту минуту по Де-Ваал-драйв движется рабочая демонстрация. Меня попросили сказать вам, что из соображений безопасности покидать кампус впредь до дальнейшего распоряжения никому не разрешается. Повторяю: никто не должен его покидать. Таков приказ полиции. Вопросы есть?

По меньшей мере один есть точно, хотя задавать его сейчас и не время. Что творится со страной, если в ней даже консультацию по математике и ту невозможно провести тихо и мирно? А распоряжение полиции – он и на миг не поверил, будто полиция запечатывает университетский городок ради блага студентов. Студентов запирают в нем для того, чтобы никто из находящихся в этом известном всем рассаднике левых воззрений не присоединился к демонстрации, вот и все.

О продолжении консультации нечего и думать. Аудиторию наполняет глухой гул голосов; студенты уже собирают сумки и уходят, им не терпится увидеть происходящее.

Он следует за их толпой до насыпи, возвышающейся над Де-Ваал-драйв. Все движение по улице остановлено. Демонстранты толстой змеей, по пять-десять человек в ряд, поднимаются по Вулсак-роуд, поворачивая на север, к автостраде. В большинстве своем это мужчины в потертой одежде – в комбинезонах, списанных армейских куртках, в шерстяных шапочках, у некоторых в руках палки, шагают они быстро и молчат. Конца их колонне не видно. Служи он в полиции, ему стало бы страшно.

– Это ПАК[61], – произносит стоящий с ним рядом студент-мулат. Глаза у студента поблескивают, лицо напряженное.

Откуда он это знает? По каким признакам можно их различить? ПАК – это вам не АНК[62]. Организация куда более зловещая. «Африка для африканцев! – заявляет ПАК. – Загоним белых в море!»

Колонна из тысяч и тысяч мужчин, извиваясь, поднимается по холму. Они не похожи на армию, однако это она и есть, армия, нежданно-негаданно набранная по пустошам Капской равнины. Что они станут делать, дойдя до города? Что бы ни стали, в стране не хватит полицейских, чтобы остановить их, не хватит даже пуль, чтобы перестрелять.

В двенадцать лет его запихали в набитый школьниками автобус и отвезли на Аддерли-стрит, где всем выдали по бумажному оранжево-бело-синему флажку и велели размахивать ими, пока мимо будет проходить парад (Ян Ван Рибек с женой, оба в скромных бюргерских одеждах, фоортреккеры[63] с мушкетами, дородный Паулус Крюгер)[64]. Три сотни лет истории, три сотни лет христианской цивилизации на самом краю Африки – так говорили в своих речах политики: вознесем Господу благодарность нашу. И вот сейчас, у него на глазах, Господь отводит свою хранительную длань. Стоя в тени горы, он наблюдает за тем, как переделывается история.

Вокруг него тишина, он ощущает в этих опрятных, хорошо одетых выпускниках рондебошской мужской школы и Епархиального колледжа, в юношах, что полчаса назад старательно вычисляли углы между векторами и мечтали о карьере инженеров-строителей, то же смятение, шок. Они надеялись полюбоваться зрелищем, похихикать над процессией деревенщины, а увидели грозное воинство. Для них этот вечер загублен, им хочется лишь одного – добраться до дома, выпить коки, съесть бутерброд и забыть о случившемся.

А ему? И он точно такой же. «Будут ли завтра еще уходить суда? – вот единственная его мысль. – Надо убираться отсюда, пока не поздно».

На следующий день, после того как все закончилось и демонстранты разошлись по домам, газеты находят способы рассказать обо всем. «Дан выход затаенному гневу» – так они это называют. «Одна из многих демонстраций протеста, прокатившихся по стране после Шарпвилля. Не приведшая к взрыву, – говорят они, – благодаря здравомыслию (наконец-то) полиции и помощи тех, кто демонстрацию возглавлял. Правительству, – заявляют они, – стоило бы посоветовать задуматься и принять происшедшее к сведению». Так они смягчают случившееся, уменьшают его значимость. Но его им не обмануть. Довольно одного лишь свистка, чтобы из лачуг и бараков Капской равнины явилось и развернулось в боевые порядки это же войско, только еще более сильное, более многочисленное. И вооруженное к тому же китайскими автоматами. Как можно надеяться устоять против него, если не веришь в то, за что стоишь?

А тут еще армия. Когда он заканчивал школу, на военную службу забирали лишь одного белого юношу из трех. Ему посчастливилось, на него жребий не пал. Теперь все изменилось. Установлены новые правила. В любое время он может обнаружить в своем почтовом ящике призывную повестку: «Вам надлежит явиться в Форт к девяти утра такого-то числа. При себе иметь только туалетные принадлежности». «Форт фоортреккеров» – расположенный где-то в Трансваале учебный лагерь, о котором он наслышан. Туда направляют призывников из Кейпа, подальше от дома, чтобы легче было сломить их дух. Уже через неделю он очутится в «Форте фоортреккеров», в одной палатке с десятком головорезов-африканеров, будет есть вместе с ними из жестяных банок говяжью тушенку и слушать передаваемое радиостанцией Спрингбока пение Джонни Рея. Этого ему не перенести; он вскроет себе вены. Осталось одно: бежать. Но как бежать, не закончив университет? Это все равно что отправиться в долгий путь, в жизненный путь, без одежды, без денег, без (сравнение, к которому ему хочется прибегать меньше всего) оружия.

Глава пятая

Уже поздно, за полночь. В выцветшем голубом спальном мешке, привезенном из Южной Африки, он лежит на софе в квартире своего друга Пола в районе Белсайз-Парк. У другой стены комнаты начинает похрапывать спящий в настоящей кровати Пол. В щели между шторами посверкивает ночное небо, натриево-оранжевое с лиловатым оттенком. И хоть он накрыл ступни подушкой, они все равно холодны как лед. Ну и не важно: он в Лондоне.

В мире существует всего два, от силы три города, где можно жить полной, напряженнейшей жизнью: Лондон, Париж, вероятно, Вена. Париж стоит на первом месте: город любви, город искусства. Однако, чтобы жить в Париже, нужно было закончить школу для отпрысков высшего общества, школу, в которой преподают французский. Что касается Вены – Вена для евреев, возвращающихся в нее, чтобы предъявить наследственные права: на логический позитивизм, двенадцатитоновую музыку, психоанализ. Остается Лондон, куда южноафриканцу не приходится тащить с собой кучу документов, город, в котором говорят по-английски. Лондон может быть безжалостным, лабиринтообразным, холодным, однако за его пугающими стенами сокрыты мужчины и женщины, которые занимаются настоящим делом – пишут книги, картины, сочиняют музыку. Ты каждый день проходишь по улице мимо них, не догадываясь об их тайнах, и причина тому – прославленная и прекрасная британская сдержанность.

За половинную долю в квартирке, состоящей из единственной комнаты и закута с газовой плиткой да раковиной, из крана которой течет лишь холодная вода (ванная и туалет находятся наверху и служат всем, кто живет в доме), он платит Полу два фунта в неделю. Все его привезенные из Южной Африки сбережения сводятся к восьмидесяти четырем фунтам. Нужно срочно искать работу.

Он посещает учреждения Совета Лондонского графства, оставляет свое имя в списках свободных учителей, готовых по первому зову приступить к работе. Его направляют в Барнет – это самый конец Северной линии – на собеседование в средней современной школе. У него две университетские степени – по математике и по английскому. Директор школы хочет, чтобы он преподавал социологию, а кроме того, два раза в неделю надзирал за плавающими в бассейне учениками.

– Но я не умею плавать, – протестует он.

– Значит, придется научиться, верно? – отвечает директор.

Он покидает школу, унося под мышкой учебник по социологии. На подготовку к первому занятию у него остаются лишь выходные. Подходя к станции, он уже клянет себя за то, что согласился на эту работу. Однако для того, чтобы вернуться и сказать, что передумал, он слишком труслив. Из почтового отделения в Белсайз-Парке он отсылает учебник в школу, с запиской: «Непредвиденные обстоятельства сделали невозможным исполнение возложенных на меня обязанностей. Прошу принять мои искреннейшие сожаления».

По объявлению в «Гардиан» он отправляется в Ротамстед, расположенный за пределами Лондона сельскохозяйственный институт, – там когда-то работали Холстед и Макинтайр, авторы «Планирования статистических экспериментов», одного из его университетских учебников. Собеседование, которое предваряется экскурсией по делянкам и оранжереям института, проходит хорошо. Он подает заявление о приеме на должность младшего экспериментатора. Обязанности МЭ, как выясняется, состоят в разбивке площадок для опытных посадок, регистрации урожаев, получаемых при различных режимах выращивания, и анализе полученных данных на институтском компьютере – все это под руководством одного из старших экспериментаторов. Работы, собственно сельскохозяйственные, производят огородники, за которыми надзирают агрономы, так что руки ему пачкать не придется.

Через несколько дней он получает письмо, подтверждающее предложение этой работы с годовым жалованьем в шестьсот фунтов. Он не в силах сдержать ликование. Какая удача! Работа в Ротамстеде! В Южной Африке никто этому не поверит!

Правда, имеется одна оговорка. Письмо заканчивается так: «Поселиться вы сможете в деревне или в одном из муниципальных домов». Он посылает ответное письмо: предложение он принимает, однако жить предпочел бы по-прежнему в Лондоне. А в Ротамстед будет ездить поездом.

В ответ ему звонят из отдела кадров. Ездить сюда из Лондона нереально, говорят ему. Предложенная работа не подразумевает отсиживания определенных часов за письменным столом. В какие-то дни придется приступать к ней самым ранним утром, в другие – работать допоздна, иногда и по выходным. Поэтому он, как и все прочие сотрудники, должен будет поселиться вблизи института. Не будет ли он так добр еще раз все обдумать и сообщить о своем окончательном решении?

Восторженное настроение его разбивается вдребезги. Стоило ли проделывать путь от Кейптауна до Лондона, если придется жить в спальном районе, отстоящем от центра города на многие мили, и вскакивать на заре, чтобы измерить высоту, до которой вымахали какие-нибудь бобовые? Он хочет работать в Ротамстеде, хочет найти применение математическим знаниям, приобретенным годами труда, но хочет также и посещать поэтические вечера, знакомиться с писателями и живописцами, заводить романы с женщинами. Сможет ли он заставить работающих в Ротамстеде людей – мужчин в твидовых куртках и с трубками в зубах, женщин в жидких кудряшках и совиных очечках – понять все это? Сможет ли произносить в их присутствии такие слова, как «поэзия», «любовь»?

Но при этом – как можно отвергнуть подобное предложение? Работа – да еще и в Англии – сама идет ему в руки. Стоит сказать одно только слово – «да», – и он сможет сообщить матери новость, которую ей так не терпится услышать, а именно что ее сын занят достойным делом и получает за него хорошие деньги. Тогда и она, в свой черед, сможет позвонить отцовским сестрам и объявить: «Джон работает в Англии, ученым!» И это положит долгожданный конец их брюзжанию и издевкам. Ученый: куда уж солиднее?

Солидность – вот чего ему вечно недоставало. Солидность – его ахиллесова пята. Ума у него предостаточно (хоть и не так много, как полагает мать и как сам он когда-то полагал), а вот солидности не было отродясь. Ротамстед же дал бы ему если и не солидность – не все сразу, – то по крайности звание, кабинет, прибежище. Младший экспериментатор, потом, когда-нибудь, просто экспериментатор, а там, глядишь, и старший: уж за таким-то в высшей степени респектабельным прикрытием он сможет наедине с собой, втайне, продолжить труды по преображению своего жизненного опыта в искусство, труды, ради которых он и явился на свет.

Таковы доводы в пользу сельскохозяйственного института. Довод против сельскохозяйственного института один – находится он не в Лондоне, не в этом романтическом городе.

Он пишет в Ротамстед. По зрелом размышлении, сообщает он, и с учетом всех привходящих обстоятельств он считает за лучшее отклонить полученное предложение.

В газетах полным-полно объявлений: требуются компьютерные программисты. Ученая степень желательна, но не обязательна. О компьютерном программировании он слышал, однако ясных представлений о нем не имеет. Да и компьютера ни разу в глаза не видел, разве что на карикатурах, где компьютеры выглядят этакими ящиками, извергающими рулоны бумаги. Насколько ему известно, в Южной Африке компьютеров нет вообще.

Он выбирает объявление IBM – это самая большая, самая лучшая компания – и, облачась в черный костюм, купленный перед отъездом из Кейптауна, отправляется на собеседование. Проводящий собеседование сотрудник IBM, мужчина тридцати с лишним лет, тоже одет в черный костюм, только помоднее, более строгого покроя.

Первое, о чем спрашивает этот мужчина: покинул ли он Южную Африку навсегда?

– Навсегда, – отвечает он.

– Почему? – спрашивает мужчина.

– Потому что эта страна катится к революции, – отвечает он.

Молчание. Возможно, «революция» – не то слово, которое следует произносить в стенах IBM.

– И когда же, по вашему мнению, – осведомляется мужчина, – она произойдет, революция?

Вот на это ответ у него имеется. «В течение пяти лет». Со времен Шарпвилля все так и говорят. Шарпвилль ознаменовал начало конца правления белых, все более безнадежного правления белых.

После собеседования он проходит тестирование на IQ. Тесты эти всегда ему нравились и всегда удавались. Он вообще лучше справляется с тестами, опросами, экзаменами, чем с реальной жизнью.

Через несколько дней IBM предлагает ему место программиста-стажера. Если он хорошо закончит учебные курсы, то станет собственно программистом, а со временем и программистом старшим. Карьеру свою он начинает в Бюро обработки данных IBM, на Ньюмен-стрит, это совсем рядом с Оксфорд-стрит, самое сердце Уэст-Энда. Время работы – с девяти до пяти. Начальное жалованье – семьсот фунтов в год.

Условия он принимает без колебаний.

И в тот же день натыкается в лондонской подземке на плакат с предложением еще одной работы. Приглашаются желающие занять пост мастера учебного депо – семьсот фунтов в год. Минимальные требования к образованию: свидетельство об окончании школы. Минимальный возраст: двадцать один год.

Это что же, дивится он, в Англии за любую работу платят одинаково? Если так, зачем вообще оканчивать университет?

На учебных курсах компанию ему составляют еще два стажера – довольно симпатичная девушка из Новой Зеландии и молодой прыщеватый лондонец – плюс с дюжину клиентов IBM, бизнесменов. Ему по праву следовало бы оказаться лучшим из них – ему и, возможно, девушке-новозеландке, тоже имеющей диплом математика, – на деле же он с большим трудом понимает, о чем идет речь, и плохо справляется с письменными заданиями. В конце первой недели все пишут контрольную работу, которую он едва не заваливает. Преподаватель им недоволен и, не обинуясь, об этом своем недовольстве объявляет. Он теперь в мире бизнеса, а в мире бизнеса, как выясняется, вежливость не обязательна.

В программировании присутствует нечто, ставящее его в тупик, и это притом, что даже бизнесменам оно дается без всякого труда. Он-то наивно полагал, будто компьютерное программирование связано с кодированием символической логики, переводом теоретических положений в цифровые коды. Вместо этого он только и слышит что о товарных запасах и их расходовании, о потребителе А и потребителе Б. Что такое товарные запасы и их расходование, какое отношение имеют они к математике? С таким же успехом он мог податься в клерки и складывать стопками перфокарты или в мастера учебного депо.

Под конец третьей недели занятий он пишет выпускную работу, получает за нее посредственную оценку и перебирается на Ньюмен-стрит, за письменный стол в комнате, где работают еще девять молодых программистов. Вся мебель в конторе серая. В ящике своего стола он обнаруживает бумагу, линейку, карандаши, точилку и маленький еженедельник в черном пластиковом переплете. На обложке еженедельника красуется выведенное жирными прописными буквами слово «ДУМАЙ». На столе его начальника, занимающего в главном офисе небольшой отсек, стоит табличка, на которой также значится «ДУМАЙ». «ДУМАЙ» – это девиз IBM. Такова главная отличительная особенность этой компании, объясняют ему, неослабная приверженность к работе мысли. Сотрудникам IBM полагается думать всегда и всюду, поднимаясь тем самым до идеала основателя компании, Томаса Дж. Уотсона. Если сотрудник не думает, он не подходит для IBM, этого аристократа в мире деловых машин[65]. В штаб-квартире IBM, что в Уайт-Плейнс, Нью-Йорк, расположены лаборатории, где проводится больше передовых исследований в области вычислительной математики, чем во всех университетах мира, вместе взятых. Ученые из Уайт-Плейнс получают больше университетских профессоров и обеспечиваются всем, что им только может понадобиться. А взамен от них требуется только одно – думать.

Хотя рабочий день на Ньюмен-стрит длится с девяти до пяти, он вскоре обнаруживает, что на любого сотрудника-мужчину, уходящего с работы ровно в пять, здесь смотрят косо. Женщины, которым следует заботиться и о семье, могут уходить в пять, никакого неодобрения на себя не навлекая; от мужчин же ожидают, что они будут работать по крайней мере до шести. А если работа срочная, им приходится задерживаться и на всю ночь, прерываясь лишь для того, чтобы перекусить в пабе. Поскольку пабов он не любит, то просто работает себе и работает. Домой он раньше десяти попадает редко.

Он в Англии, в Лондоне; у него есть работа, хорошая работа, лучше, чем учительство, работа, за которую ему платят. Он покинул Южную Африку. Все складывается замечательно, первой своей цели он достиг, есть чему радоваться. На деле же он, по мере того как проходят неделя за неделей, чувствует себя все более несчастным. С ним случаются приступы паники, которые он преодолевает с трудом. В конторе отдохнуть глазу решительно не на чем – всё сплошь плоские металлические поверхности. Он ощущает, как под резким, не оставляющим места для тени светом неоновых ламп начинает распадаться сама его душа. Это здание, лишенный отличительных черт куб из стекла и бетона, словно бы выделяет газ – без цвета, без запаха, – проникающий ему в кровь, сковывающий его. IBM, он готов поклясться в этом, убивает его, обращает в зомби.

Но ведь не уходить же отсюда. Школа в Барнет-Хилл, Ротамстед, IBM: он не может позволить себе в третий раз потерпеть неудачу. Неудача придала бы ему слишком большое сходство с отцом. Это реальный мир испытывает его через серое, бездушное посредство IBM. Необходимо скрепиться и терпеть.

Глава шестая

От IBM он спасается в кино. В хэмпстедском «Эвримене» взорам его предстают фильмы со всего света, снятые режиссерами с совершенно новыми для него именами. Он просматривает ретроспективу Антониони. В фильме под названием «L’Eclisse»[66] женщина блуждает по улицам обожженного солнцем пустынного города. Ее томит беспокойство, боль. Причина этой боли ясна не вполне, лицо женщины не выдает ничего.

Это Моника Витти. Она, с ее бесподобными ногами, чувственными губами и отрешенным лицом, преследует его; он влюбляется в Монику Витти. Ему снится, что он – именно он, единственный из всех мужчин мира, – избран, чтобы успокоить и утешить ее. Он слышит стук в свою дверь. Перед ним Моника Витти – палец ее прижат к губам: молчание. Он делает шаг к ней, заключает ее в объятия. Время останавливается; он и Моника Витти – единое целое.

Но подлинно ли он – тот возлюбленный, которого ищет Моника Витти? Сможет ли он утолить ее боль лучше, чем мужчины из фильмов с нею? Даже если он отыщет для них двоих комнату, тайное прибежище в каком-нибудь тихом, потонувшем в тумане квартале Лондона, она, скорее всего, так и будет выскальзывать в три утра из постели и сидеть за столом в сверкании единственной лампочки, вынашивая, выкармливая свою боль.

Боль, которая мучает Монику Витти и других персонажей Антониони, принадлежит к разновидности, ему незнакомой. На самом деле это совсем и не боль, но нечто более глубокое: Angst[67]. Ему хотелось бы узнать вкус этой Angst – пусть даже для того, чтобы понять, что она собой представляет. Однако, сколько он ни старается, ему не удается отыскать в своей душе ничего, что могло бы сойти за Angst. Похоже, что Angst – принадлежность европейская, сугубо европейская, ей еще предстоит отыскать дорогу в Англию, не говоря уж об английских колониях.

Статья в «Обсервер» утверждает, будто Angst европейского кинематографа произрастает из боязни ядерного уничтожения, а также из неопределенности, возникшей после смерти Бога. Ему не верится, будто Монику Витти, которая могла бы преспокойно сидеть себе в прохладном гостиничном номере или предаваться любви с мужчиной, погнала на улицы Палермо, под яростный красный шар солнца, именно водородная бомба или неспособность Бога побеседовать с нею. В чем бы ни состояло объяснение поправдивее, оно должно быть сложнее этого.

Angst гложет и героев Бергмана. В этом и состоит причина их неисцелимого одиночества. Впрочем, что касается бергмановской Angst, «Обсервер» рекомендует не принимать ее слишком всерьез. Тут попахивает претенциозностью, говорит «Обсервер», аффектацией, не лишенной связи с долгими скандинавскими зимами, с ночами беспробудного пьянства, с похмельем.

Даже газеты, которые представлялись ему либеральными – «Гардиан», «Обсервер», – враждебно, как начинает он понимать, относятся к жизни сознания. Сталкиваясь с чем-то глубоким, серьезным, они спешат посмеяться, отделаться остро́той. Новое искусство – американская поэзия, электронная музыка, абстрактный экспрессионизм – воспринимаются всерьез лишь в крохотных нишах наподобие Третьей программы[68]. Современная Англия оказывается страной до обидного мещанской, мало отличающейся от Англии У. Г. Хенли и «Пышных и торжественных маршей»[69], на которые в 1912 году так гневался Эзра Паунд.

И что же в таком случае делает он в Англии? Не был ли приезд в нее огромной ошибкой? Ведь перебираться куда-то уже слишком поздно? Быть может, Париж, город любви, подошел бы ему куда больше, если бы, конечно, он сумел освоить французский. А Стокгольм? Он подозревает, что в духовном отношении чувствовал бы себя в Стокгольме как дома. Да, но как быть со шведским? И чем он станет зарабатывать на жизнь?

В IBM он держит фантазии насчет Моники Витти при себе – как и иные свои артистические притязания. По причинам, ему непонятным, один из коллег-программистов, Билл Бриггс, выбрал его себе в приятели. Билл Бриггс коренаст и прыщав; у него есть подруга, Цинтия, на которой он намерен жениться; в скором времени он собирается внести первый взнос за одноквартирный домик в Уимблдоне. В то время как прочие программисты отличаются безупречным, приобретенным в классической школе выговором и начинают день с просмотра финансовых страниц «Телеграф», выясняя цены на акции, Билл Бриггс говорит с явственным лондонским акцентом, а деньги свои хранит на счету «Строительного общества».

Каково бы ни было его социальное происхождение, не существует причин, по которым Билл Бриггс не смог бы преуспеть в IBM. IBM – компания американская, к британской классовой иерархии она относится неприязненно. В том-то и сила IBM: любой человек может подняться в ней на самый верх, потому что в счет идет только преданность компании да усердный, упорный труд. Билл Бриггс работает с усердием и, несомненно, предан IBM. Более того, похоже, что Билл Бриггс отчетливо сознает главные цели и IBM, и центра обработки данных на Ньюмен-стрит, чего он о себе никак уж сказать не может.

Сотрудникам IBM выдают книжечки с талонами на питание. Один такой талон позволяет вполне прилично поесть на три шиллинга и шесть пенсов. Сам он предпочитает кафе «Лайонс» близ станции подземки «Тотнем-Корт-роуд», там можно пастись в салатном баре, сколько душа попросит. Однако любимое место программистов IBM – это «У Шмидта» на Шарлотт-стрит. Поэтому с Биллом Бригсом он ходит к «Шмидту», съедая там шницель по-венски или рагу из зайца. Разнообразия ради они иногда заглядывают в «Афину», что на Гудж-стрит, полакомиться мусакой. Если нет дождя, они, прежде чем вернуться к своим рабочим столам, совершают после ланча небольшую прогулку по улицам.

Список тем, которые он и Билл Бриггс безмолвно согласились в своих разговорах не затрагивать, настолько пространен, что существованию оставшихся вне его можно только дивиться. Они не обсуждают своих желаний или серьезных планов, семей и обстановки, в которой выросли, политики, религии, искусства. Футбол мог бы оказаться вполне приемлемым, если б не то обстоятельство, что об английских клубах он ничего не знает. В итоге остаются: погода, забастовки железнодорожников, цены на жилье и IBM – планы IBM на будущее, клиенты IBM и планы этих клиентов, а также кто и что в IBM сказал.

Разговоры получаются скучноватые, но это лишь внешняя их сторона. Всего два месяца назад он был бестолковым провинциалом, сошедшим в саутгемптонской гавани под мелкий дождичек. Теперь же он в самом сердце Лондона, неотличимый в своей черной униформе от любого другого лондонского служащего, обменивающийся с самым настоящим лондонцем мнениями касательно обстоятельств обыденной жизни, успешно следующий всем правилам беседы. Если так пойдет и дальше, если он будет уделять больше внимания произношению гласных, на него вскоре и вовсе перестанут обращать внимание. В толпе он будет сходить за лондонца, а со временем, глядишь, даже и за англичанина.

Теперь, когда у него появился заработок, появилась и возможность снять отдельную комнату на Арчвей-роуд в северном Лондоне. Комната расположена на третьем этаже, из окна ее открывается вид на водохранилище. В комнате имеется газовый обогреватель и маленькая ниша с газовой же плиткой и полками для припасов и посуды. В углу висит счетчик: опускаешь в него шиллинг, и счетчик отмеривает тебе газ ровно на эти деньги.

Стол его неизменен: яблоки, овсяная каша, хлеб и сыр плюс острые сардельки, именуемые «чиполата». «Чиполату» он предпочитает обыкновенным сарделькам, потому что они не требуют холодильника. И не покрываются, подсыхая, сальной пленкой. Есть у него подозрение, что в них подмешано к настоящему мясу немалое количество картофельной муки. Однако картофельная мука – это не так уж и плохо.

Поскольку уходит он рано утром, а возвращается поздно, прочих жильцов ему случается видеть не часто. Вскоре устанавливается рутинный распорядок. Субботы он проводит в книжных магазинах, художественных галереях, музеях, кинотеатрах. По воскресеньям читает у себя в комнате «Обсервер», потом отправляется посмотреть фильм или прогуляться по парку.

Хуже всего вечера – субботний и воскресный. Вот когда на него накатывает одиночество, которому он обычно не дает воли, одиночество, схожее с дурной, серенькой и сырой лондонской погодой или с твердыми, холодными мостовыми. Он чувствует, как застывает, как тупеет от немоты его лицо – даже IBM, с ее шаблонными разговорами, лучше, чем это безмолвие.

Он уповает на то, что из безликой толпы, в гуще которой он движется, выступит вдруг женщина, которая ответит на его взгляд, зашагает, не говоря ни слова, бок о бок с ним, дойдет (все еще бессловесная; каким может стать ее первое слово? – не угадать) до его комнаты, ляжет с ним, а после скроется в темноте, и вернется на следующую ночь (он будет сидеть над книгами и вдруг услышит стук в дверь), и снова обнимет его, и снова, при первом полночном ударе часов, скроется, и так оно и будет продолжаться, преображая его жизнь, высвобождая поток затаенных стихов, похожих на «Сонеты к Орфею» Рильке.

Из Кейптаунского университета приходит письмо. Вследствие сданных им с отличием экзаменов, говорится в письме, ему назначается стипендия в двести фунтов для учебы в аспирантуре.

Сумма слишком мала, слишком мала для поступления в аспирантуру английского университета. К тому же у него работа, и о том, чтобы бросить ее, нечего и думать. Если не отказываться от стипендии, остается только одно: зарегистрироваться в Кейптаунском университете в качестве аспиранта in absentia[70]. Он заполняет регистрационный формуляр. В графе «Область исследований» проставляет, поразмыслив, «Литература». Приятно было бы написать «Математика», но, что уж тут кривить душой, для занятий математикой ему не хватит ума. Литература, быть может, и не столь благородна, как математика, но, по крайней мере, в литературе ничто его не устрашает. Что касается темы исследований, он подумывает поначалу предложить «Cantos» Эзры Паунда, но в конечном счете выбирает романы Форда Мэдокса Форда. Чтение Форда хотя бы не требует знания китайского языка.

Форд, урожденный Хьюффер, внук живописца Форда Мэдокса Брауна, опубликовал свою первую книгу в 1891-м, в возрасте восемнадцати лет. С той поры и до самой кончины в 1939-м Форд зарабатывал на пропитание исключительно литературным трудом. Паунд называл его величайшим стилистом-прозаиком своего времени и поносил английскую публику за то, что она его игнорирует. Сам он до сей поры прочитал пять романов Форда – «Хороший солдат» и еще четыре, образующих «Конец парада», – и пришел к заключению, что Паунд прав. Его увлекает сложная, поразительная хронология сюжетов Форда, хитроумие, с которым некая нота, мимоходом взятая и безыскусно повторяемая, несколько глав спустя претворяется в лейтмотив. А кроме того, его трогает любовь Кристофера Титженса и куда более молодой Валентины Уонноп, любовь, которую Титженс отказывается довести до последнего разрешения, несмотря на полную готовность к этому Валентины, поскольку (говорит Титженс) мужчине не следует идти по жизни, попутно лишая девиц невинности. Нравственный мир Титженса, основанный на здравомыслии, немногословности и порядочности, представляется ему совершенно обворожительным, квинтэссенцией всего английского.

Если Форд сумел создать пять таких шедевров, говорит он себе, наверняка должны существовать и другие, еще не признанные, разбросанные по его неупорядоченному, едва-едва каталогизированному наследию, шедевры, которым он-то и поможет увидеть свет. И он немедля приступает к чтению всего написанного Фордом, проводя в читальном зале библиотеки Британского музея все воскресенья плюс еще два вечера в неделю, те, в которые этот зал открыт допоздна. Поначалу чтение разочаровывает его, однако он не отступается, извиняя Форда тем, что тот, когда писал эти книги, должно быть, только еще набирался мастерства.

В одно из воскресений у него завязывается разговор с девушкой, сидящей за соседним столом; они вместе отправляются в чайную музея. Ее зовут Анна, она полька, еще не успевшая избавиться от легкого акцента. Говорит, что она исследовательница, посещение читального зала – часть ее работы. В настоящее время она изучает материалы, посвященные Джону Спику, человеку, открывшему истоки Нила. Он рассказывает ей о Форде, о сотрудничестве Форда с Джозефом Конрадом. Они беседуют о времени, проведенном Конрадом в Африке, о ранних годах его жизни в Польше и поздних стараниях обратиться в английского землевладельца.

Пока они так разговаривают, он гадает: не знамение ль это, что ему, исследователю Форда, выпало познакомиться в читальном зале Британского музея с соотечественницей Конрада? Не Анна ли – та, что ему предназначена? Конечно, она не красавица: эта женщина старше его; лицо у нее костистое, даже костлявое; на ней практичные туфли без каблуков и бесформенная серая юбка. Но откуда же следует, что он заслуживает большего?

Он совсем уж было собрался пригласить ее куда-нибудь, возможно в кино, однако храбрость изменила ему. Что, если даже после того, как он расскажет ей о себе, между ними не пробежит никакая искра? Как он тогда выпутается из этой истории, не испытав унижения?

В читальном зале есть и другие завсегдатаи, такие же, наверное, одинокие, как он. Индиец с изрытым оспой лицом, к примеру, от которого исходит душок фурункулов и несвежих повязок. Всякий раз, как он выходит в туалет, индиец идет за ним, и кажется, сейчас заговорит, но так и не решается.

Наконец, как-то днем, они оказываются рядышком у раковины умывальника, и индиец задает ему вопрос. Он не из Кингс-колледжа? – смущаясь, спрашивает индиец. Нет, отвечает он, из Кейптаунского университета. А не хотел бы он выпить чаю?

Они сидят в чайной, индиец пускается в долгий рассказ о своих исследованиях, посвященных социальному составу публики театра «Глобус». Ему это не так уж и интересно, однако он старается слушать индийца внимательно.

Жизнь сознания, говорит он себе: не ей ли мы посвящаем себя, я и прочие одинокие скитальцы по недрам Британского музея? И обретем ли мы когда-либо воздаяние за то, что ведем эту жизнь? Расточится ли когда-нибудь наше одиночество, или жизнь сознания и есть сама по себе воздаяние?

Глава седьмая

Три часа пополудни. Он сидит в читальном зале с самого открытия, читает «Мистера Шалтая-Болтая» Форда, роман настолько нудный, что у него слипаются глаза.

В скором времени читальный зал закроется, как закроется и весь огромный музей. По воскресеньям зал и вовсе не открывают, от нынешней субботы и до следующей читать придется урывками, по вечерам – час там, час здесь. Следует ли ему исправно продолжать чтение, хоть его и раздирает зевота? И какой вообще смысл во всей этой затее? На что компьютерному программисту – если он так и останется на всю жизнь программистом – степень магистра искусств по английской литературе? И где они, никому неведомые шедевры, которые он надеялся обнаружить? «Мистер Шалтай-Болтай» к их числу определенно не относится. Он закрывает книгу, собирает свои бумаги.

Снаружи уже смеркается. Он бредет по Грейт-Рассел-стрит до Тотнем-Корт-роуд, а там поворачивает на юг, на Чаринг-Кросс. Большую часть заполняющей тротуары толпы составляют люди молодые. Строго говоря, он их ровесник, однако себя таковым не чувствует. Он чувствует себя человеком пожилым, преждевременно состарившимся – одним из тех бескровных, высоколобых, иссохших ученых, чья кожа осыпается чешуйками при малейшем прикосновении к ней. В глубине же души он все еще остается ребенком, не понимающим своего места в мире, испуганным, нерешительным. Что делает он в этом огромном холодном городе, где даже для того, чтобы просто-напросто уцелеть, необходимо цепляться обеими руками за что ни попадя, стараясь не упасть?

Книжные магазины на Чаринг-Кросс-роуд открыты до шести. Стало быть, до этого часа ему есть куда податься. После шести придется попросту дрейфовать в субботней толчее искателей развлечений. Какое-то время он сможет плыть в их потоке, притворяясь, будто и ему есть куда пойти, есть с кем встретиться, но в конце концов он сдастся и сядет в поезд, идущий к станции «Арчвей», к одиночеству его комнаты.

«Фойлс», книжный магазин, название которого известно даже в Кейптауне, его разочаровал. Похвальбы насчет того, что в «Фойлс» имеются все, какие только изданы, книги, – явное вранье, да и продавцы, которые в большинстве своем моложе его, где что искать, не знают. Он предпочитает «Диллонс», хоть книги там и расставляют как бог на душу положит. Старается заходить туда раз в неделю, просматривать новинки.

Среди прочих журналов он натыкается в «Диллонс» на «Африкэн комьюнист». Об этом журнале он наслышан, однако до сих пор его не видел, поскольку в Южной Африке журнал запрещен. Некоторые из авторов оказываются, как то ни удивительно, его кейптаунскими сверстниками – студентами из тех, что днем спят, а ближе к ночи отправляются на вечеринки, напиваются, тянут из родителей деньги, проваливают экзамены и растягивают три года учебы на пять. И тем не менее они пишут авторитетные по тону статьи об экономике мигрирующей рабочей силы или волнениях в сельском Транскее. Откуда берут они, погрязшие в танцульках, пьянстве и распутстве, время, необходимое, чтобы узнать хоть что-то о вещах подобного рода?

Впрочем, на самом-то деле он ходит в «Диллонс» ради журналов, посвященных поэзии. Они лежат неопрятными стопками на полу, прямо у входной двери: «Диапазон», «Повестка дня», «Пешка»; брошюрки, размноженные на копировальных аппаратах в таких богом забытых местах, как Кил; разрозненные, давние выпуски американских периодических изданий. Он покупает их все, по одному каждый, притаскивает всю кипу домой и погружается в чтение, пытаясь понять, кто и что пишет, куда ему лучше сунуться, если он тоже захочет что-нибудь напечатать.

В английских журналах преобладают пугающе коротенькие стишки, посвященные будничным мыслям и переживаниям, стихотворения, которые и полстолетия назад не заставили бы никого даже бровью повести. Что произошло здесь, в Британии, с честолюбивыми мечтаниями поэтов? Или в ней так ни до кого еще и не дошло, что времена Эдварда Томаса[71] давно миновали? Или Паунд и Элиот, не говоря уж о Бодлере, Рембо, греческих эпиграмматиках, китайцах, так ничему их и не научили?

Но может быть, он судит британцев слишком поспешно? Может быть, он читает не те журналы; может быть, есть и другие, более смелые, не нашедшие пути в «Диллонс»? А может быть, существует круг творцов, которые относятся к преобладающим умонастроениям с таким пессимизмом, что просто не дают себе труда посылать издаваемые ими журналы в магазины, подобные «Диллонс». «Боттеге-Оскуре», к примеру, – где можно купить «Боттеге-Оскуре»? И если эти просвещенные круги существуют, как узнать о них, как к ним подобраться?

Что касается собственного сочинительства, он надеется оставить после себя, если назавтра ему случится вдруг умереть, несколько стихотворений, которые – после того как их отредактирует какой-нибудь бескорыстный эрудит – будут частным порядком изданы в виде книжечки в одну двенадцатую долю листа и заставят людей покачивать головами и вполголоса повторять: «Как много он обещал! Какая утрата!» Такая у него надежда. Правда, однако же, состоит в том, что стихотворения, которые он пишет, становятся не только все более и более короткими, но и – он невольно чувствует это – все менее значительными. Похоже, в нем уже не осталось того, что позволяло ему сочинять стихи вроде тех, какие он писал в семнадцать лет, в восемнадцать, – стихи, занимавшие иногда по нескольку страниц, порой беспорядочные, громоздкие и тем не менее дерзкие, полные новизны. Те стихотворения, во всяком случае большая их часть, порождались и его постоянными любовными терзаниями, и безудержным, точно лавина, чтением. Ныне, четыре года спустя, он все еще продолжает терзаться, однако терзания стали привычными, даже хроническими, подобием неизбывной головной боли. Теперь он сочиняет натужные, короткие вирши, незначительные во всех отношениях. Какова бы ни была их условная тема, осью, вокруг которой они вращаются, остается он сам – оказавшийся в западне, одинокий, несчастный, – и в то же время – он не может этого не сознавать – стихам не хватает энергии, да, собственно, и желания всерьез разобраться в душевном его тупике.

На самом-то деле он постоянно чувствует себя выжатым до предела. Пока он сидит в офисе IBM за своим серым рабочим столом, его донимает зевота, которую он изо всех сил старается скрыть; слова, которые он читает в Британском музее, плывут перед глазами. Ему хочется лишь одного – уронить голову на руки и заснуть.

И все-таки он не желает смириться с мыслью, что жизнь, которую он ведет здесь, в Лондоне, лишена цели и смысла. Столетие назад поэты губили себя опиумом и вином, подходя к самому рубежу безумия, чтобы посылать с этого рубежа донесения о своих провидческих переживаниях. Таковы были средства, позволявшие им обращаться в пророков, в прорицателей будущего. Опиум и вино не по нему, он слишком боится того, что они способны сделать с его здоровьем. Но разве усталость и горести не способны совершать ту же работу? Разве жизнь на самом краю физического изнеможения ниже жизни на краю безумия? Разве человек, затворявшийся в левобережной мансарде, за которую он давно уже не платил, или бродивший из кафе в кафе – небритый, немытый, зловонный, клянчивший выпивку у друзей, – приносил большую жертву, губил себя в большей мере, чем тот, кто, облачившись в черный костюм, отправляется в офис ради убивающей душу работы, кто примиряется с пожизненным одиночеством или с лишенной желания плотской любовью? Да, собственно, абсент и лохмотья выглядят ныне несколько старомодными. И много ли, вообще говоря, геройства в том, чтобы надувать домовладельца, не платя ему за жилье?

Т. С. Элиот работал в банке. Уоллес Стивенс и Франц Кафка работали в страховых компаниях. И Элиот, и Стивенс, и Кафка страдали, каждый на свой манер, ничуть не меньше По или Рембо. В том, чтобы предпочесть для себя удел, подобный уделу Элиота, Стивенса, Кафки, никакого бесчестья нет. Да, он выбрал, как и они, черный костюм и будет носить его, точно власяницу, не злоупотребляя ничем, никого не обманывая, живя своим трудом. В эпоху Романтиков художники впадали в безумие с экстравагантным размахом. Безумие выплескивалось из них потоками строк или брызгами краски. Эта эпоха завершилась: собственное его безумие, если ему предстоит претерпеть таковое, будет иным – тихим и сдержанным. Он засядет в углу, настороженный и сгорбленный, как сидит на гравюре Дюрера человек в плаще с капюшоном, терпеливо ожидающий, когда завершится его пора в аду[72]. И когда этот срок завершится, пережитое лишь сделает его куда более сильным.

Так говорит он себе – в лучшие свои дни. В другие, худшие, он гадает, способны ли чувства, столь монотонные, как его, напитать великую поэзию. Тяга к музыке, когда-то такая мощная в нем, уже ослабла. Не теряет ли он теперь – постепенно – и тягу к поэзии? Не уводит ли его от поэзии к прозе? И не такова ли тайная суть прозы: второе по качеству предпочтение, прибежище падшего творческого духа?

Единственное из написанных им за последние пять лет стихотворение, нравящееся ему, состоит всего из пяти строк:

Жены ловцов лангустов

привыкли просыпаться в пустых постелях,

мужья их веками уходят на утренний лов;

но и сон этих жен не так тревожен, как мой.

Если уходишь, иди к португальским ловцам лангустов.

«К португальским ловцам лангустов»… Он тихо радуется тому, что смог исподтишка протащить в стихи фразу настолько обыденную; пусть даже само стихотворение выглядит при ближайшем рассмотрении все менее осмысленным. У него имеется целый список набранных про запас слов и фраз, расхожих и темных, ждущих, когда для них отыщется место. Вот, скажем, «полымя»: он еще поместит «полымя» в эпиграмму, тайная история которой будет сводиться к тому, что ее создали как оправу для одного-единственного слова – подобно броши, которую создают, чтобы оправить один-единственный драгоценный камень.

Достаточно ли одних эпиграмм, чтобы создать себе имя в поэзии? Что касается формы, в эпиграмме нет ничего дурного. Мир чувств можно ужать до единственной строки, греки доказывали это снова и снова. Однако его эпиграммы далеко не всегда достигают сжатости, отличавшей греков. Слишком часто чувства-то в них и не хватает; слишком часто они отдают всего лишь начитанностью.

«Поэзия – это не простор для эмоции, а бегство от эмоции – таковы слова Элиота, которые он переписал в свой дневник. – И это не выражение личного, а бегство от личного». А следом, поразмыслив, Элиот добавляет с горечью: «Впрочем, лишь те, кто обладает и собственной личностью, и эмоциями, поймут, что это такое – хотеть от них освободиться»[73].

Простое излияние эмоций на лист бумаги внушает ему отвращение. Стоит ему ввязаться в это занятие, как он перестает понимать, где следует остановиться. Это все равно что рассечь артерию и смотреть, как из тебя истекает жизнь. Проза, по счастью, никаких эмоций не требует: хотя бы это говорит в ее пользу. Проза подобна ровной, спокойной глади воды, на которой можно менять галсы, неспешно и по собственному произволу выводя какие угодно узоры.

Под первый свой прозаический опыт он отводит два выходных. Появляющийся в итоге рассказ, если это, конечно, рассказ, настоящего сюжета лишен. Все существенное происходит в сознании рассказчика, совсем такого, как он, безымянного юноши, который приводит безымянную же девушку на пустынный берег и наблюдает за нею, пока она плавает. По каким-то ее пустячным поступкам, по бессознательным жестам он вдруг с уверенностью понимает, что девушка ему неверна; более того, понимает, что и она заметила: ему все известно, однако ее это ничуть не заботит. Вот и все. Так заканчивается рассказ. Таково его содержание.

Дописав рассказ, он не знает, как с ним поступить. Его совершенно не тянет показать кому-то написанное – разве что прототипу безымянной девушки. Но он утратил с ней связь, да и не узнает она себя без подсказки.

Действие рассказа происходит в Южной Африке. Он с неудовольствием понимает, что все еще пишет о ней. Он предпочел бы оставить свое южноафриканское «я» позади – как оставил саму Южную Африку. Южная Африка – плохое начало, помеха. Ничем не примечательная сельская семья, дурное образование, язык африкаанс: каждое из этих образующих целое препятствий он более или менее сумел обойти. Теперь он живет в большом мире, сам себя обеспечивает – вообще справляется недурно, по крайней мере не терпит неудач, явственных. И напоминания о Южной Африке ему нисколько не нужны. Если завтра из Атлантики накатит приливная волна и смоет южную оконечность Африканского континента, он не проронит ни слезинки. Он-то останется среди уцелевших.

Хотя рассказ, написанный им, и мелковат (о чем тут говорить?), он вовсе не плох. И все-таки в попытках напечатать его он никакого смысла не видит. Англичане рассказ не поймут. Пляж, о котором в нем говорится, они подменят своим, английским пляжем – полоской гальки с набегающей на нее мелкой волной. Они не увидят ослепительного простора песка у подножия скалистых утесов, о которые разбиваются буруны, не услышат в небе криков чаек и бакланов, сражающихся с ветром.

По-видимому, между поэзией и прозой существуют и еще кое-какие различия. В стихах действие может протекать везде и нигде: совершенно не важно, где живут одинокие жены ловцов лангустов – в Калкбае, Португалии или Мэне. А вот проза, похоже, настоятельно требует четко обозначенной обстановки.

Англию он знает пока не настолько, чтобы воссоздавать ее в прозе. Он не уверен даже в том, что сможет воссоздать уже знакомые ему кварталы Лондона – Лондона бредущей на работу толпы, холода и дождя, квартирок с лишенными штор окнами, с лампочками в сорок ватт. Предприми он такую попытку, у него, скорее всего, получится город, неотличимый от Лондона любого другого клерка-холостяка. Возможно, у него и есть собственное видение Лондона, однако никакой уникальностью оно не обладает. Быть может, в видении этом и присутствует некая напряженность, но лишь по причине его узости, а узостью оно обязано неведением чего бы то ни было, лежащего вне его самого. Нет, Лондоном он не овладел. Если уж кто кем и овладел, так скорее Лондон им.

Глава восьмая

Свидетельствует ли этот первый прозаический опыт о том, что меняется весь настрой его жизни? Не собирается ли он навсегда забросить поэзию? Он в этом не уверен. Однако, если он намерен заняться прозой, надо идти до конца и стать джеймсианцем. Генри Джеймс – вот пример писателя, вознесшегося над всем национальным. По сути дела, далеко не всегда ясно, где происходит то, что он описывает, – в Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке, – так высоко воспаряет Джеймс над механикой обыденной жизни. Его персонажам не приходится платить за жилье, они явно не имеют нужды держаться за работу, все, что им требуется, – это вести сверхъестественные по утонченности разговоры, в которых сила переходит от одного собеседника к другому шажками настолько мелкими, что они почти неуловимы, приметны лишь для хорошо натренированного взгляда. Когда же шажков набирается достаточное число, выясняется вдруг, что распределение силы между персонажами рассказа изменилось (voilà!) необратимо. И всё: задачу свою рассказ выполнил, можно ставить точку.

Он пробует поупражняться в манере Джеймса. Выясняется, однако, что овладеть джеймсовским стилем куда трудней, чем ему представлялось. Попытки заставить придуманных им персонажей вести сверхутонченные разговоры сродни потугам научить млекопитающих летать. Миг-другой им удается, плеща руками, держаться в воздухе. Потом они валятся вниз.

Что и говорить, Генри Джеймс намного тоньше, чем он. И все же одно только это не способно полностью объяснить его неудачу. Джеймс хочет, чтобы читатель поверил: разговор, обмен словами – только это и важно. Он готов принять кредо Джеймса, но не может, как выясняется, следовать ему, во всяком случае не в Лондоне, городе, который перемалывает его своими безжалостными зубцами, городе, который должен обучить его писательству, – а иначе зачем вообще он сюда попал?

Давным-давно, еще невинным ребенком, он верил, что единственное точное мерило – это ум, что ум позволит ему достичь всего, к чему он стремится. Учеба в университете расставила все по местам. Университет показал ему, что он далеко не самый умный в конечном-то счете. Теперь же он окунулся в реальную жизнь, а в ней нет даже экзаменационных оценок, на которые можно было бы опереться. Похоже на то, что в реальной жизни у него хорошо получается только одно – страдать, ощущать себя несчастным. В чем в чем, а в этом он может дать фору кому угодно. Несчастья, которые он способен навлечь на себя, а следом и вытерпеть, пределов, сдается ему, не имеют. Даже бродя по холодным улицам этого чужого города, никуда, в сущности, не направляясь, просто стараясь вымотаться настолько, что можно будет вернуться к себе и по крайней мере заснуть, он отнюдь не собирается надломиться под гнетом страданий. Несчастье – его стихия. Он в ней как дома, как рыба в воде. Отними у него несчастье, и он не будет знать, как жить дальше.

Счастье, говорит он себе, ничему научить не может. Несчастье же закаляет человека, готовит к будущему. Несчастье есть школа души. Окунувшись в воды несчастья, ты выходишь из них – на другом берегу – очищенным, сильным, готовым к вызову, который бросает тебе жизнь в искусстве.

И однако же, окунаясь в несчастье, он вовсе не ощущает себя отмытым дочиста. Напротив, все происходящее с ним походит на купание в грязной луже. Каждый новый наплыв страданий оставляет его не поумневшим и окрепшим, но отупевшим и еще более вялым. Спрашивается, как же оно работает – прославленное очищение страданием? Может быть, он недостаточно глубоко окунается в него? Может быть, следует плыть дальше – за край несчастья, в меланхолию и безумие? Он никогда не встречал человека, которого можно было б назвать сумасшедшим с достаточными на то основаниями, однако помнит Жаклин, которая «проходила», как она выражалась, «лечение» и с которой он провел, пусть с перерывами, шесть месяцев в одной комнате. И ни разу за это время в Жаклин не возгоралось божественное, живительное творческое пламя. Наоборот, она оставалась погруженной в себя, непредсказуемой, трудной в общении. Быть может, и ему должно опуститься до подобного уровня, и лишь после этого он сможет стать художником. А с другой стороны, безумный или несчастный, как можешь ты писать, когда усталость сжимает, точно рука в перчатке, твой мозг и давит, давит? Или то, что он предпочитает звать усталостью, есть на деле испытание, еще одно завуалированное испытание, в котором он терпит неудачу? И вслед за усталостью придут испытания новые, и будет их столько, сколько кругов в Дантовом аду? Не есть ли усталость лишь первая из проверок, которые обязаны проходить великие мастера – Гёльдерлин и Блейк, Паунд и Элиот?

Как хочется, чтобы ему дарована была возможность воспрянуть и хоть на минуту, хоть на секунду узнать, что это такое – сгорать в священном огне искусства.

Страдание, безумие, секс – три способа призвать на свою голову священный огонь. Он опускался в пучину страданий, он свел знакомство с безумием, но что ему известно о сексе? Секс и творческий дух неизменно идут рука об руку, все так говорят, да он и сам не сомневается в этом. Будучи творцами, художники владеют тайной любви. Женщины же обладают интуитивным даром, который позволяет им различить пылающее в художнике пламя. Сами-то женщины этого священного пламени лишены (есть, впрочем, и исключения: Сафо, Эмили Бронте). Именно в поисках огня, коего им не дано, огня любви, женщины ищут общества художников и отдаются им. Предаваясь любви, художники и их любовницы вкушают – на краткий, мучительный миг – жизнь богов. И после любовных объятий художник возвращается к своим трудам обогащенным, исполненным новых сил, а женщина возвращается к своей преобразившейся жизни.

А что же он? Если ни единая женщина все еще не различила за его деревянным обличьем, за его скованным угрюмством ни проблеска священного пламени, если ни одна из них не отдается ему безраздельно, если любовная близость, какой он ее знает, порождает в женщине, как и в нем самом, либо опасения, либо скуку, либо и то и другое – означает ли это, что художник он не настоящий или что страдал он все-таки маловато, недостаточно времени провел в чистилище, распорядок коего включает и борцовские схватки безлю́бого секса?

Величавое безразличие Генри Джеймса к жизни как таковой обладает для него значительной притягательностью. И все же, как он ни силится, ощутить на своем лбу благословляющее прикосновение призрачной руки Джеймса ему не удается. Джеймс принадлежит прошлому: ко времени его рождения Джеймс уже двадцать лет как лежал в могиле. А вот Джеймс Джойс был тогда еще жив, хоть и находился на волосок от смерти. Джойса он обожает, он даже может наизусть цитировать целыми кусками «Улисса». Однако для того, чтобы занять место в его пантеоне, Джойс чрезмерно пропитан Ирландией и заботами ирландцев. Эзра Паунд и Т. С. Элиот, сколь они ни дряхлы и ни окутаны мифами, живы и по сей день – один в Рапалло, другой здесь, в Лондоне. Но если он собирается забросить поэзию (или поэзия собирается забросить его), какой пример способны и далее подавать ему Паунд с Элиотом?

В итоге из великих фигур настоящего остается всего одна: Д. Г. Лоуренс. Лоуренс также умер до его рождения, однако это можно считать случайностью, поскольку умер Лоуренс еще молодым. Лоуренса он впервые прочел школьником, когда «Любовник леди Чаттерли» был самой известной из всех запрещенных книг. К третьему своему университетскому году он проглотил уже всего Лоуренса, не считая произведений ученических. Да и другие студенты тоже были увлечены этим писателем. Они учились у Лоуренса разбивать хрупкую скорлупку цивилизованных условностей, являя на свет тайную свою суть. Девушки носили свободные платья, и танцевали под дождем, и отдавались мужчинам, обещавшим открыть им свои темные глубины. От тех же мужчин, которые ничего им такого не обещали, девушки досадливо отмахивались.

Сам-то он оставался настороже, не желая обращаться в приверженца культа, в лоуренсианца. Женщины из книг Лоуренса внушали ему чувство опасливое, он представлял их себе лишенными жалости самками насекомых – пауков и богомолов. Под пристальными взорами бледных, одетых в черное университетских идолопоклонниц он ощущал себя нервным, суетливым жучком-холостячком. Кое с кем из них он с удовольствием лег бы в постель, этого он отрицать не станет, – в конце-то концов, мужчине удается добраться до своих темных глубин, лишь окунув в ее темные глубины женщину, – но уж больно он их боялся. Любовные их восторги вполне могли оказаться вулканическими, а он был слишком хил, чтобы выдержать подобное извержение.

А кроме того, у этих последовательниц Лоуренса имелся свой устав непорочности. Они на долгие сроки впадали в ледяную холодность, стремясь обходиться лишь собственным обществом или обществом своих сестер, и тогда даже мысль о том, чтобы отдать кому ни на есть свое тело, воспринималась ими как скверна. И пробуждал их от этого ледяного сна лишь повелительный призыв темной мужской натуры. Он же ни темным, ни повелительным не был, или, вернее, сущностной тьме и повелительности его только еще предстояло родиться на свет. Приходилось довольствоваться другими девушками, теми, которые женщинами покамест не стали, да могли так никогда и не стать, потому что темных глубин у них – во всяком случае, таких, что заслуживали бы упоминания, – не имелось; девушками, которым в душе заниматься этим вовсе и не хотелось, как, собственно, и ему, если уж быть совсем откровенным.

В последние кейптаунские недели у него завязался роман с девушкой по имени Каролина, студенткой театрального факультета, мечтавшей попасть на сцену. Они вместе ходили в театр; провели целую ночь, обсуждая достоинства Ануя в сравнении с Сартром и Ионеско в сравнении с Беккетом; делили постель. Беккет был его любимцем – но не Каролины: Беккет слишком мрачен, твердила она. Подлинная причина этой ее нелюбви состояла, подозревал он, в том, что Беккет не писал женских ролей. Поддавшись ее уговорам, он и сам попытался написать пьесу – драму в стихах, о Дон Кихоте. Однако быстро зашел в тупик – духовный мир стародавнего испанца был слишком далек от него, он не мог придумать, как в этот мир проникнуть, – и сдался.

Теперь, месяцы спустя, Каролина появляется в Лондоне, отыскивает его. Они встречаются в Гайд-парке. Ее все еще покрывает южный загар, она полна жизни, в восторге от Лондона, в восторге от встречи с ним. Они гуляют по парку. Пришла весна, дни удлинились, деревья покрыты листвой. Они едут автобусом в Кенсингтон, туда, где живет Каролина.

Она производит на него сильное впечатление – своей энергией, предприимчивостью. Всего несколько недель в Лондоне – и уже освоилась. У нее есть работа, она разослала свои резюме всем театральным агентам, живет в фешенебельном квартале, в квартире, которую делит с тремя девушками-англичанками. Как ты с ними познакомилась? – спрашивает он. Подруги подруг, отвечает Каролина.

Они возобновляют любовную связь, и сразу же возникают сложности. Каролина работает официанткой в уэст-эндском ночном клубе, предсказать, сколько времени она проведет на работе, невозможно. Встречаться с ним она предпочитает у себя; чтобы он забирал ее из клуба, не хочет. Поскольку соседки ее против того, чтобы отдавать чужим людям ключи от квартиры, ему приходится поджидать Каролину у дома, на улице. В итоге он едет по окончании рабочего дня поездом к себе, на Арчвей-роуд, ужинает хлебом с сардельками, час-другой читает или слушает радио, потом садится в последний автобус до Кенсингтона – и начинается ожидание. Иногда Каролина возвращается из клуба уже к полуночи, но бывает, что и в четыре утра. Они любят друг дружку, потом засыпают. В семь звонит будильник: ему полагается покидать квартиру до того, как проснутся ее соседки. Он возвращается автобусом в Хайгейт, завтракает, влезает в черную униформу и отправляется на работу.

Скоро все превращается в рутину, рутину, которая – когда ему удается на миг взглянуть на нее со стороны и задуматься – его изумляет. Он ввязался в роман, правила которого устанавливает женщина, и только она одна. Выходит, именно это и делает с мужчиной страсть: лишает его гордости. Но испытывает ли он к Каролине страсть? Что-то непохоже. В то время, какое они проводят врозь, он о ней почти и не думает. Откуда ж тогда эта покорность, уничижение? Ему нравится ощущать себя несчастным? Этим и стало для него несчастье: наркотиком, без которого не обойтись?

Хуже всего ночи, в которые она и вовсе не появляется. Час за часом расхаживает он по тротуару или, когда льет дождь, забивается под козырек какой-нибудь двери. Вправду ли она работает допоздна, в отчаянии гадает он, или клуб в Бэйсуотере просто большая ложь, а Каролина лежит в эту самую минуту еще в чьей-то постели?

Обращаясь к ней с упреками, он получает в ответ всего лишь расплывчатые оправдания. В клубе выдалась суматошная ночь, говорит Каролина, мы закрылись только на рассвете. Или – у нее не было денег на такси. Или – пришлось пойти выпить с клиентом. В мире театра, раздраженно напоминает она, все решают знакомства.

Они еще продолжают совокупляться, однако все переменилось. Мысли Каролины блуждают неведомо где. Хуже того: он, с его угрюмостью и обидами, быстро становится для нее обузой и чувствует это. Будь у него хоть немного здравого смысла, он бы немедля оборвал их связь и ушел. Но он не делает этого. Каролина, быть может, и не та загадочная темноокая девушка, ради которой он приехал в Европу, она, быть может, всего лишь девица из Кейптауна, из прошлого, такого же банального, как его собственное, однако сейчас она – все, что у него есть.

Глава девятая

Английские девушки внимания на него не обращают – может, оттого, что облик его еще не утратил черт колониальной неотесанности, а может, просто потому, что он не так одет. Помимо костюма, предназначенного для IBM, у него только и есть что серые фланелевые штаны да привезенный из Кейптауна зеленый спортивный пиджак. Молодые же люди, которых он видит в поездах и на улицах, носят узкие черные брюки, остроносые полуботинки и жесткие, плотные пиджаки с множеством пуговиц. Кроме того, у них длинные, свисающие на лоб и уши волосы, он же по-прежнему подстригается сзади и с боков очень коротко, а то, что остается сверху, расчесывает на аккуратный пробор, навязанный ему в детстве провинциальными парикмахерами и одобряемый IBM. В поездах взгляды девушек просто проскальзывают по нему, а если задерживаются, то в них читается пренебрежение.

Что-то тут неправильно: он бы и рад запротестовать, да не знает, куда и к кому с протестами обратиться. Интересно, что за работа у этих его соперников, если она позволяет им одеваться как бог на душу положит? И почему вообще он обязан следовать моде? А внутренние его качества, они что же, совсем ничего не значат?

Самое разумное – купить себе такой же наряд, как у них, и облачаться в него по выходным. Однако стоит ему представить себя в подобной одежде, одежде, которая кажется ему не только чуждой его натуре, но и скорее средиземноморской, чем английской, в нем нарастает внутреннее сопротивление. Не может он так поступить: это было бы равносильно бессмысленному фарсу, актерству.

Лондон переполнен красивыми девушками. Они съезжаются сюда со всего света: как au pair[74], просто как туристки. Волосы их спадают по сторонам лица до самых скул, будто сложенные крылья, глаза подведены темной тушью, лица хранят выражение вкрадчивой загадочности. Красивее всех рослые шведки с кожей медовых тонов; впрочем, не лишены обаяния и итальянки – маленькие, с миндалевидными глазами. В любви, говорит ему воображение, итальянки искусны и пылки, совсем не то что шведки, те скорее томны и улыбчивы. Вот только представится ли ему когда-нибудь случай проверить это? Даже набравшись храбрости и заговорив с одной из этих прекрасных чужестранок, что он им скажет? Если он назовется не программистом, а математиком, будет ли это ложью? Польстит ли ухаживание математика девушке из Европы, или лучше сказать ей, что он, несмотря на тусклое его обличье, – поэт?

Он повсюду носит с собой в кармане сборник стихов – иногда Гёльдерлина, иногда Рильке, иногда Вальехо. В поезде он демонстративно извлекает книгу и углубляется в чтение. Это проверка. Лишь незаурядная девушка сможет по достоинству оценить то, что он читает, и увидеть в нем незаурядного человека. Однако девушки в поездах никакого внимания на него не обращают. Похоже, это первое, чему они научаются, приезжая в Англию: не обращать внимания на подаваемые мужчинами сигналы.

С красоты начинается ужас, говорит ему Рильке. Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась уничтожить нас[75]. Если он решится приблизиться к этим прекрасным созданиям из иных миров, к этим ангелам, растопчут они его или сочтут для этого слишком ничтожным?

В одном из поэтических журналов – в «Диапазоне», не то в «Повестке дня» – ему попадается на глаза объявление насчет проводимого Поэтическим обществом еженедельного семинара молодых, еще не публиковавшихся авторов. В черном своем костюме он приходит в указанное объявлением место, в указанное время. Женщина, открывшая ему дверь, взирает на него с подозрением, спрашивает, сколько ему лет. «Двадцать один», – отвечает он. Это ложь: ему двадцать два.

Собратья-поэты, сидящие в расставленных по кругу кожаных креслах, осматривают его, сдержанно кивают. Все они, похоже, знакомы друг с другом – он единственный здесь новичок. И все моложе его, подростки, в сущности, если не считать прихрамывающего мужчину средних лет, представителя Поэтического общества. Они по очереди читают свои последние стихи. Те, что читает он, заканчиваются словами «гневные волны моего недержания». Хромец находит выбор последнего слова неудачным. Для всякого, кому доводилось работать в больнице, говорит он, слово это означает «неуправляемое мочеиспускание», если не что похуже.

На следующей неделе он снова приходит туда и после семинара отправляется выпить кофе с девушкой, прочитавшей стихотворение о погибшем в дорожной аварии друге, хорошее стихотворение – тихое, без претензий. Помимо писания стихов, сообщает девушка, она еще и учится, в лондонском Кингс-колледже; этим объясняется строгость ее одежды – темная юбка, черные чулки. Они договариваются о новой встрече.

В субботу под вечер они встречаются на Лестер-Сквер. И уже почти решают пойти в кино, но ведь они поэты и обязаны испытывать жизнь во всей ее полноте, а потому направляются в ее комнату на Гауэр-стрит, где он с разрешения девушки раздевает ее.

Голые, они лежат, обнявшись, но страстного пыла не ощущают, и, как выясняется, ждать этого пыла им, пожалуй что, не приходится. В конце концов девушка отстраняется от него, прикрывает ладонями груди, отталкивает его руки, молча качает головой.

Он мог бы попытаться как-то уломать ее, склонить к продолжению, обольстить – может быть, даже и получилось бы, но ему не хватает на это духу. Все-таки она не просто женщина, наделенная женской интуицией, она еще и художник. А то, во что он пытается ее втянуть, – не настоящее, и она наверняка это понимает.

Они одеваются молча. «Прости», – говорит девушка. Он пожимает плечами. Он не сердится. Не обвиняет ее. Он тоже не лишен интуиции. Приговор, который она ему вынесла, мог вынести и он сам.

После этого он больше в Поэтическом обществе не появляется. Все равно никому он там не интересен.

Не везет ему с английскими девушками. В IBM их пруд пруди – секретарш, пробивальщиц перфокарт, – как и возможностей поболтать с ними. Однако он ощущает исходящее от них недоверие, эти девушки словно бы не понимают, кто он такой, зачем приехал в их страну, что им движет. Он присматривается к ним, к тому, как они ведут себя с другими мужчинами. Другие мужчины флиртуют с ними на веселый, льстивый английский манер. И девушки отвечают им взаимностью, он же видит: раскрываются, точно цветы. А вот он флиртовать так и не научился. Он даже не уверен, что одобряет флирт. Да и как бы там ни было, нельзя, чтобы ай-би-эмовские девушки узнали, что он поэт. Они принялись бы посмеиваться над ним между собой, разболтали бы об этом по всему Бюро.

Высшее его упование, более высокое, чем роман с англичанкой, да даже и со шведкой или итальянкой, – найти себе француженку. Любовная связь с француженкой могла бы, он в этом уверен, изменить его, приблизить к совершенству – самим изяществом французской речи, утонченностью французской мысли. Но с какой стати француженка снизойдет, да еще и скорее, чем англичанка, до разговора с ним? И не так уж много француженок видел он в Лондоне. В конце концов, у французов имеется Франция, прекраснейшая на свете страна. Зачем им тащиться в холодную Англию и присматривать там за чужими детьми?

Французы – самый цивилизованный в мире народ. Все почитаемые им писатели пропитаны французской культурой, большинство их считает Францию своей духовной родиной – Францию и до некоторой степени Италию, хотя для Италии наступили, по всему судя, трудные времена. С пятнадцати своих лет, когда он почтой перевел в Пелманский институт пять фунтов и десять шиллингов и получил в ответ грамматику да стопку листков с упражнениями, которые надлежало выполнить и возвратить в институт на предмет выставления оценки, он пытается выучить французский. В чемодане, привезенном им из Кейптауна, лежат пятьсот карточек с выписанными на них основными французскими словами, по одному на каждой, чтобы можно было носить их с собой и заучивать; в голове вертятся французские обороты – je viens de, я только что; il me faut, я должен.

Но все его старания ни к чему не приводят. Не чувствует он французского. Слушая записи французской речи, он по большей части не может определить, где кончается одно слово и начинается другое. И хоть он способен читать простые прозаические тексты, уловить внутренним слухом звучание их ему не удается. Язык сопротивляется, отвергает его, а найти лазейку в него он не может.

Теоретически французский не должен вызывать у него особых затруднений. Он же знает латынь и даже читает порою вслух, для собственного удовольствия, фрагменты латинской прозы – не прозы Золотого или Серебряного века, но пассажи из «Вульгаты» с ее дерзким пренебрежением к классическому порядку слов. Тот же испанский он осваивает без труда. Читает двуязычные издания Сесара Вальехо, читает Николаса Гильена, читает Пабло Неруду. В испанском полно варварских по звучанию слов, но это не важно. По крайней мере, в нем произносится каждая буква, вплоть до двойного «г».

Впрочем, язык, который он чувствует по-настоящему, – это немецкий. Он настраивает приемник на передачи из Кёльна или, когда они не слишком скучны, из Восточного Берлина и почти все в них понимает; читает немецких поэтов, и те даются ему достаточно легко. Ему нравится, что каждый немецкий слог обладает должной весомостью. А поскольку африкаанс все еще у него на слуху, он чувствует себя в немецком синтаксисе как рыба в воде. Собственно говоря, длиннота немецких предложений, сложное нагромождение глаголов в конце их доставляют ему удовольствие. Временами, читая по-немецки, он забывает, что это чужой язык.

Он снова и снова перечитывает Ингеборг Бахман, читает Бертольта Брехта, Ханса Магнуса Энценсбергера. В немецком присутствует затаенная саркастичность, привлекающая его, хоть он и не вполне понимает, к чему она, – на самом-то деле даже гадает, не примерещилась ли она ему просто-напросто. Хорошо бы порасспросить об этом кого-нибудь, да только он не знаком ни с кем, кто читает немецких поэтов, как не знаком и ни с кем, кто говорит по-французски.

А ведь в этом колоссальном городе должны жить тысячи людей, прекрасно знающих немецкую литературу, и еще тысячи тех, кто читает русские, венгерские, греческие, итальянские стихи – читает, переводит и даже пишет; поэтов-изгнанников, длинноволосых мужчин, носящих очки в роговой оправе, женщин с узкими, иноземными лицами и полными, чувственными губами. В журналах, покупаемых в «Диллонсе», он находит достаточно свидетельств их существования: переводов, которые наверняка вышли из-под их перьев. Но как свести знакомство с ними? Чем они занимаются, эти существа особого толка, когда не читают, не пишут и не переводят? Может быть, он, сам того не ведая, сидит меж ними в зале «Эвримена», прогуливается среди них по Хэмпстед-Хит?

Повинуясь мгновенному порыву, он пристраивается в парке за подходящей с виду парой. Мужчина высок, бородат, длинные светлые волосы женщины небрежно заброшены назад. Он уверен – это русские. Впрочем, когда он приближается к ним на расстояние, позволяющее услышать их разговор, выясняется, что они англичане, а беседуют о ценах на мебель у «Хила».

Остаются еще Нидерланды. По крайней мере, голландский язык – не чужой ему, хотя бы этим преимуществом он обладает. Существует ли среди множества лондонских кругов также и крут голландских поэтов? И если существует, даст ли ему доступ в этот круг знание их языка?

Голландская поэзия всегда представлялась ему скучноватой, однако в поэтических журналах то и дело всплывает имя Симона Винкеноога. Винкеноог – единственный голландский поэт, сумевший, похоже, добиться международного признания. Он прочитывает всего Винкеноога, какого удается найти в Британском музее, и особым воодушевлением не проникается. Стихи Винкеноога резки, злы, в них напрочь отсутствует тайна. Если Голландия способна предложить лишь Винкеноога, значит подтверждается худшее его подозрение: голландцы – самый унылый, самый непоэтичный из всех народов. Ну и довольно о его голландском наследии. С таким же успехом он мог быть и моноглотом.

Время от времени Каролина звонит ему на работу и назначает свидание. Однако при встрече не скрывает раздражения, которое он у нее вызывает. Как мог он проделать такой путь до Лондона, говорит она, а после тратить все дни на то, чтобы складывать числа на машине? Оглянись вокруг, твердит Каролина, Лондон – это ярмарка новизны, удовольствий, развлечений. Почему он не хочет вылезти из своей скорлупы, хоть немного повеселиться?

«Не все мы созданы для веселья», – отвечает он. Каролина принимает это за очередную его шуточку и даже не пытается ее понять.

Каролина так и не объяснила ему, откуда у нее деньги на квартиру в Кенсингтоне, на новые наряды, в которых она всякий раз приходит на свидания. У ее южноафриканского отчима автомобильный бизнес. Настолько ли этот бизнес прибылен, чтобы обеспечивать падчерице полную удовольствий жизнь в Лондоне? И чем на самом деле занимается она в клубе, где проводит ночные часы? Принимает в гардеробной плащи и собирает чаевые? Разносит подносы с напитками? Или работа в клубе – лишь эвфемизм для обозначения чего-то еще?

Один из знакомых, которыми она обзавелась в клубе, уведомляет его Каролина, – сам Лоренс Оливье. Лоренс Оливье проявил интерес к ее актерской карьере. Пообещал ей роль в не названной пока пьесе и пригласил в свой загородный дом.

И что он должен отсюда вывести? Роль в пьесе смахивает на вранье, однако Каролина ли врет ему, или Лоренс Оливье Каролине? Лоренс Оливье теперь уж наверняка старик со вставными зубами. Сможет ли Каролина постоять за себя, отбиться от Лоренса Оливье, если тот, кто пригласил ее в свой загородный дом, и вправду Оливье? И какими способами люди таких лет получают удовольствие от молодой женщины? Имеет ли смысл ревновать к мужчине, который, скорее всего, и на эрекцию-то уже не способен? И не устарелое ли чувство ревность – здесь, в Лондоне 1962 года?

Скорее всего, Лоренс Оливье, если это он, продемонстрирует ей всю положенную обходительность владельца загородного поместья – включая сюда шофера, который встретит ее на станции, и дворецкого, который будет дожидаться их у обеденного стола. А после отведет ее, опьяненную кларетом, в спальню и потешится ею, и она ему это позволит – из вежливости, из благодарности за приятный вечер, ну и ради карьеры тоже. Даст ли она себе труд упомянуть, когда они останутся наедине, что где-то там, далеко, у старика есть соперник, клерк, работающий в компании, которая производит суммирующие машины, живущий в комнатке на Арчвей-роуд и временами сочиняющий стихи?

Ему непонятно, почему Каролина не порывает с ним, клерком-любовником. Плетясь в сумраке раннего утра домой после проведенной с ней ночи, он может лишь молиться о том, чтобы она его больше не трогала. И действительно, иногда проходит неделя без единого слова от нее. А затем, как раз когда ему начинает казаться, что связь эта позади, Каролина звонит и все повторяется снова.

Он верит в страстную любовь, в ее преображающую силу. Однако собственный его опыт говорит ему, что любовные отношения отнимают кучу времени, выматывают и вредят работе. Может ли быть, что он просто не создан для любви к женщине, что на самом-то деле он гомосексуалист? Гомосексуальность способна объяснить все его невзгоды, от первой до последней. Но ведь с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, его неизменно завораживала женская красота, присущее женщинам выражение загадочной недосягаемости. В студенческие годы он постоянно томился любовью – то к одной девушке, то к другой, случалось, что и к двум сразу. И чтение стихов лишь распаляло его. Слепящий восторг секса, по словам поэтов, уносит человека в ни с чем не сравнимый свет, в самое сердце безмолвия, и там он испытывает единение со стихийными силами Вселенной. Ни с чем не сравнимый свет пока что обходил его стороной, но он и на миг не усомнился в правоте поэтов.

Как-то вечером он позволяет «снять» себя на улице – мужчине. Мужчина старше его – по сути, человек другого поколения. Они доезжают в такси до Слоун-Сквер, где живет, судя по всему одиноко, мужчина – в квартире, полной диванных подушек с кистями и неярких настольных ламп.

Они почти и не разговаривают. Он позволяет мужчине трогать его сквозь одежду, ничего не предпринимая в ответ. Если мужчина и достигает оргазма, происходит это совсем незаметно. Потом он отправляется домой.

Так это и есть гомосексуализм? Весь, целиком и полностью? Впрочем, даже если в нем и присутствует нечто большее по сравнению с сексом, в котором участвует женщина, – быстрым, бездумным, лишенным боязни, но также лишенным и обаяния, – выглядит он жалковато. Это игра без ставок: ты ничего не теряешь, однако и ничего не выигрываешь. Игра для людей, побаивающихся высшей лиги, для тех, кто всегда остается в проигрыше.

Глава десятая

План, который он лелеял в глубине души, когда перебирался в Англию, если у него вообще был план, состоял в том, чтобы найти работу и накопить денег. Скопив достаточно, он смог бы работу бросить и заняться писательством. А потратив накопленное, нашел бы другую – и так далее.

Он быстро обнаруживает, насколько план этот наивен. В IBM он получает шестьдесят фунтов в месяц, это без вычетов, и отложить удается всего только десять. Год работы даст ему два месяца свободы, и большую часть этого времени съедят поиски нового места. Стипендии, которую он получает из Южной Африки, едва-едва хватает на оплату его научных занятий.

Более того, выясняется, что он не волен менять род деятельности по собственному усмотрению. Новые правила, касающиеся прибывших в Англию чужестранцев, указывают, что каждая смена работы требует одобрения Министерства внутренних дел. Болтаться без дела запрещено: уйдя из IBM, он должен либо быстро подыскать новое место, либо покинуть страну.

Он провел в IBM достаточно долгое время и уже освоился со здешней рутиной. И все-таки ему по-прежнему трудно дотягивать до конца рабочего дня. И ему, и его коллегам-программистам раз за разом внушают – на собраниях, в меморандумах: помните, вы стоите на переднем краю профессиональной обработки данных; тем не менее он ощущает себя скучающим диккенсовским клерком, сидящим на табурете и копирующим заплесневелые документы.

Скука рабочего дня прерывается лишь в одиннадцать и в половине четвертого, когда появляется со своей тележкой разносчица, ставящая перед каждым программистом чашку крепкого английского чая («Получите, голубчик»). И только после того, как утихнет поднимающаяся ровно в пять суета – секретарши и пробивальщицы перфокарт покидают офис минута в минуту, о том, чтобы они перерабатывали, не заходит и речи – и совсем уж повечереет, он получает возможность встать из-за стола, побродить по конторе, расслабиться. Машинный зал внизу, где царят шкафы с памятью 7090-го компьютера, почти никогда не бывает пустым; свои программы он может прогонять на маленькой 1401-й машине, иногда он даже сражается с нею в ту или иную игру, украдкой.

В такие минуты работа представляется ему не просто сносной, но даже приятной. Он был бы не прочь провести в Бюро целую ночь – гонять, пока не одолеет дремота, составленные им программы, а после почистить в туалете зубы и расстелить под своим столом спальный мешок. Все было бы лучше, чем спешить на последний поезд и тащиться по Арчвей-роуд в свою одинокую комнату. Однако в IBM к такому неположенному поведению отнеслись бы неодобрительно.

Он подружился с одной из девушек-перфораторш. Ее зовут Рода, она несколько толстонога, зато у нее очень симпатичная оливковая кожа. К работе своей Рода относится серьезно; иногда он стоит в дверях, наблюдая за ней, склонившейся над клавиатурой. Она чувствует его взгляд, но вроде бы ничего против не имеет.

Заговорить с Родой о чем-либо помимо работы он никогда не пытается. Следить за ее английским, полным трифтонгов и гортанных смычек, ему нелегко. Она коренная англичанка, но отличается от его коллег, выпускников классических средних школ; жизнь, которую она ведет вне работы, для него закрытая книга.

Приехав сюда, он готов был испытать на себе прославленную британскую холодность. Однако девушкам из IBM таковая, как он обнаруживает, отнюдь не присуща. В них есть какая-то уютная чувственность, чувственность животных, согнанных в один пронизанный эротичностью загон, знакомых с телесными привычками друг дружки. И хоть чарам их далеко до чар шведок или итальянок, его влекут эти англичанки, их уравновешенность, чувство юмора. Ему хотелось бы узнать Роду поближе. Но как? Она из чужого племени. Препятствия, которые придется одолевать на пути к ней, не говоря уж о племенных правилах ухаживания, расхолаживают его и погружают в уныние.

Продуктивность работы на Ньюмен-стрит оценивается по тому, как здесь используется 7090-я. Эта машина – сердце Бюро, причина его существования. Часы, в которые 7090-я не работает, именуют временем простоя. Время простоя непродуктивно, а непродуктивность – грех. Конечная цель Бюро – добиться, чтобы 7090-я работала круглые сутки; наиболее ценные клиенты – это те, кто занимает 7090-ю на несколько часов подряд. Такие клиенты – вотчина старших программистов, ему с ними дел иметь не приходится.

Наступает, однако же, день, когда его выделяют в помощь одному из серьезных клиентов, у которого возникли затруднения с перфокартами данных. Клиент, мистер Помфрет, – маленький, очкастый человечек в помятом костюме. Каждый четверг он приезжает в Лондон откуда-то с севера Англии, привозя множество коробок с перфокартами; у него арендовано на 7090-й постоянное время, шесть часов, начиная с полуночи. Из слухов, блуждающих по офису, он узнает, что перфокарты эти содержат данные продувки в аэродинамической трубе нового британского бомбардировщика, TSR-2, создаваемого по заказу ВВС.

Проблема мистера Помфрета – и проблема его коллег с севера – в том, что результаты последних двухнедельных испытаний отклоняются от нормы. В них отсутствует смысл. Либо данные продувки неверны, либо что-то не так в конструкции самолета. Ему поручают еще раз считать перфокарты мистера Помфрета на вспомогательной 1401-й машине и проверить правильность их пробивки.

Работа затягивается за полночь. Он пропускает через считывающее устройство одну колоду перфокарт мистера Помфрета за другой. В конечном счете выясняется, что с пробивкой все в порядке. Результаты действительно аномальны, проблема реальна.

Проблема реальна. В некотором, самом малосущественном, самом незначительном, отношении он поспособствовал разработке TSR-2, стал частью оборонной системы Британии, помог ей вынашивать планы бомбардировки Москвы. За этим ли приехал он в Англию – чтобы содействовать злому делу, делу, которое никаких благ, даже воображаемых, ему не сулит. Где тут романтика – не спать всю ночь, чтобы мистер Помфрет, инженер-самолетостроитель, с его мягким, довольно беспомощным лицом и полным перфокарт чемоданом, смог сесть в первый поезд и поспеть в свою лабораторию к пятничному утреннему совещанию?

Он упоминает в письме к матери о работе с данными аэродинамических испытаний TSR-2, – впрочем, о том, что такое TSR-2, мать ни малейшего представления не имеет.

Продувка в трубе завершается. Визитам мистера Помфрета в Лондон приходит конец. Он выискивает в газетах новости насчет TSR-2, однако таковые отсутствуют. Похоже, проект TSR-2 отправился под сукно[76].

Теперь-то уж поздно, и все-таки он гадает, что могло бы произойти, если бы он, пока перфокарты TSR-2 были в его руках, тайком смухлевал с данными. Удалось бы ему окончательно сорвать весь проект создания бомбардировщика или инженеры с севера обнаружили бы его вмешательство? С одной стороны, он был бы не прочь сделать хоть что-то, способное спасти Россию от бомб. С другой – имеет ли он, пользующийся гостеприимством Британии, моральное право совать ее военно-воздушным силам палки в колеса? Да и в любом случае как смогли бы русские узнать, что некий сочувствующий им сотрудник лондонского отделения IBM подарил России несколько дней передышки в холодной войне?

Он не понимает, что англичане имеют против русских. Британия и Россия начиная с 1854 года выступали во всех известных ему войнах на одной стороне. Вторжением русские Британии никогда не грозили. Почему же тогда англичане приняли сторону американцев, ведущих себя в Европе, да и по всему миру, как сущие громилы? Не потому же ведь, что англичанам и вправду нравятся американцы. Газетные карикатуры неизменно насмехаются над американскими туристами с их сигарами, брюшками, цветастыми гавайскими рубашками и зажатыми в кулаках пачками долларов, которыми они лихо размахивают. По его мнению, англичанам следовало бы взять пример с французов и выйти из НАТО, предоставив американцам с их новыми друзьями, западными немцами, точить на Россию зубы.

Газеты полны сообщений о ДЯР, Движении за ядерное разоружение. Помещаемые в них фотографии, на которых худосочные мужчины и невзрачные, жидковолосые девушки размахивают плакатами и выкрикивают лозунги, никакой приязни к ДЯР ему не внушают. С другой стороны, Хрущев только что сделал ловкий тактический ход: построил на Кубе ракетные пусковые установки – в противовес взявшим Россию в кольцо американским ракетам. Теперь Кеннеди грозится забросать Россию бомбами, если русские не уберут свои ракеты с Кубы. Вот против этого и выступает ДЯР: против ядерного удара, в котором примут участие расположенные в Британии американские военные базы. Такую позицию он не одобрить не может.

Американские самолеты-шпионы сфотографировали русские грузовые суда, направляющиеся через Атлантику к Кубе. Суда, уверяют американцы, везут новые ракеты. На снимках эти ракеты – вернее, смутные их очертания под брезентом – обведены белыми кружками. По его мнению, очертания эти вполне могут принадлежать спасательным шлюпкам. То, что газеты не пытаются оспорить россказни американцев, его удивляет.

«Проснитесь! – требует ДЯР. – Мы стоим на пороге ядерного уничтожения». Может ли это быть правдой? – гадает он. Неужели всем предстоит погибнуть, в том числе и ему?

Он отправляется на большой митинг, проводимый ДЯР на Трафальгарской площади, стараясь, впрочем, держаться с краю толпы, дабы показать – он всего лишь наблюдатель. Это первый массовый митинг, на который ему довелось попасть: потрясание кулаками, скандирование лозунгов, да и вообще любое разжигание страстей вызывают у него неприязнь. По его мнению, только любовь и искусство достойны того, чтобы отдаваться им без остатка.

Митинг этот – кульминация пятидесятимильного марша сторонников ДЯР, начавшегося неделю назад в Олдермастоне, где расположен британский исследовательский центр атомного оружия. «Гардиан» несколько дней печатала фотографии мокнущих на дорогах участников марша. Теперь здесь, на Трафальгарской площади, царит настроение мрачное. Он слушает ораторов, и до него постепенно доходит: эти люди или, по крайней мере, некоторые из них действительно верят в то, что говорят. Верят, что на Лондон посыплются бомбы, что всех их ждет смерть.

Правы ли они? Если правы, предстоящее выглядит колоссальной несправедливостью: по отношению к русским, к жителям Лондона, но прежде всего к нему, которому из-за воинственности американцев суждено обратиться в пепел.

Он вспоминает юного Николая Ростова на поле под Аустерлицем, глядящего, точно загипнотизированный заяц, на французских гренадеров, что бегут к нему с их страшными штыками. «Не может быть, чтоб они хотели убить меня, – мысленно протестует он, – меня, кого так любят все?»

Из огня да в полымя! Какая ирония! Бежать от африкандеров, стремившихся силком затащить его в свою армию, от чернокожих, собиравшихся сбросить его в море, и попасть на остров, который того и гляди обратится в золу! Что же это за мир, в котором он живет? Куда податься, где найти свободу от неистового безумия политиков? Одна только Швеция как будто и стоит в стороне от драки. Может быть, бросить все и уплыть первым же судном в Стокгольм? Должен ли человек, чтобы его пустили в Швецию, говорить по-шведски? Нужны ли шведам программисты? Да и есть ли у них компьютеры?

Митинг заканчивается. Он возвращается в свою комнату. Ему бы сейчас «Золотую чашу» читать или над своими стихами трудиться, но какой в этом смысл, какой смысл в чем бы то ни было?

Затем, несколько дней спустя, кризис вдруг разрешается. Угрозы Кеннеди вынуждают Хрущева сдаться. Грузовым судам приказывают повернуть назад. Ракеты, уже доставленные на Кубу, демонтируются. Русские многословно объясняют свои действия, однако они явно унижены. С честью из всей этой истории выходят одни кубинцы. Неустрашимые, они клянутся, что будут защищать свою революцию до последней капли крови. Кубинцев он одобряет, и Фиделя Кастро тоже. Фидель, по крайней мере, не трус.

Он заводит в галерее Тейт разговор с девушкой, принятой им за туристку. Некрасивая, в очках, крепконогая – она из людей той породы, которая ему неинтересна, но к которой, возможно, принадлежит и он сам. Ее зовут Астрид, говорит девушка. Она из Австрии, не из Вены – из Клагенфурта.

Оказывается, Астрид не туристка, она au pair. На следующий день он идет с ней в кино. Вкусы у них совершенно разные, это он понимает сразу. Тем не менее, когда Астрид приглашает его посетить дом, в котором работает, он не отвечает отказом. На минутку он заглядывает в ее комнату: мансарда, синие занавески, кровать с покрывалом под цвет и прислоненный к подушке плюшевый медведь.

Потом он пьет внизу чай с Астрид и ее хозяйкой, англичанкой с холодными глазами, которая, присмотревшись к нему, находит его гостем нежеланным. Это английский дом, говорят ее глаза, неотесанные выходцы из колоний нам здесь не нужны, и уж тем более буры.

Время для южноафриканцев в Англии сейчас далеко не лучшее. Южная Африка с великой помпой провозгласила себя республикой, после чего ее быстренько выставили из Британского Содружества наций. Значение этого изгнания совершенно очевидно. Англичане достаточно натерпелись от буров и возглавляемой бурами Южной Африки, колонии, от которой неприятностей было больше, чем проку. Если Южная Африка тихо растает на горизонте, англичане будут только довольны. А жалкие белые южноафриканцы, теснящиеся у их дверей, будто сироты в поисках родителей, им определенно не нужны. Он не сомневается: эта учтивая дама сумеет дать Астрид понять, что он – персона нежелательная.

От одиночества, а возможно, и из жалости к неудачливой, нескладной иностранке с ее скудным английским он назначает Астрид еще одно свидание. А после, без особой на то причины, приглашает к себе. Ей нет еще восемнадцати, в ней еще сохранилась детская пухловатость, у него никогда не было женщины настолько юной – ребенка, в сущности. Кожа Астрид, когда он раздевает ее, оказывается прохладной и влажной. Он совершил ошибку и уже понимает это. Желания он не испытывает, что же касается Астрид, он уверен, хоть женщины и потребности их обычно остаются для него загадкой, что и она никакого желания не ощущает. Однако оба они зашли уже слишком далеко, чтобы идти на попятный, и потому доходят до конца.

В следующие недели они проводят вместе несколько вечеров. Вот, правда, со временем всякий раз возникают сложности. Астрид может покидать свой дом лишь после того, как улягутся спать дети хозяйки; поэтому до отхода последнего поезда на Кенсингтон им удается проводить вместе от силы один торопливый час. Как-то раз она набирается храбрости и остается на всю ночь. Он делает вид, что ему это по душе, но на самом-то деле – нет. В одиночестве ему спится лучше. Когда кто-то лежит рядом, он проводит ночь в напряжении, в скованном напряжении, а поутру встает изнуренным.

Глава одиннадцатая

Много лет назад, когда он был еще ребенком в семье, изо всех сил старавшейся выглядеть благополучной, родители отправлялись субботними вечерами на танцы. Он наблюдал за их приготовлениями, а если не ложился спать допоздна, ему удавалось потом порасспросить мать. Но что на самом деле происходило в танцевальном зале вустерского отеля «Масонский», он так никогда и не видел: что, собственно, танцевали родители, притворялись ли они, танцуя, будто смотрят друг другу в глаза, танцевали ль только друг с другом, или, как в американских фильмах, незнакомому человеку также дозволялось опустить ладонь на плечо женщины и увести ее от партнера, а тому приходилось подыскивать для себя кого-то еще или же грустно стоять, дымя сигаретой, в углу.

Почему людям, уже женатым, непременно требовалось принаряжаться, ехать в отель и танцевать там, когда они могли с не меньшим успехом проделать то же в гостиной, под радиомузыку, он понять затруднялся. Однако для матери субботние ночи в отеле «Масонский», видимо, были важны – так же важны, как возможность покататься на лошади или, раз уж нет лошади, на велосипеде. Танцы и верховая езда олицетворяли для нее жизнь, которую она вела до замужества, до того, как, согласно ее варианту истории собственной жизни, обратилась в узницу («Я не буду узницей в этом доме!»).

Ничего ей эта непреклонность не дала. Кем бы ни был мужчина из отцовского офиса, подвозивший родителей субботними вечерами на танцы, он переехал куда-то и дома у них появляться перестал. Синее платье с блестками и серебряной булавкой, белые перчатки, забавная шляпка, бочком сидевшая на голове матери, скрылись в платяных шкафах и комодах, тем все и завершилось.

Что до него, он был рад, что с танцами покончено, хоть этого и не говорил. Ему не нравилось, что мама уходит из дому, не нравилось отсутствующее выражение, не сходившее с ее лица весь следующий день. Да и в самих танцах он никакого смысла не видел. Фильмов, в которых обещались танцы, он избегал, отупение и сентиментальность, проступавшие на лицах танцующих, были ему противны.

«Танцы – хорошая разминка, – настаивала мама. – Они учат человека держать ритм, согласовывать движения». Ему эти доводы убедительными не казались. Если человеку необходима разминка, пусть себе занимается гимнастикой, машет гантелями или бегает вокруг квартала.

За годы, прошедшие с той поры, как он покинул Вустер, отношение его к танцам не изменилось. Уже студентом он обнаружил, что посещать вечеринки, не умея танцевать, значит ставить себя в дурацкое положение, – и записался в танцевальную школу на курс уроков, оплатив их из своего кармана: квикстеп, вальс, твист, ча-ча-ча. Все попусту – через несколько месяцев он их перезабыл, и перезабыл по собственной воле. Почему так вышло, он и сам толком не знал. Ни на единый миг, даже во время уроков, он по-настоящему танцу не отдавался. Ноги двигались как положено, однако внутренне он был неприятно напряженным. Таким все осталось и по сей день: в глубине души он не понимает, для чего нужны танцы.

Танец имеет смысл, только когда представляет собой интерпретацию чего-то еще, чего-то такого, в чем люди предпочитают не признаваться. Вот это «что-то еще» и есть настоящее, а танец – лишь камуфляж. Приглашая девушку на танец, ты приглашаешь ее к совокуплению; согласие девушки потанцевать символизирует ее готовность совокупиться; сам же танец есть лишь мимический образ и предвкушение соития. Соответствия эти настолько очевидны, что остается лишь удивляться – почему люди вообще дают себе труд танцевать? Зачем наряжаться, зачем совершать ритуальные движения, к чему весь этот громоздкий обман?

Старомодная танцевальная музыка с ее топорными ритмами, музыка отеля «Масонский», всегда нагоняла на него скуку. Что же касается крикливой американской музыки, под которую танцуют его сверстники, она внушает ему лишь брезгливую неприязнь.

В Южной Африке по радио передавали одни только американские песни. Газеты как одержимые следили за любыми скоморошествами американских кинозвезд, любая охватившая Америку дурь вроде увлечения хулахупом рабски имитировалась. Почему? Почему нужно перенимать у Америки все? Или южноафриканцы, отверженные голландцами, а теперь и англичанами, надумали обратиться в поддельных американцев, даже притом, что большинство из них настоящих американцев и в глаза-то ни разу не видели?

Он надеялся, что в Англии ему удастся избавиться от Америки – от американской музыки, американских причуд. Однако, к немалому его смятению, англичане в не меньшей мере стараются подражать американцам. Массовые издания печатают фотографии девушек, самозабвенно визжащих на концертах. Мужчины с волосами до плеч вопят и ноют с фальшивым американским акцентом, а после разбивают в куски свои гитары. Все это выше его понимания.

Зато в Британии есть Третья программа, и она многое искупает. Если он и ждет чего-то после окончания рабочего дня в IBM, так это возвращения в свою тихую комнату, где можно будет включить радио и послушать музыку, которой он ни разу еще не слышал, или спокойные, интеллигентные разговоры. Вечер за вечером, исправно и бесплатно, одно лишь прикосновение к приемнику открывает перед ним двери в новый мир.

Третью программу передают только на длинных волнах. Если бы Третью программу транслировали на коротких, он мог бы ловить ее и в Кейптауне. И тогда зачем бы ему понадобилось ехать в Лондон?

В цикле «Поэты и поэзия» рассказывают о русском, Иосифе Бродском. Обвиненный в тунеядстве, Иосиф Бродский был приговорен к пяти годам исправительных работ в лагере в Архангельской области, на ледяном Севере. Срок наказания еще не истек. Пока он сидит в тепле своей лондонской комнаты, попивая кофе, жуя десерт (изюм с орешками), человек его возраста, поэт, как и он, целыми днями пилит бревна, старается хоть как-то подлечить обмороженные пальцы, обматывает тряпками рваные сапоги, питается рыбьими головами и капустным супом.

«Так чёрен, как внутри себя игла», – пишет в одном из своих стихотворений Бродский. Никак эта строка не идет у него из головы. Если он сосредоточится, сосредоточится по-настоящему, и станет делать это ночь за ночью, на него снизойдет благодать вдохновения и он сможет создать что-то под стать этой строке. Ведь есть же в нем это, он знает, и воображение его окрашено так же, как у Бродского. Но как потом слова его смогут дойти до Архангельска?

Одни лишь услышанные по радио стихи, и больше ничто, наделяют его знанием Бродского, исчерпывающим знанием. Да, именно на это и способна поэзия. Поэзия есть истина. А вот Бродский о нем, живущем в Лондоне, не знает ничего. Как сообщить ему, замерзающему, что он с ним, рядом, день за днем?

Иосиф Бродский, Ингеборг Бахман, Збигнев Херберт[77]: с одиноких плотов, брошенных в темное море Европы, они отпускают на воздух слова, и слова эти летят по эфирным волнам в его комнату, слова поэтов его времени, вновь говорящие ему о том, чем может стать поэзия, а значит, чем может стать и он, слова, наполняющие его радостью оттого, что он живет на одной земле с этими людьми. «Сигнал принят в Лондоне – прошу вас, продолжайте передачу» – вот сообщение, которое он послал бы им, если бы мог.

В Южной Африке он слышал лишь одно-два сочинения Шёнберга и Берга – «Просветленную ночь», скрипичный концерт. Теперь он впервые слышит музыку Антона фон Веберна. Насчет Веберна его предостерегали. Веберн заходит слишком далеко, прочитал он где-то: то, что пишет Веберн, уже и не музыка, просто наугад взятые звуки. Сгорбившись у приемника, он слушает. Одна нота, другая, третья – холодные, как кристаллики льда, они тянутся цепочкой небесных звезд. Минута-другая восторженного оцепенения, и все кончено.

Веберна застрелил в 1945-м американский солдат. Недоразумение – так это было названо, – превратность войны. Мозг, который расставлял эти звуки, эти безмолвные паузы, погиб безвозвратно.

Он отправляется в галерею Тейт, на выставку абстрактных экспрессионистов. Четверть часа выстаивает перед картиной Джексона Поллока, ожидая, когда она захватит его, стараясь хранить задумчивый вид – на случай, если какой-нибудь проныра-лондонец вздумает приглядываться к провинциальному невежде. Не помогает. Картина ничего ему не говорит. В ней есть что-то, чего он не воспринимает.

В следующем зале высоко на стене висит огромное полотно – всего-навсего продолговатое черное на белом пятно. «Элегия Испанской Республике, номер 24» Роберта Мазервелла, значится на табличке. Он замирает на месте. Угрожающее, загадочное, черное пятно вбирает его в себя целиком. Пятно испускает звук, подобный удару гонга, оставляя его потрясенным, со слабостью в коленях.

Откуда исходит сила этого бесформенного пятна, не имеющего никакого сходства ни с Испанией, ни с чем бы то ни было еще и все-таки возмущающего в нем кладезь темных чувств? Оно не прекрасно, и однако же говорит, подобно красоте, повелительно. Почему в Мазервелле эта сила есть, а в Поллоке, Ван Гоге, Рембрандте ее нет? Та же ли это сила, что заставляет сердце его ёкать при виде одной женщины, но не другой? Отвечает ли «Элегия Испанской Республике» какому-то образу, живущему в его душе? И кто та женщина, что станет его судьбой? Таится ли уже тень этой женщины в его внутренней тьме? Как долго еще ему ждать, когда она явит себя? А когда явит, будет ли он готов?

Ответ ему неведом. Но если он встретится с ней как равный, с ней, Суженой, ласки их станут беспримерными – уж в этом-то он уверен – восторгами, пограничными со смертью; и когда он потом вернется к жизни, то вернется обновившимся, преображенным. Испепеляющая вспышка, как при соприкосновении противоположных полюсов, как при соитии близнецов, а следом – медленное возрождение. Главное – быть готовым. Готовность – это все.

В кинотеатре «Эвримен» показывают ретроспективу Сатьяджита Рея. Три вечера подряд он как зачарованный смотрит фильмы трилогии об Апу. В попавшей в западню, полной горечи матери Апу, в его обаятельном, бездумном отце он, терзаясь чувством вины, узнает собственных родителей. Но более всего захватывает его музыка, головокружительно сложные переклички ударных и струнных, протяжные арии флейты, чьи гаммы или лады – он не настолько силен в теории музыки, чтобы сказать, что именно, – берут его за душу, погружая в чувственную грусть, которая остается с ним еще долгое время после окончания фильма.

До сих пор он находил все, что ему требовалось, в западной музыке, прежде всего в Бахе. Теперь же столкнулся с чем-то таким, что присутствует у Баха разве что в виде намека: радостное подчинение рассудочного, постигающего сознания танцующим пальцам.

Он обшаривает музыкальные магазины и отыскивает в одном из них долгоиграющую пластинку ситариста по имени устад Вилайят Хан; вместе с ситаристом играет – на ви́не – его брат, младший, судя по фотографии, и еще один, не названный по имени музыкант, на табла. Проигрывателя у него нет, но ему удается прослушать первые десять минут записи в магазине. Да, всё здесь: возвышенное исследование тональных последовательностей, трепетные эмоции, экстатические порывы. Он никак не может поверить своей удаче. Целый новый материк, и всего-то за девять шиллингов! Он приносит пластинку к себе и устраивает между двумя листами картона на полке – пусть стоит до времени, когда он сможет снова ее послушать.

В комнате под ним проживает чета индийцев с младенцем, чей приглушенный плач он временами слышит. С мужчиной ему случается иногда встречаться на лестнице, обмениваться кивками. Женщина покидает комнату редко.

Как-то вечером раздается стук в дверь. За дверью стоит индиец. Не согласится ли он завтра вечером поужинать с ними?

Приглашение он принимает, хоть и не без опасений. Он не привык к острым пряностям. Сможет ли он есть не давясь, не обратившись в посмешище?

Впрочем, едва придя к индийцам, он успокаивается. Они из Южной Индии, вегетарианцы. Жгучие специи, объясняет хозяин, отнюдь не составляют непременную часть индийской кухни: их добавляют только для того, чтобы отбить привкус подтухшего мяса. А блюда Южной Индии отличаются мягкостью вкуса. И действительно, так оно и есть. То, что ему подают, – кокосовый суп с кардамоном и гвоздикой, омлет – оказывается донельзя мягким.

Глава семьи – инженер. Они с женой живут в Англии уже несколько лет. Им здесь хорошо, говорит индиец. Нынешнее жилье – лучшее из всех, что у них до сих пор были. Комната просторна, в доме тишина и порядок. Конечно, английский климат им не по душе. Но – индиец пожимает плечами – надо держаться.

Жена в разговоре почти не участвует. Приносит и уносит тарелки и, не присаживаясь за стол, ничего не пробуя, уходит в угол комнаты, к кроватке с малышом. Она не очень хорошо говорит по-английски, поясняет муж.

Этот его сосед, инженер, преклоняется перед западной наукой и техникой, жалуется на отсталость Индии. Вообще-то, хвалебные песни машинам обычно нагоняют на него скуку, однако с хозяином он не спорит. Это первые в Англии люди, пригласившие его в гости. Более того, они цветные, они знают, что родом он из Южной Африки, и тем не менее протянули ему руку. Он испытывает благодарность.

Вопрос в том, что ему с этой благодарностью делать. Немыслимо же – пригласить их к себе наверх, мужа, жену и, разумеется, плачущего младенца, чтобы угостить супом из пакета и если не сардельками, то макаронами под сырным соусом. А чем еще может он отблагодарить их за гостеприимство?

Проходит неделя, он ничего не предпринимает, затем проходит вторая. Его охватывает все более сильное чувство неловкости. Он начинает прислушиваться по утрам к звукам, доносящимся из-за двери, дожидается, пока инженер уйдет на работу, и только после этого выходит на лестницу.

Необходимо сделать некий жест, решиться на ответное действие, однако он не может – или не хочет – придумать какое, и в конце концов становится слишком поздно. Что с ним? Почему ему трудно решаться на поступки самые обыкновенные? Если ответ состоит в том, что это особенность его натуры, тогда зачем ему такая натура? Почему бы ее не сменить?

Да, но в натуре ли дело? Сомнительно. Ощущается это не как натура – как немощь, нравственная немощь: ничтожество, скудость духа, ничем, в сущности, не отличающаяся от его холодности с женщинами. Можно ли создать из подобной немощи искусство? И если да – что скажет это об искусстве?

На доске объявлений, висящей рядом с хэмпстедским газетным киоском, ему попадается на глаза следующее: «В Свисс-Коттедж сдается квартира на четверых. Комнаты отдельные, кухня общая».

Совместная с кем-то жизнь его не влечет. Он предпочитает жить сам по себе. Однако, живя особняком, он так никогда и не сможет разорвать круг своего одиночества. Он звонит, договаривается о встрече.

Мужчина, показывающий ему квартиру, на несколько лет старше его. Он бородат, одет в синий с золотыми пуговицами китель вроде того, что носит Неру. Зовут его Миклош, он из Венгрии. Квартира чистая, в ней много воздуха, комната, в которой он поселится, больше его теперешней, да и современнее тоже.

– Беру, – без колебаний говорит он Миклошу. – Задаток нужен?

Выясняется, что все не так просто.

– Оставьте имя и номер телефона, я внесу вас в список, – отвечает Миклош.

Он ждет три дня. На четвертый звонит. Миклоша нет, сообщает взявшая трубку девушка. Комната? О, комната уже сдана, несколько дней назад.

В голосе ее присутствует легкая чужеземная хрипотца; нечего и сомневаться – она красива, интеллигентна, тонка. Он не спрашивает у нее, венгерка ли она. Но если бы он получил комнату, то жил бы теперь в одной с нею квартире. Кто она? Как ее имя? Не она ли и есть та любовь, которую предназначала ему судьба, а теперь судьба просто обошла его стороной? И кто тот счастливчик, что получил комнату и будущее, которые должны были достаться ему?

Еще когда он осматривал квартиру, у него создалось впечатление, что Миклош показывает ее с некоторым безразличием. Он может объяснить это только одним – Миклошу нужен был человек, который принес бы в дом не просто четверть стоимости квартиры, но также и веселость, стиль, романтику. А увидев его, Миклош немедля понял, что веселости, стиля и романтики в нем нет и следа, – и отверг.

Ему следовало проявить инициативу. «Я не таков, каким кажусь, – должен был сказать он. – Я, может быть, и похож на клерка, однако на самом деле я поэт или стану поэтом. А сверх того квартирную плату я буду вносить пунктуально, чего от большинства поэтов ждать не приходится». Но он не сказал ничего – ни о себе, ни о своем призвании, – не отстаивал, пусть даже униженно, ни того ни другого, а теперь уже поздно.

Как получилось, что венгр владеет квартирой в фешенебельном районе, одевается по последней моде, лениво просыпается поздними утрами – несомненно, в одной постели с красивой, чуть хрипловатой девушкой, – а ему приходится день за днем ишачить на IBM и жить в унылой комнате на Арчвей-роуд? Как попали Миклошу в руки ключи, которыми отпираются двери, ведущие ко всем радостям Лондона? Где он и ему подобные берут деньги, необходимые для того, чтобы вести безбедную жизнь?

Никогда не любил он людей, не соблюдающих правил. Если пренебрегать правилами, жизнь лишается смысла: тогда можно, как Иван Карамазов, возвратить обратно билет и ретироваться. Тем не менее в Лондоне, похоже, полным-полно людей, которые плюют на правила, и это сходит им с рук. Возможно, только он один настолько глуп, что играет по правилам, он да другие, попадающиеся ему на глаза в поездах измотанные клерки в очках и темных костюмах. И что же в таком случае делать? Последовать примеру Ивана? Последовать примеру Миклоша? Сдается ему, что, какому примеру ни следуй, он все равно останется в проигрыше. Ибо нет у него дарований, потребных для лжи, обмана, уклонения от правил, как нет и пристрастия к удовольствиям и экстравагантным нарядам. Он обладает одним-единственным даром – даром страдания, скучного, честного страдания. Но если этот город никаких наград за страдание не выдает, что же он вообще тут делает?

Глава двенадцатая

Каждую неделю приходит письмо от матери, голубоватый конверт авиапочты с написанным аккуратными, печатными, заглавными буквами адресом. Эти свидетельства ее неизменной любви к нему выводят его из себя. Когда же мать наконец поймет, что, покинув Кейптаун, он оборвал все связи с прошлым? Как заставить ее примириться с попытками сына стать совершенно другим человеком? – он приступил к ним в пятнадцать лет и будет продолжать, безжалостно, пока не истребит все воспоминания о семье и о стране, оставленной им в прошлом. Когда она поймет: вырастая, он отдалился от нее настолько, что по праву может считаться чужим ей человеком?

Мать сообщает семейные новости, рассказывает о последних своих местах работы (она переходит из школы в школу, подменяя заболевших учителей). Заканчивается каждое письмо выражениями надежд на то, что он здоров, что не забывает тепло одеваться, что не свалился с гриппом, который, как она слышала, охватил всю Европу. Что касается дел южноафриканских, о них мать не пишет, поскольку он ясно дал понять: дела эти ему неинтересны.

Он упомянул о потерянных в поезде перчатках. И зря. Тут же появилась доставленная авиапочтой бандероль: пара овчинных рукавиц. Марки на бандероли стоили больше, чем сами рукавицы.

Письма она пишет воскресными вечерами и опускает в почтовый ящик до первой – в понедельник утром – выемки корреспонденции. Ему не составляет труда вообразить всю сцену, разыгрываемую в квартире – той, в которую она, отец и брат переехали, когда пришлось продать дом в Рондебоше. С ужином покончено. Она убирает все со стола, надевает очки, придвигает поближе настольную лампу. «Что ты там делаешь?» – спрашивает отец, который побаивается воскресных вечеров, когда «Аргус» прочитан от корки до корки, а больше заняться нечем. «Мне нужно написать Джону», – говорит мать и поджимает губы: не мешай. «Милый Джон», – выводит она.

Чего она надеется достичь этими письмами, настырная, бестолковая женщина? Неужели она не способна понять, что никакие свидетельства ее преданности, с каким бы упорством она их ни предъявляла, не заставят его смягчиться и вернуться назад? Не способна смириться с тем, что он не из числа обычных людей? Перенесла бы уж всю свою любовь на брата, а о нем забыла. Брат – существо более простое, безобидное. У брата мягкое сердце. Вот пусть брат и тянет лямку любви к ней, пусть услышит от матери, что это он ее первенец, любимый-разлюбимый. И тогда сам он, новозабытый, будет волен жить своей жизнью.

Мать пишет каждую неделю, однако он отвечает отнюдь не каждую. Это уже походило бы, и слишком, на переписку. Он отвечает лишь от случая к случаю, письма его коротки и говорят мало о чем – кроме того, что, раз он их пишет, значит еще пребывает на этом свете.

Это-то и есть самое скверное. Силки, расставленные ею, – западня, выбраться из которой ему пока не удается. Если он оборвет все связи и совсем перестанет писать, мать придет к наихудшему из возможных выводу, а от одной только мысли о горе, которое пронзит ее в такую минуту, ему хочется закрыть глаза и заткнуть уши. Пока мать жива, он умереть не посмеет. И стало быть, пока она жива, его жизнь ему не принадлежит. Он не имеет права относиться к ней безразлично. И хоть он особой любви к себе не питает, приходится ради матери заботиться о себе – смиряясь даже с необходимостью тепло одеваться, правильно питаться, принимать витамин С. А уж о самоубийстве ему и думать нечего.

Все новости о Южной Африке он получает от Би-би-си и из «Манчестер гардиан». Сообщения «Гардиан» нагоняют на него страх. Фермер привязал одного из своих батраков к дереву и запорол до смерти. Полиция открыла беспорядочную стрельбу по толпе. Заключенный найден в камере мертвым, висящим на отодранной от одеяла узкой полоске, с разбитым в кровь лицом. Ужас на ужасе, жестокость на жестокости, без передышки.

Взгляды матери ему известны. Мать считает, что Южную Африку никто в мире не понимает. Черным живется здесь много лучше, чем в любой другой стране материка. К забастовкам и протестам их подстрекают коммунистические агитаторы. Что касается сельских батраков, которым платят за труд маисовой кашей, которым приходится одевать детей, чтобы защитить их от зимней стужи, в джутовые мешки, тут мать согласна – да, это позор. Но такое случается лишь в Трансваале. Это все трансваальские африкандеры с их упрямой ненавистью и ожесточенными душами, это им страна обязана своей дурной славой.

По его же мнению, которое он не обинуясь доводит до сведения матери, русским следовало бы не произносить в Организации Объединенных Наций речь за речью, а без проволочек вторгнуться в Южную Африку. Высадить в Претории воздушный десант, схватить Фервурда[78] с его дружками-приятелями, поставить к стенке и расстрелять.

О том, что следовало бы русским сделать дальше, после расстрела Фервурда, он не упоминает – да он об этом и не думал. Главное – свершить правосудие, все остальное – политика, а до политики ему нет дела. Сколько он себя помнит, африкандеры попирали людей на том, заявляли они, основании, что когда-то попирали их самих. Ну так пусть колесо повернется снова, пусть на силу ответит еще большая сила. Он рад, что убрался оттуда.

Южная Африка – точно ярмо на его шее. Ему хочется сбросить это ярмо, все равно как, лишь бы снова начать дышать.

Покупать именно «Манчестер гардиан» вовсе не обязательно. Существуют и другие газеты, поспокойнее: та же «Таймс» или «Дейли телеграф». Однако на «Манчестер гардиан» можно положиться в одном – она не упустит ничего из происходящего в Южной Африке, ничего, способного заставить его душу сжиматься от страха. Читая «Манчестер гардиан», он, по крайней мере, уверен, что узнает самое худшее.

С Астрид он не виделся уже несколько недель. И вот она звонит ему. Время ее пребывания в Англии истекло, пора возвращаться в Австрию. «Наверное, я тебя больше не увижу, – говорит она, – вот и позвонила проститься».

Говорить она старается без надрыва, однако он слышит в ее голосе слезы. И виновато предлагает увидеться. Они пьют кофе, потом идут к нему, и Астрид проводит ночь («наша последняя ночь» – так она это называет), приникая к нему, тихо плача. В ранний час следующего утра (воскресного) он слышит, как Астрид выбирается из постели и на цыпочках направляется к лестничной площадке – в ванную, чтобы там одеться. Когда она возвращается, он притворяется спящим. Он знает, ему довольно подать малейший знак, и Астрид останется. А если найдется что-то, чем он предпочтет заняться до того, как уделить ей внимание, – скажем, газету почитать, – Астрид будет тихо сидеть в уголку и ждать. Наверное, такому поведению девушек в Клагенфурте и учат: ничего не требовать, дожидаться, когда мужчина проявит к ней внимание, а после ему услужать.

Он и хотел бы быть подобрее к Астрид, такой юной, такой одинокой в огромном городе. Хотел бы осушить ее слезы, развеселить ее, доказать, что он вовсе не так черств, как кажется, что способен ответить на ее готовность своей – готовностью прижать ее, как ей того хочется, к себе и слушать ее рассказы об оставшихся дома братьях и матери. Но он обязан быть осторожным. Пригрей он Астрид, и та сдаст билет, останется в Лондоне, поселится с ним. Два потерпевших поражение человека, укрывающихся в объятиях друг друга, утешающих один другого: перспектива слишком унизительная. С таким же успехом он и Астрид могли бы пожениться и провести остаток жизни, ухаживая друг за другом, будто два инвалида. И потому никакого знака он не подает, но лежит, не размыкая век, пока до него не доносится поскрипывание лестничных ступенек и щелчок замка на входной двери.

Декабрь, становится все холоднее. Выпадает и тает снег, потом слякоть замерзает: по тротуарам приходится продвигаться на манер альпиниста, отыскивая одну точку опоры, затем другую. Город накрывается одеялом тумана, настоянного на угольной пыли и сере. Отключается электричество, останавливаются поезда, старики замерзают в своих домах до смерти. Худшая зима столетия, твердят газеты.

Он тащится по Арчвей-роуд, оскальзываясь и проезжаясь по льду, закрыв лицо шарфом, стараясь не дышать. Одежда его пропахла серой, во рту отвратительный привкус, откашливается он какой-то черной слизью. А в Южной Африке лето. Будь он там, вероятно, бежал бы сейчас миля за милей по пляжу в Страндфонтейне – по белому песку, под синим небом.

Ночью в его комнате прорывает трубу, вода заливает пол. Просыпается он, окруженный слоем льда.

Все выглядит так, пишут газеты, словно опять начался лондонский блиц[79]. Они рассказывают об организуемых военнослужащими-женщинами кухнях, где кормят бездомных супом, о работающих ночи напролет ремонтных бригадах. Кризис, говорят газеты, выявил лучшие качества лондонцев, противостоящих напастям со спокойной силой и всегда имеющимся наготове саркастическим замечанием.

Что до него, он может одеваться, как лондонец, тащиться, как лондонец, на работу, но никакого саркастического замечания наготове у него не имеется. И пройди хоть вечность, своим его лондонцы не сочтут. Напротив, лондонцы мгновенно узнают в нем еще одного иностранца, надумавшего по каким-то идиотским причинам поселиться там, где ему не место.

Как долго придется прожить в Англии, прежде чем ему дозволят стать своим, настоящим англичанином? Довольно ли будет для этого британского паспорта, или непривычно звучащая иностранная фамилия так и оставит его вечным чужаком? И что вообще это значит – «стать англичанином»? Англия – страна двух наций: ему придется выбирать между ними, выбирать между английским средним классом и английским рабочим классом. Да он вроде бы уже и выбрал. Он носит одежду среднего класса, читает газету среднего класса, подделывает речь среднего класса. Впрочем, одних только внешних признаков наподобие этих для получения входного билета не хватит ни в коем случае. А как он выдается, входной билет в средний класс – полный, не просто временный пропуск, действительный лишь в определенные часы определенных дней года, – это, насколько он может судить, решено уже многие годы назад, многие поколения даже, и в соответствии с правилами, кои навек останутся для него непонятными.

Ну а рабочий класс – в развлечениях рабочих он не участвует, речь их понимает едва-едва и никогда ни малейших знаков приязни в них не замечал. У девушек, служащих в IBM, имеются ухажеры из числа рабочих, и девушки эти, погруженные в помыслы о замужестве, детях и муниципальном жилье, на попытки завязать с ними отношения отзываются холодно. Он, может быть, и живет в Англии, но уж безусловно не по приглашению английского рабочего класса.

В Лондоне есть и другие южноафриканцы, тысячи, если верить официальным данным. Есть также канадцы, австралийцы, новозеландцы, даже американцы. Однако все они не иммигранты, они здесь не для того, чтобы осесть, обратиться в англичан. Они приехали поразвлечься, поучиться или подзаработать деньжат, а после проехаться по Европе. Пресытясь Старым Светом, они вернутся домой и заживут настоящей своей жизнью.

Хватает в Лондоне и европейцев, не только тех, кто осваивает английский язык, но и беженцев из Восточного блока, а еще раньше – из нацистской Германии. Вот только их положение отлично от его. Он не беженец, или, вернее, его притязания на статус беженца в Министерстве внутренних дел никакого впечатления не произведут. Кто вас угнетал, осведомится министерство? От чего вы бежали? От скуки, ответит он. От мещанства. От нравственной атрофии. От стыда. Ну и куда его такие заявления приведут?

А существует еще Паддингтон. В шесть вечера, проходя под призрачными натриевыми фонарями по Мейда-вейл или Килберн-хай-роуд, он видит толпы бредущих к своим жилищам, укутавшихся от холода уроженцев Вест-Индии. Плечи их понуры, руки глубоко засунуты в карманы, кожа отливает пыльной серостью. Что влечет их с Ямайки и Тринидада в этот бездушный город, где сами мостовые сочатся холодом, где эти люди проводят дни за нудной работой, а вечерами теснятся у газовых плит в снимаемых ими комнатах с шелушащимися стенами и продавленной мебелью? Уж разумеется, они приплыли сюда не для того, чтобы снискать славу поэтов.

Сослуживцы его слишком воспитанны для того, чтобы высказывать свои взгляды на приезжих иностранцев. Тем не менее по некоторым оттенкам их молчания он понимает, что стране их не нужен, не нужен совершенно. Относительно выходцев из Вест-Индии они тоже помалкивают, но он же видит знамения. НИГГЕРЫ, УБИРАЙТЕСЬ ДОМОЙ! – гласят надписи, намалеванные краской на стенах. НЕ ДЛЯ ЦВЕТНЫХ – гласят извещения в окнах меблированных комнат. Месяц за месяцем правительство ужесточает иммиграционные законы. Вестиндцев томят в ливерпульском порту, доводя их до окончательного упадка духа, а после отправляют назад, туда, откуда они приехали. Если он и не чувствует себя таким же откровенно нежеланным, как они, то лишь благодаря защитной окраске: костюму от «Братьев Мосс» да светлой коже.

Глава тринадцатая

«Предпринимая в течение длительного времени попытки осмыслить мое положение, я пришел к выводу…» «После тщательного самокритического анализа я пришел к заключению…»

В IBM он прослужил больше года: зиму, весну, осень, лето, еще одну зиму; теперь начиналась весна новая. Даже в Бюро на Ньюмен-стрит, в коробчатом здании с намертво запечатанными окнами, он ощущает некие вкрадчивые изменения в воздухе. Все, дальше так продолжаться не может. Не может он больше приносить свою жизнь в жертву принципу, гласящему, что человеку полагается в муках зарабатывать хлеб свой, принципу, которого он, по всему судя, до сих пор строго придерживался, хотя где он этот принцип выкопал, ему решительно невдомек. Не может он вечно доказывать оставшейся в Кейптауне матери, что устроил свою жизнь на прочной основе и потому ей больше нечего о нем беспокоиться. Как правило, он в своей душе не копается, просто не хочет. Слишком доскональное самопознание приводит, так он считает, к угасанию творческого начала. Однако в данном случае он не вправе позволять себе и дальше безвольно блуждать в привычном мареве нерешительности. Он должен уйти из IBM. Должен вырваться отсюда, каких бы унижений это ему ни стоило.

За последний год почерк у него становился помимо его воли все мельче, мельче и наконец обратился в подобие тайнописи. Сейчас, сидя за рабочим столом и составляя заявление об уходе, он прилагает сознательные усилия к тому, чтобы выводить буквы покрупнее и пожирнее, чтобы от них веяло уверенностью в себе.

«После длительных размышлений, – пишет он наконец, – я пришел к заключению, что мое будущее лежит вне IBM. Поэтому, исходя из условий моего контракта, хочу заблаговременно известить вас о том, что через месяц оставлю работу».

Он подписывает заявление, помещает его в конверт, адресованный д-ру Б. Л. Макайверу, начальнику отдела программирования, аккуратно опускает конверт в проволочную корзинку с биркой ВНУТРЕННЕЕ. В офисе никто в его сторону не смотрит. Он возвращается на свое место.

У него еще есть время передумать – до трех, до следующей выемки почты, – время вытащить письмо из корзинки и порвать. А вот когда оно дойдет до адресата, жребий будет брошен окончательно. К завтрашнему дню по зданию распространится новость: один из подчиненных Макайвера, программист с третьего этажа, южноафриканец, надумал уволиться. И никто больше не решится заговорить с ним прилюдно. Он окажется в полной пустоте. Так уж принято в IBM. Никаких сантиментов. На него ляжет клеймо отщепенца, неудачника, парии.

В три часа появляется собирающая почту женщина. Он склоняется над бумагами, сердце у него ухает.

Еще через полчаса его вызывают в кабинет Макайвера. Макайвер пребывает в состоянии холодного бешенства.

– Что это значит? – спрашивает он, указывая на письмо, лежащее развернутым на столе.

– Я решил уйти.

– Почему?

Он догадывался, что Макайверу это сильно не понравится. Именно Макайвер беседовал с ним в самом начале, счел его пригодным и подписал заявление о приеме в IBM, именно Макайвер принял на веру его слова о том, что он обыкновенный приезжий из колоний, надумавший сделать карьеру в компьютерной области. У Макайвера тоже есть начальство, и оно потребует, чтобы тот объяснил свою ошибку.

Макайвер мужчина рослый. Он хорошо одевается, выговор у него оксфордский. К программированию как науке, искусству или ремеслу он ни малейшего интереса не питает. Он всего лишь управляющий. И дело свое делает хорошо: раздает подчиненным задачи, организует их время, направляет работу, получая за все это приличные деньги.

– Почему? – снова, теперь уже нетерпеливо, осведомляется Макайвер.

– Я не нахожу работу в «Ай-би-эм» удовлетворительной на личностном уровне. Мне кажется, что она не позволяет реализовать мои возможности.

– Продолжайте.

– Я надеялся на что-то большее.

– На что, например?

– На дружбу.

– Наша обстановка представляется вам недружелюбной?

– О нет, нисколько, дело не в этом. Все были очень добры ко мне. Но дружелюбие – не то же, что дружба.

Он надеялся, что заявлению дозволено будет остаться последним его словом. Однако надежды его были наивными. Мог бы и сообразить, что бумагу эту воспримут как объявление войны.

– Что еще? Если у вас есть на уме что-то еще, сейчас самое время сказать об этом.

– Больше ничего.

– Больше ничего. Понятно. Вам не хватает дружбы. Вы не нашли друзей.

– Да, верно. Я никого не виню. Скорее всего, виноват я сам.

– И потому вы хотите уйти?

– Да.

Будучи произнесенными, слова эти звучат глупо, да, собственно, такими они и являются – глупыми. Его обвели вокруг пальца, вынудив сказать глупость. Впрочем, этого и следовало ожидать. Вот так они и заставят его расплатиться за то, что он отвергает их, отвергает работу, которую они ему дали, работу в IBM, у рыночного лидера. Он, точно начинающий шахматист, загоняемый в угол и получающий мат в десять ходов – в восемь ходов, в семь. Знай, кто тут главный. Ладно, пусть их. Пусть делают свои ходы, пусть ему придется делать в ответ свои – дурацкие, легко предсказуемые, легко предвосхищаемые, – пусть, пока игра не наскучит им и они не оставят его в покое.

Макайвер завершает разговор резким взмахом руки. Он может вернуться на свое рабочее место. Засиживаться допоздна он теперь не обязан. Волен уходить в пять – что ж, хотя бы вечер себе отыграл.

На следующее утро он получает через секретаршу Макайвера – сам Макайвер проскакивает мимо него, не ответив на приветствие, – распоряжение немедленно явиться в главный, расположенный в Сити офис IBM, в отдел кадров.

Занимающийся им сотрудник отдела кадров четко и внятно пересказывает его жалобу – относительно дружбы, каковой компания дать ему не смогла. Перед сотрудником этим лежит на столе раскрытая папка; пока продолжается разговор, он помечает в ней галочками уже обговоренные пункты. Давно ли испытывает он неудовлетворенность работой? Обсуждал ли на какой-либо стадии эту свою неудовлетворенность с начальством? Если нет – почему? Проявляли ль коллеги с Ньюмен-стрит явное недружелюбие? Нет? Чем же в таком случае может он объяснить свое недовольство?

Чем чаще произносятся слова «дружба», «друг», «дружелюбие», тем нелепей они звучат. Если вам необходимы друзья, мог бы сказать ему этот человек, вступите в клуб, играйте в кегли, запускайте модели самолетов, собирайте марки. С какой стати вы ждете, что именно ваш работодатель, IBM, «Интернэшнл бизнес мэшинс», производитель электронных калькуляторов и компьютеров, снабдит вас ими?

И разумеется, человек этот прав. На что может он жаловаться, да еще и в стране, где каждый холоден с каждым? Разве не этим он и восхищался в англичанах: их эмоциональной сдержанностью? Разве не потому и пишет в свободное время диссертацию о Форде Мэдоксе Форде, наполовину немце, певце английской немногословности?

Запутавшийся, запинающийся, он объясняет свои претензии. Объяснения его представляются сотруднику отдела кадров не менее смутными, чем сами претензии. «Заблуждение» – вот слово, которого ждет этот человек. «Сотрудник впал в заблуждение» – очень хорошая формулировка. Однако он не желает идти им навстречу. Пусть сами ломают голову над тем, к какому разряду увольняющихся его отнести.

Особый интерес проявляет этот сотрудник к дальнейшим его планам. Быть может, разговоры об отсутствии дружбы – всего лишь оправдание для перехода из IBM к кому-то из конкурентов компании в компьютерной области? Не получал ли он каких-либо предложений, не пытались ли его чем-либо прельстить?

Все это он отрицает, и совершенно искренне. Никакой другой работы он себе не подыскал, ни у конкурентов, ни у кого бы то ни было. Собеседований не проходил. Он покидает IBM просто-напросто для того, чтобы покинуть IBM. Ему необходима свобода, вот и все.

Чем больше слов он произносит, тем глупее выглядит – человеком, которому не место в мире бизнеса. Что ж, по крайней мере, он не сказал: «Я ухожу из IBM, чтобы стать поэтом». Хотя бы эта тайна остается при нем.

В самый разгар этих хлопот вдруг, ни с того ни с сего, звонит Каролина. Она отдыхает на южном берегу, в Богнор-Риджис, заняться ей нечем. Почему бы ему не приехать туда поездом и не провести с ней субботу?

Каролина встречает его на станции. В магазине на Мейн-стрит они берут напрокат велосипеды и скоро уже катят безлюдными сельскими тропами среди полей молодой пшеницы. Не по сезону жарко. Он обливается потом. Одет он явно не по времени года: серые фланелевые брюки, куртка. На Каролине короткая, томатного цвета блузка и сандалии. Светлые волосы ее поблескивают, длинные, крутящие педали ноги переливаются на свету – выглядит она как богиня.

Что она делает в Богнор-Риджис? – спрашивает он. Живет у тетки, отвечает Каролина, у давно утраченной английской тетушки. Подробности он выяснить не пытается.

Съехав с дороги, они перелезают через изгородь. У Каролины с собой бутерброды; они находят место в тени каштана, перекусывают. Затем до него доходит – Каролина не прочь лечь с ним. Однако ему не по себе – здесь, на открытом месте, на голову им может в любую минуту свалиться фермер, а то и констебль, желающий узнать, что это они себе позволяют.

– Я ушел из «Ай-би-эм», – сообщает он.

– И отлично. Чем займешься теперь?

– Не знаю. Наверное, поболтаюсь немного без дела.

Ей хочется услышать побольше, узнать о его планах. Однако ему предложить больше нечего – нет у него ни планов, ни идей. Какой же он все-таки тупица! И почему такая девушка, как Каролина, продолжает держаться за него – девушка, освоившаяся в Англии, преуспевшая в жизни, во всех смыслах оставившая его позади? Только одно объяснение и приходит в голову – она по-прежнему видит в нем того, кем он был в Кейптауне, когда обладал еще правом изображать поэта, еще не стал тем, кто он теперь, в кого обратила его IBM: евнухом, трутнем, человеком, которого волнует только одно – как бы поспеть на поезд, отходящий в 8:17, как бы не опоздать в офис.

Повсюду в Англии те, кто покидает работу, удостаиваются проводов, получая если и не золотые часы, то, по крайней мере, междусобойчик во время обеденного перерыва – с речами, аплодисментами и добрыми напутствиями, искренними или неискренними, не важно. Он прожил здесь достаточно долго, чтобы знать об этом. Повсюду, но не в IBM. IBM – это вам не Англия. IBM – это новая волна, новый образ жизни. Потому-то IBM и рассчитывает обойти своих английских конкурентов. Конкуренты все еще держатся за устаревший, неделовой, неэффективный английский способ ведения дел. IBM же, напротив, бережлива, жестка и безжалостна. Так что никаких проводов он в последний свой рабочий день не удостаивается. Освобождает, при всеобщем молчании, рабочий стол, прощается с коллегами-программистами. «Чем думаете заняться?» – опасливо спрашивает один из них. Насчет дружбы все они наверняка уже слышали и потому насторожены, нервны. «О, посмотрю, что-нибудь да подвернется», – отвечает он.

Интересное ощущение: просыпаешься утром, а идти тебе, собственно, и некуда. День солнечный, он едет на метро до Лестер-Сквер, обходит книжные магазины Чаринг-Кросс-роуд. На подбородке и щеках его отросшая за сутки щетина: он решил отпустить бороду. Возможно, с бородой он не будет выглядеть чужим в толпе щеголеватых молодых людей и красивых девушек, спускающихся после занятий в языковых школах в подземку. А дальше – предоставим все удаче.

Отныне он решил полагаться на удачу. В романах не счесть случайных знакомств, ведущих к любви – любви или трагедии. К любви он готов, к трагедии тоже – он, собственно, готов ко всему, лишь бы оно захватило его без остатка и преобразило. В конце-то концов, ради этого он и приехал в Лондон: чтобы избавиться от своего прежнего «я» и открыть в себе новое, настоящее, страстное; теперь же ничто открытиям не препятствует.

Проходят дни, он продолжает вести привольную жизнь. Строго говоря, он перешел на нелегальное положение. К паспорту его приколото разрешение на работу, оно-то и позволяет ему жить в Великобритании. Теперь, когда работы у него нет, разрешение это утратило силу. Но он старается не высовываться – а ну как власти, полиция, кто там еще вправе призвать его к ответу? – ничего не заметят.

На горизонте маячат денежные затруднения. Сбережения рано или поздно закончатся. Продать ему нечего. Он благоразумно воздерживается от приобретения книг; передвигается, когда позволяет погода, пешком, вместо того чтобы ездить на поездах; питается хлебом, сыром и яблоками.

Удача никаких особых даров пока ему не предлагает. Удача непредсказуема, ей нужно дать время. Остается лишь пребывать в готовности и дожидаться дня, когда она ему улыбнется.

Глава четырнадцатая

Теперь, получив возможность распоряжаться своим временем, он быстро добирается до конца обширного свода сочинений Форда. Пора выносить суждение. Что он может сказать? В науке дозволено сообщать об отрицательных результатах, о невозможности подтвердить гипотезу. А в искусстве? Если ничего нового он сказать о Форде не может, будет ли правильным и честным признать свою ошибку, уйти из аспирантуры, возвратить стипендию – или ему позволят представить взамен диссертации рассказ о том, насколько обескураживающим оказался предмет его исследований, насколько он разочаровался в своем герое?

С кейсом в руке он выходит из Британского музея и присоединяется к толпе, текущей по Грейт-Рассел-стрит, к тысячам людей, каждому из которых наплевать на то, что он думает о Форде Мэдоксе Форде, да и вообще о чем бы то ни было. Только-только приехав в Лондон, он смело вглядывался в лица встречных, пытаясь проникнуть в неповторимую суть каждого. «Смотрите, я смотрю на вас!» – словно бы говорил он. Однако смелость эта ничего не дала ему в городе, где, как он вскоре обнаружил, ни мужчины, ни женщины не отвечают тебе взглядом на взгляд, но, напротив, холодно от него уклоняются.

Каждый такой отказ воспринимался им как легкий тычок ножом. Люди снова и снова оглядывали его, находили неинтересным и отворачивались. И скоро он начал трусить, съеживаться даже и до того, как его отвергали. На женщин, как выяснилось, еще можно было посматривать украдкой, воровато. Так, представлялось ему, лондонцы и приглядываются друг к дружке. Но в вороватых взглядах присутствовало – ему никак не удавалось отделаться от этого ощущения – что-то нечестное, нечистое. Лучше уж и вовсе не глядеть. Лучше хранить безразличие к ближним, равнодушие к ним.

Время, проведенное здесь, основательно изменило его – и он не уверен, что к лучшему. Минувшей зимой ему иногда начинало казаться, что он вот-вот умрет – от холода, от горечи, от одиночества. Но так или иначе, он прорвался. Когда опять наступит зима, холод и горечь так просто его уже не возьмут. К этому времени он станет еще больше похожим на настоящего лондонца – твердого, точно камень. Обращение в камень вовсе не было его целью, но, видимо, с этим придется свыкнуться.

В общем и целом Лондон оказался превосходным укротителем. Упования его уже стали более скромными, куда более скромными, чем прежде. Поначалу лондонцы разочаровывали его скудостью своих амбиций. Ныне он того и гляди станет – в этом отношении – одним из них. Город что ни день укрощает его, карает; обучает, как собаку, – побоями.

Не понимая, что ему хочется сказать о Форде, если вообще что-нибудь хочется, он все дольше и дольше залеживается по утрам в кровати. И когда наконец садится за письменный стол, обнаруживает, что сосредоточиться не способен. Тут еще лето, которому он в немалой мере обязан одолевающим его замешательством. Лондон, известный ему, – это город зимы, по которому тащишься каждый день, видя впереди лишь наступление ночи, постель, забвение. А эти благовонные дни, словно созданные для покоя и наслаждений, продолжают испытывать его, и он уже не способен с уверенностью сказать, какая, собственно говоря, часть его натуры подвергается испытаниям. Порой ему кажется, что испытывают его просто так – испытаний ради, – желая проверить, выдержит ли он их.

Об уходе из IBM он не жалеет нисколько. Вот, правда, поговорить ему больше не с кем – Билла Бриггса и того не осталось. Проходят день за днем, а он ни разу не раскрывает рта. Он начинает помечать их в своем дневнике буквой М: дни молчания.

Выходя из станции подземки, он ненароком наталкивается на продающего газеты старикашку. «Виноват!» – произносит он. «Смотри, куда прешь!» – рычит старик. «Виноват!» – повторяет он.

Виноват: слово это, срываясь с его губ, кажется ему тяжелым, как камень. Можно ли считать высказыванием одно неопределенного характера слово? Было ли то, что произошло между ним и стариком, мгновением человеческого общения, или это правильнее описать как элементарное социальное взаимодействие – подобие соприкасания сяжками, происходящее при встрече двух муравьев? Для старика случившееся, разумеется, не значит ничего. Старик целый день стоит с пачкой газет на одном месте, сердито бормоча что-то себе под нос, дожидаясь возможности обругать кого-нибудь из прохожих. У него же воспоминание об этом единственном слове сохранится на несколько недель, если не до конца жизни. Налетаешь на человека, произносишь: «Виноват!» – выслушиваешь ругань – жульничество, дешевый способ завести разговор. Попытка обмануть одиночество.

Он проходит юдолью испытаний, и пока получается это у него не очень ладно. Но ведь не может же быть, чтобы испытывали только его одного. Должны же существовать люди, миновавшие эту юдоль и выбравшиеся с другой ее стороны, как должны существовать и те, кто уклонился от испытаний. Уклониться-то мог бы и он, если бы захотел. Мог бы, к примеру, удрать в Кейптаун и не вернуться назад. Но хочет ли он этого? Определенно нет, во всяком случае пока.

Да, но что будет, если он останется здесь и провалит испытания, провалит с треском? Что, если он, одиноко сидя в своей комнате, заплачет и уже не сможет остановиться? Что, если однажды утром обнаружит: ему не хватает храбрости подняться, куда легче провести весь день в постели – этот день, и следующий, и следующий за ним, на простыне, которая становится все грязней и грязней? Что происходит с такими людьми, с теми, кто не выдерживает испытаний, ломается?

Ответ ему известен. Их отвозят куда-то – туда, где о них позаботятся, в какое-нибудь заведение, в лечебницу, в приют. А его просто-напросто выдворят обратно в Южную Африку. У англичан довольно и собственных не прошедших испытаний сограждан. Чего ради станут они возиться еще и с иностранцами?

Он останавливается у одной из дверей Грик-стрит. «Джекки – Модель», – сообщает карточка над кнопкой звонка. Ему необходимо человеческое общение, а что может быть более человеческим, чем общение половое? Художники испокон веков таскались по проституткам и хуже не становились, он знает это из прочитанного. В сущности, художники и проститутки находятся по одну сторону баррикад. Однако «Джекки – Модель»: всегда ли слово «модель» прилагается в этой стране к проститутке, или в торговле своим телом существуют градации – градации, о которых ему никто не сказал? Быть может, слово «модель» означает на Грик-стрит нечто особенное, рассчитанное на особые вкусы: к примеру, голую женщину, принимающую в свете ярких ламп всякие позы, между тем как мужчины в плащах стоят в темноте, пожирая ее вороватыми, вожделеющими взглядами? Если он нажмет кнопку звонка, удастся ли ему навести для начала справки, выяснить, что к чему, еще до того, как он увязнет в дальнейшем по уши? Что, если Джекки окажется старой, жирной, уродливой? И собственно, каковы правила этикета? Как полагается посещать женщин, подобных Джекки, – сваливаться точно снег на голову или следует позвонить предварительно по телефону, договориться о встрече? А сколько придется заплатить? Существует ли прейскурант, известный в Лондоне любому мужчине – кроме него? И что, если его сочтут деревенщиной, чучелом и запросят непомерные деньги?

Помявшись немного, он уходит.

На улице идущий навстречу мужчина в темном костюме вроде бы узнает его, вроде бы проявляет желание остановиться, заговорить. Да, это один из старших программистов IBM, человек, с которым он дела особо и не имел, но всегда испытывал к нему расположение. Он кивает, неуверенно и смущенно, и спешит пройти мимо.

«Ну, так что вы теперь поделываете – живете в свое удовольствие?» – мог бы спросить его, радушно улыбаясь, этот мужчина. И что бы он ответил? Что не вечно же работать, что жизнь коротка, что следует наслаждаться ею, пока еще можно? Какое посмешище, какой скандал! Тяжкая, жалкая жизнь, которую вели его предки, потея в темных одеждах посреди зноя и пыли Кару, разрешилась вот этим: молодым человеком, лениво прогуливающимся по чужому городу, проедающим свои сбережения, охотящимся за шлюхами, притворяющимся художником! Как может он предавать своих предков с такой бездумностью и при этом надеяться, что мстительные призраки их не настигнут его? Бездумность, жажда удовольствий – вот чего не было в натуре тех мужчин и женщин, как нет и в его. Он их дитя, от рождения своего обреченное на страдания. Да и откуда еще, как не из страдания, может возникнуть поэзия? Ибо поэзия подобна крови, выдавленной из камня.

Южная Африка сидит в нем, как рана. Сколько еще времени пройдет, прежде чем рана перестанет кровоточить? Как долго придется стискивать зубы и терпеть, прежде чем он сможет сказать: «Когда-то, давным-давно, я жил в Южной Африке, а теперь живу в Англии».

Порою на краткий миг ему удается увидеть себя со стороны: что-то бормочущего, неспокойного мальчика-мужчину, такого тусклого и заурядного, что никто на него во второй раз и взглянуть-то не захочет. Эти проблески ясности расстраивают его – он не пытается задержать их, продлить, напротив, пытается задвинуть в темноту, забыть. Ну а все-таки видимое им в эти мгновения – лишь внешняя его оболочка или он и вправду таков? Что, если Оскар Уайльд прав и судить надлежит только по внешности?[80] Можно ли быть тусклым и заурядным не только внешне, но и в сокровеннейшей своей глубине и при этом оставаться художником? Может ли тот же Т. С. Элиот оказаться человеком в глуби своей тусклым, могут ли слова Элиота о том, что личность художника с творениями его нимало не связана, быть всего лишь уловкой, попыткой скрыть собственную тусклость?

Все может быть, хоть он в это и не верит. Когда доходит до выбора между верой в Уайльда и верой в Элиота, он неизменно отдает предпочтение Элиоту. Пусть Элиот желает выглядеть тусклым, носить строгий костюм, работать в банке и называть себя Дж. Альфредом Пруфроком – это наверняка маскировка, лукавство, без которого художнику в современном мире не обойтись.

Временами, устав от блужданий по улицам, он забредает в Хэмпстед-Хит. Воздух там мягок и тёпел, дорожки заполнены молодыми мамашами, толкающими перед собою коляски или беседующими, пока дети их резвятся и скачут вокруг. Какой покой, какое довольство! Когда-то его раздражали стихи о распускающихся цветах и струенье зефира. Ныне, попав туда, где стихи эти были сочинены, он начинает понимать, какую великую радость способно доставлять возвращение солнца.

Как-то в воскресенье, после полудня, он, уставший, сворачивает из куртки подушку, укладывает ее на дерн и погружается в сон, не то в полусон, при котором способность воспринимать окружающее не покидает его, но медлит, словно замешкавшись, на самом краю сознания. Состояние, которого он прежде не знал: кажется, самой кровью своей ощущает он медленное вращение Земли. Далекие крики детей, пение птиц, жужжание насекомых сливаются в победную песнь радости. Сердце его переполняется. «Наконец-то!» – думает он. Наконец-то наступил – миг исступленного единения со всем Сущим! Боясь, что миг этот минет, он пытается придержать трескотню мыслей, стать просто проводником великой вселенской силы, у которой нет названия.

Это событие, сигнал, длится, если считать по часам, не дольше нескольких секунд. Но когда он встает и отряхивает куртку, то чувствует себя освеженным, обновившимся. Он прибыл в великий темный город, чтобы пройти испытание и преобразиться, и вот здесь, на этом клочке травы, под мягким весенним солнцем, ему, к удивлению его, дано было услышать слово о том, что да, он и вправду движется вперед. Если он и не преобразился полностью, то хотя бы благословен был намеком на то, что принадлежит к этой планете.

Глава пятнадцатая

Надо придумать, как экономить деньги. Больше всего их уходит на жилье. Он помещает в местной хэмпстедской газете объявление: «Присмотр за домом, ответственный, работающий мужчина, на долгий или краткий срок». Двум позвонившим ему людям он называет в качестве места своей работы IBM, надеясь, что проверять его они не станут. Старается создавать впечатление строгой корректности. Удается ему это настолько хорошо, что вскоре его подряжают на весь июнь – присматривать за квартирой в Свисс-Коттедж.

Увы, квартира не поступает в полное его распоряжение. Квартира принадлежит разведенной женщине, матери маленькой девочки. Женщина уезжает в Грецию, на время ее отсутствия ему предстоит опекать девочку и ее няню. Обязанности просты: принимать почту, оплачивать счета и вообще быть под рукой на случай непредвиденных обстоятельств. Он получает комнату и право пользоваться кухней.

Существует также и бывший муж. Бывший муж будет появляться по воскресеньям и вывозить дочь на прогулки. По словам его нанимательницы, или клиентки, муж «несколько вспыльчив», однако не следует позволять ему «выносить что бы то ни было из дома». А что может захотеть унести муж? – интересуется он. Он может, к примеру, задержать у себя девочку на ночь, отвечают ему. Пошарить по квартире. Забрать какие-то вещи. В любом случае, чего бы муж ни наплел – многозначительный взгляд, – выносить ничего не давать.

Теперь до него доходит, зачем он понадобился. Няня, она родом из Малави, что не так уж и далеко от Южной Африки, более чем способна прибираться в квартире, ходить по магазинам, кормить девочку, отводить ее в детский сад и забирать оттуда. Может быть, даже оплачивать счета. На что она не способна, так это противиться мужчине, который был до недавнего времени ее нанимателем и которого она до сих пор именует «хозяином». По сути дела, он получил работу охранника, оберегающего квартиру и все, что в ней есть, от человека, совсем недавно здесь жившего.

Первого июня он ловит такси и перебирается вместе со своим сундуком и чемоданом с убогой Арчвей-роуд в сдержанно элегантный Хэмпстед.

Квартира велика и просторна, в окна ее вливается солнечный свет, полы устланы мягкими белыми коврами, в книжных шкафах стоят многообещающего вида тома. Она нисколько не похожа на все виденное им до сих пор в Лондоне. Он с трудом верит своей удаче.

Пока он распаковывается, девочка, новая его подопечная, стоит у порога комнаты, наблюдая за каждым его движением. Присматривать за ребенком ему никогда еще не приходилось. Связывают ли его с детьми, поскольку и сам он человек в определенном смысле юный, какие-либо естественные узы? Медленно, мягко, стараясь улыбаться сколь возможно успокоительнее, он закрывает перед девочкой дверь. Через миг девочка толчком распахивает дверь и продолжает его изучать. «Это мой дом, – словно говорит она. – Что ты делаешь в моем доме?»

Имя девочки – Фиона. Ей пять лет. В тот же день, чуть позже, он предпринимает попытку подружиться с ней. Девочка играет в гостиной, он опускается на колени, гладит кота, огромного, медлительного, кастрированного. Кот терпеливо сносит поглаживания, как, судя по всему, сносит любые знаки внимания.

– Киска не хочет молока? – спрашивает он. – Может быть, дадим киске немного молока?

Девочка даже бровью не ведет, как будто и не слышит его.

Он идет к холодильнику, наливает в кошачью миску молока, приносит ее в гостиную, ставит перед котом. Кот обнюхивает холодное молоко, однако пить отказывается.

Девочка обвязывает своих кукол бечевкой, укладывает в мешок для отправляемого в стирку белья, потом вытаскивает снова. Если это игра, смысл ее для него темен.

– А как зовут куколок? – спрашивает он.

Девочка молчит.

– Вот этот голливог[81], как его имя?

– Это не голливог, – отвечает девочка.

Он сдается.

– Ладно, меня ждет работа, – сообщает он и уходит.

Няню, как ему было сказано, зовут Теодорой. Сама Теодора ему так и не представилась: еще бы, он же не «хозяин». Няня занимает комнату в конце коридора, рядом с детской. Ясно, что две эти комнаты и прачечная – ее владения. Гостиная же – территория нейтральная.

Теодоре, по его прикидкам, лет за сорок. У Меррингтонов она служит со времени их последнего наезда в Малави. Вспыльчивый экс-супруг по профессии антрополог; Меррингтоны приезжали на родину Теодоры с научными целями: записывали племенную музыку и собирали орудия труда. Теодора, по словам миссис Меррингтон, быстро обратилась «не только в прислугу, но и в друга». Они привезли ее в Лондон, потому что Теодора очень сдружилась с девочкой. Каждый месяц она отсылает домой свое жалованье, которого хватает на то, чтобы собственные ее дети были сыты, одеты и посещали школу.

И вот ни с того ни с сего посторонний человек, которому и лет-то вдвое меньше, чем этому домашнему сокровищу, оказывается в ее владениях главным. Всем своим поведением, всем молчанием своим Теодора дает понять, что недовольна его присутствием.

Он ее не винит. Вопрос в том, вызвано ли ее негодование одной лишь уязвленной гордостью? Ей ведь наверняка известно, что он не англичанин. Возможно, он внушает ей негодование и сам по себе – как южноафриканец, белый, африкандер. Что представляют собой африкандеры, ей тоже наверняка известно. Африкандеров – толстопузых, красноносых мужчин в шортах и шляпах и полных женщин в бесформенных платьях – в Африке пруд пруди: в Родезии, в Анголе, в Кении и, разумеется, в Малави. Может ли он сделать хоть что-то, из чего она поймет: он не из них, он покончил с Южной Африкой, решил навсегда оставить ее в прошлом? «Африка принадлежит вам, делайте с ней что хотите» – если он возьмет да и скажет ей это за кухонным столом, переменит ли она свое к нему отношение?

«Африка ваша». То, что казалось совершенно естественным, пока он еще считал этот континент своим домом, отсюда, из Европы, выглядит все более и более абсурдным: горстка голландцев, высадившихся на вудстокском берегу, объявляет себя хозяевами чужой земли, которую они и в глаза-то прежде не видели, а их потомки считают теперь эту землю своей по праву рождения. Двойной абсурд, если учесть, что первопоселенцы неправильно поняли отданный им приказ или сделали вид, будто неправильно поняли. Приказ же состоял в том, чтобы разбить огород и выращивать шпинат да лук на потребу флоту Ост-Индской компании. Два акра, три, самое большее пять – вот и все, что им требовалось. Никто и не предполагал, что они присвоят лучшую часть Африки. Если б они выполняли приказы, его бы здесь не было, и Теодоры тоже. Теодора толкла бы себе просо под малавийским небом и была премного довольна, а он – что делал бы он? Сидел бы за конторским столом в дождливом Роттердаме и записывал цифры в учетную книгу.

Теодора – женщина тучная, тучная в каждой телесной частности – от округлых щек до опухших лодыжек. На ходу она переваливается с боку на бок, посапывая от натуги. По дому Теодора передвигается в шлепанцах, а утром, собираясь вести девочку в детский сад, втискивает ступни в теннисные туфли, облачается в длинный черный плащ и вязаную шапочку. Работает Теодора шесть дней в неделю. По воскресеньям она отправляется в церковь, но весь остаток своего выходного проводит дома. Телефоном она никогда не пользуется, похоже, никакого круга общения у нее нет. Чем занимается Теодора, оставаясь наедине с собой, ему совершенно невдомек. Заходить в ее комнату или в детскую он не решается, даже когда няня с девочкой покидают квартиру: в ответ, надеется он, и эти двое не станут совать нос к нему.

Среди книг Меррингтонов отыскивается альбом порнографических картинок императорского Китая. Мужчины в причудливой формы шляпах разводят полы халатов и нацеливают жутко вздувшиеся пенисы в гениталии крохотных женщин, послушно раздвигающих и приподнимающих ноги. Женщины бледны и мягки, точно личинки пчел, маленькие ножки их кажутся просто-напросто приклеенными к животам. Интересно, гадает он, китаянки и поныне, снимая одежды, выглядят так или перевоспитание и полевые работы наделили их настоящими телами и ногами? Представится ли ему когда-нибудь случай выяснить это?

Поскольку бесплатное жилье он получил, выдав себя за основательного, работающего человека, приходится притворяться, будто он ходит на работу. Поднимается он рано, раньше, чем привык, – чтобы успеть позавтракать до того, как закопошатся Теодора с девочкой. После чего укрывается в своей комнате. Ко времени, когда Теодора, отведя девочку в детский сад, возвращается, он покидает квартиру, якобы уходит на работу. Поначалу он даже надевал черный костюм, но вскоре отказался от этой детали маскарада. Возвращается он в пять, иногда в четыре.

По счастью, стоит лето, поэтому он не ограничен Британским музеем, кинотеатрами и книжными магазинами, но может и гулять по общественным паркам. Примерно так, надо думать, и жил его отец, когда на долгие сроки лишался работы: бродил, приодевшись словно бы для офиса, по городу или сидел в барах, следя за стрелками часов, ожидая, когда придет приличное для возвращения домой время. Предстоит ли ему в конце концов обратиться в сына своего отца? Глубоко ли сидит она в нем, эта безответственность? Станет ли и он выпивохой?

Отец предпочитал всем напиткам бренди. Бренди он как-то попробовал, но запомнил лишь оставшийся во рту неприятный металлический привкус. В Англии пьют пиво, однако ему не нравится и пиво, слишком уж оно кислое. Если он не любит спиртного, означает ли это, что он в безопасности, что получил подобие прививки от пьянства? И существуют ли другие, неведомые ему пока способы, посредством которых отец еще проявит себя в его жизни?

Бывший муж долго себя ждать не заставляет. Воскресным утром, еще подремывая в большой, удобной кровати, он слышит вдруг треньканье дверного звонка, скрежет ключа. Кляня себя, он выскакивает из кровати. «Алло, Фиона, Теодора!» – зовет голос. За этим следует шарканье, топоток бегущих ног. А следом дверь его распахивается, без стука, и на пороге возникают, разглядывая его, двое – мужчина и девочка у него на руках. Он едва успевает влезть в брюки. «Приветик! – произносит мужчина. – Это что же у нас тут такое?»

Такова одна из фраз, к которым прибегают англичане – английский полицейский, к примеру, застукавший кого-то за неподобающим делом. Фиона, которая могла бы объяснить, что у нас тут такое, предпочитает помалкивать. Сидя на отцовских руках, она взирает на него с нескрываемой неприязнью. Папина дочка: те же холодные глаза, тот же лоб.

– Я приглядываю за квартирой в отсутствие миссис Меррингтон, – поясняет он.

– А, да, – произносит мужчина, – южноафриканец. Совсем забыл. Позвольте представиться. Ричард Меррингтон. Был некогда владельцем этого особняка. Ну, как вам тут? Устроились хорошо?

– Да, прекрасно.

– Ну и славно.

Теодора приносит пальтишко и ботинки девочки. Мужчина спускает дочку с рук.

– И не забудь пописать, – говорит он ей, – пока мы еще не в машине.

Теодора с девочкой удаляются. Они остаются наедине – он и этот статный, хорошо одетый мужчина, в постели которого он спал.

– Долго собираетесь здесь пробыть? – спрашивает мужчина.

– Всего лишь до конца месяца.

– Да нет, я не о том, – долго ли пробудете в нашей стране?

– О, неограниченный срок. Южную Африку я покинул.

– Дела там худые, верно?

– Да.

– Даже для белых?

Как можно ответить на такой вопрос: да, для тех, кто не хочет помирать со стыда? Да, для тех, кто хочет бежать от близящейся катастрофы? Почему столь громкие слова представляются в этой стране неуместными?

– Да, – отвечает он. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Ах да, хорошо, что вспомнил, – говорит мужчина.

Он пересекает комнату, подходит к стеллажу с граммофонными пластинками, перебирает их, вытаскивает одну, вторую, третью.

Вот оно, именно то, о чем его предупреждали, чего он не должен допускать.

– Простите, – говорит он, – миссис Меррингтон особо просила меня…

Мужчина распрямляется в полный рост, поворачивается к нему:

– О чем это Диана вас особо просила?

– Не позволять выносить что-либо из квартиры.

– Глупости. Это мои записи, ей они ни к чему, – и он преспокойно возобновляет поиски, вынимая все новые пластинки. – Не верите – позвоните ей.

В комнату входит, неуклюже ступая ногами в тяжелых ботинках, девочка.

– Ну что, мы готовы, дорогая моя? – спрашивает мужчина. – До свидания. Надеюсь, все у вас пойдет хорошо. До свидания, Теодора. Не волнуйся, к купанию мы вернемся.

И он уходит, унося дочь и пластинки.

Глава шестнадцатая

Очередное письмо от матери. Брат его, пишет она, купил автомобиль, побывавший в аварии «эм-джи». Теперь брат, вместо того чтобы учиться, тратит все время на починку машины, пытаясь снова поставить ее на колеса. Он завел и новых друзей, которых ей не представил. Один из них походит на китайца. Все они сидят в гараже и курят: мать подозревает, что друзья приносят брату спиртное. Она обеспокоена. Брат ступил на опасную дорожку, как ей спасти его?

Он же, со своей стороны, заинтригован. Выходит, брат наконец начал высвобождаться из материнских объятий. Но какой же странный путь он выбрал: автомеханика! Неужели брат и вправду умеет чинить машины? Где научился этому? Сам он всегда полагал, что руки у него лучше, чем у брата, что он наделен чутьем на механизмы. Выходит, он все это время ошибался? Интересно, что еще припрятано у брата в рукаве?

Имеются в письме и другие новости. В Англии вскоре появятся его кузина Ильза с подругой – по дороге в Швейцарию, где они собираются отдыхать в туристском лагере. Не покажет ли он им Лондон? Мать дает адрес в Эрлс-Корт – гостиницы для туристов, в которой они остановятся.

Поразительно, после всего сказанного им матери та продолжает думать, будто ему приспеет охота встречаться с южноафриканцами, да еще и с отцовской родней в придачу. Ильзу он не видел с детских лет. Что общего может быть у него с нею – с девушкой, закончившей школу в какой-то богом забытой глуши, неспособной приискать для себя на время каникул в Европе – оплаченных, разумеется, ее родителями – занятия лучшего, чем пешие прогулки по gemütliche[82] Швейцарии, стране, которая за всю свою историю не дала миру ни одного великого художника?

И все же теперь, после упоминания ее имени, он не может выбросить Ильзу из головы. Он помнит ее поджарой, скорой на ногу девочкой с заплетенными в косу длинными светлыми волосами. Сейчас ей самое малое семнадцать. Какой она стала? Что, если жизнь под открытым небом наделила ее, пусть и на краткий срок, красотой? Ибо он множество раз наблюдал такое в сельских детях: весну физического совершенства, после которой они начинают грубеть, толстеть и обращаются в копии своих родителей. Следует ли ему отвергать возможность прогуляться по улицам Лондона бок о бок с долговязой арийской охотницей?

Он распознает в своих фантазиях эротические тона. Почему его кузины, даже одни только мысли о них, высекают в нем искру желания? Просто потому, что они запретны? Потому, что так и действует табу: порождая желание уже тем, что запрещает его? Или истоки его желания не настолько абстрактны: воспоминания о детской возне – мальчик и девочка, тело к телу, – сохраненные сызмальства и высвобождающиеся ныне всплеском полового чувства? Быть может, и так – плюс обещание легкости, простоты: два человека с общей историей, страной, родней, кровная близость, проявляющаяся еще до того, как произносится первое слово. Им не нужно знакомиться, подбирать выражения.

Он оставляет в Эрлс-Корт записку. Несколько дней спустя ему звонят – не Ильза, ее подруга, спутница, по-английски она говорит кое-как, путает артикли. У нее плохие новости: Ильза заболела гриппом, а тот перешел в воспаление легких. Она в больнице, в Бейзуотере. Дальнейшие разъезды придется отложить до ее выздоровления.

Он навещает Ильзу. Все его мечтания идут прахом. Ильза не красива, даже не высока – заурядная круглолицая девушка с мышастыми волосами, слегка задыхающаяся, когда говорит. Здороваясь, он не целует ее – боится заразы.

При встрече присутствует и подруга. Ее зовут Марианной – маленькая, пухленькая, в вельветовых брючках и туристских ботинках, она так и пышет здоровьем. Какое-то время все они говорят по-английски, потом он, сжалившись над девушками, переходит на родной для них африкаанс. И хотя он уж несколько лет как на африкаанс не говорил, сразу испытывает облегчение, такое, будто он погружается в теплую ванну.

Он рассчитывал щегольнуть перед ними знанием Лондона. Однако Лондон, интересующий Ильзу и Марианну, – вовсе не тот Лондон, который знает он. Он ничего не может сказать им о мадам Тюссо, Тауэре, Святом Павле – ни в одном из этих мест он так и не побывал. О том, как добраться до Стратфорда-на-Эйвоне, он также понятия не имеет. А то, что он может сказать им, – в каких кинотеатрах показывают иностранные фильмы, какие книжные магазины лучше и почему – девушкам неинтересно.

Ильза сидит на антибиотиках, пройдет еще не один день, прежде чем она поправится. Марианне же пока заняться нечем. Он предлагает ей прогуляться по набережным Темзы. Выросшая в Фиксбурге, Марианна, с ее строгой стрижкой и туристскими башмаками, выглядит в толпе лондонских модниц нелепо, но ее это, по-видимому, не волнует. Не волнует ее и то, что все вокруг слышат, как она говорит на африкаанс. Что до него, он предпочел бы, чтобы Марианна говорила потише. Изъясняться в этой стране на африкаанс, хочет сказать он, то же, что изъясняться на нацистском – если бы такой язык существовал.

Насчет возраста их он ошибся. Никакие они не дети: Ильзе двадцать, Марианне двадцать один. Обе учатся на последнем курсе Университета Оранжевого Свободного Государства[83] и обе – на социальных работников. Он по этому поводу не высказывается, однако, на его взгляд, социальная работа – умение помогать старушкам делать покупки – вовсе не тот предмет, который могут преподавать в приличном университете.

О компьютерном программировании Марианна никогда не слыхала и интереса к нему не проявляет. Впрочем, она спрашивает, когда он собирается вернуться, как она выражается, домой, tuis.

Не знаю, отвечает он. Может, и никогда. А ее разве не тревожит направление, в котором движется Южная Африка?

Марианна трясет головой. Южная Африка вовсе не так плоха, как ее изображают английские газеты, говорит она. Если черных и белых просто-напросто оставить в покое, они отлично поладят. Да и вообще, она политикой не интересуется.

Он приглашает ее посмотреть фильм в «Эвримене». Это «Bande à part»[84] Годара, он его уже видел, но готов смотреть и смотреть еще, потому что в нем играет Анна Карина, в которую он ныне влюблен так же, как год назад в Монику Витти. Поскольку кино это не интеллектуальное, во всяком случае не откровенно интеллектуальное, просто рассказ о банде недотепистых дилетантов-уголовников, он не видит причин, по которым фильм мог бы не понравиться Марианне.

Марианна не жалуется, однако он на протяжении всего фильма чувствует, как девушка поерзывает, сидя с ним рядом. Бросив на нее косой взгляд, он обнаруживает, что Марианна, не глядя на экран, чистит ногти. Тебе не понравилось? – спрашивает он потом. Я так и не поняла, в чем там суть, отвечает она. Выясняется, что Марианна никогда не видела фильмов с субтитрами.

Он приводит ее, чтобы выпить кофе, в свою квартиру, вернее, в квартиру, на время ставшую его. Уже около одиннадцати, Теодора легла спать. Притворив дверь гостиной, они усаживаются по-турецки на толстый, ворсистый ковер, вполголоса беседуют. Она не кузина ему и все-таки – подруга кузины, она из дому, отчего и ее облекает возбуждающий ореол запретности. Он целует ее, Марианна вроде бы не против. Они вытягиваются на ковре лицом к лицу; он начинает расстегивать пуговицы и молнии, распускать шнурки. Последний поезд уходит в 23:30, она явно на него опоздает.

Марианна девственница. Выясняется это, когда она оказывается наконец голой в его двуспальной кровати. С девственницей ему спать еще не доводилось, да и не задумывался он никогда о девственности как о физическом состоянии. Теперь он получает урок. Кровь льет из Марианны, пока они любят друг дружку, льет и потом. Ей приходится прокрасться – с риском разбудить служанку – в ванную комнату, чтобы помыться. В ее отсутствие он зажигает свет. Простыни в крови, все его тело тоже. Они – картина эта вызывает у него тошноту – вывалялись в кровище, точно свиньи.

Марианна возвращается обернутой в купальное полотенце.

– Мне пора, – говорит она.

– Последний поезд уже ушел, – отвечает он. – Оставайся.

Кровотечение не прекращается. Марианна засыпает с засунутым между ног полотенцем, намокающим все больше и больше. Он лежит рядом с ней без сна, волнуясь. Может быть, вызвать «скорую»? Удастся ли сделать это, не разбудив Теодору? Марианну происходящее вроде бы не беспокоит, но что, если она лишь притворяется, щадя его? Что, если она слишком невинна пли простодушна и не понимает, что происходит?

Он уверен, что не сможет заснуть, и все-таки засыпает. Будят его голоса, звуки льющейся воды. Уже пять, птицы запели в ветвях. Он не без труда вылезает из кровати, прислушивается у двери: голос Теодоры, потом Марианны. О чем они говорят, не слышно, однако добра ему от их разговора ждать не приходится.

Он стягивает простыни с кровати. Кровь добралась до матраса, оставив на нем огромное неровное пятно. Виновато, сердито он переворачивает матрас. Конечно, рано или поздно пятно обнаружат. К тому времени ему надлежит смыться, что он и не преминет проделать.

Марианна возвращается из ванной в не принадлежащем ей халате. Его молчание, сердитый взгляд удивляют ее.

– Ты же меня не предупредил, – говорит она. – Почему было не поболтать с ней? Милая такая старуха. Милая aia.

Он вызванивает такси, потом, пока Марианна одевается, бессмысленно переминается у парадной двери. Когда такси приезжает, он уклоняется от ее объятий, сует ей в ладонь фунтовую бумажку. Девушка смотрит на нее с недоумением. «У меня же есть деньги», – говорит она. Он пожимает плечами, открывает перед ней дверцу машины.

Все оставшиеся дни своего пребывания в квартире он избегает Теодоры. Уходит рано утром, возвращается поздно. Если его ждет записка, он в нее не заглядывает. Вселяясь в квартиру, он обязался охранять ее от мужа и «быть под рукой». Один раз он этого обязательства не исполнил, теперь не исполняет опять, ну и ладно. Напугавшее его любовное приключение, шепчущиеся женщины, окровавленные простыни, пятно на матрасе – он хотел бы оставить эту постыдную историю позади и закрыть за собой дверь.

Он звонит в Эрлс-Корт, в туристскую гостиницу, и, изменив голос, просит позвать к телефону кузину. Она съехала, отвечают ему, она и ее подруга. Успокоенный, он кладет трубку. Теперь их разделяет безопасное расстояние, больше ему с ними встречаться не придется.

Остается вопрос, что делать с этим эпизодом, как вставить его в историю своей жизни, рассказываемую им самому себе. Сомнений нет, он вел себя бесчестно, вел как подлец. Слово, быть может, и старомодное, но точное. Он заслуживает пощечины, даже плевка в лицо. В отсутствие же кого бы то ни было, способного отвесить ему оплеуху, он, разумеется, начинает грызть себя сам. «Agenbyte of Inwit»[85]. Что ж, пусть договор с богами будет таким: он станет карать себя сам и надеяться, что в обмен на это история о гнусном его поведении на свет никогда не выплывет.

Хотя какая разница – выплывет, не выплывет? Он принадлежит к двум мирам, накрепко отгороженным один от другого. В мире Южной Африки он не более чем призрак, облачко быстро тающего дыма, которое в скором времени расточится совсем. Что касается Лондона, здесь он, считай, и вовсе никому не известен. А поисками нового жилья он уже занялся. Как только отыщется комната, он разорвет договор с Теодорой и Меррингтонами и потонет в море безвестности.

И все-таки в этой прискорбной истории присутствует что-то еще, не один лишь позор. Он приехал в Лондон, чтобы предаться тому, что в Южной Африке невозможно: исследованию глубин. Не канув в глубины, художником не станешь. Но что они, собственно, такое – глубины? Он полагал, будто, бродя с онемевшей от одиночества душой по заледенелым улицам, как раз и опускается в них. Возможно, однако, что глубины подлинные выглядят совершенно иначе – предстают перед тобой в нежданном обличье: в приступе ненависти к девушке ранним утренним часом, к примеру. Быть может, глубины, в которые ему так не терпелось погрузиться, все это время в нем самом и присутствовали, таились, сокрытые в его груди: глубины холодности, бездушия, хамства. А то, что он дает волю своим наклонностям, порокам, чтобы после есть себя поедом, как сейчас, способно ли это подготовить его к жизни художника? Пока он что-то не видит как.

По крайней мере, эпизод этот завершился, закрыт, списан в прошлое, замурован в памяти. Ан нет, не совсем. Из Люцерна приходит письмо, которое он, не подумав толком, вскрывает и начинает читать. Письмо написано на африкаансе. «Уважаемый Джон, думаю, стоит уведомить тебя, что со мной все хорошо. С Марианной тоже. Сначала она не понимала, почему ты не позвонил, но потом повеселела, и мы с ней очень приятно проводим время. Сама она писать не хочет, но я решила, что все же должна написать тебе и сказать: надеюсь, ты обходишься подобным образом не со всеми твоими девушками, даже и в Лондоне. Марианна – человек особенный и такого обращения не заслуживает. Тебе следовало бы еще раз задуматься над тем, какую жизнь ты ведешь. Ваша кузина Ильза».

«Даже и в Лондоне». Что это значит? Что он вел себя постыдно даже по лондонским меркам? Что знают Ильза и ее подруга, только-только вырвавшиеся из запустения Оранжевого Свободного Государства, о Лондоне и его мерках? «Лондон поступает и похуже, – хочет сказать он. – Если бы ты, вместо того чтобы улепетывать к коровьим колокольчикам и пастбищам, задержалась здесь ненадолго, то смогла бы почувствовать это на собственной шкуре». Но по правде сказать, не так уж ему и верится, будто во всем виноват Лондон. Ведь он читал Генри Джеймса. И знает, как просто стать дурным человеком: довольно лишь распуститься немного – и немедля является зло.

Пуще всего уязвляют его начало письма и конец. «Beste John» – так к родственникам не обращаются, лишь к посторонним. И «Ваша кузина Ильза» – кто бы подумал, что деревенская девчонка способна на подобную колкость!

Дни и недели письмо кузины, даже скомканное и выброшенное, преследует его – не сами слова, которые ему скоро удается вычеркнуть из памяти, но воспоминание о миге, в который он – и ведь видел же он швейцарскую марку и по-детски округлый почерк – вскрыл конверт и прочитал написанное. Ну что за болван! Впрочем, чего же он, собственно, ждал – благодарственных гимнов?

Не любит он плохих новостей. В особенности плохих новостей о себе. «Я и так достаточно суров с собой, – мысленно говорит он, – тут мне посторонняя помощь не требуется». Такова софистика, к которой он прибегает снова и снова, чтобы не слышать критики на свой счет: он изведал всю ее полезность, когда Жаклин с позиций тридцатилетней женщины излагала ему свое мнение о нем как о любовнике. Теперь, едва лишь очередной роман начинает выдыхаться, он идет на попятный. Сцены, вспышки гнева, домодельные истины («Хочешь услышать о себе правду?») ему ненавистны, он старается любой ценой уклониться от них. Да и что такое правда, вообще-то говоря? Если он загадка для себя самого, как может он быть чем-то помимо загадки для другого? Существует условие, которое он был бы рад заключить с женщинами, возникающими в его жизни: если они будут относиться к нему как к загадке, он станет относиться к каждой из них как к закрытой книге. Общение между ними будет возможным на этой, и только на этой, основе.

Он же не дурак. Имеющийся у него послужной список любовника ничем особо не блещет, и он это знает. Никогда не пробуждал он в сердце женщины того, что мог бы назвать высокой страстью. На деле, оглядываясь назад, он не может припомнить случая, когда был бы предметом страсти, подлинной страсти какой ни на есть высоты. И это наверняка хоть что-то о нем да говорит. Ну а по части собственно секса, в таком его понимании, то, что способен он предъявить, выглядит, по его подозрениям, довольно убого; и то, что он получает в ответ, убого тоже. Тут никого, кроме себя, винить не приходится. Ибо если ему недостает чувства, если он сдерживает себя, так почему бы и женщине не поступать точно так же?

Является ли секс мерой всех вещей? Не означает ли неудачливость в сексе, что и во всех иных испытаниях жизни его ждут неудачи? Окажись это не так, жить было бы легче. Но ведь, оглядываясь вокруг, он не видит ни одного человека, который не поклонялся бы божеству секса, – за вычетом, может быть, нескольких динозавров, отрыжек викторианских времен. Даже у Генри Джеймса, внешне столь благоприличного, столь викторианского, есть страницы, на которых он пусть и обиняками, но дает понять, что все в конечном счете сводится к сексу.

Из писателей, избранных им себе в наставники, более всех доверяет он Паунду. Страстей у Паунда хоть отбавляй – томления страстных желаний, пламенного их разрешения, – однако страсти эти безбурны, лишены сторон более темных. В чем кроется ключ к невозмутимости Паунда? В том ли, что он, как служитель скорее греческих богов, чем иудейского, невосприимчив к чувству вины? Или Паунд до того напоен великой поэзией, что телесная сущность его пребывает в гармонии с чувственной – качество, мгновенно воспринимаемое женщинами, отчего они и открывают Паунду сердца? Или же, напротив, секрет Паунда в некоей жизненной прыти, которую следует приписать скорее американскому его воспитанию, чем богам или поэзии, и которая люба женщинам как знак того, что мужчина понимает, чего он хочет, и твердо, хоть и по-дружески берет на себя попечение о том, к чему они вдвоем устремляются. Не это ли и нужно женщине: попечение, руководство? И не потому ли танцоры придерживаются единого правила – мужчина ведет, женщина подчиняется?

Собственное его объяснение любовных своих неудач, теперь уж приевшееся и становящееся все менее правдоподобным, таково: он так и не повстречал правильной женщины. Правильная женщина проникла бы взором под непроницаемую поверхность, которую он выставляет миру напоказ, в сокровенные его глубины; правильная женщина выпустила бы на волю затаившиеся в нем силы страсти. Пока она не явилась ему, пока не настал судьбоносный день, он попросту коротает время. И потому на Марианну можно махнуть рукой.

Один лишь вопрос продолжает мучить его неотступно. Сможет ли женщина, которой предстоит снять запоры со скрытого в нем вместилища страстей, если такая женщина вообще существует, – сможет ли она также и разрушить плотину, преградившую путь потокам поэзии, – или все обстоит наоборот и это ему должно сначала обратиться в поэта и тем доказать, что он достоин ее любви? Лучше бы, конечно, верным было первое, однако он подозревает, что это не так. Точно так же, как он влюблялся издалека – в Ингеборг Бахман в одном смысле, в Анну Карина в другом, – так, подозревает он, и та, что ему предназначена, распознает его по творениям, полюбит сначала его искусство, прежде чем ей хватит глупости полюбить его самого.

Глава семнадцатая

От профессора Хауарта, его кейптаунского дипломного руководителя, приходит письмо с просьбой провести некоторые трудоемкие научные изыскания. Хауарт работает над биографией драматурга семнадцатого столетия Джона Уэбстера и хочет, чтобы он скопировал в собрании рукописей Британского музея кое-какие стихи, которые, возможно, были написаны Уэбстером в юные годы, а заодно уж и любые, какие встретятся ему в ходе изысканий, рукописные стихи, помеченные буквами «I. W.», поскольку инициалы позволяют предположить, что и эти стихи могут принадлежать перу Уэбстера.

Хотя в самих стихах, читаемых им теперь, он особых достоинств не усматривает, поручение льстит ему, поскольку подразумевает в нем способность опознать создателя «Герцогини Мальфи» по одному только стилю. Элиот научил его тому, что критик проверяется по способности к тонким различениям, Паунд – тому, что критик должен обладать умением расслышать голос настоящего мастера за обычной модной трескотней. Если он и не умеет играть на фортепиано, то, по крайности, способен, включив радио, отличить Баха от Телемана, Гайдна от Моцарта, Бетховена от Шпора, Брукнера от Малера; если не способен писать, то, по крайности, обладает слухом, который одобрили бы Паунд и Элиот.

Вопрос вот в чем: является ли настоящим писателем Форд Мэдокс Форд, на которого он растранжирил столько времени? Паунд превозносил Форда как единственного в Англии наследника Генри Джеймса и Флобера. Но говорил ли бы Паунд об этом с такой уверенностью, прочти он все написанное Фордом? Если Форд столь превосходный писатель, почему пять его хороших романов окружены такими грудами хлама?

Хоть и предполагается, что он пишет о беллетристике Форда, второстепенные романы этого автора представляются в сравнении с написанным им же о Франции куда менее интересными. Для Форда не существовало большего счастья, чем проводить – в обществе достойной того женщины – день за днем в залитом солнцем доме на юге Франции, с оливковыми деревьями на заднем дворе и добрым vin de pays[86] в погребе. Прованс, говорит Форд, есть колыбель всего изысканного, лиричного и человечного в европейской цивилизации, что же до женщин Прованса с их неукротимым темпераментом и орлиным обликом, они способны посрамить любую из женщин севера.

Можно ли верить Форду? Увидит ли сам он когда-либо Прованс? Обратят ли неукротимые женщины Прованса хоть какое-то внимание на него, столь явно лишенного огня?

Форд говорит, что цивилизация Прованса обязана своей легкостью и грацией кухне с преобладанием рыбы, оливкового масла и чеснока. Из уважения к Форду он, поселившись в своей новой квартирке в Хайгейте, покупает вместо сарделек рыбные палочки, жарит их на оливковом, а не на сливочном масле и посыпает чесночной солью.

Диссертация, которую он пишет, ничего нового о Форде не скажет, это уже ясно. И все-таки забрасывать ее он не желает. Отступничество – это по части отца. А на отца ему походить не хочется. И он начинает сплетать из сотен исписанных мелким почерком листков с заметками паутину связной прозы.

В один из дней он, сидя в огромном, накрытом куполом читальном зале, понимает, что слишком устал и заскучал, чтобы написать еще хоть слово, и позволяет себе роскошь окунуться в книги о Южной Африке давних дней, книги, которые можно найти только в больших библиотеках, – воспоминания посещавших Кейптаун людей наподобие Даппера, Кольбе, Спармана, Барроу и Барчелла, изданные в Голландии, или Германии, или Англии два столетия назад.

Жутковатое чувство испытывает он, сидя в Лондоне и читая об улицах – Ваалстраат, Буитенграхт, Буитенсингел, – на которых лишь он один из всех окружающих его здесь людей, с головой ушедших в книги, и бывал. Но еще сильнее, чем рассказы о старом Кейптауне, захватывают его отчеты о вылазках во внутренние территории, о разведывательных поездках на запряженных волами фургонах через пустыню Большое Кару, где путешественник мог день за днем совершать переходы, так и не встретив ни единой живой души. Цвартберг, Лиувривиер, Двика: это о своей земле он читает, земле своей души.

Патриотизм: не подцепил ли он эту болезнь? Не доказывает ли, что не способен жить без своей страны? Отряхнув с ног своих прах отвратительной новой Южной Африки, не устремился ли он душой к Южной Африке прежних времен, в которые был еще возможен Эдем? А эти англичане вокруг, ощущают они такой же трепет сердечных струн, наталкиваясь в книге на упоминание о Райдел-Маунт или Бейкер-стрит? Непохоже на то. Эта страна, этот город окутаны теперь уж столетиями слов. Хождение по стопам Чосера или Тома Джонса[87] англичане странным ничуть не находят.

Южная Африка – дело другое. Если бы не эта горстка книг, навряд ли ему вчера приснилась бы Кару. Потому-то он и углубляется, в частности, в Барчелла, в два его объемистых тома. Барчелл, быть может, и не такой мастер, как Флобер или Джеймс, однако пишет о том, что происходило на самом деле. Настоящие волы тащили Барчелла и его коробки с образчиками растений от одной стоянки в Большом Кару до другой; настоящие звезды мерцали над головами Барчелла и его людей, пока те спали. Даже при мысли об этом голова у него идет кругом. Барчелл, может, и мертв, как и его спутники, и фургоны его рассыпались в прах, но они существовали на самом деле, и путешествия их были настоящими. Доказательство – книга, которую он держит в руках, книга, для краткости названная в указателе хранимых Британским музеем томов «Путешествия Барчелла».

Если путешествия Барчелла обретают реальность благодаря «Путешествиям Барчелла», почему другие книги не могут сделать реальными другие путешествия, пусть даже гипотетические? Логика, разумеется, шаткая. И все же ему хотелось бы проделать именно это: написать книгу настолько же убедительную, как у Барчелла, и поместить ее в библиотеку, ставшую эталоном всех библиотек. И если для убедительности его книги придется описать котелок с колесной смазкой, который раскачивается под днищем фургона, переваливающегося по камням Кару, он готов описывать такой котелок. Если придется описать стрекот цикад в кроне дерева, под которым путники останавливаются в полдень, чтобы перекусить, он не погнушается и цикадами. Треньканье котелка, трели цикад – воссоздать все это он наверняка сумеет. Трудность в том, чтобы сообщить книге дух, который приведет ее на полки библиотек, а стало быть, и в мировую историю, – дух достоверности.

Нет, он помышляет не о подлоге. Этим путем уже проходили многие: делая вид, будто нашли в сундуке или на чердаке загородного дома покрытую пятнами сырости тетрадь, на пожелтевших от времени страницах которой описана экспедиция, перешедшая пустыню Тартари или углубившаяся в земли Великих Моголов. Такого рода обманы ему неинтересны. Его задача чисто литературная: написать книгу, в которой горизонт знаний будет таким же, как в пору Барчелла, в 1820-х, но пропитанную восприятием окружающего мира, оставшимся для Барчелла, при всей его энергии, уме, любознательности и самообладании, недоступным, поскольку он был англичанином в чужой земле, а половину мыслей его занимали Пембрукшир и покинутые дома сестры.

Придется научиться писать изнутри 1820-х. И прежде чем у него это получится – придется отказаться, избавиться от лишних знаний – многое забыть. Однако перед тем, как начать забывать, необходимо понять, что именно требует забвения; до того как знания его сократятся, необходимо их расширить. Где отыскать нужные сведения? Историю он не изучал, да то, что ему нужно, в книгах по истории и не сыщешь – оно принадлежит земному, а земное так же общо, как воздух, которым ты дышишь. Где искать вседоступное знание давно ушедших времен, знание слишком смиренное, чтобы сознавать себя таковым?

Глава восемнадцатая

Дальше все развивается быстро. Среди писем, сваленных на столике в прихожей, обнаруживается адресованный ему конверт с пометкой «Официальное». Он уносит конверт в свою комнату и с упавшим сердцем вскрывает. Ему дается, гласит письмо, двадцать один день на то, чтобы обновить разрешение на работу, в противном случае он лишится права на проживание в Соединенном Королевстве. Разрешение можно возобновить, лично явившись в любой из рабочих дней, с 9:00 до 12:30 и с 13:30 до 16:00, в здание Министерства иностранных дел на Холлоуэй-роуд; при себе иметь паспорт и копию формы И-48, заполненной его работодателем.

Стало быть, IBM продала его. Сообщила министерству, что больше он у них не работает.

И что теперь? Денег его на билет до Южной Африки хватит. Но ведь немыслимо же заявиться в Кейптаун неудачником с поджатым, точно у собаки, хвостом. Да и что он там будет делать? Снова пойдет в университет? Сколько это может продолжаться? Для нового поступления он уже староват, ему придется соревноваться со студентами, имеющими лучшие, чем у него, отметки. И потом, если он возвратится в Южную Африку, снова сбежать оттуда ему уже не удастся, это точно. Он станет таким же, как те, кто собирается вечерами на Клифтонском пляже, чтобы попить вина и поделиться друг с другом рассказами о прежних, проведенных на Ивисе[88] днях.

Если он хочет остаться в Англии, у него два пути. Стиснуть зубы и еще раз попробовать податься в школьные учителя или же вернуться к программированию.

Существует и третий вариант, гипотетический, – съехать с нынешней его квартиры и раствориться в массах. Отправиться в Кент на уборку хмеля (для этого документы не требуются), пойти работать на стройку. А спать можно в молодежных приютах, в сараях. Впрочем, он понимает, что не решится на это. Для жизни вне закона он слишком несведущ, слишком правилен, слишком боится быть пойманным.

Газетные страницы «Требуются…» полны приглашений для программистов. Похоже на то, что в Англии таковых не хватает. Большая часть вакансий относится к отделам заработной платы. Их он игнорирует, откликаясь лишь на объявления собственно компьютерных компаний, конкурентов IBM, больших и малых. Через несколько дней проходит собеседование в компании «Интернэшнл компьютерс» и не колеблясь принимает ее предложение. Он ликует. У него опять есть работа, он в безопасности, его не выдворят из страны.

Плохо одно. Главный офис «Интернэшнл компьютерс» находится в Лондоне, однако работать ему придется в провинции, в Беркшире. Чтобы попасть туда, нужно добраться до вокзала Ватерлоо, час ехать поездом, а там еще и автобусом. Значит, жить в Лондоне он не сможет. Повторяется история с Ротамстедом.

«Интернэшнл компьютерс» готова внести за нового сотрудника первоначальный взнос, необходимый для покупки вполне приличного дома. Иными словами, подписав одну-единственную бумагу, он сможет стать домовладельцем (домовладельцем! он!), но одновременно и свяжет себя обязательством погасить долг за дом, долг, который прикует его к новому месту работы на ближайшие десять-пятнадцать лет. За пятнадцать лет он обратится в старика. Одно поспешное решение – и он перечеркнет всю свою жизнь, перечеркнет все шансы стать художником. Владея собственным маленьким домом, стоящим в ряду других таких же краснокирпичных, он без следа растворится в британском среднем классе. Для окончательной полноты картины потребуется лишь женушка да автомобиль.

Он находит отговорку, позволяющую ссуду на покупку дома не брать. Вместо этого он снимает квартиру на верхнем этаже окраинного дома. Владелец дома – бывший армейский офицер, а ныне биржевой брокер – предпочитает, чтобы его называли «майор Аркрайт». Он объясняет майору Аркрайту, что такое компьютеры, программирование, какую серьезную карьеру они позволяют сделать («Эта индустрия обречена на подъем»). Майор Аркрайт, развеселившись, награждает его прозвищем «изобретатель» («Изобретателей у нас наверху еще не водилось»), каковое он безропотно принимает.

Работа в «Интернэшнл компьютерс» нисколько не похожа на работу в IBM. Начать с того, что о черном костюме можно забыть. У него собственный кабинет, комнатка в сборном бараке из волнистого листового железа, барак этот стоит в глубине парка при доме, в котором «Интернэшнл компьютерс» оборудовала свою компьютерную лабораторию. «Поместье», так его здесь называют, – это просторное старое здание, возвышающееся в конце устланной опавшими листьями подъездной дороги, в двух милях от Бракнелла. Предположительно, у «Поместья» имеется некая история, но какая – никто не знает.

Несмотря на название «Компьютерная лаборатория», настоящих компьютеров здесь нет. Чтобы тестировать программы, для написания которых его подрядили, придется ездить в Кембриджский университет, владеющий одним из трех компьютеров «Атлас» – их только три и существует, причем каждый немного отличается от других. Компьютер «Атлас» – читает он в резюме, выданном ему в первое рабочее утро, – это ответ Британии IBM. Как только инженеры и программисты «Интернэшнл компьютерс» добьются бесперебойной работы этих прототипов, «Атлас» станет самым большим компьютером в мире, во всяком случае самым большим из тех, что продаются на открытом рынке (у американских военных имеются собственные компьютеры, сведения о мощности которых не разглашаются, у русских, предположительно, тоже). «Атлас» нанесет от имени британской компьютерной индустрии удар, от которого IBM придется оправляться многие годы. Таковы ставки. Такова причина, по которой «Интернэшнл компьютерс» набрала команду блестящих молодых программистов, одним из коих стал ныне и он, затерявшийся в своем провинциальном прибежище.

Особенность «Атласа», отличающая его от всех компьютеров мира, в том, что он обладает подобием самосознания. Через правильные промежутки времени – каждые десять секунд или каждую секунду – «Атлас» опрашивает сам себя, задаваясь вопросом о том, какие задачи он выполняет и выполняет ли их с оптимальной производительностью. Если производительность недостаточна, «Атлас» перетасовывает задачи и начинает выполнять их в ином, более совершенном порядке, экономя таким образом время, а время – это деньги.

Его задача – написать процедуру, которую машина будет выполнять под конец считывания каждого фрагмента магнитной ленты. Следует ли ей считывать следующий, должна спросить себя машина? Или, напротив, лучше прерваться и считать перфокарты либо кусок перфоленты? Следует ли записать накопившиеся выходные данные на другую магнитную ленту, или лучше произвести вычисления? Ответы на все эти вопросы должны определяться в соответствии с решающим принципом производительности. Времени на то, чтобы свести вопросы и ответы к понятным машине кодам и проверить оптимальность их формулировки, он вправе потратить столько, сколько потребуется (желательно, впрочем, уложиться в шесть месяцев – «Интернэшнл компьютерс» приходится бежать наперегонки со временем). Каждый из его коллег-программистов решает подобного же рода задачу и связан схожим графиком работы. Тем временем в Манчестерском университете будут денно и нощно трудиться, совершенствуя электронику аппаратного обеспечения, инженеры. Если все пойдет по плану, промышленное производство «Атласа» начнется в 1965 году.

Наперегонки со временем. Наперегонки с американцами. Вот это ему понятно, этому он может отдаться с куда большим рвением, чем главной цели IBM – делать все больше и больше денег. Да и само программирование интересно. Оно требует хитроумия, требует – для получения должного результата – виртуозного владения двухуровневым внутренним языком «Атласа». Утром он приходит на работу, с удовольствием предвкушая ожидающие решения задачи. Чтобы сохранять остроту восприятия, глотает, чашку за чашкой, кофе – сердце колотится, мысли бурлят, он утрачивает представление о времени, на ланч его приходится звать особо. Вечерами он берет бумаги домой, в дом майора Аркрайта, и работает допоздна.

Так вот к чему я, сам того не ведая, приготовлялся! – думает он. Вот куда вела меня математика!

Осень переходит в зиму, он этого почти не замечает. Стихов он больше не читает. Вместо них он читает руководства по шахматам, просматривает партии гроссмейстеров, решает публикуемые «Обсервер» шахматные задачи. Спит плохо; по временам ему снится программирование. За этим своим внутренним развитием он наблюдает с отрешенным интересом. Не предстоит ли ему превратиться в одного из тех ученых, чей мозг разрешает проблемы, пока сам ученый спит?

Отмечает он и еще кое-что. Томление оставило его. Поиски загадочной, прекрасной незнакомки, которая высвободит затаившуюся в нем страсть, его больше не занимают. Отчасти, разумеется, потому, что Бракнелл ничего сравнимого с парадом лондонских девушек предложить не способен. И все-таки он не может не видеть связи между уходом томления и уходом поэзии. Означает ли это, что он взрослеет? Не к тому ли и сводится взросление: ты перерастаешь томление, страсть, все порывы твоей души?

Люди, с которыми он работает, – сплошь мужчины, без исключения, – интереснее, чем в IBM: живее, а может быть, и умнее, умнее на понятный ему манер – вот как в школе один ученик бывает умнее другого. Они сходятся за ланчем в столовой «Поместья». Готовят здесь без особых затей: рыба с жареной картошкой, сосиски с пюре, запеченный в тесте бифштекс, мясное жаркое с картофелем и капустой, пирог с ревенем и мороженое. Еда ему нравится, он берет, когда удается, добавку; стараясь наесться на весь день. Вечерами, дома (если квартира у Аркрайтов и впрямь стала ему домом), он не утруждает себя стряпней, просто съедает за шахматной доской несколько ломтей хлеба с сыром.

Один из его коллег – индиец по имени Ганапати. На работу Ганапати часто опаздывает, случается, не приходит и вовсе. Да и приходя, особого усердия не проявляет: сидит у себя в кабинетике, положив ноги на стол, и, судя по виду его, дремлет. Неявки свои Ганапати объясняет в самых общих словах («Плохо себя чувствовал»). Тем не менее никто его не корит. Ганапати, как выясняется, приобретение для «Интернэшнл компьютерс» особенно ценное. Этот индиец учился в Америке, получил там степень по вычислительной математике.

Он и Ганапати – единственные в группе программистов иностранцы. Когда позволяет погода, они прогуливаются после ланча по парку. К «Интернэшнл компьютерс», да и ко всему проекту «Атлас», Ганапати относится пренебрежительно. Возвращение в Англию было ошибкой, говорит он. Англичане не умеют мыслить масштабно. Надо было остаться в Америке. А что представляет собой жизнь в Южной Африке? Найдутся там перспективы для него?

Он отговаривает Ганапати от попыток перебраться туда. Южная Африка – страна очень отсталая, говорит он индийцу, там и компьютеров-то нет. О том, что чужаки, если только они не белые, в ней отнюдь не приветствуются, он не упоминает.

Пора наступает тоскливая, что ни день льет дождь, буйствует ветер. Ганапати на работе не появляется. Поскольку никто не интересуется почему, он решает выяснить это самостоятельно. Ганапати, подобно ему, от приобретения дома уклонился. Он живет в квартире на четвертом этаже муниципального дома. Долгое время на стук никто не отвечает. Потом Ганапати открывает дверь. Он в пижаме и сандалиях, из квартиры тянет парным теплом и какой-то гнильцой.

– Входите, – говорит тот, – не стойте на холоде!

Мебель в гостиной отсутствует, если не считать телевизора, кресла перед ним и двух раскаленных электрических обогревателей. Прямо за дверью свалены грудой мешки с мусором. От них-то гнилью и несет. Когда дверь закрывается, вонь становится совсем тошнотворной.

– Почему вы их не выбросите? – спрашивает он.

Ганапати мямлит нечто невнятное. Причину своего отсутствия на работе он тоже не объясняет. Похоже, у него попросту отсутствует какое ни на есть желание разговаривать.

Может быть, гадает он, у Ганапати прячется в спальне девушка – местная, какая-нибудь развязная машинисточка или продавщица из этого микрорайона, он видел таких в автобусе, когда ехал сюда. А то, глядишь, и индианка. Возможно, этим и объясняются все неявки Ганапати на работу: с ним живет красавица-индианка, и ему куда интереснее предаваться с нею любви – практикуя тантру, часами сдерживая оргазм, – чем писать машинные коды для «Атласа».

Он делает шаг к двери, намереваясь уйти, однако Ганапати качает головой.

– Может быть, выпьете воды? – предлагает он.

Вода у Ганапати из-под крана – чай и кофе закончились. Закончилась и еда. Еду он, собственно, и не покупает, только бананы, поскольку, как выясняется, ничего не готовит – не любит он стряпать, да и не умеет. Мусорные мешки и содержат-то по большей части банановые шкурки. На этом он и живет: на бананах, шоколаде и – если удается им обзавестись – чае. Не то чтобы такое существование было ему по душе. В Индии он вел жизнь домашнюю, о нем заботились мать и сестры. А в Америке, в Колумбусе, штат Огайо, Ганапати жил в том, что он называет «дортуаром», – еда там сама появлялась на столе через правильные промежутки времени. Если же в этих промежутках на тебя накатывал голод, ты выходил наружу и покупал гамбургер. На улице, совсем рядом с «дортуаром», стояло заведение, торговавшее гамбургерами двадцать четыре часа в сутки. В Америке все и всегда открыто, не то что в Англии. Не стоило ему возвращаться в Англию, страну без будущего, здесь даже отопление и то не работает.

Он спрашивает Ганапати, не заболел ли тот. Ганапати от его участливости отмахивается: халат – это чтобы не мерзнуть, только и всего. Однако его это не убеждает. Теперь, узнав про бананы, он смотрит на Ганапати новыми глазами. Ганапати тощ, как воробей, – ни унции лишней плоти. Лицо исхудалое. Если он и не болен, то по меньшей мере изголодался. Вот, смотри: в Бракнелле, в самом сердце центральных графств, голодает человек – и голодает лишь потому, что не способен питаться самостоятельно.

Он приглашает Ганапати к себе на ланч, на завтра, дает ему точные указания насчет того, как добраться до дома майора Аркрайта. Потом уходит, отыскивает магазин, открытый и субботними вечерами, покупает то, что магазин этот способен предложить: хлеб в пластиковой упаковке, ветчину, замороженный зеленый горошек. Назавтра, в полдень, он накрывает стол, ждет. Ганапати не приходит. Поскольку телефона у Ганапати нет, предпринять ему нечего – разве что отнести еду Ганапати на дом.

Нелепость, но, возможно, этого Ганапати и хочет: чтобы кто-то снабжал его едой. Ганапати подобен ему: избалованный, умненький мальчик. Подобно ему, Ганапати бежал от матери, от удушающей свободы, которую та олицетворяет. Однако в случае Ганапати на бегство вся его энергия, похоже, и ушла. И теперь он ждет, когда его спасут. Ему необходима мать или кто-то вроде нее, кто придет ему на выручку. Иначе он просто исчахнет и умрет в своей забитой отбросами квартире.

Надо бы уведомить об этом «Интернэшнл компьютерс». Ганапати поручена ключевая задача, разработка логики подпрограмм, определяющих весь распорядок работы компьютера. Если Ганапати завалит ее, забуксует весь проект «Атлас». Но как объяснить «Интернэшнл компьютерс», в чем состоит недуг Ганапати? Как может понять кто бы то ни было в Англии, что заставляет людей стекаться сюда с дальних краев земли и умирать на этом дождливом, скверном острове, который им ненавистен, с которым ничто их не связывает?

На следующий день Ганапати как ни в чем не бывало сидит за своим рабочим столом, но почему не явился на назначенную встречу, ни единым словом не объясняет. В столовой, во время ланча, пребывает в хорошем, даже приподнятом настроении. Говорит, что решил поучаствовать в розыгрыше автомобилей «моррис-мини». Купил сотню лотерейных билетов – а что еще делать с немалым жалованьем, получаемым им в «Интернэшнл компьютерс»? Если он выиграет, они смогут вместе ездить в Кембридж, чтобы тестировать там свои программы, – все лучше, чем мыкаться по поездам. Можно будет даже в Лондон сгонять на целый день.

Нет ли во всей этой истории чего-то такого, что он не смог понять, чего-то типично индийского? Не принадлежит ли Ганапати к касте, запрещающей есть за одним столом с уроженцами Запада? Но если так, что же он тогда делает в столовой «Поместья», перед тарелкой трески с жареной картошкой? Может быть, приглашению на ланч следовало придать вид более официальный и подтвердить его письменно? Впрочем, не придя к нему, не избавил ли его милосердный Ганапати от неловкости, от необходимости принимать гостя, на деле-то нежеланного, приглашенного лишь под влиянием минутного порыва? И, приглашая Ганапати, не создал ли сам он каким-то образом впечатление, что приглашение это не настоящее, не искреннее – всего лишь жест, и подлинная вежливость со стороны Ганапати требовала, чтобы он выказал признательность за этот жест, не доставляя пригласившему его человеку хлопот, сопряженных с совместной трапезой? Имела ли умозрительная трапеза (ветчина, отварной зеленый горошек со сливочным маслом), которую им предстояло разделить, такую же ценность для их, его и Ганапати, отношений, как ветчина и вареный горошек, предложенные и съеденные на самом деле? И каковы они теперь, их отношения, – остались ли прежними, улучшились или ухудшились?

О Сатьяджите Рее Ганапати наслышан, но не уверен, что видел хотя бы один его фильм. По его словам, такие фильмы способны заинтересовать лишь микроскопическую часть индийских зрителей. В общем и целом, говорит он, индийцы предпочитают фильмы американские. Индийские все еще очень примитивны.

Ганапати – первый индиец, с которым он знаком не поверхностно, если, конечно, все это – игру в шахматы, разговоры, в которых Англия сравнивается, не в пользу ее, с Америкой, плюс один нанесенный без приглашения визит – можно назвать знакомством. Разговоры их, вне всяких сомнений, были бы куда занимательнее, если бы Ганапати принадлежал к интеллектуалам, а не просто к умникам. Его не перестает изумлять то обстоятельство, что безусловно умные люди, которых он узнал в компьютерной индустрии, напрочь лишены интересов, выходящих за рамки автомобилей и цен на дома. Раньше он относил это на счет печально известного филистерства английского среднего класса, но ведь и Ганапати ничем не лучше.

Проистекает ли их безразличие к миру из слишком частого общения с машинами, которые кажутся думающими? Как сложится его жизнь, если он в один прекрасный день уйдет из компьютерной индустрии и присоединится к сообществу культурных людей? Растрачивая в течение столь долгого времени лучшие свои силы на игры с машинами, сумеет ли он сохранять достойный вид, беседуя с такими людьми? Даст ли ему хоть что-то многолетнее общение с компьютерами? Может быть, научит по меньшей мере логически мыслить? И логика станет в конечном счете его второй натурой?

Хотелось бы верить в это, да что-то не получается. В конце-то концов, никакого почтения к той разновидности мышления, которую удается встроить в монтажные схемы компьютера, он не питает. Чем дольше занимается он вычислительной математикой, тем более схожей с шахматами она ему представляется – тесным мирком, живущим по выдуманным законам, мирком, который затягивает в себя обладающих определенного толка восприимчивостью юношей и обращает их в полубезумцев, каким уже стал и он, неизменно и неправомерно считающих, будто это они играют в шахматы, между тем как шахматы играют ими.

Это мир, который он может покинуть, если уже не слишком поздно. А может и примириться с ним, подобно молодым людям, которые его окружают: удовольствоваться браком, домом, автомобилем, удовольствоваться тем, что способна предложить реальная жизнь, и тратить все силы свои на работу. Он с сокрушением видит, насколько гладко срабатывает принцип реального, видит, как прыщавый юноша, понукаемый одиночеством, довольствуется девушкой с тусклыми волосами и толстыми ногами, как всякий, каким бы непривлекательным он ни был, в конечном счете отыскивает для себя спутницу жизни. Не проще ли простого и его проблема: не в том ли она состоит, что он все это время переоценивал свою рыночную ценность, дурачил себя верой в то, что его удел – это скульпторши и актрисы, между тем как настоящий удел его – воспитательница ближайшего детского сада или только-только назначенная заведующая обувным магазином?

Женитьба: кто бы мог подумать, что когда-нибудь он ощутит притягательность брака, пусть даже еле приметную! Поддаваться-то ей он не собирается, пока что. Но это одна из возможностей, которую он вертит так и этак в уме, поглощая у газовой плиты майора Аркрайта хлеб и сардельки, слушая радио под скороговорку бьющего в окна дождя.

Глава девятнадцатая

Льет дождь. Ганапати и он одиноко сидят в столовой, сражаясь в «быстрые шахматы» на карманной доске индийца. Ганапати, по обыкновению, выигрывает.

– Вам надо уехать в Америку, – говорит Ганапати. – Здесь вы попусту тратите время. Мы все попусту тратим время.

Он качает головой:

– Это нереально.

Он уже не раз подумывал о том, чтобы попытаться найти работу в Америке, и решил, что делать этого не стоит. Решение трусоватое, но верное. Особого таланта по части программирования у него нет. Его коллеги по группе «Атлас» пусть и не имеют ученых степеней, однако головы у них более ясные, суть вычислительных проблем они схватывают быстрее и основательнее, чем это когда-либо удастся ему. В групповых обсуждениях он едва поспевает за ними, ему вечно приходится делать вид, будто он все понимает, а после разбираться во всем самостоятельно. Зачем американскому бизнесу такой человек? Америка – это вам не Англия. Америка крута и безжалостна: если он каким-то чудом, обманом и сможет получить там работу, его мигом раскусят. Кроме того, он читал Аллена Гинзберга, читал Уильяма Берроуза. Он знает, что делает Америка с художниками: сводит их с ума, сажает под замок, изгоняет.

– Вы могли бы получить университетскую стипендию, – говорит Ганапати. – Я же получил – и вам это труда не составит.

Он пристально вглядывается в Ганапати. Неужели тот и вправду настолько наивен? Идет холодная война. Америка и Россия воюют за души и умы индийцев, иракцев, нигерийцев; университетская стипендия – одна из приманок. А души и умы белых этим странам неинтересны, и уж тем более души и умы немногих белых, не прижившихся в Африке.

– Я подумаю, – говорит он и меняет тему разговора. Никакого желания думать об этом у него нет.

Фотография на первой странице «Гардиан»: вьетнамский солдат в форме, похожей на американскую, беспомощно стоит посреди моря огня. САМОУБИЙЦЫ-ПОДРЫВНИКИ СЕЮТ ПАНИКУ В Ю. ВЬЕТНАМЕ – гласит заголовок. Отряд вьетконговских саперов проник за колючую проволоку, ограждавшую американскую воздушную базу в Плейку, взорвал двадцать четыре самолета и поджег цистерны с горючим. Все подрывники погибли.

Ганапати, показавший ему газету, в восторге; да он и сам ощущает прилив мстительных чувств. С тех пор как он приехал в Англию, британские газеты и Би-би-си только и твердят что о победах американцев, при которых вьетконговцы гибнут тысячами, а сами американцы не получают даже царапины. Если и проскальзывает порой слово критики в адрес американцев, звучит оно почти неслышно. Он с трудом заставляет себя читать военные репортажи, его от них едва ли не тошнит. Теперь вьетконговцы ответили ударом, и героизм их отрицать невозможно.

О Вьетнаме он с Ганапати никогда не беседовал. Поскольку Ганапати учился в Америке, он полагал, что индиец либо поддерживает войну, либо так же безразличен к ней, как и все, кто работает в «Интернэшнл компьютерс». И вот внезапно улыбка и поблескивающие глаза индийца открывают его истинное лицо. Как бы ни нравилась Ганапати американская деловитость, как бы ни тосковал он по американским гамбургерам, индиец принимает сторону вьетнамцев, потому что они – его братья-азиаты.

Вот и все. Тем эта история и кончается. Больше они о войне не говорят. И однако ж он пуще прежнего гадает – что делает Ганапати в Англии, в самом сердце ее, зачем работает над проектом, к которому не испытывает ни малейшего уважения? Не лучше ли б чувствовал он себя в Азии, сражаясь с американцами? Может, стоит поговорить с ним, сказать ему об этом?

А сам он? Если судьба Ганапати связана с Азией, с чем связана его судьба? Сможет ли Вьетконг закрыть глаза на его происхождение и принять его услуги если не в качестве солдата или самоубийцы-подрывника, то хотя бы в качестве скромного разнорабочего? А если не Вьетконг, так его друзья и союзники китайцы?

Он пишет в китайское посольство в Лондоне. Поскольку он подозревает, что компьютеров у китайцев нет, о программировании он не упоминает. Он готов приехать в Китай и преподавать там английский, говорится в письме, внести свой вклад в борьбу мировых сил. Жалованье его устроит любое.

Он отправляет письмо и ждет ответа. А тем временем покупает «Самоучитель китайского языка» и начинает практиковаться в странных, произносимых сквозь сжатые губы звуках пекинского диалекта.

День проходит за днем, от китайцев – ни слова. Может, британская секретная служба перехватила его письмо и уничтожила? Она что же, перехватывает и уничтожает все письма, направляемые в посольство? Если так, какой смысл разрешать Китаю держать в Лондоне посольство? Или же секретная служба, перехватив его письмо, переслала его в Министерство внутренних дел с сопроводительной запиской, в которой говорится, что работающий в «Интернэшнл компьютерс» южноафриканец обнаружил прокоммунистические пристрастия? И теперь его выгонят с работы и вышлют из Англии по политическим мотивам? Если это случится, он протестовать не станет. Пусть судьба скажет свое слово; он готов принять его.

Во время наездов в Лондон он, как и прежде, заглядывает в кино, однако удовольствия получает все меньше и меньше из-за ухудшившегося зрения. Чтобы разбирать субтитры, приходится садиться в переднем ряду, да и там он щурится, напрягает глаза.

Он посещает офтальмолога и обзаводится очками в роговой оправе. Посмотрев в зеркало, он обнаруживает в себе еще пущее сходство с комичным изобретателем майора Аркрайта. С другой стороны, взглянув в окно, он с изумлением понимает, что видит на деревьях каждый листок. Сколько он себя помнит, деревья всегда выглядели расплывчатыми пятнами зелени. Может быть, ему следовало носить очки с детства? Не потому ли он так никудышно играл в крикет, не потому ли мяч вечно казался ему вылетающим ниоткуда?

В конечном счете все мы обретаем обличье наших идеальных «я», говорит Бодлер. Лицо, данное нам при рождении, медленно вытесняется желаемым, лицом наших тайных грез. Лицо, которое он видит в зеркале, – это и есть лицо его грез – длинное, траурное, с мягким, ранимым ртом и пустыми глазами, укрывшимися ныне за стеклами.

Первый фильм, который он смотрит в новых очках, – это «Евангелие от Матфея» Пазолини. Переживание тревожное. После пяти лет католического воспитания он полагал себя защищенным от притягательности образа Христова. Оказалось, что нет. Бледный, худой Иисус фильма, отшатывающийся от чужих прикосновений, расхаживающий босиком, изрекая пророчества и порицания, реален так, как никогда не был реален Иисус кровоточащего сердца. Он содрогается, когда гвозди пронзают ладони Иисуса, а когда гробница его оказывается пустой, и ангел возвещает скорбящим женам: «Не смотрите здесь, ибо он восстал», и взрывается «Missa Luba»[89], и простой народ, хромые и увечные, презираемые и отвергнутые, бегут и ковыляют по всей земле с озаренными радостью лицами, разнося благую весть, сердце его норовит взорваться, слезы непонятного ликования текут по его щекам, и он, прежде чем выйти в привычный мир, украдкой отирает их.

В другой свой приезд в город он замечает в витрине букиниста на Чаринг-Кросс-роуд толстенькую книжицу в фиолетовой обложке: «Уотт» Сэмюэла Беккета, изданный «Олимпия-пресс». «Олимпия-пресс» – издательство печально известное: обосновавшись в парижском раю, оно публикует англоязычную порнографию, распространяя ее по подписке в Англии и Америке. Однако есть у него и побочное направление – издание наиболее смелых авангардистских сочинений, той же «Лолиты» Владимира Набокова. Трудно представить себе, что Сэмюэл Беккет, автор «В ожидании Годо» и «Эндшпиля», стал бы писать порнографию. Что же это тогда за книга, «Уотт»?

Он перелистывает ее. Книга отпечатана тем же солидным шрифтом «сериф», что и «Избранные стихи» Паунда, шрифтом, означающим для него интимность, основательность. Он покупает книгу, привозит ее в дом майора Аркрайта. И с первой же страницы понимает, что напал на нечто значительное. Сидя в кровати, прислонясь спиною к подушке, он читает и читает при сочащемся из окна свете.

«Уотт» ничуть не похож на пьесы Беккета. Здесь нет столкновения, конфликта – просто льется и льется голос рассказчика, и излияния эти то и дело сдерживаются сомнениями, колебаниями, а ход повествования точно отвечает ходу его собственных мыслей. «Уотт» еще и смешон, смешон настолько, что он катается от хохота по кровати. И, добравшись до конца, начинает читать снова.

Почему никто не сказал ему, что Беккет пишет романы? Как мог он думать, что хочет писать в манере Форда, когда все это время совсем рядом присутствовал Беккет? В Форде всегда ощущалось нечто от накрахмаленной рубашки – не нравившееся ему, да только он не решался в этом признаться, – нечто, связанное с высоко ценимыми Фордом сведениями о том, в каком магазине Вест-Энда можно купить самые лучшие водительские перчатки и как отличить «Медок» от «Бона»; а вот Беккет бесклассов, внеклассов – таким хотел бы стать и он сам.

Тестировать написанные им программы приходится на «Атласе», находящемся в Кембридже, – по ночам, когда математики, обладающие приоритетным правом доступа к компьютеру, спят. Поэтому каждую вторую или третью неделю он укладывает в сумку бумаги, рулоны перфоленты, пижаму, зубную щетку и отправляется поездом в Кембридж и поселяется там в отеле «Ройал» – за счет «Интернэшнл компьютерс». С шести вечера до шести утра он работает на «Атласе». Рано утром возвращается в отель, завтракает и заваливается спать. После полудня бродит по городу, иногда заходит в кино. А затем настает время возвращаться на ночную смену в Математическую лабораторию – огромное, похожее на ангар здание, в котором стоит «Атлас».

Такой распорядок устраивает его более чем. Ему нравятся поезда, нравится безликость гостиничных номеров, нравятся обильные английские завтраки – бекон, сардельки, яйца, тосты, мармелад и кофе. Поскольку костюм носить не обязательно, он легко смешивается на улицах со студентами и даже выглядит как один из них. А проводить всю ночь наедине, если не считать дежурного инженера, с огромным «Атласом», наблюдать, как рулон перфоленты – с написанными им кодами – проносится через считыватель, как начинают вращаться катушки магнитной ленты, как на консоли вспыхивают – по его команде – лампочки, – все это дает ему ощущение власти, детское, он понимает, но, поскольку никто за ним не присматривает, может беспрепятственно им наслаждаться.

Иногда приходится оставаться в Математической лаборатории и по утрам, чтобы посовещаться с сотрудниками факультета математики. Ибо все, что есть в программном обеспечении «Атласа» по-настоящему нового, исходит не от «Интернэшнл компьютерс», но от горстки кембриджских математиков. С определенной точки зрения он просто один из подвизающихся в компьютерной индустрии профессиональных программистов, которых математический факультет Кембриджа подрядил для воплощения своих идей, как и «Интернэшнл компьютерс», с той же самой точки зрения – просто техническая фирма, нанятая Манчестерским университетом для создания спроектированного им компьютера. С этой же точки зрения он всего-навсего оплачиваемый университетом искусный подмастерье, но никак не соратник блестящих молодых ученых, обладающий правом говорить с ними как с равными.

А они и вправду блестящи. Кто он, собственно, такой? – ничем не примечательный выпускник второразрядного университета из далекой колонии, получивший привилегию обращаться по имени к докторам математики, людям, которые, стоит им открыть рот, оставляют его, сбитого с толку, далеко позади, с трудом поспешающим за ними. Проблемы, над которыми он уныло бьется неделями, разрешаются ими в мгновение ока. И очень часто за этими, как ему представлялось, проблемами они различают проблемы подлинные, делая, чтобы не обижать его, вид, будто считают, что и он тоже их различает.

Действительно ли эти люди обретаются на таких высотах компьютерной логики, с которых тупость его даже и не видна, или – по причинам, ему невнятным, поскольку им он должен казаться просто пустым местом, – они снисходят до заботы о том, чтобы он не чувствовал себя униженным в их компании? Не к этому ли и сводится цивилизованность: к бессловесной договоренности – ни одного человека, каким бы незначительным он ни был, унижать ни в коем случае не следует. В Японии, сколько он знает, так оно и есть, но, может быть, и в Англии тоже? Как бы там ни было, это достойно лишь восхищения!

Он в Кембридже, в древнем университете, он водит дружбу с великими людьми. Ему даже вручают ключ от Математической лаборатории, от черного ее хода, чтобы он мог приходить в нее и уходить, когда ему заблагорассудится. О чем еще можно мечтать? И все-таки нужно соблюдать осторожность, не увлекаться, не задирать нос. Он попал сюда благодаря удаче, и ничему иному. Поступить в Кембридж он никогда не смог бы, он не настолько одарен, чтобы получить здесь стипендию. Следует по-прежнему относиться к себе как к наемному подмастерью, иначе он обратится в такого же самозванца, каким был среди дремлющих шпилей Оксфорда[90] Джуд Фоли[91]. Рано или поздно, и скорее рано, задачи его будут решены, ключ придется вернуть, поездки в Кембридж прекратятся. Что ж, по крайней мере, пока он может наслаждаться всем этим.

Глава двадцатая

Третье его лето в Англии. Он и прочие программисты выходят после ланча на лужайку за «Поместьем», чтобы поиграть в крикет – теннисным мячиком и старой, найденной в чулане с метлами битой. В крикет он не играл с окончания школы, он тогда решил отказаться от этой игры на том основании, что командные виды спорта несовместимы с жизнью поэта и интеллектуала. Теперь он, к удивлению своему, обнаруживает, что игра доставляет ему немалое удовольствие. И не просто удовольствие – выясняется, что он и игрок-то хороший. Все приемы, которыми он с такими усилиями овладевал в детстве, нежданно-негаданно возвращаются, исполняются с новой для него легкостью и сноровкой, поскольку и руки его стали сильнее, и бояться мягкого мячика не приходится. Он оказывается лучшим, гораздо лучшим, чем его коллеги, бэтсменом, да и боулером тоже. Как, спрашивает он себя, проводили эти молодые англичане свои школьные годы? Неужели он, выходец из колоний, должен показывать им, как играть в их собственную игру?

Увлечение шахматами сходит на нет, он снова погружается в чтение. Бракнеллская библиотека мала и скудна, однако работники ее исполнены готовности заказывать все, что ему потребуется, через библиотечную сеть графства. Он читает книги по истории логики, ищет подтверждения своей интуитивной догадки о том, что логика есть человеческая выдумка, а не часть ткани бытия и, стало быть (тут необходимо сделать несколько промежуточных шагов, однако этим можно будет заняться позже), компьютеры суть просто игрушки, изобретенные мальчишками (во главе с Чарльзом Бэббиджем) на потребу других мальчишек. Существует немалое число логик альтернативных, он убежден в этом (да, но какое?), и каждая из них ничем не хуже логики «или – или». Опасность игрушки, с помощью которой он зарабатывает на жизнь, опасность, обращающая ее в нечто большее, чем просто игрушка, в том, что она прожигает в мозгах людей, пользующихся ею, проводящие пути из разряда «или – или» и тем самым навсегда запирает их в темнице двоичной логики.

Он корпит над Аристотелем, Пьером Рамусом, Рудольфом Карнапом[92]. Большей части читаемого он не понимает, однако к непониманию ему не привыкать. Сейчас он пытается отыскать только одно – тот момент в истории, когда было выбрано «или – или», а «и / или» отброшено.

У него есть книги, есть работа (уже близкая к завершению диссертация о Форде, развенчание логики), чтобы заполнять ими пустые вечера, есть полуденный крикет, есть замечательный отель «Ройал» и роскошь ночей наедине с «Атласом», совершеннейшим компьютером в мире. Может ли холостяцкая жизнь, раз УЖ приходится вести холостяцкую жизнь, сложиться лучшим образом?

Только одна тень и лежит на всем этом. Вот уже год, как он не написал ни единой стихотворной строчки. Что с ним случилось? Быть может, искусство и вправду порождается только страданием? И для того чтобы писать, он должен вновь погрузиться в страдания? Но разве не существует поэзии экстаза и даже поэзии полуденного крикета – как разновидности экстаза? Так ли уж важно, что именно движет поэзией – пока она остается поэзией?

Хоть «Атлас» и не создан для работы с текстами, он тратит глухие ночные часы на то, чтобы распечатывать тысячи строк в манере Пабло Неруды, используя в качестве лексикона подборку наиболее ярких слов из «Высот Мачу-Пикчу» в переводе Натаниела Тарна. Он приносит толстые пачки бумаги в отель «Ройал» и тщательно их изучает. «Ностальгия заварочных чайников». «Бесшабашные всадники». Если он не способен пока что писать стихи, исходящие из сердца, если сердце его пребывает не в том состоянии, чтобы рождать собственную поэзию, разве не может он, по крайности, составлять псевдостихи из фраз, рожденных машиной, и таким образом, производя сопряженные с писательством действия, снова научиться писать? Сюрреалисты записывали слова на клочках бумаги, перемешивали их в шляпе и, наудачу вытаскивая, составляли из них строки. Уильям Берроуз разреза́л страницы, перетасовывал их куски, а после склеивал один с другим. Не тем же ли занят и он? Не способно ли его орудие – какой еще поэт в Англии, да и во всем мире, имеет в своем распоряжении машину таких размеров – обратить количество в качество? И можно ли утверждать, что изобретение компьютеров изменило саму природу искусства, сделав сочинителя и состояние его души мало что значащими? Он же слышал по Третьей программе музыку, передаваемую из студии Кёльнского радио, музыку, слепленную из завываний и потрескиваний электронных устройств, уличных шумов, фрагментов старых граммофонных записей и человеческой речи. Не пора ли поэзии отправиться вдогонку за музыкой?

Он посылает несколько своих, то есть сооруженных из нерудовских, стихотворений кейптаунскому знакомому, и тот публикует их в журнале, который сам издает. Один из его компьютерных опусов перепечатывает местная газета – сопроводив издевательским комментарием. На день-другой он приобретает в Кейптауне прискорбную славу варвара, возмечтавшего подменить Шекспира машиной.

Помимо «Атласов», установленных в Кембридже и Манчестере, существует еще и третий. Этот находится в принадлежащем Министерству обороны научно-исследовательском центре атомного оружия под Олдермастоном. После того как написанное для «Атласа» программное обеспечение проходит тестирование и признается пригодным, его следует инсталлировать на олдермастонской машине. Инсталляцией же полагается заниматься программистам, которые его написали. Однако сначала программисты эти должны пройти проверку на благонадежность. Каждому из них выдают для заполнения длинную анкету с вопросами о семье, обстоятельствах жизни, опыте работы; каждого посещают на дому люди, которые представляются полицейскими, но, скорее всего, служат в военной разведке.

Все программисты-англичане получают допуски, а с ними и карточки, которые следует носить при посещениях Центра на шее, карточки с их фотографиями. После того как они появляются на входе в Олдермастон, их отводят в здание, где установлены компьютеры, и оставляют разгуливать там более или менее вольно.

А вот что касается его и Ганапати, о допусках, поскольку они иностранцы или, как называет это Ганапати, неамериканские иностранцы, не может идти и речи. Поэтому к ним прямо за воротами Центра приставляют персональных стражей, которые переводят их с места на место, не спускают с них глаз, а вступать в разговоры отказываются. Если кому-то из них требуется сходить в туалет, охранник торчит у двери кабинки; когда они едят, охранники стоят за их спинами. Разговаривать с другими людьми из «Интернэшнл компьютерс» им разрешается, но и ни с кем больше.

Его помощь мистеру Помфрету в пору IBM, как и участие в разработке бомбардировщика TSR-2, задним числом выглядят такими пустяковыми, даже комичными, что успокоить по этому поводу свою совесть ему не составляет труда. Олдермастон – совсем другое дело. За несколько недель он провел здесь десять полных дней. И когда все закончилось, подпрограммы управления магнитными лентами работали так же хорошо, как в Кембридже. Свое дело он сделал. Разумеется, существуют и другие люди, которые могли бы инсталлировать его подпрограммы, однако у них получилось бы хуже, чем у него, написавшего эти процедуры и знающего их досконально. Да, другие могли бы выполнить эту работу, но ведь не выполнили. Он мог отвертеться от нее (мог, к примеру, повести себя при каменноликом охраннике так, чтобы тот усмотрел в его действиях, а стало быть, и в душевном состоянии нечто странноватое), но не отвертелся же. Помощь мистеру Помфрету, возможно, и была пустяком, однако притворяться перед самим собой, будто и Олдермастон – пустяк, он не может.

В таком месте, как Олдермастон, бывать ему еще не приходилось. На Кембридж оно не похоже нисколько. Комнатушка, в которой он работает, как и любая другая в этом здании, дешева, функциональна, неказиста. Да и вся база, все ее приземистые, разбросанные в беспорядке кирпичные постройки уродливы – уродливостью места, знающего, что никто его не увидит, а и увидит, так не обратит внимания, места, скорее всего понимающего, что, когда начнется война, его-то первым делом с лица земли и сотрут.

Разумеется, здесь есть умные люди, нечего и сомневаться, такие же умные, как кембриджские математики, или почти такие же. И разумеется, те, мимо кого он проходит в коридорах, те, с кем разговаривать ему не дозволено, начальники отделов, исследователи, инженеры первого, второго и третьего разрядов, вполне могут быть выпускниками Кембриджа. Да, программы, которые он инсталлирует, написаны им, однако задуманы-то они людьми из Кембриджа, людьми, которые не могут не сознавать, что у компьютера, стоящего в Математической лаборатории, имеется в Олдермастоне злокозненный брат. И руки тех кембриджцев ненамного чище его. Тем не менее он, проходя через эти ворота, дыша здешним воздухом, становится соучастником гонки вооружений, холодной войны, солдатом, да еще и сражающимся на неправой стороне.

Испытания, выпадающие ему теперь, обрушиваются без предварительного предупреждения, да и не обозначают себя испытаниями. И все-таки оправдываться перед собой, ссылаясь на их нежданность, ему сложно. С самого того мгновения, когда впервые было произнесено слово «Олдермастон», он знал, что Олдермастон станет для него испытанием, и знал, что испытания этого он не пройдет, что его на это не хватит. Работая в Олдермастоне, он посвятил себя злу и оказался в определенном смысле повинным в этом куда больше, чем его коллеги-англичане: они, отказавшись участвовать в злом деле, рискнули бы своими карьерами гораздо серьезнее, чем он, перекати-поле, человек, посторонний в дрязгах, происходящих между Британией и Америкой с одной стороны и Россией – с другой.

Опыт. Вот слово, к которому он был бы рад прибегнуть, чтобы оправдаться перед собой. Художнику нужен опыт – от самого возвышенного до самого низкого. Участь художника – испытывать и высшую радость творчества, и все, что есть в жизни жалкого, убогого, постыдного. Во имя опыта он и прошел через Лондон, через убийственные дни, проведенные им в IBM, через ледяную зиму 1962-го, через один унизительный роман за другим – через все стадии жизни поэта, каждая из которых была испытанием для его души. Вот так же и к Олдермастону – к жалкой комнатушке, в которой он работает, с ее пластмассовой мебелью, с видом на зады котельной в окне, с вооруженным охранником за спиной – можно относиться как к опыту, к очередному шагу на пути в глубины.

Оправдание это не кажется ему убедительным даже на миг. Все это софистика, жалкая софистика. А если он и дальше будет уверять себя, будто ложиться в постель с Астрид и ее плюшевым мишкой – значит познавать нравственное унижение, а скармливать себе одну ложь за другой – значит познавать унижение интеллектуальное, софистика эта лишь станет еще более худосочной. Не существует, если быть безжалостно честным, ничего, что можно сказать в оправдание отсутствия для нее оправданий. Что до безжалостной честности, так это фокус не такой уж и замысловатый. Напротив, проще не бывает. Ядовитая жаба сама для себя не ядовита – точно так же и человек быстренько обрастает шкурой, которую никакой собственной честностью не прошибешь. Довольно рассусоливать, довольно разговоров! Важно только одно: поступать правильно, а уж на разумных основаниях, на неразумных или вовсе без оснований – это существенного значения не имеет.

Сообразить, что правильно, а что нет, не так уж и трудно. Ему не требуются долгие раздумья, чтобы понять, какое поведение будет самым правильным. Он может, если захочет, вести себя правильно, почти безупречно. Останавливает его только одно – вопрос о том, удастся ли ему, поступая правильно, остаться поэтом. Пытаясь представить себе, какого рода поэзия может проистечь из правильного, правильного и еще раз правильного поведения, он видит одну только голую пустоту. Все правильное скучно. Что и заводит его в тупик: он предпочел бы быть скорее дурным, чем скучным; он не питает уважения к людям, предпочитающим быть скорее дурными, чем скучными, как и к тем, кому хватает ума, чтобы дать точное словесное описание его дилеммы.

Несмотря на крикет и книги, несмотря на вечно радостных птиц, щебечущих, приветствуя восход солнца, в кроне яблони под его окном, коротать выходные оказывается для него делом трудным – в особенности воскресенья. Воскресные пробуждения страшат его. Существуют ритуалы, помогающие пережить воскресенье, сводятся они главным образом к выходу из дома на предмет покупки газеты, к чтению ее на диване и вырезанию из нее шахматных задач. Однако газеты хватает от силы часов до одиннадцати, да и чтение воскресных приложений – слишком уж очевидный способ убиения времени.

Да, он убивает время, старается убить воскресенье, чтобы поскорее настал понедельник, а с понедельником и облегчение – работа. С тех пор как он сошел в Саутгемптоне на берег, он только одним и занимался – убивал время, ожидая прихода судьбы. В Южной Африке, говорил он себе, судьбы дожидаться нечего; она может прийти (прийти подобно новобрачной!) только в Лондоне, или в Париже, или в Вене, потому что судьба обитает лишь в великих европейских городах. Почти два года он прождал, мучаясь, в Лондоне, однако судьба так к нему и не явилась. Ныне, поняв, что жизнь в Лондоне для него непосильна, он отступил в провинцию – совершил стратегический отход. Заглядывает ли судьба в провинцию, он не уверен, даже если это провинция английская, до которой от Лондона час езды по железной дороге.

Разумеется, в душе он понимает – никакая судьба не придет к нему, если он сам ее к тому не принудит. Надо сесть и начать что-то писать, иного пути нет. Но не может же он начать писать, пока не наступил нужный момент, а как бы скрупулезно он ни приготовлялся, убирая все со стола, правильно располагая настольную лампу, отчерчивая по линейке поля на чистых страницах, сидя с закрытыми глазами, освобождая голову от посторонних мыслей, – как бы ни старался, слова к нему не идут. Или, вернее, слов-то приходит много, но это не те слова, не те предложения, которые он сразу опознал бы – по их весомости, складу и соразмерности – как предначертанные судьбой.

Он ненавидит эти борения с чистым листом, ненавидит настолько, что начинает их избегать. Ему не под силу сносить тягость отчаяния, которое наваливается на него после каждой бесплодной попытки, понимание, что он снова потерпел неудачу. Лучше не увечить себя подобным образом, опять и опять. Так можно и утратить способность откликнуться на зов, когда тот прозвучит, стать слишком слабым, слишком придавленным.

Он хорошо сознает, что его несостоятельность как писателя и несостоятельность как любовника настолько отвечают одна другой, что вполне могут быть одним и тем же. Он мужчина, поэт, творец, действенное начало, а мужчине не должно ждать, когда к нему явится женщина. Напротив, это женщине надлежит ожидать мужчину. Женщина – та, кто спит, пока ее не пробудит поцелуй принца; женщина – бутон, растекающийся под ласками солнечных лучей. И пока он не приневолит себя к действию, ничего не произойдет – ни в любви, ни в искусстве. Да только не верит он в волевые усилия. Точно так же, как он не может заставить себя писать, как вынужден дожидаться воздействия некоей внешней силы – той, что привычно зовется Музой, – так не может он и приблизиться к женщине без некоего намека (от кого? – от нее? от себя? свыше?) на то, что это и есть его суженая. Если он приближается к женщине в другом настроении, все кончается тягостной связью вроде возникшей между ним и Астрид, связью, которой он норовит избежать еще до того, как она возникает.

Все это можно описать иначе и гораздо грубее. Собственно говоря, способов есть сотни – он мог бы провести остаток жизни, их перебирая. Однако самый грубый способ – сказать, что он боится: боится писательства, боится женщин. Он может, конечно, кривиться, читая стихи, напечатанные в «Диапазоне» и в «Повестке дня», однако они, по крайней мере, напечатаны, явлены миру. Как знать, быть может, авторы их провели целые годы, неприязненно гримасничая, подобно ему, перед чистым листом? Гримасничать-то они гримасничали, но ведь собрались наконец с силами и написали, как уж сумели, то, что должны были написать, и отнесли написанное на почту, и стерпели унижение отказа, как и равное ему унижение – увидеть свои излияния, при всей их убогости, в безучастной печати. И точно таким же образом эти люди могли бы найти повод, как бы ничтожен он ни был, заговорить в подземке с какой-нибудь красавицей-девушкой, а если бы та отвернулась или произнесла по-итальянски нечто презрительное, обращаясь к подруге, что ж, они молча снесли бы отпор, и на следующий день попытали бы счастья снова, с другой девушкой. Вот как это делается, как это все работает. И рано или поздно им, этим мужчинам, этим поэтам, этим любовникам улыбается удача: девушка, какой бы возвышенной красотой она ни обладала, отвечает на их слова, а там мало-помалу жизни их преображаются, его и ее, тем все и заканчивается. Что еще требуется любовнику, писателю, как не тупое, бесчувственное упорство – упорство и готовность вновь и вновь терпеть неудачу?

Его же беда в том, что к неудаче он не готов. Он хочет оценки «отлично», «альфа», ста процентов успеха для каждой своей попытки, размашистого «Превосходно!» на полях. Смешно и глупо! Ребячество! Да что говорить – он и сам это понимает. И тем не менее. Тем не менее ничего он тут поделать не может. Во всяком случае, сейчас. Может быть, завтра. Может быть, завтра создастся нужное настроение, может быть, он наберется храбрости.

Будь он человеком более теплым, ему, несомненно, было бы легче: в жизни, в любви, в поэзии. Однако в натуре его нет теплоты. Да поэзия и не рождается из теплоты. Рембо не был теплым человеком. И Бодлер не был. Горячим – да, когда это требовалось, – горячим в жизни, горячим в любви, – но не теплым. Он тоже способен быть горячим, вера в это не покидает его. Но в настоящем, в настоящем неопределенном, он холоден: холоден, студён.

И к чему же приводит отсутствие в нем тепла, отсутствие сердца? К тому, что воскресным вечером он одиноко сидит в комнате под самой крышей дома, стоящего в беркширской глуши, – вороны каркают в полях, и серое марево затягивает небо, а он сидит и играет сам с собой в шахматы, старея, ожидая наступления вечера, когда можно будет с чистой совестью поджарить себе на ужин сардельки и хлеб. В восемнадцать он мог быть поэтом. Ныне он не поэт, не писатель, не художник. Он программист, двадцатичетырехлетний программист, проживающий в мире, в котором тридцатилетних программистов не существует. В тридцать лет человек уже слишком стар, чтобы быть программистом, и потому он становится кем-то еще – каким-нибудь бизнесменом – или пускает себе пулю в лоб. Лишь потому, что он молод, потому, что нейроны его еще срабатывают более-менее безотказно, и удалось ему зацепиться в британской компьютерной индустрии, в британском обществе, в самой Британии. Он и Ганапати – две стороны одной медали: Ганапати голодает не потому, что оторвался от матери-Индии, но потому, что неправильно питается, потому, что, несмотря на его магистерскую степень, ничего не смыслит в витаминах, минеральных веществах и аминокислотах; он же играет сам с собой в игру на измор, с каждым ходом загоняя себя все дальше и дальше в угол, в поражение. Рано или поздно за Ганапати приедет «скорая помощь», и санитары войдут в его квартиру и вынесут его на носилках, с лицом укрыв простыней. Что ж, когда они унесут Ганапати, пусть приходят за ним.

Летнее время

Записные книжки

1972–1975

22 августа 1972

Во вчерашней «Санди таймс» сообщение из Франсистауна в Ботсване. На прошлой неделе, ночью, к стоящему в жилом районе дому подъехала машина, белая, американской марки. Выскочившие из нее мужчины в балаклавах вышибли входную дверь и открыли стрельбу. А отстрелявшись, подожгли дом и уехали. Соседи нашли на пепелище семь обгоревших тел: два мужских, три женских, два детских.

Убийцы выглядели чернокожими, но один из соседей, слышавший, как они переговаривались на африкаансе, уверен, что это были белые с зачерненными лицами. Их жертвами стали беженцы из Южной Африки, поселившиеся в доме лишь несколько недель назад.

Отвечая через своего пресс-секретаря на просьбу прокомментировать случившееся, министр иностранных дел Южной Африки назвал это сообщение «непроверенным». Будет проведено расследование, сказал он, которое позволит установить, действительно ли погибшие были гражданами Южной Африки. Что касается военных, неназванный источник отрицает какую-либо причастность вооруженных сил ЮАР к этой истории. По всей вероятности, полагает он, эти убийства – внутреннее дело АНК, являющееся отражением «усиливающихся разногласий» между фракциями.

Так они и приходят, неделя за неделей, рассказы о том, что творится в приграничных районах, об убийствах, за каждым из которых следует спокойное отрицание. Он читает эти сообщения и чувствует себя замаранным. Так вот ради чего он вернулся на родину! Да, но существует ли в мире место, где можно укрыться и не чувствовать себя замаранным? Разве среди снегов Швеции он ощущал бы себя более чистым, читая о своих далеких соотечественниках и самых последних их выходках?

Как избежать грязи: вопрос не нов. Давний вопрос перебежчика, который не отпускает его, оставляя на душе скверную, гноящуюся рану. Жагала сраму[93].

– Я смотрю, военные снова взялись за старое, – говорит он отцу. – На сей раз в Ботсване.

Однако отец слишком осторожен, чтобы клюнуть на такую приманку. Берясь за газету, отец старается раскрывать ее сразу на спортивных страницах, минуя политику – политику и убийства.

Ничего, кроме презрения, его отец ко всему, что находится на континенте севернее их страны, не питает. «Шуты гороховые» – так именует он лидеров африканских государств: мелких тиранов, едва умеющих написать даже собственные имена, разъезжающих в «роллс-ройсах» с банкета на банкет, облачаясь в руританские[94] мундиры, увешанные орденами, которыми они сами же себя и наградили. Африка: земля голодающих масс и правящих ими одержимых манией убийства балаганных шутов.

– Они вломились в дом в Франсистауне и перебили всех, кто там был, – упорствует тем не менее он. – Казнили их. В том числе и детей. Взгляни. Прочитай сообщение. Оно на первой странице.

Отец пожимает плечами. Отец затрудняется найти слова достаточно емкие, чтобы вместить отвращение, питаемое им, с одной стороны, к душегубам, убивающим беззащитных женщин и детей, а с другой – к террористам, ведущим свою войну из укрытий, которые находятся за пределами страны. Проблему эту отец решает тем, что с головой уходит в отчеты о крикетных матчах. В качестве ответа на нравственную дилемму такое решение имеет вид бледный, но разве его реакция – приступы гнева и отчаяния – чем-нибудь лучше?

Когда-то, давно уже, он думал, что люди, измыслившие южноафриканский вариант общественного порядка, создавшие огромную систему трудовых ресурсов, внутренних паспортов и городов-спутников, основывали свои представления о таковом на трагическом непонимании истории. А историю они понимали плохо по той причине, что родились на фермах или в маленьких городках, расположенных в глубине страны, и, будучи отгороженными от всего света языком, на котором в нем никто, кроме них, не говорит, не могли оценить масштабы тех сил, которые начиная с 1945 года сметали с лица земли старый колониальный мир. Однако говорить о непонимании ими истории – значит вводить самого себя в заблуждение. Потому что они никакой истории и не читали. Напротив, повернулись к ней спиной, отмахнулись от нее, как от кучи вранья, наваленной иностранцами, которые презирают африкандеров и, если черные вырежут тех до последней женщины и ребенка, даже бровью не поведут. Лишенные друзей, одинокие, они возвели на оконечности враждебного им континента государство-крепость и укрылись за ее стенами: здесь они будут поддерживать пламя христианской цивилизации Запада, не давать ему угаснуть, пока наконец не образумится весь прочий мир.

Так они – более-менее так – говорили, руководители Национальной партии и полицейского государства, и в течение долгого времени он думал, что говорили искренне. Больше не думает. Теперь он склоняется к мысли, что их болтовня о спасении цивилизации всегда была ничем иным, как враньем. Укрывшись за дымовой завесой патриотизма, они – вот в эту самую минуту – сидят и прикидывают, как долго еще им удастся командовать парадом (держать в руках копи и фабрики), прежде чем придется уложить чемоданы, обратить в крошево каждый обличающий их документ и улететь в Цюрих, или в Монако, или в Сан-Диего – в общем, туда, где они уже многие годы назад понакупили себе, прикрываясь холдинговыми компаниями с именами вроде «Альгро трейдинг» или «Хэндфаст секьюрити», вилл и апартаментов в виде страховки от дня расплаты (dies irae, dies illa)[95].

Согласно его новым воззрениям, пересмотренным и исправленным, люди, пославшие в Франсистаун команду убийц, вовсе не обладали ошибочными – и уж тем более трагически ошибочными – представлениями об истории; скорее всего, они тишком посмеивались над дураками, которые полагают необходимым вообще иметь представления о чем бы то ни было. Что же касается судьбы христианской цивилизации в Африке, так плевали они на нее с высокой горки. И это – это! – люди, в грязные руки которых отдана его жизнь!

Расширить: реакция отца на события нашего времени в сравнении с его собственной: их различия, их (преобладающее) сходство.

1 сентября 1972

Дом, который он делит с отцом, построен в 1920-х. Стены его сложены частью из обожженного кирпича, но преимущественно из глинобитного, и ползущая из земли сырость пропитала их до того, что они начинают крошиться. Изолировать стены от сырости – задача почти невыполнимая; лучшее, что можно сделать, – окружить дом подобием юбки из водонепроницаемого бетона и надеяться, что стены постепенно просохнут.

Из руководства по благоустройству домов он узнает, что на каждый квадратный метр бетонной подушки уходит три мешка песку, пять мешков щебня и один мешок цемента. Он подсчитывает, что, если толщина его бетонной «юбки» составит десять сантиметров, ему понадобится тридцать мешков песку, пятьдесят щебня и десять цемента, а для того, чтобы доставить их сюда на пикапе грузоподъемностью в одну тонну, придется шесть раз съездить на склад строительных материалов.

Примерно в середине первого дня работы до него доходит, что он ошибся, и самым злосчастным образом. Либо он неправильно понял сказанное в руководстве, либо перепутал в своих расчетах кубические метры с квадратными. Чтобы залить бетоном площадь в девяносто шесть квадратных метров, цемента требуется гораздо больше, чем десять мешков, – и песка со щебенкой соответственно. Стало быть, и на склад придется съездить отнюдь не шесть раз, и на работу потратить больше нескольких уик-эндов.

Неделю за неделей он, используя лопату и тачку, перемешивает песок, щебенку, цемент и воду; заливает блок за блоком жидким бетоном и разравнивает его. Спина болит, предплечья и запястья одеревенели настолько, что он с трудом удерживает в пальцах ручку. А главное, эта работа наскучивает ему. И все-таки несчастным он себя не ощущает. Он занимается тем, чем людям вроде него следовало начать заниматься еще в 1652-м, а именно сам исполняет необходимую для продолжения его жизни грязную работу. На самом деле стоит ему забыть о том, сколько времени у него на это уходит, как он начинает получать удовольствие. Существует такая штука, как хорошо уложенная бетонная плита, и эта ее хорошоуложенность видна каждому с первого взгляда. Плиты, которые он укладывает, будут лежать здесь и после того, как завершится срок аренды им этого дома, а может быть, и после того, как завершатся его земные сроки, а это будет означать, что ему удалось, в определенном смысле, обмануть смерть. Можно, пожалуй, так и продолжать всю оставшуюся жизнь укладывать плиты и каждую ночь спать крепчайшим сном, устав от тягот честного труда.

Сколь многие из оборванных рабочих, проходящих мимо него на улицах, принадлежат к когорте тайных творцов того, что их переживет: дорог, стен, пилонов? В конце концов, бессмертия своего рода, ограниченного бессмертия, достичь не так уж и трудно. Почему же в таком случае он упорствует, покрывая закорючками бумагу в слабой надежде на то, что люди, которые даже еще и не родились, дадут себе труд разбирать их?

Расширить: его готовность хвататься за исполнение не продуманных толком планов; поспешность, с которой он подменяет творческий труд занятием, никаких мыслительных усилий не требующим.

16 апреля 1973

Та же самая «Санди таймс», которая не только выставляет всем напоказ страстные романы провинциальных школьниц с их учителями, печатает фотографии надувших губки старлеток в скудных бикини и позволяет себе откровенно рассказывать о зверствах сил безопасности, сообщает, что министр внутренних дел пожаловал Брейтену Брейтенбаху визу, которая позволит ему вернуться на родину и навестить стареющих родителей. «Виза сострадания», как ее называют, распространяется не только на Брейтенбаха, но и на его жену.

Брейтенбах много лет назад покинул страну, чтобы жить в Париже, а вскоре после этого основательно подмочил свою репутацию, женившись на вьетнамке – иными словами, не на белой женщине, а на азиатке. И он не только женат на ней, но, если верить его стихотворениям, в которых она фигурирует, питает к жене страстную любовь. И тем не менее, говорится в «Санди таймс», сострадательный министр разрешил этой чете провести в стране тридцать дней, во время которых с так называемой миссис Брейтенбах будут обходиться как с белой женщиной – временно белой, почетно белой.

С момента их появления в Южной Африке за Брейтеном и Иоландой – он смуглый и красивый, она нежная и прекрасная – по пятам следуют журналисты. Мощные объективы фиксируют каждое сокровенное мгновение пикника, устроенного для этой четы друзьями, или ее спуска на байдарке по горной речке.

Брейтенбахи появляются на проходящей в Кейптауне литературной конференции. В зал битком набиваются люди, желающие поглазеть на знаменитость. В своем выступлении Брейтенбах называет африкандеров незаконнорожденным народом. Именно потому, что они незаконнорожденные и стыдятся этого, говорит Брейтенбах, африкандеры и составили невыполнимый план насильственного разделения рас.

Речь встречают бурной овацией. Вскоре после этого он и Иоланда улетают к себе в Париж, а воскресные газеты возвращаются к своему привычному меню из порочных нимфеток, блудливых супругов и государственных убийств.

Исследовать: зависть, которую белые южноафриканцы питают к Брейтенбаху, его свободе разъезжать по всему свету и полученному им неограниченному доступу к прекрасной, экзотической сексуальной партнерше.

2 сентября 1973

Вчера ночью в Мюзинберге в кинотеатре «Империя» показывали ранний фильм Куросавы «Жить». Тучный и тусклый чиновник узнает, что у него рак и жить ему осталось всего несколько месяцев. Он ошеломлен, не понимает, что ему с собой делать, за что ухватиться.

Он приглашает свою секретаршу, энергичную, но безмозглую девицу, выпить с ним чаю. Когда она пытается уйти, он удерживает ее, схватив за руку. «Я хочу быть таким же, как вы! – говорит он. – Но не умею!» Эта ничем не прикрытая мольба отталкивает ее.

Вопрос: Как повел бы себя он, если бы отец вот так же схватил его за руку?

13 сентября 1973

Ему звонят из бюро по трудоустройству, в котором он оставил сведения о себе. Одному клиенту требуется мнение специалиста, касающееся лингвистических тонкостей, плата почасовая – его это не заинтересует? Тонкостей какого рода? – осведомляется он. Этого в бюро не знают.

Он звонит по номеру, который дает ему бюро, договаривается о встрече, едет в Си-Пойнт. «Клиентом» оказывается женщина шестидесяти с чем-то лет, вдова, чей супруг, покинув наш мир, оставил свое весьма немалое состояние трастовому фонду, которым управляет его брат. Разгневанная вдова решила оспорить завещание. Две адвокатские фирмы, в которые она обращалась, посоветовали ей отказаться от этой мысли. Завещание неоспоримо – так ей там сказали. Тем не менее сдаваться она не желает. Адвокаты, убеждена вдова, неправильно истолковали сказанное в завещании. И она, махнув на них рукой, решила обратиться к специалисту по лингвистике.

Сидя за столом, на котором стоит поднесенная ему чашка чая, он читает завещание. Оно недвусмысленно. Вдова получает квартиру в Си-Пойнте и определенную сумму денег. Все остальное состояние отходит трастовому фонду, доход с которого поступает в распоряжение детей завещателя от первого брака.

– Боюсь, ничем вам помочь не смогу, – говорит он. – Формулировки завещания недвусмысленны. Они допускают только одно истолкование.

– А вот, посмотрите. – Она склоняется над его плечом и тычет пальцем в текст. Рука у нее крошечная, с усеянной крапинами кожей, средний палец украшен бриллиантом в безвкусно пышной оправе. – Тут написано: «Notwithstanding the aforesaid»[96].

– Здесь сказано, что, если вы попадаете в трудное финансовое положение и вам удастся это доказать, вы можете обратиться в трастовый фонд за поддержкой.

– У как же насчет «notwithstanding»?

– Это слово означает, что сказанное в данном пункте отменяет сказанное выше.

– Да, но это означает также, что фонд не имеет права отказывать мне. Что может значить слово «withstand»[97], если не это?

– Вопрос не в том, что значит «withstand». Вопрос в том, что значит «Notwithstanding the aforesaid». Этот оборот следует рассматривать как целое.

Она раздраженно фыркает.

– Я наняла вас не как юриста, а как знатока английского языка, – говорит она. – Завещание написано по-английски, английскими словами. Что означают эти слова? Что означает «withstand»?

«Сумасшедшая, – думает он. – И как я теперь выпутаюсь из этой истории?» Хотя, конечно, никакая она не сумасшедшая. Просто ею владеют гнев и жадность: гнев на мужа, который вывернулся из ее цепких лап, жадность к деньгам.

– Как я понимаю этот пункт, – говорит она, – если я потребую денег, никто, в том числе и деверь, отказать мне не сможет. Потому что «not withstand» именно это и значит: он не может мне препятствовать. Зачем иначе было писать именно это слово? Вы понимаете, о чем я?

– Я понимаю, о чем вы, – отвечает он.

Он покидает ее дом, унося в кармане чек на десять рандов. После того как он представит в бюро свой отчет о проделанной работе, отчет эксперта, к которому надлежит приложить заверенную нотариусом копию диплома, из коего следует, что он является специалистом по истолкованию слов английского языка, включая и слово «notwithstanding», ему выдадут остальные тридцать рандов его гонорара.

Отчета он не предоставляет. Отказывается от принадлежащих ему денег. А когда вдова звонит и спрашивает, в чем дело, молча кладет трубку на аппарат.

Проявившиеся в этой истории черты его характера: а) честность (он отказывается истолковывать завещание так, как хочется вдове); б) naiveté[98] (он упускает шанс заработать деньги).

31 мая 1975

Официально состояние войны в Южной Африке не введено, однако вполне возможно, что война уже идет. Сопротивление властям усиливается, господство закона мало-помалу отменяется. Полиция и люди, которые ею правят (как охотники правят сворой псов), почти ничем уже в их действиях не ограничены. Радио и телевидение передают под видом новостей одну официальную ложь за другой. И от всего этого прискорбного, смертельно опасного спектакля тянет душком затхлости. Прежние лозунги сплочения – «Отстоим цивилизацию белых христиан! Почтим жертвы, принесенные нашими пращурами!» – утратили всякую силу. Мы, или они, или мы и они вместе добрались до эндшпиля, и все это понимают.

Да, но пока шахматисты хитрят, добиваясь преимущества, в жертву приносятся человеческие жизни – их пожирают и преобразуют в экскременты. Подобно тому как некоторые поколения людей оказываются обреченными на уничтожение войной, участь нынешнего состоит, по всему судя, в том, чтобы его растоптали политики.

Если бы Иисус снизошел до политики, он смог бы стать ключевой фигурой римской Иудеи, большим заправилой. Именно потому, что к политике он был безразличен и безразличия своего ничуть не скрывал, его и пришлось ликвидировать. Он оставил своим приверженцам пример: как жить вне политики и умереть вне оной.

Странно это – вдруг обнаружить, что ты избрал в наставники Иисуса. Но где же искать лучшего?

Осторожно: Постарайся не доводить интерес к Иисусу до крайности, иначе у тебя получится рассказ про обращение в истинную веру.

2 июня 1975

Дом на другой стороне улицы получает новых владельцев: супружескую чету его примерно лет, с маленькими детьми и BMW. Он не обращает на них внимания, пока в один прекрасный день кто-то не стучит в его дверь.

– Здравствуйте, я Дэвид Траскотт, ваш новый сосед. Знаете, захлопнул дверь, а ключи дома остались. Можно, я от вас позвоню? – И затем, поразмыслив: – А мы с вами не знакомы?

Что-то начинает брезжить в его памяти. Да, конечно, знакомы. В 1952-м Дэвид Траскотт и он учились в одном классе, в Шестом Стандартном Школы Святого Иосифа. Может быть, продолжали бы учиться вместе и в следующих, если бы Дэвид не остался на второй год. Почему остался, понятно: в шестом началась алгебра, а в алгебре Дэвид не смыслил ни аза, азы же состояли в том, что x, y и z освобождали школьников от арифметической скуки. Да и латынь оказалась Дэвиду не по зубам – в частности, сослагательное наклонение. Он даже в столь раннем возрасте отчетливо понимал, что самое лучшее для Дэвида – махнуть рукой на школу, на алгебру и латынь, и уйти в реальный мир: деньги в банке считать или продавать обувь.

Однако, несмотря на то что беднягу то и дело секли за бестолковость – порки принимались им философски, хотя время от времени очки его запотевали от слез, – Дэвид Траскотт упорствовал в учебе, несомненно понукаемый к ней родителями. Так или иначе, рубеж Шестого Стандартного Дэвид преодолел, а за ним и Седьмого, и прочих, вплоть до Десятого; и вот он, двадцать лет спустя, аккуратненький, бодрый, преуспевающий и, судя по всему, настолько ушедший в мысли о бизнесе, что, отправляясь утром в свой офис, забывает дома ключи и – поскольку жена и дети уехали в гости – не может попасть в собственный дом.

– Так чем вы нынче занимаетесь? – спрашивает он у Дэвида, движимый чем-то большим, нежели обычная любознательность.

– Маркетингом. Работаю в «Группе Вулвортс». А вы?

– Пока ничем. Преподавал в университете, в Соединенных Штатах, теперь ищу место здесь.

– Надо бы нам посидеть, поговорить. Заходите как-нибудь, выпьем, обменяемся, что называется, нотами. Дети у вас есть?

– Я тут сам в роли дитяти. Живу с отцом. Он состарился, нуждается в присмотре. Да вы входите. Телефон вон там.

Итак, Дэвид Траскотт, не отличавший икса от игрека, стал процветающим маркетологом (или как оно называется – маркетером?), а он, без труда разбиравшийся и в иксах, и в игреках, и много в чем еще, остается безработным интеллектуалом. И что это говорит нам об устройстве мира? Похоже, это со всей откровенностью говорит нам, что путь, проходящий через латынь и алгебру, не ведет к материальному успеху. Хотя, возможно, и о большем: попытки разобраться в чем-либо суть пустая трата времени; если тебе хочется преуспеть в жизни, обзавестись счастливой семьей, хорошим домом и BMW, так ты не разобраться в чем-либо пытайся, а просто складывай числа, или жми на кнопки, или делай что-то еще – то, за что маркетеры получают столь богатые вознаграждения.

В конечном счете он и Дэвид Траскотт так и не сходятся, чтобы выпить, как оно было задумано, и обменяться обещанными нотами. Если вечером, когда Дэвид Траскотт возвращается домой, он оказывается в палисаднике перед своим домом, они по-соседски приветствуют друг друга через улицу, помахивая ладонями или кивая, но и не более того. Миссис Траскотт, маленькую, бледную женщину, то усаживающую детей во вторую семейную машину, то высаживающую их из нее, ему доводится видеть чаще, однако он ей не представлен, а случая поговорить с ней ему не выпадает. Токаи-роуд – улица с оживленным движением, опасная для детей. И ни у него, ни у Траскоттов нет сколько-нибудь основательных причин переходить ее и заглядывать в дома друг друга.

3 июня 1975

Оттуда, где живут Траскотты и он, достаточно пройти километр в южном направлении, чтобы оказаться перед Поллсмуром. Поллсмур – никто не дает себе труда называть это заведение «тюрьмой Поллсмур» – место заключения, обнесенное высокой стеной с колючей проволокой и сторожевыми башнями. Когда-то Поллсмур стоял посреди безлюдного, выросшего на песчаной почве леса. Но с ходом лет застройщики пригорода подбирались к нему все ближе – поначалу робко, потом уверенно, – и теперь, когда его окружают дома, из которых каждое утро выходят, чтобы сыграть отведенные им в национальной экономике роли, образцовые граждане, Поллсмур обратился в ландшафтную аномалию.

Конечно, в том, что южноафриканский гулаг столь непристойным образом торчит посреди чистенького пригорода, в том, что воздух, которым дышат Траскотты и он, возможно, уже прошел через легкие еретиков и преступников, присутствует ирония. Однако для варваров, как говорит Збигнев Херберт, ирония подобна соли: ты размалываешь ее зубами, с мгновение наслаждаешься вкусом, но затем вкус уходит, а жестокие факты остаются с тобой. И что прикажете делать с жестоким фактом существования Поллсмура, после того как ирония выпадает в осадок?

Продолжение: Тюремные фургоны проезжают по пути из судов к тюрьме по Токаи-роуд: промельки лиц, рук, вцепившихся в решетки на окнах; какие истории рассказывают Траскотты своим детям, как объясняют эти руки и лица, одни вызывающие, другие жалкие?

Джулия

Доктор Франкль, вы имели возможность прочитать присланные мной страницы из записных книжек Кутзее за тысяча девятьсот семьдесят второй – семьдесят пятый годы, то есть примерно те, когда вы были с ним дружны. В виде вступления к вашему рассказу скажите, навели они вас на какие-нибудь размышления? Узнали ли вы в них человека, с которым были знакомы? Узнали ли страну и время, которые он описывает?

Да, я помню Южную Африку. Помню Токаи-роуд и набитые заключенными фургоны, направлявшиеся в Поллсмур. Помню очень ясно.

Разумеется, в то время в Поллсмуре сидел и Нельсон Мандела. Вам не кажется странным, что Кутзее не упоминает о нем как о своем близком соседе?

Манделу перевели в Поллсмур позднее. В семьдесят пятом он еще оставался в тюрьме на Роббен-Айленде.

Да, конечно, совсем забыл. А каковы были отношения Кутзее с отцом? После смерти матери он и отец некоторое время жили вместе. Вы встречались с его отцом?

Несколько раз.

Видели ли вы в сыне отца?

Вы хотите узнать, походил ли Джон на отца? Физически – нет. Отец был миниатюрнее, худощавее: подтянутый человечек, по-своему красивый, хоть и явно нездоровый. Он тайком попивал, курил, вообще не следил за собой. А Джон был ярым трезвенником.

А в каких-нибудь других отношениях? Были они похожи в других отношениях?

Оба были одиночками. Людьми социально неприспособленными. Подавленными в самом широком смысле этого слова.

Так как же вы познакомились с Джоном Кутзее?

Сейчас расскажу. Но сначала вот что: я в этих его записях кое-чего не поняла – что там за курсивные приписки в конце каждой – «расширить» и так далее? Кем они сделаны? Вами?

Самим Кутзее. Это его напоминания себе, сделанные в девяносто девятом или двухтысячном, он тогда думал использовать эти записи в книге.

Понятно. Стало быть, о моем знакомстве с Джоном. Впервые я столкнулась с ним в супермаркете. Летом семьдесят второго, вскоре после того, как мы перебрались в Кейп. В те дни я проводила в супермаркетах массу времени, хотя наши потребности – я говорю о себе и о моем ребенке – были довольно скромными. Я ходила по магазинам еще и потому, что скучала, старалась почаще выбираться из дома, но главным образом потому, что супермаркет навевал на меня ощущение покоя, все в нем доставляло мне удовольствие: воздушность, белизна, чистота, музычка, тихий шелест колес, на которых катились тележки. Ну и выбор: такой соус для спагетти – этакий соус для спагетти, такая зубная щетка – этакая, и прочее и прочее. На меня это действовало успокоительно. Одни мои знакомые женщины играли в теннис, другие занимались йогой. Я ходила по магазинам.

Это был самый разгар апартеида, семидесятые, так что цветные в супермаркете встречались не часто, только среди персонала. Как и мужчины. И это тоже было частью удовольствия, которое я получала. Мне не нужно было ничего изображать. Я могла оставаться собой.

Мужчины там попадались редко, но одного я в токайском «Бери и плати» замечала раз за разом. Я его замечала, а он меня нет, был слишком занят покупками. Мало кто, посмотрев на него, назвал бы его привлекательным. Тощий, с бородой, в роговых очках и сандалиях. Он казался каким-то неправильным, ну, как бескрылая птица – или рассеянный ученый, по ошибке забредший туда вместо лаборатории. А еще в нем ощущалось что-то жалкое, ореол неудачливости. По моим догадкам, женщина в его жизни отсутствовала – и, как потом выяснилось, догадалась я правильно. Он явно нуждался в том, чтобы кто-то заботился о нем, какая-нибудь немолодая уже хиппи – в бусах, с небритыми подмышками и без косметики, – чтобы она ходила по магазинам, стряпала, прибиралась в доме, ну и, может быть, снабжала его травкой. Я не подходила к нему настолько близко, чтобы разглядеть его ступни, но готова была поручиться: ногти у него на ногах давно не стрижены.

В те дни, если какой-то мужчина смотрел на меня, я всегда это чувствовала. Ощущала нажим на руки, на ноги, на грудь, нажим мужского взгляда – иногда мягкий, иногда не очень. Вам не понять, о чем я говорю, но любая женщина поняла бы меня сразу. Так вот, в случае этого мужчины нажим отсутствовал. Какой бы то ни было.

Ну а в один прекрасный день все переменилось. Я стояла у стеллажа с канцелярскими товарами. Рождество было уже не за горами, вот я и выбирала бумагу, в которую стану заворачивать подарки, – знаете, с веселыми рождественскими мотивами: свечи, елки, северные олени. И рулон такой бумаги выскользнул у меня из рук, и я, наклонившись, чтобы поднять его, зацепила другой, и он тоже упал. Мужской голос произнес за моей спиной: «Я подниму». Принадлежал он, разумеется, вашему герою, Джону Кутзее. Он поднял оба рулона, довольно длинных, с метр примерно, и протянул их мне и, протягивая, надавил ими, нарочно или нет, я и сейчас сказать не могу, на мою грудь. Секунду-другую можно было всерьез утверждать, что его рука тискает меня – с помощью рулонов.

Безобразие, конечно. Но в то же время – ничего особенного. Я постаралась никак на него не отреагировать: не потупилась, не покраснела и уж определенно не улыбнулась. Сказала самым безразличным тоном: «Спасибо», отвернулась и снова занялась моим делом.

И тем не менее мы вступили в личный контакт – притворяться, что ничего не произошло, было глупо. Забуду ли я о нем понемногу, затеряется ли он среди других личных переживаний – это могло показать только время. Однако и проигнорировать неожиданный и столь интимный тычок было непросто. На самом деле я зашла так далеко, что, вернувшись домой, приподняла лифчик и осмотрела ту из грудей, которая этот тычок получила. Никакого следа на ней, разумеется, не осталось. Грудь как грудь, ни в чем не повинная грудь молодой женщины.

Затем, пару дней спустя, я ехала по Токаи-роуд домой и увидела, как он, мистер Тычок, топает с покупками по тротуару. И, не задумываясь, остановила машину и предложила его подвезти (вы слишком молоды и не помните, но в те дни еще было принято делать такие предложения).

Токаи семидесятых был пригородом, устремленным, как это теперь называется, вверх. Земля там стоила недешево, однако на ней вырастало множество новых зданий. Но дом, где жил Джон, принадлежал эпохе более ранней. Он был одним из коттеджей, в которых, когда на месте Токаи еще расстилались обрабатываемые земли, обитали сельские рабочие. Конечно, к нему подвели электричество, воду и канализацию, но как жилье он остался довольно примитивным. Я высадила моего пассажира у ворот, в дом он меня не пригласил.

Прошло какое-то время. Однажды, проезжая мимо этого дома по Токаи-роуд – большой, оживленной улице, – я снова увидела его. Он стоял в кузове пикапа, перебрасывая лопатой песок в тачку. На нем были шорты, тело его показалось мне бледным и не особенно сильным, но с задачей своей он, похоже, справлялся.

Картина была странноватая, поскольку в те дни увидеть белого мужчину, занятого физическим трудом, выполняющего неквалифицированную работу, доводилось редко. «Кафрская работа» – так ее обычно именовали, работа, за выполнение которой ты просто платил деньги. Ничего особенно постыдного в том, чтобы орудовать на глазах у всех лопатой, не было, но и похвального тоже. Понимаете?

Вы просили меня рассказать о Джоне, каким он был в то время, однако я не смогу нарисовать его портрет, обойдясь без всякого фона, просто вам тогда не удастся понять некоторые вещи.

Понимаю. То есть, я хотел сказать, меня это устраивает.

Я проехала, как уже было сказано, мимо, не притормозив, не помахав ему. Тем и тогда все могло бы и закончиться, все, что нас связало, и вы бы сейчас не разговаривали со мной, а находились бы в какой-то другой стране и слушали болтовню какой-то другой женщины. Однако я подумала-подумала да и развернула машину.

– Здравствуйте, чем это вы занимаетесь? – окликнула я его.

– Песок пересыпаю, как видите, – ответил он.

– Но зачем?

– Строительные работы. Не желаете взглянуть? – Он спрыгнул из кузова на землю.

– Не сейчас, – сказала я. – Как-нибудь в другой раз. Это ваш пикап?

– Да.

– Значит, ходить по магазинам пешком вам не обязательно. Вы можете их объезжать.

– Да. – Он помолчал и спросил: – Вы в этих местах живете?

– Там, дальше, – ответила я. – За Констанциабергом. В буше.

Это была шутка из тех, какими обменивались в те времена белые южноафриканцы. Потому что, разумеется, ни в каком буше я жить не могла. В буше, в настоящем буше, жили только черные. Из сказанного мной он должен был заключить, что живу я в одном из новых районов, которые выросли на месте древнего буша, покрывавшего некогда Капский полуостров.

– Ну ладно, не буду вас отвлекать, – сказала я. – А что вы строите?

– Я не строю, просто бетонирую, – ответил он. – Для строительства я умом не вышел.

Последнее я сочла шуткой, которой он ответил на мою. Потому что, если он не богат, не красив, не привлекателен – а тогда все именно так и было, – да к тому же еще и не умен, то каким же ему остается быть? Нет, разумеется, он просто обязан быть умным. Да он и выглядел умным – как выглядят умными ученые, всю жизнь горбившиеся над микроскопами: одним из тех обладателей узкого, близорукого ума, которым так к лицу очки в роговой оправе.

Вам придется поверить мне, когда я скажу, что у меня и в мыслях – в мыслях не было флиртовать с этим мужчиной. Потому что ну никаким сексуальным обаянием он не отличался. Его словно обрызгали с головы до пят какой-то нейтрализующей жидкостью, стерилизующей даже. Конечно, он был повинен в том, что ткнул меня в грудь рулоном рождественской бумаги: я этого не забыла, и грудь моя тоже. Но к тому времени я уже говорила себе: десять к одному, это было не чем иным, как следствием неуклюжести, абсолютно случайным поступком, совершить который мог только Schlemiel[99].

Так почему же я передумала? Почему вернулась? Ответить на этот вопрос непросто. Если существует такая вещь, как привязанность к человеку, так я не уверена, что вообще как-либо привязалась к Джону, а если и привязалась, то ненадолго. Привязаться к Джону – это казалось делом не из легких, все его отношение к миру было слишком подозрительным, слишком настороженным для этого. Полагаю, когда он был маленьким, мать Джона питала к нему привязанность, любила его, потому что для этого матери и существуют. Но представить себе кого-то еще, способного на такое, трудновато.

Вы ведь не станете возражать против небольшой откровенности, правда? Тогда я, с вашего разрешения, немного дополню картину. Мне было в то время двадцать шесть лет, а в плотские отношения я за всю мою жизнь успела вступить только с двумя мужчинами. С двумя. Первым был мальчик, с которым я познакомилась, когда мне было пятнадцать. Несколько лет, пока его не призвали в армию, мы были, что называется, не разлей вода. Когда его забрали, я поплакала немножко, побыла одна, а после нашла себе нового дружка. И с ним мы тоже оставались не разлей вода во все мои студенческие годы, а после окончания университета получили от наших семей благословение и поженились. И в обоих случаях принцип был такой: все или ничего. Это у меня внутри сидит: все или ничего. Так что к двадцати шести я во многих отношениях оставалась невинной. Я, например, ни малейшего представления не имела о том, как это можно соблазнить мужчину, как вообще за это взяться.

Вы только не поймите меня неправильно. Речь идет не о том, что я вела жизнь совсем уж безмятежную. В кругу, к которому принадлежали мы с мужем, такая жизнь была попросту невозможна. Далеко не один раз, на коктейлях, какой-нибудь мужчина – обычно им оказывался деловой знакомый мужа – исхитрялся сложными маневрами завлечь меня в укромный уголок и, склонившись ко мне, вполголоса осведомиться, не чувствую ли я себя в нашем пригороде одинокой – ведь Марк все время в разъездах – и не хотела бы я, ну, скажем, на следующей неделе выбраться в город и позавтракать с ним? Я, разумеется, этим мужчинам не подыгрывала, однако именно так, заключила я, и заводятся внебрачные связи. Посторонний мужчина приглашает тебя на завтрак, а после завтрака отвозит в береговой коттедж, принадлежащий его другу, который дал ему ключ, – или в один из городских отелей, – и там осуществляется постельная часть сделки. Назавтра он звонит тебе, чтобы сказать, как хорошо ему с тобой было, и спросить, не хочешь ли ты повидаться с ним в следующий вторник. Так оно и идет, вторник за вторником, – завтраки с оглядкой по сторонам, за ними постельные эпизоды, пока мужчина не перестает тебе звонить или ты не перестаешь отвечать на его звонки; а в совокупности все это называется «завести роман».

В мире бизнеса – я говорю сейчас главным образом о моем муже и его бизнесе – от мужчин требуется (так, во всяком случае, было в те дни) иметь презентабельных жен, а от их жен требуется, соответственно, презентабельность: презентабельность и покладистость – в разумных пределах. Вот почему, даже притом, что мои рассказы об авансах, которые делали мне его коллеги, расстраивали мужа, отношения между ними по-прежнему оставались вполне сердечными. Ни вспышек ярости, ни драк, ни дуэлей на рассвете – всего лишь приступы тихой злобы либо дурного настроения, да и то лишь в стенах своего дома.

Вопрос о том, кто с кем спал в этом замкнутом мирке, представляется мне теперь, когда я оглядываюсь назад, темным в мере гораздо большей, чем кто-нибудь из нас готов был тогда признать, куда более темным и куда более грязным. Мужьям и нравилось, и не нравилось, что их жен желают другие мужья. Они ощущали в этом опасность, и тем не менее она же их и возбуждала. И женщины, жены, возбуждались тоже – нужно было ослепнуть, чтобы не заметить этого. Возбуждение окружало нас, облако чувственного возбуждения. Из которого сама я решительным образом старалась выбраться. На уже упомянутых мной вечеринках я была презентабельной не менее прочих, но податливой – никогда.

В результате подругами из числа жен я не обзавелась – жены, посовещавшись, пришли к выводу, что я холодна и высокомерна. Более того, постарались довести этот вывод до моего сведения. Что касается меня, я и рада была бы сказать, что осталась равнодушной к их мнению, но это неправда, я была слишком молода и слишком не уверена в себе.

Марк не желал, конечно, чтобы я спала с другими мужчинами. И одновременно ему хотелось, чтобы они, другие, понимали, на какой женщине он женат, и завидовали ему. Примерно то же, полагаю, можно было сказать и о его друзьях и коллегах: им хотелось, чтобы чужие жены уступали их посягательствам, а их собственные хранили чистоту – чистоту, но и соблазнительность. В логическом отношении – явная бессмыслица. Основанная на таком принципе социальная микросистема неустойчива. А ведь они были бизнесменами, тем, что французы называют людьми дела – проницательными, умными (в другом значении слова «умный») мужчинами, хорошо разбиравшимися в системах, умевшими отличать устойчивую от неустойчивой. Потому я и говорю, что структура дозволенного-недозволенного, в рамках которой все они существовали, была куда более темной, чем они соглашались признать. На мой взгляд, она могла продолжать работать только при наличии значительных затрат психической энергии со стороны ее участников и только до тех пор, пока они отказываются признать то, что было – на определенном уровне сознания – хорошо им известно.

В начале нашего брака, моего и Марка, мы были настолько уверены друг в друге, что не сомневались – ничто его поколебать не может, и потому заключили договор: не иметь друг от друга никаких секретов. Что касалось меня, я – в то время, о котором рассказываю, – этот договор соблюдала. Я ничего не скрывала от Марка. Не скрывала, потому что мне и скрывать было нечего. Марк же один раз оступился. Оступился и признался мне в своем прегрешении и, пережив последствия этого признания, заколебался. После полученной им встряски он частным порядком решил, что врать все же удобнее, чем говорить правду.

Работал Марк в сфере финансовых услуг. Его фирма отыскивала для своих клиентов возможности вложения капитала и управляла от их имени этими вложениями. Клиентами были по большей части богатые южноафриканцы, стремившиеся выкачать из страны побольше денег, пока она еще не схлопнулась (они использовали именно такое слово) – или не взорвалась (я предпочитала такое). По причинам, понять которые мне так и не удалось, – в конце концов, даже в те времена существовало приспособление, именуемое телефоном, – работа Марка требовала, чтобы раз в неделю он ездил на консультации, как он их называл, в дурбанский филиал его фирмы. Если сложить все такие дни, получалось, что в Дурбане он проводил столько же времени, сколько дома.

Среди коллег Марка, «консультировавшихся» вместе с ним в том филиале, присутствовала женщина по имени Иветта. Она была старше его, африкандерка, разведенная. Поначалу он говорил о ней совершенно свободно. Она даже звонила ему пару раз домой, по делам. Потом упоминания о ней прекратились.

– У тебя какие-то нелады с Иветтой? – спросила я.

– Нет, – ответил он.

– Она привлекательная?

– Да не очень – женщина как женщина.

Из этой его уклончивости я сделала вывод: что-то у них назревает. И начала приглядываться к странным деталям – к тому, что сообщения, которые я оставляю Марку, иногда необъяснимым образом не добираются до него, к пропускаемым им авиарейсам, ну и так далее.

И однажды, когда он вернулся домой после долгой отлучки, я пошла в лобовую атаку.

– Прошлой ночью я несколько раз звонила в твой отель, но тебя там так и не нашли, – сказала я. – Ты был с Иветтой?

– Да, – ответил он.

– Ты с ней спал?

– Да, – признал он. (Простите, но врать я не хочу.)

– Почему? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Почему? – повторила я.

– Потому что, – сказал он и снова пожал плечами.

– Ну и пропади ты пропадом, – сказала я, и вышла из комнаты, и заперлась в ванной. Я не плакала – плакать, это мне даже в голову не пришло, – наоборот, меня душили мстительные чувства, и я выдавила в раковину целый тюбик зубной пасты и еще один, геля для волос, залила получившуюся гадость горячей водой, размешала все щеткой для волос и спустила в канализацию.

Такова была предыстория. После этого случая, после того, как сделанное им признание не принесло ему похвалы, которой он ожидал, Марк обратился ко лжи.

– Ты все еще встречаешься с Иветтой? – спросила я после какой-то другой его поездки.

– Мне приходится с ней встречаться, у меня выбора нет, мы же работаем вместе, – ответил он.

– Я спрашиваю, встречаешься ты с ней в том смысле?

– С тем смыслом, как ты его именуешь, покончено, – сказал он. – Это и произошло-то всего один раз.

– Один или два, – сказала я.

– Один, – повторил он, скрепляя первую ложь второй.

– Конечно, в жизни ведь всякое бывает, – подсказала я.

– Вот именно. В жизни бывает всякое.

И после этого разговоры между мной и Марком прекратились – и разговоры, и все прочее, на одну ночь.

При каждом вранье Марк старался смотреть мне прямо в глаза. «Убедить Джулию в моей честности» – так это у него, надо полагать, называлось. И как раз по этому честному взгляду я и узнавала – безошибочно, – что он врет. Вы даже представить себе не можете, насколько неумелым вруном был Марк, – насколько неумело врут мужчины вообще. Какая жалость, думала я, что мне и врать-то не о чем. Уж я бы научила Марка парочке технических приемов.

Говоря хронологически, Марк был старше, чем я, однако у меня имелась на этот счет своя точка зрения. На мой взгляд, старшей в семье была я – за мной следовал Марк, тринадцатилетний примерно, а за ним наша дочь, Кристина, которой скоро должно было исполниться два года. В смысле зрелости мой муж был ближе к ребенку, чем ко мне.

Что же касается мистера Тычка, мистера Толкача, человека, выгружавшего песок из кузова пикапа, – пора бы уж вернуться к нему, – о его возрасте я никакого представления не имела. Откуда мне было знать – он мог оказаться еще одним тринадцатилетним мальчишкой. А мог, mirabile dictum[100], и взрослым человеком. Ладно, поживем – увидим.

– В шесть раз ошибся, – говорил между тем он (а может быть, и в шестнадцать, я слушала его вполуха). – Вместо одной тонны песка – шесть. – (Или шестнадцать.) – Вместо полутора тон гравия – десять. Не иначе как я ума лишился.

– Лишились ума? – повторила я, стараясь выиграть время и подхватить нить разговора.

– Иначе как бы я сделал такую ошибку?

– А я то и дело ошибаюсь в расчетах. Десятичную запятую не там ставлю.

– Да, но промахнуться в шесть раз – это все-таки не запятую неверно поставить. Если, конечно, ты не шумер. Кстати, ответ на ваш вопрос таков: это будет продолжаться целую вечность.

Какой еще вопрос? – спросила я себя. И какое отношение вот это имеет к вечности?

– Ладно, мне пора, – сказала я. – У меня ребенок завтрака ждет.

– У вас дети?

– Да, дочка. А как же иначе? Я взрослая женщина, у меня есть муж и ребенок, которого я обязана кормить. Почему вас это удивляет? С чего бы еще я проводила столько времени в «Бери и плати»?

– Ну, чтобы музыку слушать, – гипотетически высказался он.

– А вы? У вас есть семья?

– Отец, который живет со мной. Или это я с ним живу. Но семьи в общепринятом смысле слова нет. Семья моя улетучилась.

– И ни жены? Ни детей?

– Ни жены, ни детей. Я сам возвратился в положение сына.

Они всегда интересовали меня – разговоры, в которых слова не имеют ничего общего с мыслями, мелькающими в головах собеседников. Например, пока мы с ним беседовали, из моей памяти вынырнул зрительный образ совершенно отвратного незнакомца – с густыми черными волосами, торчавшими у него из ушей и над верхней пуговицей рубашки, – который на самом последнем барбекю этак небрежно положил ладонь на мою ягодицу, когда я набирала себе в тарелку салат: не для того, чтобы погладить ее или ущипнуть, а просто желая примериться к ней своей здоровенной лапой. Если мое сознание оккупировал этот образ, что могло наполнять сознание моего не столь волосатого собеседника? И какое счастье, что люди в большинстве своем – даже те, кто не силен во вранье, – сильны хотя бы по части скрытности и не показывают нам, что творится у них внутри, ни легчайшим подрагиваньем голоса, ни малейшим расширением зрачков!

– Ну что же, до свидания, – сказала я.

– До свидания, – отозвался он.

Я приехала домой, заплатила приходящей работнице, покормила Крисси и уложила ее спать, а потом испекла два противня шоколадных печений. И пока они не остыли, поехала назад, к дому на Токаи-роуд. Погода стояла чудесная, безветренная. Ваш герой (не забывайте, я еще не знала его имени) что-то такое делал во дворе с досками, молотком и гвоздями. Он был гол по пояс, плечи его покраснели от солнца.

– Здравствуйте, – сказала я. – Вы бы надели рубашку, солнце вам не полезно. Вот, я привезла немного печенья – вам и вашему отцу. Оно лучше того, что можно получить в «Бери и плати».

На лице его обозначилась опаска и даже раздражение, он отложил молоток и гвозди, взял у меня коробку.

– Я не могу пригласить вас в дом, – сказал он, – там не убрано.

Желанной гостьей я явно не была.

– Не страшно, – сказала я, – я все равно задержаться не могу. Должна вернуться к ребенку. Это просто добрососедский жест. Вы с отцом не хотите как-нибудь вечером поужинать у меня? По-соседски.

Он улыбнулся, впервые на моей памяти. Улыбка оказалась не очень привлекательной, губ он не разжал. Знал, что зубы у него не в порядке.

– Спасибо, – ответил он, – но мне придется сначала спросить об этом отца. Он не любит засиживаться допоздна.

– Скажите ему, что допоздна засиживаться не придется, – пообещала я. – Вы сможете поесть и сразу уйти. Я не обижусь. Нас будет только трое. Муж сейчас в отъезде.

Вы, наверное, уже встревожились. «Во что я впутался? – должно быть, спрашиваете вы себя. – Как может эта женщина точно помнить обыденный разговор, происходивший три десятка лет назад? И когда она перейдет к сути дела?» Ну так я вам скажу откровенно: что касается диалога, я его выдумываю на ходу. Полагаю, это вполне допустимо, поскольку речь у нас идет о писателе. Мой рассказ не точен в каждой детали, но верен по духу, в этом можете не сомневаться. Я продолжу?

[Молчание.]

Я написала на коробке с печеньями номер моего телефона.

– И уж позвольте мне заодно и имя мое назвать, – сказала я. – На случай, если оно вас интересует. Джулия.

– Джулия. В благорастворении шелков[101].

– Вот именно, – ответила я. О чем он говорит, я ни малейшего понятия не имела.

Он появился, как и обещал, на следующий вечер, но без отца.

– Отец не очень хорошо себя чувствует, – сказал он. – Принял аспирин и лег спать.

Мы поели на кухне, он и я, Крисси сидела у меня на коленях.

– Поздоровайся с дядей, – сказала я Крисси.

Однако она никаких дел с чужим мужчиной иметь не желала. Когда что-нибудь заваривается, ребенок понимает это мгновенно. Он такие вещи нюхом чует.

На самом деле Крисси Джон не понравился ни тогда, ни потом. В раннем детстве она была светленькой, голубоглазой, похожей на отца и совершенно не похожей на меня. Я вам потом покажу фотографию. Я иногда думала, что, раз у нее нет сходства со мной, она и любить меня никогда не будет. Странно. Именно я ходила за ней, занималась домашним хозяйством и тем не менее была, в сравнении с Марком, незваной гостьей, темной и странной.

Дядя. Так я называла Джона при ребенке. И впоследствии пожалела об этом. Есть что-то низкое в стремлении выдать любовника за члена семьи.

Так или иначе, мы ели, разговаривали, однако энергия, возбуждение покидали меня, я выдыхалась. Если оставить в стороне случай с оберточной бумагой, который я могла истолковать и неверно, все попытки завязать знакомство исходили от меня, и я же пригласила его в гости. «Ну и хватит, – говорила я себе. – Теперь его черед, пусть сам пуговку в петельку вставляет – или не вставляет». Так сказать.

Правда-то состоит в том, что в соблазнительницы я ну никак не годилась. Мне даже слово это, с его намеком на кружевное белье и французские духи, не нравилось. Чтобы не впасть ненароком в роль соблазнительницы, я и приодеваться к ужину не стала. На мне была та же белая хлопковая блузка и зеленые териленовые брюки (да, представьте себе, териленовые), в которых я ходила утром в супермаркет.

Не улыбайтесь. Я очень хорошо понимаю, что вела себя как книжный персонаж – какая-нибудь высоконравственная девица из, ну, скажем, Генри Джеймса, решившая, вопреки ее лучшим инстинктам, быть современной. В частности, еще и потому, что женщины моего круга, жены коллег Марка, обращались за наставлениями не к Генри Джеймсу или Джордж Элиот, а к журналам – «Вог», «Мари Клэр» или «Прекрасной леди». Но с другой стороны, для чего же и нужны книги, как не для того, чтобы изменять нашу жизнь? Если бы вы не верили в значение книг, разве поехали бы, чтобы выслушать мой рассказ о Джоне, аж в Кингстон?

Нет. Не поехал бы.

То-то и оно. Собственно, и Джона большим франтом никто не называл бы. Одни хорошие брюки, три белые рубашки, одна пара обуви: истинное дитя Депрессии. Но позвольте мне вернуться к моему рассказу.

На ужин я в тот раз приготовила лазанью. Гороховый суп, лазанья, мороженое: вот и все меню, достаточно легкое для двухлетнего ребенка. Лазанья, правда, получилась у меня сыроватой, потому что я использовала домашний сыр вместо рикотты. Я могла, конечно, съездить в магазин и второй раз, рикотту купить, но не сделала этого – из принципа, точно так же, как и переодеваться не стала, тоже из принципа.

О чем мы разговаривали за ужином? Да, собственно, ни о чем. Я занималась тем, что кормила Крисси, – не хотела, чтобы она почувствовала себя отодвинутой в сторонку. А Джон, как вы наверняка знаете, великим говоруном не был.

Нет, не знаю. Никогда его вживе не видел.

Не видели? Вы меня удивляете.

Да просто я никогда не пытался с ним встретиться. Никогда не посылал ему писем. Решил, что мне лучше обойтись без каких-либо обязательств перед ним. Тогда я буду волен написать то, что сочту нужным.

Но меня-то вы разыскали. Вы хотите написать о нем книгу, но предпочли с ним не встречаться. Писать вы будете не обо мне, однако меня о встрече попросили. Как вы это объясните?

Вы сыграли в его жизни определенную роль, были важны для него.

Откуда вам это известно?

Я лишь повторяю то, что говорил он сам, и не один раз. Не мне, другим людям.

Так он говорил, что я сыграла в его жизни важную роль? Удивительно. Что же, спасибо ему. Не за то, что он так думал, – согласна, я оказала на его жизнь немалое воздействие, – но за то, что говорил об этом другим.

Позвольте мне кое в чем признаться. Получив первое ваше письмо, я почти уж решила, что разговаривать с вами не стану. Решила, что вы охотник за сплетнями, ищейка из университетских, разжившаяся где-то списком женщин Джона и перебирающая их в надежде откопать какую-нибудь грязцу.

Невысокого же вы мнения об ученых-исследователях.

Нет, не высокого. Потому я и пытаюсь дать вам понять, что не принадлежу к числу его побед. Уж если на то пошло, это он был моей победой. Но скажите – мне интересно, – кому он говорил, что я была важна для него?

Многим. Писал об этом в письмах. Имени он не называл, но узнать вас довольно легко. А кроме того, он хранил вашу фотографию. Я наткнулся на нее, когда разбирал его бумаги.

Фотографию! Я могу ее увидеть? Вы взяли ее с собой?

Я сделаю копию и пришлю вам.

Да, конечно, я имела для него значение. Он любил меня – по-своему. Однако значение можно иметь значительное, а можно незначительное, и я сомневаюсь, что сумела подняться на уровень значительного значения. Я о том, что он никогда обо мне не писал. В книгах его я не встречаюсь. А это, на мой взгляд, означает, что настоящего, так сказать, расцвета я в его душе не достигла, не стала для него живым человеком.

[Молчание.]

Без комментариев? Вы же читали его книги. В какой из них можно найти мои следы?

На этот вопрос я ответить не могу. Я недостаточно хорошо знаю вас. А сами вы не узнали себя в каком-то из его персонажей?

Нет.

Возможно, вы просто рассеяны по его книгам, отчего сразу уловить ваше присутствие не удается.

Возможно. Но вам придется долго убеждать меня в этом. Ну хорошо, продолжим? На чем я остановилась?

Ужин. Лазанья.

Да. Лазанья. Победы. Я накормила его лазаньей, а затем он стал моей победой. Насколько откровенной я вправе быть? Поскольку он уже мертв, ему все равно, какую нескромность я себе позволю. Мы воспользовались супружеской кроватью. Если уж осквернять мой брак, решила я, так осквернять до конца. Да кровать и удобнее, чем софа или пол.

Что до самого опыта – я говорю об опыте неверности, чем все происходившее для меня по преимуществу и было, – то он оказался более странным, чем я ожидала, а закончилось все раньше, чем я успела свыкнуться с его странностью. Но возбуждающим он, вне всяких сомнений, был – от начала и до конца. Сердце у меня билось не переставая. Такое не забывается, никогда. Если вернуться к Генри Джеймсу, у Джеймса описано множество измен, но я что-то не припоминаю ни слова о возбуждении, об остроте самосознания, которое пронизывают человека во время самого акта – акта измены, я имею в виду. И это наводит меня на мысль, что Джеймс, хоть ему и нравится изображать себя великим изменником, на деле ни одной измены не совершил – плотской то есть.

Первые впечатления? Мой новоиспеченный любовник оказался костлявее мужа – и легче. «Мало ест», – помню, подумала я. Он и его отец живут в плохоньком коттеджике на Токаи-роуд, вдовец и его холостой сын, парочка неумех, неудачников, ужинающих свиной колбасой, крекерами и чаем. Поскольку он ко мне отца приводить не желает, может быть, мне самой начать заскакивать к ним с корзинками провизии?

И еще я запомнила, как он склонялся надо мной, закрыв глаза и гладя мое тело, – сосредоточенно хмурясь, словно стараясь запомнить меня посредством одних прикосновений. Ладонь его бродила вверх и вниз, вдоль и поперек. Я в то время гордилась моей фигурой. Бег трусцой, гимнастика, диета: если они не окупаются, когда ты раздеваешься перед мужчиной, то чем же еще могут они окупаться? Красавицей я, может, и не была, но, по крайности, держать меня в руках было приятно: хороший кусок женской плоти.

Если вас разговоры подобного рода смущают, скажите, и я заткнусь. В моей профессии разного рода интимности дело обычное, так что меня интимные темы не пугают, – главное, чтобы они вас не пугали. Не пугают? Нет? Можно продолжать?

Так все у нас и случилось в первый раз. Интересно, интересный опыт, но не сногсшибательный. С другой стороны, ничего сногсшибательного я и не ожидала, уж с кем с кем, но не с ним.

Чего я сразу решила избегать, так это душевной близости. Завести короткий романчик – одно, а полюбить всей душой – совсем другое.

На мой счет я была более чем уверена. Я не собиралась отдавать сердце мужчине, о котором ничего, почитай, не знала. А вот он? Не может ли он оказаться одним из тех, кто будет думать о случившемся с нами, думать да и выдумает нечто большее того, что существует на деле. Будь настороже, сказала я себе.

Однако дни шли, а о нем не было ни слуху ни духу. Каждый раз, проезжая мимо дома на Токаи-роуд, я притормаживала, вглядывалась, но его так и не увидела. И в супермаркете он не появлялся. Вывод я могла сделать только один: он меня избегает. Знак в определенном смысле хороший, однако меня он рассердил. Собственно говоря, обидел. И я написала Джону письмо, старомодное письмо, наклеила на конверт марку и опустила его в почтовый ящик. «Вы избегаете меня? – написала я. – Чем я могу убедить вас, что хочу быть вам лишь добрым другом, не более?» Ответа не последовало.

О чем я не упомянула в письме и уж тем более не стала упоминать при следующей нашей встрече, так это о том, как я провела уик-энд, последовавший непосредственно за его визитом ко мне. Мы с Марком вели себя, точно кролик с крольчихой, ублажали друг дружку в супружеской постели, на полу, под душем, где придется, даже когда бедная невинная Крисси плакала в кроватке, призывая меня.

У Марка имелись свои соображения насчет того, почему я так распалилась. Марк полагал, что я унюхала исходящий от него запах его дурбанской дамочки и решила доказать ему, что в постели я… как бы это выразиться? – что в постели она мне и в подметки не годится. В тот понедельник он должен был лететь в Дурбан, но не полетел – аннулировал билет, позвонил на работу и сказал, что болен. После чего мы вернулись в постель.

Никак он не мог насытиться мной. Его просто-напросто в упоение приводил институт буржуазного брака, возможности, которые тот предоставляет мужчине и вне, и внутри семьи.

Ну а меня – и тут я подбираю слова со всевозможной осмотрительностью, – меня невероятно возбуждала мысль, что у меня теперь двое мужчин и оба – только руку протяни. Я говорила себе, и не без некоторого потрясения: «Ты ведешь себя как шлюха! Так, может, ты шлюха и есть – по натуре?» Впрочем, подоплекой этого была самая настоящая гордость собой, тем, как я могу, оказывается, действовать на мужчину. В тот уик-энд я впервые углядела возможность бесконечного эротического развития. Имевшаяся у меня прежде картина эротической жизни была довольно банальной: ты достигаешь полового созревания, проводишь два-три года в колебаниях на краешке бассейна, потом ныряешь в него и плаваешь, пока не находишь мужчину, который тебя удовлетворяет, – и все, конец, поиски завершились. А в тот уик-энд до меня дошло наконец, что в мои двадцать шесть лет эротическая жизнь для меня только-только начинается.

А затем поступил и ответ на мое письмо. Джон позвонил мне. Начал он с осторожных вопросов: одна ли я, в отъезде ли муж? Затем последовало приглашение: не хочу ли я прийти к нему на ужин, на ранний ужин – и ребенка с собой прихватить?

Я появилась в их доме с коляской, в которой сидела Крисси. Джон ожидал меня у двери, на нем был сине-белый мясницкий передник. «Пойдемте на задний двор, – сказал он, – мы там кое-что поджариваем».

Вот тогда я и познакомилась с его отцом. Он сидел, зябко склонившись над огнем, хотя вечер еще оставался довольно теплым. Увидев меня, он встал, похрустывая суставами. Выглядел он нездорово, хотя лет ему, как я вскоре узнала, было лишь шестьдесят с чем-то.

– Рад познакомиться с вами, – сказал он и улыбнулся очень милой улыбкой. Мы с ним с самого начала поладили. – А это Крисси? Здравствуй, девочка! Тоже к нам в гости пришла, а?

В отличие от сына, по-английски он говорил с сильным африкаанским акцентом. Впрочем, английский его был более чем удовлетворительным. Оказалось, он вырос на ферме где-то в Кару, вместе с множеством братьев и сестер. И английский им преподавала домашняя учительница – школы поблизости не было, – мисс Джонс или мисс Смит, попавшая туда прямиком из «страны отцов».

В обнесенном стеной квартале, где жили мы с Марком, у каждого дома имелся внутренний дворик с очагом для барбекю. Здесь, на Токаи-роуд, подобных изысков не ведали, здесь довольствовались костерком, обложенным несколькими кирпичами. Разводить костер в ожидании прихода ребенка, в особенности такого, как Крисси, которая и на ногах-то еще стояла нетвердо, – мне это показалось несусветной глупостью. Я сделала вид, что касаюсь железной решетки, притворно вскрикнула от боли, помахала ладонью, сунула пальцы в рот. «Жжется! – сказала я Крисси. – Осторожно! Не трогай!»

Почему я запомнила такие мелочи? Потому что для меня все было внове. И потому, что я чувствовала на себе взгляд Джона и старалась не отпустить его. У меня тогда был – простите за хвастовство – красивый рот, словно для поцелуев и созданный. А девичья фамилия моя – Киш и пишется она вот так: Kiš, что в Южной Африке, где никому не было дела до замысловатых диакритик, произносили как К-И-С – K-I-S. Кис-Кис – Kiss-Kiss[102], – шипели мои одноклассницы, когда хотели меня позлить. Kiss-Kiss – и хохотали, и причмокивали губами. Я на них никакого внимания не обращала. Думала: что тут плохого, если тебя хотят целовать? Конец отступления. Я же понимаю, вам хочется услышать как можно больше о Джоне, а не обо мне и моих школьных годах.

Жареные сосиски и печеная картошка: вот меню, которое, поднапрягши воображение, измыслили двое мужчин. К сосискам – томатный соус из бутылочки, к картошке – маргарин. Одному только Богу ведомо, из какой мертвечины были они изготовлены, эти сосиски. По счастью, я прихватила с собой пару хайнцевских баночек с детским питанием.

Я изобразила благовоспитанную леди и сосиску взяла только одну. Когда начались все более частые отлучки Марка, я обнаружила, что мяса ем меньше и меньше. Питалась я главным образом фруктами, салатами и овсянкой. Но эти двое были приверженцами мяса и картошки. Ели они одинаково: молча, особенно не жуя, а все больше заглатывая, как будто еду у них могли в любой миг отнять. Едоки-одиночки.

– Как подвигаются ваши бетонные работы? – спросила я.

– Еще месяц, и, бог даст, я с ними покончу, – ответил Джон.

– Дом теперь совсем другой, – сказал его отец. – Тут и говорить не о чем. Сырости-то уже сильно поубавилось. Однако потрудиться тебе пришлось здорово, а, Джон?

Я узнала этот тон сразу – тон отца, жаждущего похвастаться сыном. И сердце мое сжалось от сочувствия к бедняге. Сыну уже за тридцать, а сказать о нем – кроме того, что он бетон умеет укладывать, – нечего! Да и сыну тоже приходится несладко: отцовская потребность гордиться им давит на него каждодневно. Знаю по себе: в школе я была отличницей, и разве что для того, чтобы дать родителям, так одиноко жившим в чужой для них стране, повод для гордости.

Как я уже сказала, его английский – отца то есть – был более чем удовлетворительным, но в том, что это не родной его язык, сомневаться не приходилось. Самые заурядные идиомы наподобие «тут и говорить не о чем» он произносил с некоторой помпезностью, словно ожидая аплодисментов.

Я спросила у него, чем он занимается (занимается: какое бессодержательное слово; впрочем, старик меня понял). Он сказал, что работает бухгалтером в центре города.

– Таскаться отсюда до центра, наверное, утомительно, – сказала я. – Разве не лучше перебраться куда-нибудь поближе?

Он пробормотал в ответ что-то неразборчивое. И наступило молчание. По-видимому, я попала в больное место. Я попыталась заговорить на другую тему – не получилось.

Я не ждала от того вечера многого, однако вялость разговора, долгие паузы и что-то еще, висевшее в воздухе – разлад между двумя этими мужчинами или их взаимная вражда, – оказалось все же большим, чем я готова была переварить. Еда была ужасной, угли костра посерели, я зябла, начинало темнеть, Крисси кусали комары. Ничто не обязывало меня и дальше сидеть в этом заросшем сорной травой дворике, ничто не обязывало принимать участие в семейных раздорах людей, которых я едва знала, даже если один из них и стал, в узком смысле слова, моим любовником. Поэтому я подняла Крисси с земли и усадила ее в коляску.

– Постойте, не уходите, – сказал Джон. – Я сварю кофе.

– Надо, – ответила я. – Ребенку давно уж спать пора.

У калитки он попытался поцеловать меня, но я была не в настроении.

Ну-с, сказала я себе в тот вечер, история такова: измены мужа рассердили меня настолько, что я, дабы наказать его и спасти мое amour propre[103], взяла да и сама ему изменила, один разок. Теперь, когда для меня стало очевидным, какой ошибкой была эта измена – во всяком случае, выбор ее соучастника, – неверность мужа предстает в новом свете, не исключено, что и она была ошибкой, а значит, и сильно переживать по ее поводу не стоит.

Думаю, в этом месте мне следует набросить на наши супружеские уик-энды вуаль скромности. Позвольте просто напомнить вам, что как раз на их фоне мои приходившиеся на будние дни отношения с Джоном себя и исчерпали. Если Джон оказался более чем слегка заинтригованным и даже увлекся мной, так это потому, что он встретил женщину, пребывавшую в расцвете ее женских сил, жившую бурной половой жизнью, которая к нему, строго говоря, отношение имела самое малое.

Мистер Винсент, я прекрасно понимаю, что вас интересует Джон, а не я. Однако единственная связанная с Джоном история, какую я могу рассказать, – или единственная, какую я рассказать готова, – это именно она и есть, история моей жизни и его участия в ней, что, разумеется, полностью отлично от истории его жизни и моего участия в ней – там материя совершенно иная. Моя история, история моей жизни, началась за годы до того, как Джон появился на сцене, и продолжалась еще годы и годы после того, как он с нее сошел. И на том ее отрезке, о котором я вам сегодня рассказываю, главными действующими лицами были Марк и я, а Джон и та дамочка из Дурбана исполняли роли второстепенные. И стало быть, вам придется выбирать. Вы либо принимаете то, что я предлагаю, либо отказываетесь от вашей затеи. Ну так что, закончить мне мое выступление или продолжить рассказ?

Продолжайте.

Вы уверены? Потому что я хочу подчеркнуть и еще кое-что. А именно. Вы совершаете большую ошибку, если думаете, что разница между двумя историями – той, которую вам хочется услышать, и той, которую вы получаете, – это не более чем вопрос перспективы, что, хотя, на мой взгляд, история Джона может быть лишь одним из многих эпизодов, образующих повесть о моей супружеской жизни, тем не менее, если ее быстренько повернуть другим боком, быстро изменить перспективу, а после по-умному все отредактировать, у вас получится история Джона и одной из прошедших через его жизнь женщин. Не так. Совсем не так. Предупреждаю вас самым серьезным образом: если, уехав отсюда, вы начнете перекраивать текст, он просто обратится в пепел. Я действительно была главным действующим лицом. А Джон действительно был второстепенным. Мне будет жаль, если вы решите, что я читаю вам наставления насчет вашего ремесла, однако в конечном счете вы скажете мне спасибо. Понимаете?

Я слушаю вас. Это не значит, что я во всем с вами согласен, но я слушаю.

Ну ладно, только не жалуйтесь потом, что я вас не предупредила.

Как я уже говорила, для меня то были великие дни – второй медовый месяц, оказавшийся слаще первого, да и протянувшийся дольше. Почему бы еще я так хорошо их запомнила? «На самом деле я прихожу к себе настоящей! – думала я. – К тому, чем способна быть женщина; к тому, что она способна делать!»

Я вас не шокирую? Скорее всего, нет. Вы принадлежите к поколению, которое ничем не проймешь. Вот мою мать то, в чем я вам признаюсь, шокировало бы – доживи она до возможности это услышать. Матери и в голову никогда не пришло бы разговаривать с незнакомым человеком так, как я разговариваю с вами.

Марк, несколько раз летавший в Сингапур, привез оттуда раннюю модель видеокамеры. И однажды установил ее в спальне, чтобы заснять наши любовные забавы. «Для истории, – сказал он. – И для возбуждения». Я не возражала. Хочет – пусть снимает. Наверное, запись и сейчас у него, может даже, он смотрит ее, когда начинает тосковать по прежним дням. А может, она лежит, позабытая, в ящике на чердаке и обнаружат ее лишь после его смерти. Чего только мы после себя не оставляем! Представьте, как у его внуков глаза полезут на лоб, когда они увидят на пленке молодого дедушку – развлекается в постели с женой-иностранкой…

Ваш муж…

Мы с Марком развелись в восемьдесят восьмом. Он женился снова – так сказать, на отскоке. Я мою преемницу ни разу не видела. Они, по-моему, на Багамах живут – или на Бермудах.

Может, передохнем? Услышали вы уже многое, да и день получился долгий.

Но ведь это, разумеется, еще не конец истории?

Напротив, это он самый и есть. По крайней мере, конец той ее части, которая имеет значение.

Однако вы и Кутзее продолжали встречаться. Несколько лет переписывались. Так что даже если, с вашей точки зрения, на этом история заканчивается – виноват, даже если на этом заканчивается та часть истории, что важна для вас, – у нее все-таки остается еще длинный шлейф логических последствий. О нем вы мне какое-нибудь представление дать можете?

Шлейф был коротким, не длинным. Я расскажу вам о нем, но не сегодня. У меня еще остались кое-какие дела. Приходите на следующей неделе. О дате вам лучше договориться с моей секретаршей.

На следующей неделе меня здесь уже не будет. А завтра мы поговорить не могли бы?

О завтра и речи быть не может. В четверг. В четверг у меня будет полчаса после приема последней больной.

* * *

Хорошо, стало быть, шлейф. С чего бы мне начать? Ладно, начну с отца Джона. Однажды утром, спустя недолгое время после того кошмарного барбекю, я ехала по Токаи-роуд и увидела мужчину, одиноко стоявшего на автобусной остановке. Это был Кутзее-старший. Я спешила, однако просто проехать мимо было бы слишком большой грубостью, поэтому я остановилась и предложила подвезти его.

Он спросил, как поживает Крисси. Скучает по отцу, ответила я, его давно уже не было дома. Потом я спросила о Джоне, о его бетонных работах. Старик ответил нечто невнятное.

На самом деле настроение у нас обоих было для разговора неподходящее, но я заставляла себя продолжать. Скажите, спросила я, если вы не против такого вопроса, давно ли скончалась ваша жена? Он ответил. О своей жизни с женой, о том, был ли он счастлив или не был, скучает ли по ней, он ничего говорить не стал.

– Джон – единственный ваш ребенок? – спросила я.

– Нет-нет, у него есть брат, младший. – Похоже, моя неосведомленность его удивила.

– Странно, – сказала я, – у Джона просто на лице написано, что он единственный ребенок в семье.

Замечание мое было задумано как критическое. Я хотела сказать, что Джон очень занят собой и на окружающих большого внимания не обращает.

Он промолчал – не спросил, например, что, собственно, бывает обычно написано на лице единственного, и только единственного, ребенка.

Я спросила, где теперь его второй сын. В Англии, ответил мистер К. Несколько лет назад уехал из Южной Африки и больше не вернется.

– Вы, наверное, скучаете по нему, – сказала я.

Он пожал плечами. Это вообще была характерная для него реакция – безмолвное пожатие плечами.

Должна вам сказать, что я с самого начала ощущала в нем какую-то непереносимую печаль. Сидя рядом со мной в машине, он, одетый в темный деловой костюм и попахивающий дешевым дезодорантом, мог показаться воплощением неукоснительной правильности, но если бы он вдруг залился слезами, я бы не удивилась, нисколько. Совершенно одинокий, если не считать старшего сына, больше всего похожего на бесчувственную рыбу, таскающийся каждый день на работу, способную, судя по всему, вымотать душу, возвращающийся вечерами в безмолвный дом, – я испытывала к нему жалость, и очень немалую.

– Ну, по чему только человек не скучает, – произнес он, когда я уже решила, что ответа не дождусь. Произнес шепотом, глядя прямо перед собой.

Я ссадила его в Уинберге, рядом с железнодорожным вокзалом.

– Спасибо, что подвезли, Джулия, – сказал он. – Вы очень добры.

Он впервые назвал меня по имени. Я могла ответить: «До скорой встречи». Могла: «Приходите ко мне с Джоном ужинать». Но не ответила ничего. Просто помахала ему и уехала.

«Какое свинство! – корила я себя. – Какое бессердечие! Почему я с ним так сурова – да, собственно, с ними обоими?»

И действительно, с какой это стати я – именно я – осуждаю Джона? Джон, по крайней мере, ухаживает за отцом. По крайней мере, случись что дурное, его отцу будет на кого опереться. Чего обо мне никак уж не скажешь. Мой отец – вам это, наверное, не интересно, да и с чего бы? но я все равно скажу, – как раз в то время мой отец лежал в частной психиатрической клинике неподалеку от Порт-Элизабета. Одежду у него отобрали, выдав взамен пижаму, ночную рубашку и шлепанцы. И был он напичкан успокоительными по самые брови. Ради чего? Да просто ради удобства больничного персонала. Потому что если он не пил свои таблетки, то начинал волноваться и кричать.

[Молчание.]

Как вы считаете, Джон любил отца?

Мальчики любят матерей, не отцов. Вы что же, и Фрейда не читали? Отцов мальчики ненавидят и стремятся лишить их расположения матерей, перетянуть его на себя. Нет, разумеется, Джон отца не любил, да он и никого не любил, не годился для этого. А вот виноватым себя перед отцом чувствовал. Чувствовал виноватым и потому вел себя как должно. С некоторыми оговорками.

Я начала рассказывать о моем отце. Он родился в девятьсот пятом, к тому времени, о котором бы говорим, ему было уже под семьдесят и он лишился рассудка. Забыл, кто он, забыл тот зачаточный английский, какого нахватался, когда попал в Южную Африку. С медицинскими сестрами он разговаривал то на немецком, то на венгерском, из которого они ни слова не понимали. И был уверен, что находится на Мадагаскаре, в исправительно-трудовом лагере. Нацисты захватили Мадагаскар, думал он, и превратили его в Strafkolonie[104] для евреев. Он и меня не помнил. При одном из моих визитов к нему принял меня за свою сестру Труди – я ее никогда не видела, но обладала незначительным сходством с ней. Отец хотел, чтобы я пошла к коменданту лагеря и попросила за него. «Ich bin der Erstgeborene», – то и дело повторял он: Я в семье первенец. Если der Erstgeborene не позволяют работать (отец был ювелиром, гранильщиком алмазов), на что станет жить его семья?

Потому-то я и оказалась здесь. Потому и стала психиатром. Из-за того, что увидела в той клинике. Из желания уберечь людей от обращения, которому подвергали в ней моего отца.

Деньги, которые требовались для содержания отца в клинике, давал мой брат, его сын. Брат был единственным, кто исправно навещал отца – навещал каждую неделю, хотя отец и его узнавал лишь от случая к случаю. В единственном имеющем значение смысле брат взвалил на себя все бремя забот об отце. Я же – в единственном имеющем значение смысле – бросила его на произвол судьбы. А я была любимицей отца – я, его возлюбленная Юлюшка, такая хорошенькая, такая умненькая, так любящая папочку!

Знаете, на что я надеюсь больше всего? На то, что в следующей жизни нам дадут возможность попросить прощения у всех, кому мы причинили боль. Мне-то придется просить его очень у многих, вы уж поверьте.

Но хватит об отцах. Вернемся к Джулии и ее прелюбодеяниям, вы ведь вон какое расстояние проделали, чтобы услышать о них.

В один прекрасный день муж объявил, что должен улететь в Гонконг на совещание с заокеанскими партнерами его фирмы.

– Сколько времени тебя не будет? – спросила я.

– Неделю, – ответил он. – Может быть, если все пойдет успешно, на день-два дольше.

Я об этом больше и думать не думала, пока незадолго до отъезда Марка мне не позвонила жена одного из его коллег, спросившая, беру ли я с собой в Гонконг вечернее платье? В Гонконг летит только Марк, ответила я, без меня. О, сказала она, я думала, что фирма пригласила всех жен. И когда Марк пришел домой, я заговорила с ним об этом.

– Мне только что звонила Джун, – сказала я. – Говорит, что собирается с Алистером в Гонконг. Что фирма пригласила туда всех жен.

– Пригласить-то она пригласила, да только платить за них не собирается, – ответил Марк. – Тебе и вправду охота лететь в такую даль, чтобы сидеть в отеле с другими нашими женами и плакаться на погоду? В Гонконге в это время настоящая парильня. И как быть с Крисси? Ее ты тоже взять хочешь?

– Никакого желания лететь в Гонконг, чтобы сидеть там в отеле с ревущим ребенком, у меня нет, – сказала я. – Я просто хотела узнать что происходит. И не попадать, когда мне звонят, в унизительное положение.

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – сказал он.

Тут он ошибался. Я знала не все. Но догадаться могла о многом. О том, например, что его дурбанская подружка тоже летит в Гонконг. И с этой минуты стала с Марком холодной как лед. «Это тебе за мысли о том, что меня возбуждают твои похождения, ублюдок!» Так я думала про себя.

Когда до него наконец что-то дошло, он спросил:

– Ты из-за Гонконга такая? Если тебе хочется в Гонконг, так ради бога, скажи только слово, зачем же расхаживать по дому, изображая тигрицу с несварением желудка?

– И какое слово тебе требуется? – поинтересовалась я. – «Пожалуйста»? «Окажите такую милость»? Нет, ни в какой Гонконг я с тобой не полечу. Ты же сам сказал – мне будет скучно сидеть там с другими женами и ныть, пока наши мужья решают где-то судьбы мира. Мне и здесь хорошо – и дел по дому хватает, и за ребенком твоим ухаживать надо.

Такие вот сложились у нас к отлету Марка отношения.

Минуточку, я запутался. Вы о каком времени говорите? Когда произошла эта поездка в Гонконг?

Где-то в семьдесят третьем, в начале семьдесят третьего. Точной даты не помню.

Стало быть, вы и Джон Кутзее встречались друг с другом уже…

Нет. Мы не встречались друг с другом. В самом начале вы спросили, как я познакомилась с Джоном, и я вам рассказала. Это была голова, так сказать, истории. Теперь мы перешли к шлейфу, к ее хвосту, к тому, как наши с ним отношения тянулись-тянулись да и прервались.

Но где же тело этой истории? – спросите вы. Тело отсутствует. Я просто-напросто не могу показать вам тело, потому что его не было. Это история бестелесная.

Ладно, вернемся к Марку, к роковому дню его отлета. Стоило ему выйти из дома, как я прыгнула в машину, покатила на Токаи-роуд и сунула под парадную дверь записку: «Если хочешь, загляни ко мне после полудня, около двух».

К двум часам я почувствовала, что у меня поднимается температура. И ребенок это тоже почувствовал. Девочка стала беспокойной, плакала, цеплялась за меня, не засыпала. Я была вся в жару, но что это за жар? – думала я. Жар безумия? Жар гнева?

Я ждала, а Джон не пришел – ни в два, ни в три. Пришел он в половине шестого, я к тому времени уже спала на софе вместе с Крисси: она, горячая и потная, лежала на моем плече.

– Прости, раньше прийти не мог, – сказал он. – У меня после полудня занятия.

Затевать что-нибудь было уже поздновато. Крисси проснулась, заревновала.

Джон возвратился попозже, как мы и договорились, и провел со мной всю ночь. Собственно, пока Марк был в Гонконге, Джон проводил в моей постели каждую ночь, уходя на рассвете, чтобы не столкнуться с нашей домашней работницей. Я досыпала свое после полудня. Как наверстывал упущенное он, не знаю. Может быть, его ученицы, португальские девочки, – вам ведь известно о них, обломках прежней португальской империи? Нет? Напомните мне потом, я вам расскажу, – может быть, расплачиваться за его ночные излишества приходилось этим девочкам.

Пылкое лето с Марком одарило меня новой концепцией секса: теперь он представлялся мне состязанием, видом борьбы, в которой вы делаете все, чтобы подчинить противника вашей эротической воле. Марк, при всех его недостатках, был более чем толковым секс-борцом, пусть и не таким изощренным и несгибаемым, как я. Вердикт же, вынесенный мной Джону, – и здесь наконец, наконец-то, наступает миг, которого вы так ждали, мистер Биограф, – вердикт, вынесенный мной Джону Кутзее после семи ночей проверочных испытаний, сводился к тому, что он – игрок не моей лиги, не той, в состав которой я в то время входила.

У Джона имелось то, что я назвала бы постельным рабочим режимом, на который он переключался, раздеваясь. В этом режиме он исполнял мужскую роль вполне удовлетворительно: удовлетворительно, со знанием дела, но – на мой вкус – не внося в нее ничего личного. У меня никогда не возникало ощущения, что он делает это со мной, со мной во всей моей реальности. Выглядело все скорее так, точно он упражнялся с неким эротическим образом, сидевшем в его голове; не исключено даже, что с образом Женщины с большой буквы.

В то время я была просто разочарована. Сейчас сказала бы больше. Сейчас я думаю так: в постели проявлялись присущие ему качества аутиста. Я, если хотите знать, не осуждаю его, просто ставлю диагноз. Для человека аутистичного типа характерно отношение к другим людям как к роботам – загадочным роботам. В свою очередь, он ожидает, что и к нему тоже будут относиться как к загадочному роботу. Аутист трактует свою влюбленность как преобразование другого человека, выбранного им другого, в непостижимый объект своего желания; а влюбленность в него самого воспринимается им, соответственно, как превращение его в непостижимый объект желания другого человека. Два непостижимых робота вступают в непостижимые сношения с телами друг друга: вот такие ощущения порождал у меня в постели Джон. В ней словно бы работали на полную мощность два производственных предприятия – его и мое. Что производилось предприятием Джона, сказать не могу, для меня это так и осталось загадкой. Короче говоря: сколько-нибудь волнующим секс с Джоном назвать было нельзя.

Я в моей практике редко встречаю пациентов, которые в точности отвечают клиническому определению аутиста. И тем не менее, если говорить об их половой жизни, я сильно подозреваю, что они отдают мастурбации предпочтение перед настоящей любовью.

Я вам уже говорила, кажется, что Джон был третьим моим мужчиной. Трое мужчин, и каждого я оставила – в том, что касается секса, – далеко позади. Увы. После этих троих я утратила всякий интерес к южноафриканцам – к белым южноафриканцам. У всех у них имелась одна общая черта, я затруднилась бы ткнуть в нее пальцем, однако она казалась мне как-то связанной с почти неуловимым мерцанием, которое появлялось в глазах коллег Марка, когда разговор заходил о будущем страны, – все они словно бы состояли в заговоре, имевшем целью создать поддельное будущее, этакую trompe-l’oeil[105], там, где прежде никакое будущее возможным не представлялось. Словно диафрагма фотоаппарата открывалась на миг, показывая их врожденную фальшивость.

Я, разумеется, тоже была и южноафриканкой, и белой – белее некуда. Я родилась среди белых, выросла среди них и жила с ними. Но у меня имелось второе «я», на которое я могла опереться: Юлия Киш или, еще того лучше, Киш Юлия из Сомбатхея. И пока я не брошу Юлию Киш, пока Юлия Киш не бросит меня, я сохраню способность видеть то, к чему слепы другие белые.

Например, в то время белым южноафриканцам нравилось считать себя евреями Африки или, по крайней мере, ее израильтянами: коварными, нещепетильными, цепкими, приземленными, правящими племенами, которые боятся их и завидуют им. Все вранье. Все чушь. Для того чтобы понять еврея, нужно быть евреем – как для того, чтобы понять мужчину, нужно быть женщиной. Эти люди вовсе не были крутыми, они даже коварными не были, а если и были, то в недостаточной мере. И уж определенно не были евреями. На самом деле они были блуждающими по лесу малыми детьми. Так я к ним теперь и отношусь: племя малых детей, за которыми присматривали рабы.

Во сне Джон ворочался, вздрагивал – так сильно, что будил меня и не давал заснуть. Когда мое терпение лопалось, я трясла его. «Тебе снится что-то плохое», – говорила я. «Мне никогда ничего не снится», – отвечал он и тут же засыпал снова. И в скором времени опять начинал дрожать и дергаться. Дошло до того, что я заскучала по Марку. Он-то, по крайней мере, спал как убитый.

Ну хватит об этом. Картину вы получили. На чувственную идиллию она не похожа. Куда там. Что еще? О чем еще вы хотите узнать?

Позвольте задать вам такой вопрос. Вы еврейка, а Джон евреем не был. Возникали у вас в связи с этим какие-нибудь разногласия?

Разногласия? С какой стати? Да и в чем они могли состоять? В конце концов, замуж я за Джона не собиралась. Нет, в этом отношении мы с ним прекраснейшим образом ладили. Если ему и трудно было с кем-то поладить, так это с северянами, в особенности с англичанами. Англичане подавляют его хорошими манерами, говорил он, благовоспитанной сдержанностью. Он предпочитал людей, в большей степени готовых раскрываться перед другими; с ними он и сам иногда набирался храбрости и немного раскрывался в ответ. Еще какие-нибудь вопросы, прежде чем я продолжу?

Нет.

Как-то утром (я забегаю вперед, но мне хотелось бы с этим покончить) ко мне пришел Джон.

– Я на минутку, – сказал он, – просто подумал, что тебе это будет интересно.

В руке он держал книгу. На обложке значилось: Дж. М. Кутзее. «Сумеречная земля».

Меня это совершенно ошарашило.

– Это ты написал? – спросила я.

О том, что он пишет, я знала; но ведь пишут многие; я и понятия не имела, что у него это настолько серьезно.

– Я принес ее тебе. Сигнальный экземпляр. Получил вчера по почте две штуки.

Я полистала книгу. Кто-то жалуется на жену. Кто-то куда-то едет в запряженном волами фургоне.

– Так это что? Роман?

– Вроде того.

Вроде того.

– Спасибо, – сказала я. – Непременно прочитаю. Ты за нее много получишь? Сможешь бросить уроки?

Ему это показалось страшно смешным. Он был в веселом настроении – из-за книги. Я его нечасто таким видела.

– Вот уж не знала, что твой отец – историк, – заметила я при нашей следующей встрече. Я имела в виду предисловие к книге, в котором автор, писатель, мой собеседник, сообщал что его отец – маленький человечек, уходящий каждое утро из дома, чтобы исполнять должность бухгалтера, – был также историком, помногу работал в архивах и наткнулся в одном из них на старинные документы.

– Ты о предисловии? – ответил он. – Нет, это я выдумал.

– А что скажет об этом твой отец? – спросила я. – О том, что ты приписал ему то, чего не было, превратил его в персонажа книги?

Джон замялся. Ему не хотелось говорить мне то, что я узнала потом: отец его «Сумеречной земли» и в глаза не видел.

– А Якобус Кутзее? – продолжала я. – Этого твоего почтенного предка ты тоже выдумал?

– Нет, Якобус Кутзее действительно жил на свете, – ответил он. – По крайней мере, существует самый настоящий письменный документ, названный записью устных показаний, которые дал под присягой человек по имени Якобус Кутзее. Внизу документа стоит крестик, поставленный, по свидетельству писца, самим не знавшим грамоты Якобусом. В этом смысле я его не придумал.

– Для неграмотного человека твой Якобус, по-моему, чересчур образован. Я заметила, он в одном месте даже Ницше цитирует.

– Ну, они были удивительными людьми, переселенцы восемнадцатого столетия. От них можно было ожидать чего угодно.

Не могу сказать, что «Сумеречная земля» мне понравилась. Я знаю, это выглядит старомодным, но я предпочитаю книги, в которых есть герои и героини, персонажи, достойные восхищения. Романов я никогда не писала, на сей счет у меня никаких амбиций не имелось, однако подозреваю, что дурных персонажей – низких, ничтожных – придумывать легче, чем хороших. Таково мое мнение, чего бы оно ни стоило.

А Кутзее вы об этом когда-нибудь говорили?

О том, что он, по-моему, выбрал путь полегче? Нет. Я просто была удивлена, что в этом моем перемежающемся любовнике, мастеровом-любителе и школьном учителе на неполной ставке, крылось нечто, позволившее ему написать книгу – и не маленькую, – более того, найти для нее издателя, пусть даже и в Йоханнесбурге. Удивлена, рада за него и даже немного горда. Глядишь, он еще и прославится. Многие из тех, кого я знала в студенческие годы, собирались стать писателями, однако ни один из них книги так и не издал.

Я раньше не спрашивал: что вы изучали в университете? Психологию?

Нет, что вы. Немецкую литературу. Готовясь к роли домохозяйки и матери, я читала Новалиса и Готфрида Бенна. Я защитила диплом по литературе, а затем в течение двух десятилетий, пока Кристина не выросла и не покинула дом, жила – как бы это поточнее сказать? – пребывала в умственной спячке. Ну а потом снова пошла учиться. Уже в Монреале. Начала с нуля, с основ фундаментальных наук, потом занялась медициной, потом выучилась на психиатра. Дорога получилась длинная.

Как по-вашему, если бы вы еще в университете занимались психологией, а не литературой, ваши отношения с Кутзее были бы иными?

Вот так вопрос! Ответ отрицательный. Если бы я изучала психологию в Южной Африке шестидесятых, то увязла бы в неврологических процессах крыс и осьминогов, а Джон ни крысой, ни осьминогом не был.

А на какое животное он походил?

Странные, однако, вопросы вы задаете! Он ни на какое животное не походил, и по причине вполне конкретной: его умственные способности, в особенности те, что заведуют внечувственными образами, были переразвиты, причем за счет животного начала. Он был Homo sapiens, а то и Homo sapiens sapiens.

Что и возвращает меня к «Сумеречной земле». Я не сказала бы, что «Сумеречная земля» как литературное произведение лишена страстности, однако что это за страстность, остается неясным. И вижу в ней книгу о жестокости, о проявлениях жестокости, связанных с разными формами завоевания территории. Но что является истинным источником этой жестокости? На мой взгляд, источник находится внутри автора. И лучшее истолкование, какое я могу дать этой книге, таково: ее сочинение было попыткой самолечения, сеансом психотерапии. Что проливает определенный свет на время, проведенное нами друг с другом, на наше совместное время.

Не уверен, что я вас понял. Вы не могли бы развить эту тему?

Чего вы не поняли?

Вы хотите сказать, что он был с вами жесток?

Нет, ни в коем случае. Со мной Джон всегда был до чрезвычайности мягок – и только. Он был тем, что я назвала бы мягкой натурой, кроткой даже. И это составляло часть его проблем. Такова была его жизненная задача: стать мягким человеком, безвредным. Давайте-ка я начну сначала. Вы наверняка помните, сколько убийств совершается в «Сумеречной земле», – и убивают там не только людей, животных тоже. Ну так вот, примерно в то время, когда вышла книга, Джон объявил мне, что стал вегетарианцем. Не знаю, долго ли он им пробыл, но я истолковала его вегетарианство как часть более обширной программы самосовершенствования. Он решил не допускать тягу к жестокости и насилию ни в одну из сфер своей жизни – включая, смею сказать, и любовную, – перенаправить их в сочинительство, которому, как следствие, предстояло обратиться в своего рода слабительное средство бесконечного действия.

Многое ли из этого вы видели уже тогда и насколько многим обязаны более поздним прозрениям психиатра?

Я видела все – оно же лежало на поверхности, копать глубоко необходимости не было, просто в то время я не владела языком, позволяющим это описать. А кроме того, у меня был с ним роман. В самый разгар любовной интриги нам не до аналитических упражнений.

Любовная интрига? Раньше вы к этому выражению не прибегали.

Ну, тогда разрешите поправиться. Эротическая связь. Я была такой молодой и зацикленной на себе, что любить – по-настоящему любить – человека, столь радикально недовершенного, не могла. Итак, я состояла в эротической связи с двумя мужчинами, в одного из них я вложила очень многое – вышла за него замуж, родила ребенка, – в другого не вложила ничего.

И то, что я ничего не вложила в Джона, объяснялось, как я теперь подозреваю, его стремлением обратить себя в уже описанное мной существо: в мягкого человека, который никому не причиняет вреда – даже бессловесным животным, даже женщине. Теперь я думаю, что могла бы быть с ним более откровенной: «Если ты по какой-то причине сдерживаешься, не стоит, в этом нет никакой нужды». Если бы я сказала ему так, если бы он принял это всерьез, если бы разрешил себе быть чуть более опрометчивым, чуть более властным, чуть более внимательным ко мне, он и впрямь мог бы вырвать меня из оков брака, который и тогда уже был для меня нехорош, а впоследствии еще и ухудшился. В сущности, он мог спасти меня – или спасти лучшие годы моей жизни, которые я, как потом выяснилось, потратила впустую.

[Молчание.]

Я как-то сбилась. О чем мы говорили?

О «Сумеречной земле».

Да. О «Сумеречной земле». С ней вам следует быть осторожным. На самом деле эта книга писалась еще до того, как мы с Джоном познакомились. Вы проверьте хронологию. Поэтому не следует читать ее как книгу о нас двоих.

Мне это и в голову не приходило.

Помню, после «Сумеречной земли» я спросила у Джона, над чем он сейчас работает. Он ответил уклончиво. Сказал:

– Я всегда над чем-нибудь работаю. Если я поддамся искушению не работать, то что буду делать с собой? Ради чего жить? Мне тогда застрелиться придется.

Меня это удивило – я говорю о потребности в писательстве. О его привычках, о том, как он проводит время, я практически ничего не знала, но впечатления маниакального труженика он на меня никогда не производил.

– Это почему же? – спросила я.

– Если я не работаю, на меня нападает депрессия, – ответил он.

– Тогда зачем тебе твой бесконечный ремонт? – спросила я. – Заплати кому-нибудь, кто займется им, и потрать освободившееся время на сочинительство.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Даже если бы у меня были деньги, чтобы нанять рабочего, а их нет, я все равно испытывал бы потребность тратить икс часов в день на то, чтобы копаться в саду, или передвигать с места на место валуны, или замешивать бетон.

И следом он произнес очередную его речь о необходимости уничтожить табу, наложенное на физический труд.

Я погадала, нет ли в ней критики в мой адрес: платя моей чернокожей домработнице, я получаю досуг, который трачу на романы с мужчинами. Впрочем, я эту мысль отбросила.

– Да, – сказала я, – в экономике ты явно не силен. Первый ее принцип состоит в том, что, если бы каждый из нас прял собственную пряжу и доил собственных коров, а не подряжал для этого других людей, мы все еще сидели бы в каменном веке. Мы же создали экономику, основанную на обмене, а она, в свой черед, сделала возможной долгую историю материального прогресса. Ты платишь кому-то за бетонирование, и это дает тебе время для сочинения книги, которая оправдывает твою бездеятельность и придает смысл твоей жизни. Более того, она может придать смысл жизни рабочего, который возится вместо тебя с бетоном. Так все мы и преуспеваем.

– А ты действительно веришь в это? – спросил он. – В то, что книги придают смысл нашей жизни?

– Да, – ответила я. – Книга должна быть топором, колющим лед, который сковывает нас изнутри. Чем же еще?

– Жестом неприятия времени. Залогом бессмертия.

– Бессмертия не существует. И книги тоже не бессмертны. Планету, которую мы топчем ногами, когда-нибудь втянет в себя и сожжет дотла солнце. После чего сама Вселенная схлопнется и исчезнет внутри черной дыры. И ничто не выживет, ни ты, ни я, ни представляющие интерес лишь для очень немногих книги о выдуманных покорителях Африки восемнадцатого столетия.

– Говоря о бессмертии, я не подразумевал существование вне времени. Только существование после физической кончины.

– Ты хочешь, чтобы тебя читали после твоей смерти?

– Возможность цепляться за эту надежду дает мне определенное утешение.

– Даже притом, что ты этого не увидишь?

– Даже притом, что я этого не увижу.

– Но зачем люди будущего станут читать написанную тобой книгу, если она обращена не к ним, если она не поможет им проникнуть в смысл их собственной жизни?

– Может быть, им все еще будет просто-напросто нравиться чтение хорошо написанных книг.

– Глупости. Это все равно что сказать: если я сооружу достаточно хороший радиограммофон, люди будут пользоваться им и в двадцать пятом веке. Не будут. Потому что к тому времени радиограммофоны, как хорошо их ни делай, устареют. И людям двадцать пятого века ни о чем говорить не будут.

– Не исключено, что и в двадцать пятом веке отыщется небольшое число тех, кому любопытно будет услышать, как звучали радиограммофоны конца двадцатого.

– Коллекционеры. Люди, свихнувшиеся на своих хобби. Ты собираешься потратить жизнь на сидение за столом и изготовление чего-то такого, что, может, будет, а может, и не будет сохранено как некий курьез?

Он пожал плечами:

– У тебя есть идея получше?

Вы думаете, что я пускаю вам пыль в глаза. Я вижу. Думаете, что я сочинила этот диалог, чтобы показать, какая я умная. Однако такими они и были в то время – наши с Джоном разговоры. Занятными. Мне они нравились, и позже, перестав встречаться с Джоном, я скучала по ним. Собственно говоря, по ним я, пожалуй, сильнее всего и скучала. Джон был единственным мужчиной, который позволял мне побивать его в честном споре, который, поняв, что проигрывает, не впадал в бешенство, не начинал вилять и не обижался. А я всегда побивала его – ну, почти всегда.

Причина была простой. Дело не в том, что Джон не умел спорить, а в том, что он жил по определенным принципам, тогда как я была прагматичной. Прагматизм всегда побивает принципы, так уж устроен наш мир. Вселенная движется, земля меняется под нашими ногами, а принципы непременно хоть на шаг от этого, да отстают. И когда они сталкиваются с реальностью, возникает комедия. Я знаю, за ним закрепилась репутация человека мрачного, однако на самом деле Джон Кутзее был довольно смешон. Был персонажем комедии. Мрачной комедии. Он и сам это понимал, неосознанно, и даже мирился с этим. Потому я и теперь вспоминаю о нем с приязнью. Если вам это интересно.

[Молчание.]

Я-то спорить всегда умела. В школе меня даже побаивались – все, в том числе и учителя. «Язык как бритва, – говорила, лишь наполовину неодобрительно, моя мать. – Девушке так спорить не пристало, девушка должна быть мягкой». Впрочем, иногда она говорила другое: «Такой, как ты, лучше всего в адвокаты податься». Мать гордилась мной, моим характером, моим острым языком. Она принадлежала к поколению, девушки которого, выходя замуж, просто перебирались из отцовского дома в дом мужа – или свекра.

Так или иначе, Джон спросил:

– У тебя есть идея получше? Ты знаешь, на что можно потратить жизнь с большей пользой?

– Нет. Но я знаю, что может встряхнуть тебя, помочь выбрать в жизни правильный путь.

– И что же?

– Найди хорошую женщину и женись на ней.

Он как-то странно посмотрел на меня и спросил:

– Это ты мне предложение делаешь?

Я рассмеялась.

– Нет, – ответила я, – я уже замужем, спасибо. Найди женщину, которая подходит тебе больше, чем я, которая сможет отвлечь тебя от самокопания.

«Я уже замужем, а значит, выйдя за тебя, окажусь повинной в двоемужии» – вот что я подразумевала. Хотя, если вдуматься, что такого уж дурного в двоемужии – не считая, конечно, его незаконности? Что обращает двоемужие в преступление, если прелюбодеяние – всего только грех, а то и разновидность отдыха? Прелюбодеяние я уже совершила, почему бы не стать заодно и двоемужницей? В конце концов, это же была Африка. Если ни одного африканца еще не отволокли в суд за то, что у него две жены, почему мне запрещено иметь двух мужей, одного, так сказать, общественного и одного личного?

– Это не – подчеркиваю, не – предложение, – сказала я, – но, говоря гипотетически, будь я свободна, ты женился бы на мне?

То был всего лишь вопрос, досужий вопрос. Тем не менее Джон, не произнеся ни слова, обнял меня и прижал к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Насколько я помню, это был первый поступок, совершенный им исключительно по велению сердца. Конечно, я видела его, обуянного животным желанием, мы же в постели не обсуждением Аристотеля занимались, однако повинующегося эмоциям – никогда. «Так что же, – не без некоторого изумления спросила я у себя, – выходит, у этой холодной рыбы все-таки имеются какие-то чувства?»

– Что такое? – осведомилась я, высвобождаясь из его объятий. – Ты хочешь мне что-то сказать?

Он молчал. Уж не плачет ли он? Я включила настольную лампу, взглянула ему в лицо. Слез на нем не было, но было выражение глубокой печали.

Я сказала:

– Если ты не сможешь объяснить мне, в чем дело, я не смогу тебе помочь.

Немного позже, когда он взял себя в руки, мы постарались обратить все происшедшее в шутку.

– Для правильной женщины, – сказала я, – ты был бы первостатейным мужем. Ответственный. Трудолюбивый. Интеллигентный. В общем, настоящий подарок. И в постели хорош.

Последнее чистой правдой не было.

– Нежный, – будто бы вспомнив упущенное, добавила я. Что также не было чистой правдой.

– И художник до мозга костей, – добавил он. – Ты забыла упомянуть об этом.

– И художник до мозга костей. Художник слова.

[Молчание.]

И?

И все. Трудный для нас обоих разговор, с которым мы успешно справились. И первый на моей памяти намек на то, что он питает ко мне более глубокие, чем я полагала, чувства.

Более глубокие, чем что?

Чем чувства, которые любой мужчина может питать к смазливой жене ближнего своего. Или к волу его, или к ослу его.

Вы хотите сказать, что он любил вас?

Любил… Любил меня или свои представления обо мне? Не знаю. Я знаю только, что у него имелись причины питать ко мне благодарность. Я же облегчила ему задачу. Есть мужчины, которым трудно ухаживать за женщиной. Они боятся открыть свое желание и нарваться на отпор. За этим страхом нередко кроется нечто случившееся в детстве. А я никогда не заставляла Джона открываться. Это я за ним ухаживала. Я соблазнила его. Я определяла условия, на которых протекал наш роман. Даже решение о том, что он закончен, и то приняла я. Так что на ваш вопрос: любил ли он? – отвечаю: он испытывал благодарность.

[Молчание.]

После я нередко гадала, что произошло бы, пойди я Джону навстречу, ответь на прилив его чувств приливом моих. Что было бы, если бы мне хватило тогда храбрости развестись с Марком, а не ждать еще тринадцать-четырнадцать лет – развестись и выйти за Джона. Может быть, я добилась бы в жизни большего? Возможно. Возможно, нет. Но тогда я и с вами разговаривала бы не как давняя любовница. А как скорбящая вдова.

Камнем преткновения была Крисси. Она очень любила отца, а мне справляться с ней становилось все трудней и трудней. Из младенческого возраста она уже вышла – ей было почти два года, – и хотя говорить обучалась медленно, и это меня беспокоило (потом выяснилось, что боялась я зря, Крисси нагнала сверстников едва ли не вскачь), зато с каждым днем становилась все проворней и бесстрашней. Она научилась выбираться из своей кроватки, и мне пришлось нанять рабочего, который соорудил на верхней площадке лестницы что-то вроде калитки, чтобы Крисси не скатилась, споткнувшись, вниз.

Помню, как-то ночью Крисси вдруг объявилась у моей кровати, стояла, потирая глаза, хныкающая, растерянная. Мне хватило присутствия духа подхватить дочку с пола и отнести в ее спальню, не дав ей сообразить, что в постели рядом со мной лежит вовсе не папа, – но что, если в следующий раз мне так не повезет?

Я не могла, разумеется, знать, как именно действует на Крисси моя двойная жизнь. С одной стороны, я говорила себе, что, пока я физически удовлетворена и живу в мире с собой, это и на девочке должно сказываться благотворно. Вам такая мысль может показаться эгоистичной, однако позвольте напомнить: в те времена, в семидесятых, прогрессивная, bien-pensant[106] точка зрения сводилась к тому, что секс есть сила добра – в любом его обличье и с любым партнером. С другой стороны, я понимала, что попеременное появление в доме то папы, то дяди Джона сбивает девочку с толку. И что будет, когда она заговорит по-настоящему? А вдруг она запутается и назовет папу дядей Джоном? Тут тогда такое начнется…

Я всегда относилась к написанному Зигмундом Фрейдом как к вздору – по большей части, – начиная с эдипова комплекса и кончая нежеланием доброго доктора видеть, что в домах его клиентов из среднего класса совершается сексуальное надругательство над детьми. Тем не менее я согласна с ним в том, что дети, даже самые маленькие, тратят кучу времени на попытки понять, какое место они занимают в семье. В случае Крисси все было довольно просто: я – солнце, расположенное в центре вселенной, а мама и папа – две мои планеты-спутницы. Мне пришлось приложить некоторые усилия к тому, чтобы она поняла – Мария, которая появлялась в доме в восемь утра и покидала его в полдень, в состав семьи не входит. «Марии пора идти домой, – говорила я дочери в присутствии Марии. – Скажи ей „пока“. У Марии есть своя девочка, ее тоже нужно кормить и ухаживать за ней». (Насчет девочки – это я выдумала для простоты. Я прекрасно знала, что кормить и одевать Марии приходится семерых детей – пятеро были ее собственными, а еще двое достались ей от сестры, которую свел в могилу туберкулез.)

Что же касается семьи в более широком смысле слова, то бабушка Крисси с моей стороны умерла, не дождавшись рождения внучки, а дедушка был заперт, как я уже говорила, в клинике. Родители Марка жили в Восточно-Капской провинции, в фермерском доме, обнесенном двухметровой изгородью под током. Вне дома они не ночевали никогда, поскольку боялись, что ферму без них ограбят, а скот угонят, и, значит, могли бы с таким же успехом сидеть в тюрьме. Старшая сестра Марка жила в тысяче миль от нас, в Сиэтле, мой брат в Кейп ни разу не приезжал. Так что семья Крисси досталась – проще некуда. Единственная сложность была связана с дядей, который ночью прокрадывался через заднюю дверь в дом и располагался в маминой постели. Кто он, этот дядя, – член семьи или вредный червячок, выедающий ее сердцевину?

А Мария – многое ли знала Мария? Я и тут ничего наверняка сказать не могла. Миграция рабочей силы была в тогдашней Южной Африке нормой, и, стало быть, к такой картине, как муж, прощающийся с женой и детьми и отправляющийся искать работу в большом городе, Марии было не привыкать. Другой вопрос – одобряла ли Мария жен, гулявших в отсутствие мужа на стороне. Ночного гостя моего Мария ни разу в глаза не видела, маловероятно, однако, что она о нем и не ведала ничего. Такие гости оставляют слишком много следов.

Но постойте-ка. Неужто уже шесть? Вот уж не думала, что так поздно. Давайте на сегодня закончим. Вы сможете прийти завтра?

Увы, завтра я улетаю домой. Отсюда в Торонто, из Торонто в Лондон. И было бы просто ужасно, если бы мы…

Ну хорошо, продолжим, но коротко. Собственно, и рассказать-то осталось немногое. С этим я быстро управлюсь.

В одну из ночей Джон явился ко мне в состоянии необычного для него возбуждения. С собой он принес маленький кассетный плеер и кассету – струнный квинтет Шуберта. Я бы эту музыку чувственной не назвала, к тому же и настроение у меня было не из лучших, однако ему приспичило заняться любовью, да еще и – прошу прощения за откровенность – прилаживая наши движения к музыке, к медленной части квинтета.

Ну-с, часть эта, может быть, и прекрасна, однако мне она показалась далеко не возбуждающей. А я еще и картинку с кассетного футляра никак из головы выбросить не могла: Франц Шуберт выглядел на ней не как бог музыки, а как страдающий от насморка затурканный венский писарь.

Не знаю, помните ли вы эту часть квинтета, но там есть длинная скрипичная ария, которую сопровождают негромкие пульсации альта, вот их-то ритму Джон и пытался следовать. Вся затея показалась мне и натужной, и нелепой. Так или иначе, а Джон учуял мою отчужденность. «Выбрось все из головы! – прошипел он. – Прочувствуй музыку!»

Знаете, ничто так не злит, как распоряжения насчет того, что ты должна чувствовать. Я отвернулась от Джона, и весь его маленький эротический эксперимент закончился пшиком.

Чуть позже он попытался объясниться. Сказал, что хотел показать мне нечто связанное с развитием чувства. Ведь у чувств имеется своя естественная история развития. В течение какого-то времени они зарождаются, потом расцветают на определенный срок – или не достигают цветения, – а затем умирают либо глохнут. Те чувства, что расцвели во времена Шуберта, теперь уже по большей части мертвы. И снова испытать их мы можем только с помощью музыки того времени. Потому что музыка – это след, автограф чувства.

Ладно, сказала я, но трахаться-то нам, слушая музыку, зачем?

Да затем, что медленная часть квинтета как раз про трах и написана, ответил он. Если бы я не сопротивлялась музыке, а впустила ее в себя и позволила ей вдохновлять меня, то ощутила бы проблески чего-то совершенно необычного: поняла бы, как воспринималась плотская любовь в послебонапартовской Австрии.

– Воспринималась кем – послебонапартовским мужчиной или послебонапартовской женщиной? – поинтересовалась я. – Господином Шубертом или госпожой Шуберт?

Это его и вправду задело. Ему не нравилось, когда высмеивались его любимые теории.

– Да и пишется музыка вовсе не о трахе, – продолжала я. – Музыка пишется о предваряющих трах эротических играх. Об ухаживании. Ты поешь деве песни до того, как залезть в ее постель, а не в самой постели. Для того и поешь, чтобы в постель залезть. И если ты несчастлив со мной в постели, так, может, это потому, что ты не покорил мое сердце.

На этом мне и закончить бы, но куда там, – меня понесло дальше.

– Ошибка, которую оба мы совершили, – продолжала я, – в том, что мы сэкономили на предварительной игре. Я тебя ни в чем не упрекаю – моя вина не меньше твоей, однако ошибка остается ошибкой. Секс гораздо вкуснее, если его предваряет доброе обстоятельное ухаживание. Он оказывается более удовлетворительным в эмоциональном смысле. И в эротическом тоже. Если ты хочешь улучшить нашу сексуальную жизнь, то, заставляя меня трахаться под музыку, ничего в этом смысле не добьешься.

Я совершенна готова была к тому, что Джон начнет спорить, отстаивать достоинства музыкального секса. Однако он на мою приманку не клюнул. Просто соорудил на лице мрачную гримасу потерпевшего крушение человека и повернулся ко мне спиной.

Я понимаю, это противоречит сказанному мной раньше – о том, что Джон умел держать удар, проигрывать, – но, видимо, на сей раз я попала ему по больному место.

Ну, в общем, так. Я уже пошла в наступление и повернуть назад не могла.

– Шел бы ты домой да попрактиковался в ухаживании, – сказала я. – Давай. Уходи. И Шуберта с собой прихвати. А как освоишь свое дело получше, вернешься обратно.

Это было жестоко, однако получил он по заслугам – не надо было отказываться от спора.

– И то верно, пойду, – хмуро ответил он. – Благо у меня там найдется чем заняться.

И начал одеваться.

«Найдется чем заняться!» Я сцапала первое, что подвернулось мне под руку, – симпатичную тарелочку из обожженной глины, коричневую с желтой каемкой, мы с Марком, когда ездили в Свазиленд, шесть таких купили. Долю мгновения я еще сохраняла способность видеть смешную сторону происходящего: смуглая, всклокоченная, гологрудая хозяйка дома демонстрирует свой бурный центральноевропейский темперамент, выкрикивая ругательства и швыряясь посудой. А потом запустила в него тарелкой.

Тарелка ударила его по шее и упала на пол не разбившись. Он пригнулся, повернулся ко мне, явно озадаченный. Уверена, в него никогда еще тарелками не кидались. «Уходи!» – крикнула, а может, даже и взвизгнула я и замахала руками. Проснулась и заплакала Крисси.

Странно сказать, но никаких сожалений я после этого не испытывала. Наоборот, ощущала возбуждение, восторг и гордость собой. «От всей души шарахнула! – говорила я себе. – Моей первой тарелкой!»

[Молчание.]

А что, были и другие?

Тарелки-то? Во множестве.

[Молчание.]

Значит, тогда ваши отношения и завершились?

Ну, не совсем. Была еще кода. Я расскажу вам о ней, на этом мы и закончим.

Настоящий конец положил им презерватив – полный уже мертвой спермы и завязанный узелком. Марк выудил его из-под нашей кровати. Меня он просто поразил. Как я могла его проглядеть? Я словно хотела, чтобы его нашли, хотела прокричать о моей неверности с крыш домов.

Мы с Марком обходились без презервативов, поэтому врать что-нибудь было бессмысленно.

– И давно это тянется? – спросил он.

– С декабря, – ответила я.

– Сука ты, – сказал он, – грязная, лживая сука! А я тебе верил!

Он собрался было выскочить из комнаты, но, видимо, передумал, обернулся и… простите, о том, что произошло следом, я говорить не стану, это слишком постыдно для пересказа, слишком. Скажу просто, что меня оно поразило, шокировало, но прежде всего разъярило.

– Вот этого, Марк, я тебе никогда не прощу, – заявила, придя в себя, я. – Есть черта, переступать которую нельзя, а ты переступил. Я ухожу. Поухаживай за Крисси сам – для разнообразия.

Произнося: «Я ухожу. Поухаживай за Крисси сам», я, клянусь вам, думала всего лишь уйти на полдня из дома, оставив Марка с ребенком. Однако стоило мне сделать пять шагов к двери, и меня озарила мысль, что это и вправду может стать мигом освобождения, мигом, в который я вырвусь из пут опостылевшего брака и обратно уже не вернусь. Тучи, клубившиеся над моей головой, клубившиеся в самой голове, поредели и испарились. «Не думай, – сказала я себе, – просто действуй!» И, не сбавив шага, развернулась на месте, поднялась наверх, покидала кое-какое белье в большую сумку и снова сбежала вниз.

Марк преградил мне дорогу.

– Куда это ты собралась? – спросил он. – К нему?

– Пошел к черту, – ответила я.

Я попыталась обогнуть его, однако он схватил меня за руку.

– Пусти! – велела я.

Ни визга, ни крика – простой, короткий приказ. И Марк молча отпустил мою руку. Точно на меня вдруг пали с небес корона и королевская мантия. Когда я отъезжала от дома, он все еще стоял, ошеломленный, в дверях.

«Как легко! – восторженно думала я. – Как легко! Почему я это раньше не сделала?» И знаете, над чем я ломала в тот миг голову – в ключевой, по сути дела, миг моей жизни, – ломала тогда и продолжаю ломать по сей день? А вот над чем: даже если некая действовавшая внутри меня сила – для простоты назовем ее подсознанием, хотя классическое понятие подсознания принимается мной лишь с оговорками, – не позволила мне заглянуть под кровать и не позволила именно для того, чтобы ускорить наступление супружеского кризиса, – почему, черт возьми, Мария не ликвидировала обличавшую меня улику, Мария, которая частью моего подсознания не была и работа которой как раз в том и состояла, чтобы чистить, мести и прибираться? Может, она нарочно оставила презерватив под кроватью? Может, нагнувшись и увидев его, Мария распрямилась и сказала себе: «Ну, это уж слишком! Либо я стою на страже святости брачного ложа, либо становлюсь соучастницей безобразных шашней!»

Временами я представляю себе, как прилетаю в Южную Африку, новую, долгожданную, демократическую Южную Африку, с единственной целью – разыскать Марию, если она еще жива, и объясниться с ней, получить от нее ответ на не дающий мне покоя вопрос.

Ну-с, я покинула дом определенно не для того, чтобы отправиться к нему, к предмету душившей Марка ревнивой злобы, однако куда же я в таком случае направлялась? Знакомых-то у меня в Кейптауне не имелось, – вернее, они имелись, но были знакомыми прежде всего Марка, а уж потом моими.

Существовало одно заведение, которое попадалось мне на глаза, когда я проезжала через Уинберг, – обветшавший старинный особняк с вывеской: «Отель „Кентербери“. Постоянное проживание. Полное или частичное питание. При поселении на неделю или на месяц – скидки». И я решила испытать отель «Кентербери».

Да, сказала женщина-портье, у них есть свободный номер, я собираюсь снять его на неделю или на срок более долгий? На неделю, ответила я, для начала.

Названный номер – терпение, я рассказываю все это не просто так – находился на первом этаже. Просторный, с маленькой ванной комнатой, компактным холодильником и французскими дверьми, ведшими на затененную, увитую виноградом веранду.

– Очень мило, – сказала я. – Беру.

– А ваш багаж? – спросила женщина.

– Багаж прибудет попозже, – ответила я, и она мигом все поняла.

Я наверняка была не первой из числа переступавших порог «Кентербери» сбежавших из дому жен. Не сомневаюсь, что через этот отель протекал целый поток доведенных до крайности супругов обоих полов. Приносивший к тому же недурной доход, поскольку многие, сняв номер на неделю, проводили там одну ночь, а наутро выписывались, раскаявшись, устав или затосковав по дому.

Ну, я-то ни в чем не раскаивалась, а уж по дому определенно не тосковала. Я более чем готова была поселиться в «Кентербери» и жить в нем до тех пор, пока изнуренный уходом за ребенком Марк не взмолится о мире.

Мне пришлось выслушать обычный вздор о мерах безопасности – ключи от дверей, ключи от ворот парка, правила парковки, правила приема гостей, такие правила, сякие правила. Гостей у меня не будет, сообщила я этой женщине.

В тот вечер я пообедала в траурном salle à manger[107] «Кентербери» и впервые увидела других его постояльцев, словно сошедших прямиком со страниц Уильяма Тревора или Мюриэл Спарк[108]. Впрочем, не приходится сомневаться, что и я произвела на них точно такое же впечатление: еще одна взволнованная беглянка от уз приевшегося брака. Легла я рано и спала крепко.

Я думала, что буду наслаждаться одиночеством. Поехала в центр города, кое-что подкупила, посмотрела выставку в Национальной галерее, перекусила в «Гарднз». Однако на второй вечер, когда я сидела за жалким обедом, состоявшим из не первой свежести салата и вареного палтуса под соусом бешамель, на меня вдруг навалилась тоска – хуже того, жалость к себе. Я вышла в вестибюль, позвонила по телефону-автомату Джону и шепотом (портье подслушивала) рассказала ему о том, где я и что я.

– Может, заехать к тебе? – спросил он. – Мы могли бы в кино сходить, на последний сеанс.

– Да, – ответила я. – Да, да, да.

Повторяю и подчеркиваю: я бросила мужа и ребенка не ради того, чтобы спать с Джоном. Не тот у нас был роман. Да на самом деле он и романом-то был навряд ли, скорее дружбой, внебрачной дружбой с сексуальной составляющей, значимость которой, для меня по крайней мере, была скорее символической, чем существенной. Я спала с Джоном, чтобы сохранить уважение к себе. Надеюсь, вам это понятно.

И тем не менее, тем не менее, через пять минут после его появления в «Кентербери» мы уже лежали в постели и более того – в кои-то веки добились в ней результатов воистину впечатляющих. Я даже расплакалась под конец.

– И чего я плачу? – всхлипывая, спросила я. – Ведь так счастлива.

– Это потому, что ты не спала прошлой ночью, – сказал он, решив, что я нуждаюсь в утешении. – И потому, что переутомилась.

Я только глаза вытаращила. «Потому, что переутомилась» – а ведь он и впрямь так думал. У меня даже дух перехватило от того, каким тупым он может быть, каким неспособным хоть что-то почувствовать. И все же на свой дурацкий манер он был, пожалуй что, прав. Потому что весь этот прожитый мной на свободе день окрасило то и дело всплывавшее в моей памяти воспоминание, воспоминание об унизительной стычке с Марком, оставлявшее во мне ощущение скорее выпоротого ребенка, чем нагрешившей супруги. Если бы не оно, я, наверное, не позвонила бы Джону, а значит, и не легла бы с ним в постель. Так что все правильно: я была расстроена – и разве не было у меня для того причин? Как-никак весь мой мир перевернулся с ног на голову.

Располагала я и еще одним поводом для того, чтобы испытывать неловкость: им был стыд пойманной за руку женщины. Потому что на самом-то деле, если трезво оценить сложившееся положение, я с моим убогим, из разряда «око за око», констанциабергским романчиком вела себя нисколько не лучше Марка с его убогой дурбанской интрижкой.

Честно говоря, я достигла определенного нравственного предела. Приступ эйфории, рожденный тем, что я вырвалась из дома, миновал; гнев мой выдохся, что же касается одинокой жизни, она быстро утрачивала всякую привлекательность. Но как могла я поправить случившееся, если не вернувшись с поджатым хвостом к Марку, не попросив его о примирении и не принявшись вновь за исполнение обязанностей благонравной супруги и матери? И вот посреди этой душевной смуты – пронзительно сладкое любовное переживание! Что пыталось сказать мне мое тело? Что, когда ты сносишь свои оборонительные редуты, перед тобой раскрываются врата наслаждения? Что супружеская постель негожее для прелюбодейства место – гостиничная лучше? Какие чувства испытывал Джон, я и понятия не имею, разговорчивостью он никогда не отличался; но о себе я могла сказать без тени сомнения: последние прожитые мной полчаса надолго останутся вехой в моей эротической жизни. Они и остались. И по сей день остаются. Иначе с чего бы я вам о них рассказывала?

[Молчание.]

Хорошо, что я рассказала об этом. Теперь я чувствую себя не такой виноватой за историю с Шубертом.

[Молчание.]

Так или иначе, заснула я в объятиях Джона. А когда проснулась, было темно, и я ни малейшего представления не имела о том, где нахожусь. «Крисси, – подумала я, – я же забыла покормить Крисси!» Я даже начала шарить по стене в поисках выключателя, не нашла, конечно, и тут уж все вспомнила. Я одна (Джон исчез), времени – шесть утра.

Я позвонила из вестибюля Марку.

– Привет, это я, – произнесла я самым ровным из доступных мне, самым мирным моим тоном. – Прости за ранний звонок. Как там Крисси?

Марк, однако же, к примирению был явно не склонен.

– Ты где? – резко спросил он.

– Я из Уинберга звоню, – ответила я. – Живу здесь в отеле. Думаю, нам лучше немного отдохнуть друг от друга, подождать, пока все уляжется. Как Крисси? И какие у тебя планы на неделю? В Дурбан собираешься?

– А это не твое дело, – заявил он. – Хочешь жить отдельно – живи.

Даже по телефону легко было понять, что его все еще раздирает ярость. Когда Марк злился, он словно бы выплевывал взрывные согласные: «не твое дело» – «д» вылетела из него, как облачко пропитанного бешенством воздуха, от которого у вас мгновенно пересохли бы глаза.

– Не дури, Марк, – сказала я, – ты же ничего не смыслишь в уходе за ребенком.

– А то ты смыслишь, сука рваная! – сказал он и бросил трубку.

В то же утро, немного позже, я, отправившись за покупками, обнаружила, что банковский счет мой заблокирован.

Я поехала в Констанциаберг. Мой ключ от американского замка по-прежнему работал, однако дверь оказалась запертой еще на один замок. Я стучала в нее, стучала. Ответа не было. Как не было и признаков присутствия Марии. Я обошла вокруг дома. Машина Марка исчезла, окна оказались запертыми.

Я позвонила в его фирму.

– Он уехал в наш дурбанский офис, – сказала мне телефонистка.

– У него дома произошла авария, – сказала я. – Вы не могли бы связаться с Дурбаном и оставить ему сообщение? Попросите его как можно скорее позвонить жене по номеру, который я вам сейчас назову. Скажите, что это срочно.

И я продиктовала ей номер отеля.

Я прождала несколько часов. Марк не позвонил.

Где Крисси? Только это мне знать и хотелось. Казалось немыслимым, что Марк мог увезти нашу дочь в Дурбан. Но если не увез, так что же он с ней сделал?

Я позвонила в Дурбан сама. Нет, сказала секретарша, Марка в Дурбане нет, да его на этой неделе здесь и не ждут. Я не пробовала позвонить в кейптаунский офис?

Уже теряя рассудок, я набрала номер Джона.

– Муж забрал ребенка и куда-то скрылся из дома, исчез, – сказала я. – Денег у меня нет, что делать, я не знаю. У тебя найдутся какие-нибудь предложения?

В вестибюле сидели двое пожилых постояльцев, которые, нисколько не таясь, слушали, что я говорю. Мне хотелось плакать, но я засмеялась.

– Он утащил куда-то моего ребенка, а почему? Вот из-за этого? – Я повела рукой вокруг, указывая на интерьер отеля «Кентербери» (постоянное проживание). – Он за это меня наказывает?

И тут я действительно расплакалась.

Находившийся в нескольких милях от меня Джон жеста моего видеть не мог (это я уже потом сообразила) и, надо думать, понял мое «это» по-своему. Решил, должно быть, что я говорю о романе с ним – и считаю этот роман ерундой, нимало не стоящей поднятого вокруг нее шума.

– Ты не хочешь обратиться в полицию? – спросил он.

– Не смеши меня, – ответила я. – Нельзя же сбежать от мужа, а после обвинить его в похищении твоего ребенка.

– Хочешь, я приеду заберу тебя?

Я ощутила в его тоне некоторую опаску. И прекрасно ее поняла. Если бы я разговаривала по телефону с впавшей в истерику женщиной, то, наверное, тоже заосторожничала бы. Впрочем, мне-то было не до опасливости, я хотела вернуть моего ребенка.

– Нет, я не желаю, чтобы меня забирали, – резко ответила я.

– У тебя хотя бы еда какая-нибудь имеется? – спросил он.

– Я не хочу есть, – ответила я. – Ладно, давай закончим этот дурацкий разговор. Прости, я и сама не знаю, зачем позвонила. До свидания.

И я повесила трубку.

Есть я не хотела, а вот выпить не отказалась бы: глотнуть, к примеру, чистого виски, и завалиться спать, и никаких снов не видеть.

Едва я доковыляла до моего номера, легла и накрыла голову подушкой, как в его французскую дверь постучали. Джон. Я сказала ему пару слов, не стану их повторять. Короче говоря, Джон увез меня в Токаи и устроил в своей комнате. Сам лег спать на софе, которая стояла в гостиной. Я наполовину ожидала, что он придет ко мне ночью, но нет, не пришел.

Разбудили меня негромкие голоса. Солнце уже встало. Я услышала хлопок выходной двери. Долгое безмолвие. Я осталась одна в чужом доме.

Ванная комната оказалась самой примитивной, унитаз нечистым. В воздухе висел неприятный запах мужского пота и сырости. Куда отправился Джон, когда он вернется, я не знала. Я сделала себе кофе, прошлась по дому. Потолки в комнатах были такими низкими, что на меня напало удушье. Я понимаю, это всего лишь фермерский коттеджик, но почему его построили для карликов?

Я заглянула в комнату Кутзее-старшего. Там горел свет, одна-единственная тусклая лампочка без абажура в центре потолка. Постель не убрана. На столике около нее – газета, сложенная так, что на виду остался только кроссворд. На стене – картина, любительская, изображающая построенный в стиле голландской Капской колонии белый фермерский дом, и обрамленная фотография женщины сурового обличья. Окно, маленькое, закрытое стальной решеткой, выходило на веранду, пустую, если не считать двух брезентовых шезлонгов и выстроенных в ряд горшков с засохшими папоротниками.

Комната Джона – та, в которой я спала, – была и побольше, и освещена получше. Книжная полка: словари, в том числе фразеологические, руководства: сделай сам то, сделай сам это. Беккет. Кафка. Неразбериха бумаг на столе. Картотечный шкафчик. От нечего делать я стала выдвигать ящики комода. В нижнем лежала коробка с фотографиями. Я порылась в них. Что я искала? Понятия не имею. Узнала бы, если б нашла. Но не нашла. Снимки были по преимуществу школьные: спортивные команды, общие фотографии классов.

От выходной двери донесся шум. Я вышла из дома, прекрасный день, сверкающее синевой небо. Джон выгружал из пикапа листы оцинкованного кровельного железа.

– Извини, что оставил одну, – сказал он. – Мне нужно было забрать это, а будить тебя не хотелось.

Я вытащила на солнышко шезлонг, закрыла глаза и погрузилась в сны наяву. Нет, я не оставлю моего ребенка, не брошу семью. А если все-таки? Что, если я махну рукой на Марка и Крисси, поселюсь в этом неказистом домишке, стану третьим членом семейства Кутзее, его придатком, Белоснежкой при парочке гномов – буду стряпать, мыть полы, стирать, может быть, даже крышу чинить помогу? Сколько пройдет времени, прежде чем зарубцуются мои раны? И сколько его пройдет, прежде чем прискачет мой настоящий принц, принц моих грез, который мигом признает меня, подсадит на своего белого жеребца и поскачет со мной прямиком в закат?

Потому что Джон Кутзее мои принцем не был. Вот я наконец и дошла до самой сути. Если вы, направляясь в Кингстон, задавали себе вопрос: «Окажется ли она еще одной из тех женщин, что по ошибке приняли Джона Кутзее за своего таинственного принца?» – то теперь получили ответ на него. Джон не был моим принцем. И мало того: если вы слушали меня внимательно, то уже поняли, насколько ничтожной была надежда на то, что он смог бы стать принцем, сколько-нибудь удовлетворительным принцем для хотя бы одной из живущих на свете женщин.

Вы не согласны? Думаете иначе? Думаете, что вина лежит на мне, не на нем – вина за неполноценность? А вы вспомните книги, которые он написал. Какая тема переходит из одной в другую? Женщина, не любящая мужчину. Герой книги может любить женщину, может не любить, но женщина не любит мужчину никогда. И что, по-вашему, отображает эта тема? По моим предположениям, и предположениям, имеющим веские основания, она отображает его жизненный опыт. Женщины не влюблялись в него – во всяком случае, те, что пребывали в здравом уме. Они осматривали его, обнюхивали, может даже пробу снимали. А потом уходили.

Уходили, как ушла я. Я уже говорила, мне ничего не стоило остаться в Токаи – в роли Белоснежки. Идея, вообще-то говоря, была не лишена привлекательности. Но я не осталась. Джон был мне другом в трудную пору моей жизни, костылем, на который я иногда опиралась, но любимым человеком в подлинном смысле этих слов не смог бы стать никогда. Для настоящей любви необходимы два полностью развитых человеческих существа, и они должны подходить друг другу: одно – вникать, другое – принимать. Как инь и ян. Как электрическая вилка и электрическая розетка. Как мужчина и женщина. А мы – и не вникали, и не принимали.

Вы уж поверьте, за прошедшие годы я много размышляла о Джоне и ему подобных. И то, что я сейчас вам скажу, основательно продумано и лишено, надеюсь, враждебности. Потому что, как я уже говорила, Джон сыграл в моей жизни большую роль. Он многому научил меня. Он был моим другом и остался другом даже после того, как я с ним порвала. Если мне было плохо, я всегда могла рассчитывать на то, что он весело поболтает со мной, пошутит, поднимет мое настроение. Один раз он позволил мне вознестись в неожиданные эротические эмпиреи – увы, только один! Однако факт остается фактом: Джон не был создан для любви, не был устроен так, чтобы вникать в кого-либо или позволять вникнуть в него. Джон походил на сферу. На стеклянный шарик. Попробуйте-ка установить с таким шариком прочную связь. Вот вам мое заключение, и заключение зрелое.

И вас оно, возможно, не удивит. Вы ведь, наверное, думаете, что это справедливо в отношении художников вообще, художников-мужчин: они не созданы для того, что я называю любовью; они не могут или не хотят отдаваться ей полностью по той простой причине, что обладают потаенной сутью, которую им приходится оберегать, сохранять для нужд их искусства. Я права? Именно так вы и думаете?

Думаю ли я, что художники не созданы для любви? Нет. Не в обязательном порядке. Я стараюсь относиться к ним непредвзято.

Ну, если вы собираетесь написать о нем книгу, сохранять непредвзятость до бесконечности вам не удастся. Вот подумайте. Перед нами человек, который даже в самых интимнейших из человеческих отношений не может соединиться с другим, а если и может, то лишь на короткие сроки, урывками. И чем же он зарабатывает на жизнь? А на жизнь он зарабатывает сочинением отчетов, экспертных отчетов об интимных человеческих переживаниях. Потому что романы об этом и пишутся – ведь так? – об интимных человеческих переживаниях. Романы – как противоположность стихов или картин. Вам это не кажется странным?

[Молчание.]

Я была очень откровенна с вами, мистер Винсент. Взять ту же историю с Шубертом: я о ней никому еще не рассказывала. Почему? Потому что считала, что она способна выставить Джона в смешном свете. Потому что только полный козел может велеть женщине, которую он предположительно любит, брать уроки плотской любви у какого-то давно покойного композитора, у венского багателленмайстера[109]. Когда мужчина и женщина любят друг друга, они творят собственную музыку, творят инстинктивно, и никакие уроки им не требуются. А что проделывает наш друг Джон? Притаскивает в спальню третье действующее лицо. Франц Шуберт, мастер любви, становится первым номером; Джон Кутзее, ученик мастера и исполнитель его произведений, вторым; а я обращаюсь в номер три, в инструмент, на котором сейчас сыграют секс-музыку. И это – как мне представляется – говорит все, что вам нужно знать о Джоне. О мужчине, который по ошибке принял свою любовницу за скрипку. Который, возможно, проделывал то же самое с каждой женщиной, какую встречал в своей жизни: принимал ее за тот или иной инструмент – скрипку, фагот, литавру. Который был настолько туп, настолько оторван от реальности, что не смог отличить любовь к женщине от игры на ней. Мужчине, который любил на счет «раз-два-три». Тут уж не знаю, что и делать – плакать или смеяться!

Вот почему он никогда не был моим Прекрасным Принцем. Вот почему я не дала ему увезти меня на белом коне. Потому что он был не принцем, а жабой. Потому что не был человеком, полноценным человеком.

Я обещала быть с вами прямой и обещание это выполнила. Сейчас я расскажу вам со всей прямотой еще одно, только одно, и на этом остановлюсь, на этом мы закончим.

Это касается той ночи, которую я попыталась описать, ночи в отеле «Кентербери», когда мы после всех наших опытов наткнулись наконец на правильное химическое соединение. Как же нам это удалось, спросите вы – да и я тоже, – если Джон был не принцем, а жабой?

Позвольте мне рассказать, какой вижу эту главную нашу ночь я. Я уже говорила, что была обижена, сбита с толку, не находила себе места от тревоги. Джон понял это – или догадался – и, в виде исключения, открыл передо мной свое сердце, сердце, которое он обычно держал облаченным в доспехи. Так, с открытыми сердцами, его и моим, мы и соединились. Для него это могло и должно было стать началом преображения – ведь он впервые открыл свое сердце. Для нас обоих это могло стать первым шагом в новую, общую жизнь. А что произошло на деле? Среди ночи Джон проснулся и увидел меня, спавшую рядом с ним, увидел мое лицо, выражавшее, вне всяких сомнений, покой и даже блаженство – блаженство, в этом мире недостижимое. Увидел меня такой, какой я была в тот миг, испугался, торопливо напялил доспехи обратно на сердце, да еще и скрепил их цепью и запер ее на два висячих замка, и улизнул в темноту.

Как по-вашему, легко мне было простить ему это? Ну, как?

Если позволите, вы, по-моему, слишком суровы к нему.

Нет, не сурова. Я всего лишь рассказываю правду. Без правды, какой бы суровой она ни была, исцеление невозможно. Ну и все. Больше я ничего вам и вашей книге предложить не могу. Слушайте, уже почти восемь. Вам пора уходить. У вас же самолет завтра утром – так?

Всего один вопрос, короткий.

Нет, решительно нет, больше никаких вопросов. Для них у вас было достаточно времени. Конец. Fin[110]. Уходите.

Интервью взято в Кингстоне, провинция Онтарио, в мае 2008 года

Марго

Миссис Йонкер, позвольте рассказать вам о сделанном мной после нашей декабрьской встречи. Вернувшись в Англию, я перенес содержание магнитофонной записи нашей беседы на бумагу. Попросил коллегу из Южной Африки проверить правильность написания слов из африкаанса. А затем проделал нечто довольно радикальное – убрал мои вопросы и подсказки и придал тексту вид вашего непрерывного рассказа.

Сегодня я хотел бы, если вы не против, прочитать вам получившийся у меня текст. Как вы на это смотрите?

Согласна.

И еще одно. Поскольку рассказанная вами история довольно длинна, я в нескольких ее местах позволил людям говорить от их собственного имени. По ходу чтения вы поймете, что я имею в виду.

Хорошо.

Тогда приступим.

В прежние времена на семейной ферме собиралось под Рождество множество народу. С разных концов страны к Фоэльфонтейну съезжались сыновья и дочери Геррита и Лени Кутзее, привозя с собой супругов и чад – последних с каждым годом становилось все больше, – и целая неделя посвящалась воспоминаниям, смеху, шуткам, но прежде всего еде. Для мужчин такие съезды были еще и временем охоты: на птиц и на антилоп.

Сейчас, к 1970-му, эти сборища стали, увы, менее многолюдными. Геррит Кутзее давно сошел в могилу, Лени бродит, едва волоча ноги, по частному дому престарелых в Стрэнде. Их первенец, старший из двенадцати сыновей и дочерей, тоже успел присоединиться к сонму теней; прочие же…

К сонму теней?

Слишком пышно? Я изменю. Их первенец уже покинул этот свет. Прочие же содрогаются, оставаясь наедине с собой и ощущая предзнаменования смерти.

Мне это не нравится.

Уберу. Не проблема. Он уже покинул этот свет. Прочие же и шутят не так громко, и вспоминают все больше о грустном, и в еде стали умеренными. Что до охотничьих вылазок, они прекратились: старые кости устали, да к тому же после многих лет засухи охотиться стало почти и не на кого.

Ну а Кутзее третьего поколения, сыновья и дочери сыновей и дочерей, слишком заняты собственными делами или просто питают равнодушие к семье в целом. В этом году их насчитывается здесь лишь четверо: ее унаследовавший ферму кузен Майкл; ее приехавший из Кейптауна кузен Джон; ее сестра Кэрол; и она сама – Марго. И из всех четверых только она, подозревает Марго, вспоминает о прежних днях с ностальгией.

Не понимаю. Почему вы называете меня «она»?

Из всех четверых только Марго, подозревает она, Марго, вспоминает о прежних днях с ностальгией… Уж больно неуклюже получается. Так нельзя. Я использую «она» как «я», но не совсем «я». А вам это действительно сильно не нравится?

Немного сбивает с толку. Но ничего, продолжайте.

В присутствии Джона его родня испытывает неловкость. Проведя много лет за морем – так много, что все решили: дела у него идут хорошо, – он вновь объявился здесь, и по причине никому не известной, может быть даже позорной. Одна из передаваемых шепотом версий гласит, что он сидел в американской тюрьме.

Родственники просто-напросто не знают, как себя с ним вести. Преступников – если он и вправду преступник – среди них еще не было. Банкрот – это да, имеется: мужчина, за которого вышла ее тетя Мари, хвастун и пьяница, семья с самого начала не одобряла его, объявил себя, чтобы не платить долги, банкротом и после этого пальцем о палец не ударил, торчит дома, проедая заработки жены. Однако банкротство, хоть оно и оставляет во рту дурной привкус, все же не преступление, между тем как заключение в тюрьму есть заключение в тюрьму.

Сама она считает, что всем Кутзее следует постараться показать бедному грешнику, как они ему рады. Она издавна питает слабость к Джону. В детстве оба совершенно открыто говорили всем, что поженятся, когда вырастут. Думали, что это допустимо, – отчего же нет? И не понимали, почему взрослые, слушая их, только улыбаются, а чему улыбаются, не говорят.

Я вам действительно так и рассказывала?

Действительно. Хотите, чтобы я убрал это место? Мне кажется, это мило.

Да нет, оставьте. [Усмехается. ] Читайте дальше.

Ее сестра, Кэрол, держится другого мнения. Кэрол вышла замуж за немца, инженера, уже не один год пытающегося перебраться вместе с ней из Южной Африки в Соединенные Штаты. Кэрол открыто говорит, что упоминание в ее личном деле о родстве с человеком, который – преступник он там или нет – не поладил с американским законом, ей совершенно без надобности. Впрочем, корни ее враждебности к Джону уходят гораздо глубже. Она считает его высокомерным ломакой. С высот своего engelse [английского] образования, говорит Кэрол, Джон смотрит на всех Кутзее, на всех до единого, сверху вниз. Почему он решил снизойти до них в эти Святки, Кэрол и представить себе не может.

Марго такое отношение сестры к Джону расстраивает. С тех пор как сестра вышла замуж и попала в круг мужа – круг немецких и швейцарских эмигрантов, приехавших в Южную Африку в шестидесятых, рассчитывая на быстрое обогащение, а теперь, когда страна переживает неспокойное время, норовящих уплыть из нее на первом попавшемся пароходе, – с тех пор сестра, считает Марго, становится все более и более жестокосердной.

Ну, не знаю. Не знаю, могу ли я позволить вам напечатать это.

Что же, я, разумеется, подчинюсь любому вашему решению. Однако именно это вы мне и говорили, слово в слово. И не забывайте, вряд ли ваша сестра возьмется читать малотиражную книгу, выпущенную в Англии издательством научной литературы. Где она сейчас живет?

Они с Клаусом обосновались во Флориде, в городе под названием Санкт-Петербург. И все же кто-то из их знакомых может наткнуться на вашу книгу и послать ее Кэрол. Когда мы с вами беседовали, я полагала, что вы просто перенесете наш разговор на бумагу и ничего в нем менять не будете. У меня и в мыслях не было, что вы полностью перепишете его.

Ну, это не совсем верно. Я его не переписывал, просто превратил в повествование. Однако изменение формы не должно сказываться на содержании. Если вы считаете, что я позволяю себе вольности по части содержания, это другое дело. Много вольностей я себе позволяю?

Не знаю. Временами что-то звучит неправильно, но указать пальцем, что именно, я не могу. Могу сказать только одно: ваш вариант не кажется мне похожим на то, что я вам говорила. Ладно, молчу. Доберемся до конца, тогда и будем решать. Продолжайте.

Хорошо.

Если Кэрол слишком жестка, то она, Марго, слишком мягка и готова признать это. Ведь это она плакала, когда топили новорожденных котят, она затыкала уши, когда уводимый на заклание барашек блеял от страха, блеял и блеял. В прежние годы она, когда над ней посмеивались за мягкосердие, злилась и спорила, но теперь, на четвертом десятке лет, считает, что стыдиться ей было нечего.

Кэрол говорит, что не понимает, зачем Джон приехал на семейное сборище, но для нее, для Марго, объяснение очевидно. Джон привез отца в любимые места своего детства – отца, которому вряд ли многим больше шестидесяти, но выглядит он как старик на последнем издыхании, – привез, чтобы отец набрался здесь сил или, если набраться сил ему не удастся, смог попрощаться с родными местами. На ее взгляд, это исполнение сыновнего долга, которое она может лишь от души одобрить.

Она отыскивает Джона за упаковочным сараем: он возится там с мотором своей машины – или делает вид, что возится.

– Что-то не так? – спрашивает она.

– Перегревается, – отвечает Джон. – На Дю-Тойтсклофе пришлось дважды останавливаться, ждать, когда остынет.

– Ты бы попросил Михиеля посмотреть. Михиель знает о машинах все.

– Михиель занят гостями. Сам починю.

По ее понятиям, Михиель только порадовался бы любому предлогу, который позволит ему улизнуть от гостей, однако она на своем не настаивает. Она знает мужчин и мужское упрямство, знает, что мужчина скорее будет бесконечно возиться с задачей, которая ему не по зубам, чем попросит о помощи другого мужчину.

– Так ты на этом по Кейптауну и ездишь? – спрашивает она, подразумевая под «этим» однотонный пикап «датсун», грузовичок, который ассоциируется у нее с фермерами и строителями. – Зачем тебе грузовик?

– Вещь полезная, – отвечает он, не объясняя, однако, в чем эта полезность состоит.

Она поневоле разулыбалась, когда он появился на ферме, правя грузовичком, – бородатый, нечесаный, в шутовских каких-то очках, с сидевшим рядом с ним, смахивавшим на мумию отцом, напряженным, скованным. Надо было их сфотографировать. И хорошо бы еще поговорить с Джоном о его прическе. Однако ледок, выросший между ними, пока не сломан, так что с задушевными разговорами придется обождать.

– Ну ладно, – говорит она. – Мне велели позвать тебя к чаю, к чаю и мельктерту[111], который испекла тетя Джой.

– За минуту приду, – обещает он.

Разговор ведется на африкаансе. Джон говорит на этом языке с запинками, Марго подозревает, что ее английский лучше его африкаанса, хотя живет она в глуши, в platteland[112], и случай поговорить по-английски выпадает ей редко. Однако на африкаансе они разговаривали друг с другом еще в детстве, да и не хочется ей унижать Джона предложением перейти на другой язык.

В том, что его африкаанс ухудшился, она винит переезд в Кейптаун, учебу в «английской» школе и «английском» университете, а затем жизнь за границей, где ни слова на африкаансе не услышишь. In ’n minuut, сказал он: «за минуту». Род синтаксической неправильности, за которую немедля ухватилась бы и спародировала ее Кэрол. «In ’n minuut sal meneer sy tee kom geniet», – сказала бы Кэрол: Его лордство появится за минуту и примет участие в чаепитии. Надо будет постараться оградить его от сестры или, по крайней мере, упросить Кэрол быть с ним помилосерднее эти несколько дней.

Вечером она усаживает его за стол рядом с собой. На ферме ужинают тем, что не было съедено за день, остатками главного блюда дня: холодной бараниной, разогретым рисом и тем, что сходит здесь за салат, – молодой фасолью под уксусом.

Она отмечает, что блюдо с бараниной он передает соседу, ничего себе на тарелку не положив.

– Ты не ешь баранину, Джон? – тоном ласковой участливости спрашивает сидящая на другом конце стола Кэрол.

– Не сегодня, спасибо, – отвечает Джон. – Ek het my vanmiddag dik gevreet. – За обедом наелся, как свинья.

– То есть ты все же не вегетарианец. Не стал вегетарианцем, пока жил за морем.

– Не строгий вегетарианец. Dis nie ’n woord waarvan ek hou nie. As ’n mens verkies om nie so veel vleis te eet nie…

Само это слово ему, похоже, не нравится. Если человек решает не есть слишком много мяса…

– Ja? – подхватывает Кэрол. – As ’n mens so verkies, dan?.. – Если ты так решаешь, то – что?..

Теперь на него смотрят все. Он начинает краснеть. Ясно, что он не представляет, как отвратить от себя благодушное любопытство сидящих с ним за столом людей. Если он бледнее и тощее, чем полагается быть порядочному южноафриканцу, так, может, объясняется это не тем, что он слишком долго увязал в снегах Северной Америки, а тем, что слишком долго обходился без доброй баранины из Кару? As ’n mens verkies… Интересно, что он скажет дальше.

Краска совсем уже залила его лицо. Взрослый мужчина, а краснеет, как девочка. Пора вмешаться. Чтобы ободрить его, она кладет ладонь ему на руку:

– Jy wil seker sê, John, ons het almal ons voorkeure, у каждого свои предпочтения.

– Voorkeure, – повторяет он, – ons fiemies.

Предпочтения, наши глупенькие капризы.

Он протыкает вилкой зеленую фасолину и отправляет ее в рот.

Стоит декабрь, а в декабре темнеет лишь далеко за девять. Однако воздух высокого плато девственно чист, и света луны и звезд хватает, чтобы видеть, куда ты ступаешь. И потому после ужина они отправляются на прогулку, обходя по широкой дуге скопление хижин, в которых живут рабочие фермы.

– Спасибо за спасение, – говорит он.

– Ты же знаешь Кэрол, – отвечает она. – Глаз у нее всегда был острый. Острый глаз и острый язык. Как твой отец?

– Подавлен. Тебе, я полагаю, известно, что его брак с матерью безоблачным не был. И все-таки после ее смерти он сильно сдал – теперь ему все безразлично, он не понимает, что с собой делать. Мужчин его поколения вырастили людьми беспомощными. Не будь у такого под рукой женщины, которая готовит ему еду и заботится о нем, он просто зачах бы. Если бы я не приютил отца, он, пожалуй, умер бы от голода.

– Он все еще работает?

– Да, у торговцев запасными частями для автомобилей, хотя, думаю, ему уже намекнули, что пора уходить на покой. Чего он пока не утратил, так это интереса к спорту.

– Он ведь судит матчи по крикету, так?

– Судил, теперь уже нет. Зрение ухудшилось.

– А ты? По-моему, ты тоже играл в крикет.

– Да. Я, собственно, и теперь играю, в Воскресной лиге. От игроков там требуют примерно того же, чего принято ждать от любителей, и меня это устраивает. Странно: он и я, парочка африкандеров, влюблены в английскую игру, в которой мы отнюдь не сильны. Интересно было бы знать, что это о нас говорит.

Парочка африкандеров. Он действительно считает себя африкандером? На ее взгляд, мало найдется настоящих [egte] африкандеров, которые сочтут его принадлежащим к их племени. Ныне для того, чтобы считаться африкандером, необходимо голосовать за Национальную партию и ходить по воскресеньям в церковь – это самое малое. А представить себе кузена влезающим в костюм, повязывающим галстук и отправляющимся в церковь она затрудняется. Строго говоря, и отца его тоже.

Они доходят до пруда. Прежде его наполнял водой ветряной насос, однако в годы бума Михиель установил дизельный, а старый ветряной просто оставил ржаветь – все так поступали. Теперь, когда цена на нефть подскочила выше крыши, Михиелю, возможно, придется задуматься. Он может даже вернуться к посылаемому Богом ветру.

– Помнишь? – спрашивает она. – Детьми мы с тобой приходили сюда…

– И ловили решетом головастиков, – подхватывает он, – и относили их домой в ведре воды, а к следующему утру все они помирали, и мы никак не могли понять почему.

– И саранчу. Саранчу мы тоже ловили.

Упомянув о саранче, она сразу же укоряет себя за это. Потому что помнит случившееся с саранчой, с одним из этих насекомых. Джон вытряхнул его из бутылки, в которую оно заползло, и на ее глазах потянул за длинную заднюю лапку и тянул, пока та не отделилась от тела: всухую, без крови или того, что заменяет саранче кровь. А потом отпустил несчастную, и они понаблюдали за ней. При каждой попытке взлететь саранча валилась набок, скребла крыльями пыль, бестолково дергала сохранившейся задней лапкой. «Убей ее!» – закричала она. Однако Джон не убил саранчу, а просто отошел в сторону, испытывая, судя по его лицу, отвращение.

– Помнишь, – говорит она, – как ты однажды оторвал саранче лапку, а убивать ее пришлось мне? Я так на тебя разозлилась.

– Я помню об этом каждый день моей жизни, – отвечает он. – И каждый день прошу у бедняги прощения. Я был всего лишь ребенком, говорю я ей, невежественным, ничего не понимавшим ребенком. «Кагген, – говорю я, – прости меня».

– Кагген?

– Кагген. Это имя богомола, верховного богомола[113]. Однако саранча меня поймет. В загробной жизни нет языковых проблем. Она – что-то вроде возвращения в рай.

Верховный богомол. Джон совсем сбил ее с толку.

Ночной ветер постанывает, овевая лопасти заброшенного ветряного насоса. Ее пробирает дрожь.

– Пора возвращаться, – говорит она.

– За минуту. Ты читала книгу Эжена Марэ[114] о том, как он целый год в Ватерберге наблюдал за стаей бабуинов? Он пишет, что по вечерам, когда стая прекращала поиски пищи и смотрела, как садится солнце, он различал в глазах старых бабуинов печаль, начатки понимания собственной смертности.

– Ты хочешь сказать, что заход солнца об этом тебе и говорит – о твоей смертности?

– Нет. Но я каждый раз поневоле вспоминаю самый первый наш с тобой разговор, первый осмысленный разговор. Нам было, наверное, лет шесть. Точных слов я не помню, однако знаю, что открывал тебе сердце, рассказывал о себе все, обо всех моих надеждах и стремлениях. И думал при этом: «Так вот что значит любить!» Потому что, позволь уж признаться, я был влюблен в тебя. И с того дня любовь к женщине означает для меня свободу рассказывать все, что есть у меня на сердце.

– Все, что есть на сердце… Но при чем тут Эжен Марэ?

– Да просто я понимаю, о чем думал, глядя, как садится солнце, старый бабуин, вожак стада, тот, с которым Марэ подружился сильнее всего. «Никогда больше, – думал он. – Только одна жизнь, а потом никогда больше. Никогда, никогда, никогда». Вот и Кару действует на меня точно так же. Нагоняет печаль. Портит на всю жизнь.

Она все равно не понимает, какое отношение имеют бабуины к Кару и к их детству, но признаваться в этом не хочет.

– Эти места надрывают мне сердце, – говорит он. – Надорвали, когда я был маленьким, и с тех пор оно так и не выздоровело.

У него надорвано сердце. Это ей в голову не приходило. Раньше, думает о себе Марго, она без всяких слов понимала, что творится в душах людей. Такой у нее был особый дар: meegevoel, со-чувствия. А теперь его больше нет, больше нет! Она повзрослела и, взрослея, утратила прежнюю гибкость – как женщина, которую никто не приглашает потанцевать, которая проводит субботние вечера в тщетном ожидании на скамье церковного зала, а когда наконец кто-нибудь из мужчин вспоминает о хорошем тоне и протягивает ей руку, она уже никакого удовольствия не получает и хочет только одного: уйти домой. Какое потрясение! Какое открытие! Ее кузен носит в себе воспоминания о любви к ней! Пронес их через столькие годы!

[Стонет. ] Я действительно все это говорила?

[Смеется. ] Говорили.

Какая нескромность! [Смеется. ] Ну ничего, продолжайте.

– Ты только Кэрол об этом не рассказывай, – говорит он – Джон, ее кузен. – При ее сатирическом складе ума ей лучше не знать о моих чувствах к Кару. Если ты ей расскажешь, разговорам конца не будет.

– Ты и твои бабуины, – отвечает она. – Веришь ты в это или не веришь, у Кэрол тоже есть сердце. Но нет, твою тайну я ей не открою. Холодновато становится. Может, вернемся?

Они снова огибают, выдерживая благопристойное расстояние, жилища рабочих. В темноте искры, взлетающие над костром, на котором там что-то готовят, кажутся яростно-красными точками.

– Ты надолго сюда приехал? – спрашивает она. – До Нового года останешься?

Nuwejaar: для volk, народа, это праздник, затмевающий Рождество.

– Нет, так долго я здесь пробыть не смогу. У меня дела в Кейптауне.

– А ты не можешь оставить здесь отца и после приехать за ним? Он отдохнет, наберется сил. У него нездоровый вид.

– Он не останется. Отец – человек непоседливый. Куда бы он ни попал, ему хочется оказаться где-то еще. И чем сильнее он стареет, тем острее становится эта потребность. Что-то вроде зуда. Он просто не способен сидеть на месте. А кроме того, ему нужно вернуться на работу. Он к ней очень серьезно относится.

В главном доме фермы тихо. Они проскальзывают в него через заднюю дверь.

– Спокойной ночи, – говорит она. – Крепкого сна.

Войдя в свою комнату, она спешит забраться в постель. Ей хочется заснуть к тому времени, когда в дом вернутся ее сестра и зять, или, по крайней мере, иметь возможность притвориться спящей. Лучше бы обойтись без их расспросов о том, что произошло во время ее прогулки с Джоном. Кэрол, дай ей хоть половину шанса, вытянет из нее все. «Я любил тебя, когда мне было шесть лет; и ты определила чувства, которые я испытывал к другим любимым мною женщинам». Ничего себе заявление! На самом деле, ничего себе комплимент! А сама она? Что происходило в ее шестилетнем сердце, когда в его бушевали преждевременные страсти? Она согласилась выйти за него замуж, это точно, однако думала ли при этом, что они любят друг друга? Если и думала, воспоминаний об этом у нее не сохранилось. Но слова Джона определенно согрели ей сердце. Какой странный он человек, этот ее кузен! И странность получена им не от кутзеевской родни – тут она уверена, в конце концов, она и сама наполовину Кутзее, – стало быть, от матери, от Мейеров, или как они звались… Мейеры из Восточно-Капской провинции. Мейеры, Меиры, Меринги.

Тут она засыпает.

– Уж больно он надменен, – говорит Кэрол. – Слишком высокого мнения о себе. Не может опуститься до того, чтобы разговаривать с обычными людьми. Если он не возится со своей машиной, то сидит в углу и книжку читает. И почему он не стрижется? Каждый раз, как он попадается мне на глаза, у меня руки чешутся связать его, нахлобучить ему на голову миску для пудинга и обкорнать эти жуткие сальные пряди.

– Волосы у него вовсе не сальные, – возражает она, – просто слишком длинные. По-моему, он моет их самым обычным мылом. Оттого они так и рассыпаются. И он застенчив, а не надменен. И потому необщителен. Не суди его слишком строго, он интересный человек.

– А за тобой он просто-напросто ухлестывает. Все это видят. И ты с ним флиртуешь. Ты, его кузина! Постыдилась бы. Вот скажи, почему он не женат? Может, он гомосексуалист, а? Moffie?[115]

Ей никогда не удается понять, всерьез говорит Кэрол или просто пытается ее спровоцировать. Даже здесь, на ферме, Кэрол разгуливает в белых слаксах и блузках с низкими вырезами – ноги в сандалиях на высоких каблучках, руки в тяжелых браслетах. Одежду она, по ее словам, покупает во Франкфурте, во время деловых поездок мужа. Конечно, все прочие выглядят рядом с ней одетыми слишком степенно, безвкусно – самой настоящей деревенской родней. Она и Клаус живут в Сэндтоне, в насчитывающем двенадцать комнат особняке англоамериканца, который не берет с них платы за жилье, – а при особняке имеются конюшни с пони для игры в поло и конюхом; правда, сидеть на лошади никто там не умеет. Детей у них пока нет; детей они заведут, уведомила ее Кэрол, когда окончательно обоснуются. Обосноваться окончательно – значит обосноваться в Америке.

В кругах Сэндтона, в которых вращаются она и Клаус, распространены, доверительно сообщает Кэрол, очень передовые взгляды. Какие именно, Кэрол не говорит, а она, Марго, спрашивать об этом не хочет, однако ей представляется, что относятся они к сексу.

Это я вам напечатать не позволю. Нельзя так отзываться о Кэрол.

Это всего лишь то, что вы говорили.

Да, но нельзя же записывать каждое мое слово и разносить его по всему свету. На это я никогда не соглашусь. Да Кэрол просто-напросто разговаривать со мной перестанет.

Хорошо, я уберу это или смягчу, обещаю. Вы просто дослушайте меня до конца. Продолжаю?

Продолжайте.

Кэрол совсем оторвалась от своих корней. В ней не осталось даже сходства с той plattelandse meisie, сельской девушкой, какой она когда-то была. Если Кэрол и похожа на кого-то, так на немку – загорелую блондинку с аккуратно уложенными волосами и эффектно подведенными глазами. Статная, большегрудая, тридцати с небольшим лет женщина. Фрау доктор Мюллер. Если фрау доктор Мюллер надумает пофлиртовать с кузеном Джоном на принятый в Сэндтоне манер, долго ли удастся продержаться кузену Джону? Любовь есть возможность открыть свое сердце любимому человеку, говорит он. Что ответила бы на это Кэрол? Нечего и сомневаться, Кэрол смогла бы преподать ему один-другой урок любви – во всяком случае, любви в передовом ее варианте.

Джон не moffie: она достаточно разбирается в мужчинах, чтобы понять это. Однако в нем есть что-то сухое, холодное, если и не бесполое, то безразличное – в том смысле, в каком ребенок безразличен к сексу. В жизни его наверняка были женщины, не в Южной Африке, так в Америке, хоть Джон и не говорит о них ни слова. И если Джон взял себе это – открывать свое сердце – за правило, то человек он необычный: судя по ее опыту, ничто не дается мужчинам с бо́льшим трудом.

Сама она замужем уже десять лет. Десять лет назад она попрощалась с Карнарвоном, где работала секретаршей в конторе юриста, и перебралась на ферму мужа – к востоку от Миддлпоса, на плато Роггевельд – там, если ей улыбнется удача, если Бог будет милостив к ней, она и проживет до конца своих дней.

Ферма – это их дом, Heim[116], однако проводить в нем столько времени, сколько ей хочется, она не может. Овцеводство денег больше не приносит – во всяком случае, на голом, засушливом Роггевельде, – и, чтобы сводить концы с концами, ей пришлось снова начать работать, на этот раз в Кальвинии, бухгалтером тамошнего отеля. Четыре ночи в неделю, с понедельника по четверг, она проводит в отеле; по пятницам муж приезжает за ней и увозит ее на ферму, а ранним утром понедельника возвращает в Кальвинию.

Несмотря на эти еженедельные разлуки – у нее от них сердце ноет, она ненавидит свою мрачную комнату в отеле и временами даже не может сдержать слез: опускает голову на руки и плачет, – брак ее и Лукаса она назвала бы счастливым. И не просто счастливым: подарком судьбы, благословением. Хороший муж, счастливый брак – счастливый, но бездетный. Не потому, что так ими было задумано, но по воле судьбы: такова ее участь, ее изъян. Одна из двух сестер бесплодна, другая «еще не обосновалась окончательно».

Муж у нее хороший, но чувства свои раскрывать не склонный. Интересно, такая замкнутость – недуг всех мужчин или он поражает только южноафриканцев? Немцы, скажем, – тот же муж Кэрол, – они от этого недочета избавлены? В настоящую минуту Клаус сидит на веранде с кутзеевской родней, полученной им в результате женитьбы на Кэрол, курит манильскую сигару (он предлагает их всем желающим, однако Кутзее его rookgoed[117] представляется слишком странным, слишком чужеземным) и на своем зачаточном африкаансе, которого он нисколечко не стыдится, потчует родственников рассказами о времени, проведенном им с Кэрол в Церматте, на горнолыжном курорте. Так вот, оставаясь с Кэрол наедине в их сэндтонском доме, открывает ли Клаус – на его гладкий, спокойный, самоуверенный европейский манер – сердце жене? Вряд ли. Она сомневается, что у него вообще есть что открывать. Она, во всяком случае, свидетельств этого, считай, и не видела. О Кутзее можно сказать хотя бы, что сердца у них имеются – и у мужчин, и у женщин. У некоторых так даже слишком большие.

– Нет, он не moffie, – говорит она. – Поговори с ним, сама увидишь.

* * *

– Не хочешь прокатиться сегодня после полудня? – предлагает ей Джон. – Отправиться – только ты и я – в большое турне по землям фермы.

– На чем? – спрашивает она. – На твоем «датсуне»?

– Ну да, на нем. Я привел его в порядок.

– В такой, что он не сломается в какой-нибудь глухомани?

Это, разумеется, шутка. Фоэльфонтейн как раз самая глухомань и есть. Но и не только шутка. Марго не имеет никаких представлений о размерах фермы, в квадратных то есть милях, но знает, что за один день дойти пешком от одного ее края до другого почти невозможно – разве что добежать.

– Не сломается, – говорит он. – Хотя запас воды я с собой на всякий случай беру.

Местность, в которой находится Фоэльфонтейн, называется Кауп, и за последние два года в этой самой Кауп не выпало ни капли дождя. Что, боже ты мой, могло вдохновить дедушку Кутзее на покупку земли там, где все фермеры до единого выбиваются из сил, стараясь сохранить свой скот хотя бы живым?

– Что это за слово такое – «Кауп»? – спрашивает она. – Английское? Испорченное «капут»?

– Оно из языка народа хои, готтентотов. Кауп – сухое место. Существительное, не глагол – на это указывает конечная «п».

– Откуда ты это знаешь?

– Из книг. Из грамматик, которые составляли стародавние миссионеры. Людей, говорящих на языках хои, не осталось, во всяком случае в Южной Африке. С любой практической точки зрения это мертвые языки. В юго-западной Африке еще сохранилась горстка тех, кто говорит на нама. И все. Больше никого.

– А коса? Ты говоришь на коса?

Он качает головой:

– Меня интересует то, что мы потеряли, не то, что сохранили. И зачем мне говорить на коса? На нем и без меня миллионы людей говорят. Я им не нужен.

– Я полагала, языки существуют для того, чтобы люди могли общаться друг с другом, – говорит она. – Какой смысл осваивать готтентотский, если на нем никто не говорит?

На лице Джона появляется выражение, которое она уже привыкла истолковывать как тайную ухмылочку, показывающую, что ответ на ее вопрос у него имеется, но, поскольку она слишком глупа, чтобы понять этот ответ, он не станет сотрясать воздух впустую. Именно эта ухмылка мистера Всезнайки и выводит из себя Кэрол.

– Ну хорошо, выучишь ты по старым грамматикам язык готтентотов – и с кем будешь разговаривать? – настаивает она.

– Хочешь, чтобы я тебе сказал? – спрашивает он. Ухмылочка превращается во что-то другое, что-то напряженное и не очень приятное.

– Да, хочу. Ответь.

– С мертвыми. Я смогу разговаривать с мертвыми. А иначе… – он запинается, точно слова, которые ему предстоит произнести, могут оказаться слишком гнетущими для нее и даже для него, – иначе они останутся повергнутыми в вечное безмолвие.

Она просила дать ответ, она ответ получила. Более чем достаточный, чтобы заставить ее примолкнуть.

За полчаса они добираются до западной границы фермы. Здесь Джон, к большому ее удивлению, открывает ворота, проезжает сквозь них, закрывает и, не произнеся ни слова, едет по проселку дальше. К четырем тридцати они попадают в Мервевилль, городок, в котором она не бывала уже многие годы.

Джон останавливает машину у кафе «Аполлон».

– Не хочешь выпить чашку кофе? – спрашивает он.

Они входят в кафе, куда за ними увязывается полдесятка босоногих ребятишек. Самый младший из них только-только научился ходить. У хозяйки кафе включен радиоприемник, из него льется африкандерская поп-музыка. Они садятся, сгоняют со столика мух. Дети обступают столик, с беззастенчивыми любопытством разглядывая незнакомцев.

– Middag, jongens[118], – говорит Джон.

– Middag, meneer[119], – отвечает старший из детей.

Они заказывают кофе и получают его подобие: жиденький «Нескафе» с пастеризованным молоком. Она, сделав глоток, отодвигает от себя чашку. Джон, думая о чем-то, выпивает свою до дна.

Крошечная ручонка тянется к ее блюдцу и снимает с него кусок сахара.

– Toe, loop! – говорит она: Удирай!

Ребенок весело улыбается ей, разворачивает сахар, лижет его.

Это далеко не первый замеченный ею признак того, что барьеры между белыми и цветными разрушаются. Просто здесь такие признаки бросаются в глаза сильнее, чем в Кальвинии. Мервевилль – городок маленький, пришедший в упадок: настолько, что ему грозит опасность исчезнуть с карт. Жителей в нем осталось не больше нескольких сотен. Половина домов, мимо которых они проезжали, выглядели нежилыми. В здании, над дверью которого выведено белыми, вдавленными в строительный раствор камушками слово «Volkskas» [ «Народный банк»], размещается не банк, а лудильная мастерская. И хотя время наихудшей дневной жары миновало, из живых существ наблюдаются на главной улице только двое мужчин и женщина, которые лежат вместе с отощалой собакой в тени цветущей джакаранды.

Неужели я столько всего наговорила? Что-то не припоминаю.

Я добавил одну-две детали, чтобы картина получилась поживее. Я не сказал вам, но, поскольку Мервевилль занимает в вашем рассказе так много места, я съездил туда, чтобы увидеть все своими глазами.

Вы ездили в Мервевилль? И как он вам показался?

По большей части городок остался таким, каким вы его описали. Только кафе «Аполлон» больше нет. Кафе там вообще отсутствуют. Я продолжу?

– Тебе известно, – говорит Джон, – что среди достижений нашего деда числится и пост мэра Мервевилля?

– Да, известно.

К чему только ни приложил руку их общий дедушка. Он был – как это называется? – предприимчивым дельцом в стране, где таковых насчитывалось раз-два и обчелся, человеком, наделенным энергией, большей, вероятно, чем у всех его детей, вместе взятых. Возможно, впрочем, что такова участь всех детей, рождающихся от сильных мужчин: получать далеко не полную долю отцовской энергии. Это относится и к сыновьям, и к дочерям – женщины Кутзее чуточку слишком скромны, наделены слишком малым женским эквивалентом энергии их отца.

Воспоминания о дедушке у нее сохранились лишь самые смутные, он умер, когда она была совсем маленькой: сгорбившийся, брюзгливый старик с колючим подбородком. После полуденного обеда, помнит она, дом погружался в тишину: дедушка ложился вздремнуть. Даже в том, малом, возрасте она поражалась, видя, как страх перед стариком заставляет взрослых людей передвигаться по дому крадучись, на мышиный манер. И все же без этого старика ее здесь не было бы и Джона тоже – не просто здесь, на земле, но и здесь, в Кару, на ферме Фоэльфонтейн или в Мервевилле. И если ее жизнь определяется от колыбели и до могилы ценами на шерсть и баранину, так и этим она обязана деду: человеку, начавшему, как smous, разъездной торговец, продававший сельским жителям набивной ситец, кастрюли, сковороды и патентованные лекарства, затем купившему, скопив достаточно денег, половину отеля, а затем продавшему эту половину, чтобы приобрести поместье и обосноваться там в качестве джентльмена, ни больше ни меньше, разводящего лошадей и овец.

– Ты так и не спросила, что мы делаем в Мервевилле, – говорит Джон.

– Ладно: что мы делаем в Мервевилле?

– Хочу показать тебе кое-что. Я думаю купить здесь недвижимость.

Она не верит своим ушам:

– Ты хочешь купить недвижимость? Жить в Мервевилле? В Мервевилле? Надумал и сам стать здешним мэром?

– Нет-нет, не жить. Просто проводить какое-то время. Жить в Кейптауне, а сюда приезжать на выходные, в отпуска. Дорога от Кейптауна до Мервевилля занимает, если нигде не останавливаться, семь часов. Здесь можно за тысячу рандов купить дом из четырех комнат и полморгена земли, засаженной персиковыми, абрикосовыми и апельсиновыми деревьями. Где еще в мире ты такое получишь?

– А отец? Что думает о твоем плане он?

– Ну, это все же лучше, чем дом престарелых.

– Не понимаю. Что лучше, чем дом престарелых?

– Жизнь в Мервевилле. Отец сможет постоянно жить здесь. Я останусь в Кейптауне, но буду регулярно приезжать к нему, проверять, все ли у него в порядке.

– Да, но что он будет делать, живя здесь постоянно? Сидеть на веранде и ждать, когда мимо проедет единственная за день машина? У того, что дома в Мервевилле продаются за гроши, есть простая причина, Джон: никто здесь жить не хочет. Я тебя не понимаю. Откуда вдруг такой энтузиазм по поводу Мервевилля?

– Он находится в Кару.

Die Karoo is vir skape geskape! Кару создана для баранов! Она едва не выпалила эти слова. «Он серьезен! Он говорит о Кару так, точно это рай!» И к ней возвращаются вдруг воспоминания о Святках совсем давних – они тогда были детьми и привольно, как звери, бродили по вельду. «Где бы ты хотела быть похороненной? – однажды спросил у нее Джон и, не дожидаясь ответа, прошептал: – Я – здесь». – «Навсегда? – спросила она – она, ее детское „я“. – Ты хочешь, чтобы тебя похоронили здесь навсегда?» – «Только до времени, когда я смогу прийти опять», – ответил он.

«До времени, когда я смогу прийти опять». Она помнит весь этот разговор, каждое его слово.

Ребенок умеет обходиться без объяснений. Не требует, чтобы все непременно имело смысл. Но разве запомнила бы она эти слова, если б они не привели ее в недоумение, сохранившееся в глубинах ее сознания и по сей день. «Прийти опять»: неужели кузен верит, действительно верит, что человек может восстать из могилы? Кем он себя считает – Иисусом? А эти места, Кару, – Святой землей?

– Если ты хочешь обзавестись жильем в Мервевилле, тебе нужно первым делом подстричься, – говорит она. – Достойные жители Мервевилля не позволят такому дикарю поселиться среди них и развращать их сыновей и дочерей.

От женщины за стойкой поступают безошибочно узнаваемые знаки того, что она не прочь закрыть кафе. Джон расплачивается, они отъезжают. По пути из города он притормаживает перед домом с табличкой «TE KOOP» на воротах: «Продается».

– Вот дом, о котором я думаю, – говорит он. – Тысяча рандов плюс пошлина за оформление документов. Можешь в это поверить?

Дом представляет собой невзрачный куб с кровлей из оцинкованного железа, протянувшейся вдоль всего фасада затененной верандой и деревянной, ведущей на чердак лестницей с одного бока. Перед домом – что-то вроде сада камней, замусоренного, и два борющихся за жизнь куста алоэ. Неужели Джон действительно собирается засунуть отца в этот тоскливый домишко, который стоит посреди обессилевшей деревни? Трясучий старик, питающийся из консервных банок, спящий на грязных простынях?

– Не хочешь оглядеться? – спрашивает он. – Дом заперт, но мы можем обойти вокруг него.

Ее передергивает.

– В другой раз, – говорит она. – Сегодня я что-то не в настроении.

Для чего она нынче в настроении, Марго не знает. Впрочем, настроение ее вскоре меняется, и происходит это в двадцати километрах от Мервевилля, когда двигатель начинает кашлять и Джон, помрачнев, выключает его и останавливает машину. Кабину наполняет запах горелой резины.

– Опять перегрелся, – говорит он. – Придется с минуту подождать.

Он вытаскивает из кузова канистру с водой. Откручивает колпачок радиатора, увертывается от струи шипящего пара и наполняет радиатор.

– До дома должно хватить, – говорит он.

И пытается завести двигатель. В двигателе что-то сухо пощелкивает, но и не более того.

Она знает мужчин достаточно хорошо, чтобы никогда не давать им понять, насколько сомнительным представляется ей их умение обращаться с машинами. Не лезет с советами, следит за тем, чтобы не выказывать нетерпение, даже не вздыхать. В течение часа, который он тратит на возню с шлангами и клеммами, пачкая одежду и пробуя снова и снова завести мотор, она старательно хранит кроткое молчание.

Солнце начинает опускаться за горизонт, становится все темнее, но Джон продолжает усердно трудиться.

– А фонаря у тебя нет? – спрашивает она. – Я могла бы тебе посветить.

Нет, фонарь он с собой не прихватил. Более того, поскольку он не курит, у него нет и спичек. Далеко не бойскаут, всего лишь городской мальчик, ни к каким передрягам не подготовленный.

– Придется идти за помощью в Мервевилль, – наконец говорит он. – Хочешь, пойдем вместе.

На ногах у нее легкие сандалии. Ковылять в них двадцать километров по вельду, да еще в темноте, – нет уж.

– До Мервевилля ты раньше полуночи не доберешься, – говорит она. – Ты там никого не знаешь. В городишке даже заправочной станции нет. Кого же ты собираешься уговаривать починить твой грузовик?

– Ну а ты что предлагаешь?

– Подождем здесь. Если повезет, кто-нибудь проедет мимо. А нет, так утром Михиель отправится искать нас.

– Михиель не знает, что мы поехали в Мервевилль. Я ему не сказал.

Он в последний раз пробует завести двигатель. Поворот ключа дает лишь глухой щелчок. Аккумулятор сел.

Она вылезает наружу и, отойдя на приличное расстояние, опорожняет мочевой пузырь. Поднимается ветерок. Холодный, а скоро он станет еще холоднее. В кузове грузовичка нет ничего, под чем можно укрыться, нет даже брезента. Если пережидать ночь, то в кабине, прижавшись друг к другу. А потом, когда они вернутся на ферму, придется давать объяснения.

Несчастной Марго себя пока что не чувствует; она еще достаточно отстранена от положения, в которое попала, чтобы находить его жутковато забавным. Но это скоро изменится. Еды у них нет, пить нечего, кроме воды, что в канистре, а та воняет бензином. Холод и голод сгрызут ее непрочное добродушие. Ну и бессонная ночь им поможет – в должное время.

Она поднимает стекло в окне.

– Удастся нам забыть, – спрашивает она, – что мы – мужчина и женщина, и без стеснения обогревать друг друга? Потому что иначе мы замерзнем.

За тридцать один год их знакомства им случалось время от времени и целоваться, как это принято у кузенов, а именно в щечку. И обниматься случалось. Однако сегодня их ожидает близость совсем иного порядка. Им придется лежать на жестком сиденье с неудобно торчащей посреди него ручкой переключения передач, прижимаясь друг к другу, делясь теплом. Если же Бог милосерден и им удастся заснуть, придется вдобавок страдать от унижения, порождаемого твоим храпом или храпом соседа. Какое испытание! Какое искушение!

– А завтра, – говорит она, позволяя себе единственный миг ехидства, – когда мы вернемся к цивилизации, ты, может быть, все-таки отдашь свой грузовичок в ремонт? В Лиу-Гамка есть хороший автомеханик. Михиель всегда к нему обращается. Дружеский совет, не более.

– Прости. Это моя вина. Я стараюсь побольше делать сам, хотя следовало бы обращаться к людям, разбирающимся в таких делах лучше меня. Это все из-за страны, в которой мы живем.

– Страны? Если у тебя то и дело ломается грузовик, при чем здесь страна?

– Я говорю о нашей долгой истории принуждения – мы заставляли других выполнять нашу работу, а сами сидели в тени и присматривали за ними.

Так вот по какой причине они оказались здесь, в холоде и темноте, и ждут теперь, что какой-нибудь проезжий спасет их. Дабы подчеркнуть важный тезис: белые должны сами ремонтировать свои автомобили. Смешно.

– Механик в Лиу-Гамка белый, – говорит она. – Я вовсе не предлагаю тебе отдать твой пикап в руки цветного.

Она с удовольствием добавила бы: «Если тебе угодно ремонтировать его самому, так ради бога, поучись сначала на курсах автомехаников». Однако она сдерживается и спрашивает взамен:

– И что же еще ты делаешь сам, если не считать починки автомобилей?

Если не считать починки автомобилей и сочинения стихов.

– Работаю в саду. Ремонтирую дом. Сейчас вот провожу дренажные работы. Тебе оно может показаться смешным, но для меня это не шутка. Публичный жест. Я пытаюсь снять табу, наложенное на физический труд.

– Табу?

– Да. В Индии существует табу: люди высокой касты не должны убирать – как бы это выразиться? – отходы человеческой жизнедеятельности; точно так же в нашей стране утрачивает чистоту человек, прикасающийся к мотыге или лопате.

– Что за глупости ты говоришь! Это просто-напросто неправда! Ты предубежден против белых!

Едва произнеся эти слова, она осуждает себя за несдержанность. Она слишком далеко зашла, загнала его в угол. И теперь ей придется сносить мужскую обиду – в дополнение к холоду и скуке.

– Впрочем, я понимаю, о чем ты говоришь, – продолжает она, помогая ему выпутаться из сложной ситуации, поскольку сам он помочь себе, по всему судя, не способен. – В одном ты прав: мы слишком привыкли к чистоте наших рук, наших белых ручек. А следовало бы марать их почаще. Ладно, закончили с этой темой. Тебе еще не хочется спать? Мне нет. У меня предложение. Давай, чтобы скоротать время, рассказывать друг другу всякие истории.

– Вот ты и рассказывай, – холодно отвечает он. – Я никаких историй не знаю.

– А ты расскажи мне что-нибудь про Америку, – просит она. – Не обязательно правду, можно и выдумку. Любую историю.

– Дано существование Бога личного, – произносит он, – какакака седобородого вне времени и протяженности что с высот своей божьей апатии нас любит какакака за редким исключением[120].

Джон замолкает. Она совершенно не понимает, что он такое сказал.

– Какакака, – добавляет он.

– Сдаюсь, – говорит она.

Джон молчит.

– Моя очередь, – говорит Марго. – Я расскажу историю про принцессу и горошину. Когда-то давным-давно жила на свете принцесса до того нежная, что, даже когда ей случалось спать на десяти уложенных одна поверх другой пуховых перинах, она могла, так она считала, почувствовать горошину, маленькую сухую горошину, подложенную под нижнюю перину. И вот в одну из ночей она все вертится, вертится: «Кто подложил горошину? Почему?» – да так и не засыпает. К завтраку она спускается измученной. И жалуется родителям, королю с королевой: «Я не смогла заснуть, и все из-за проклятой горошины!» Король посылает служанку убрать горошину. Служанка ищет, ищет ее, но ничего не находит.

«Чтобы я больше о горошинах и слова не слышал, – говорит дочери король. – Нет там никакой горошины. Ты всего лишь вообразила ее».

В следующую ночь принцесса снова взбирается на гору пуховых перин. Она пытается заснуть, но не может – из-за горошины, горошины, которая либо лежит под самой нижней периной, либо засела в ее воображении, да оно и не важно где, результат все равно один. К рассвету принцесса устает так, что даже съесть ничего за завтраком не может. «Это все из-за горошины!» – стонет она.

Король, прогневавшись, посылает на поиски горошины целую армию служанок, а когда они возвращаются с известием, что никакой горошины под перинами нет, приказывает отрубить им всем головы. «Ну что, довольна? – кричит он дочери. – Теперь ты заснешь?»

Она умолкает, чтобы перевести дыхание. О том, что произойдет в этой сказке дальше – сможет наконец принцесса заснуть или не сможет, – она никакого представления не имеет; но, как ни странно, уверена: стоит ей открыть рот – и нужные слова найдутся.

Впрочем, необходимость в словах отпала. Джон спит. Этот ее колючий, упрямый, неумелый, нелепый кузен заснул, положив голову ей на плечо, совсем как ребенок. И спит он, вне всяких сомнений, крепко: она чувствует, как подрагивает во сне его тело. Уж под ним-то явно нет никакого гороха.

А как же быть ей? Кто расскажет ей сказку, которая отправит ее в царство сновидений? Сна у нее ни в одном глазу. Вот, значит, как предстоит ей провести ночь: скучая, злясь, снося тяжесть спящего мужчины?

По его словам, для белых существует табу на физический труд; а как насчет табу, которое запрещает кузену и кузине проводить вместе ночь? Что скажут оставшиеся на ферме Кутзее? Правда, она не испытывает к Джону ничего, что можно назвать физическим влечением, ни малейшего трепета женственности не ощущает. Но хватит ли этого, чтобы оправдать ее? И почему от него не исходит никаких мужских эманаций? Он ли повинен в этом или, напротив, она, с такой безоглядностью принявшая табу, что даже думать о нем как о мужчине не способна? Если у него нет женщины, так, может быть, оттого, что он безразличен к женщинам, а женщины, и она в их числе, отвечают на это безразличием к нему? Кто он, ее кузен, – если не moffie, так евнух?

В кабине становится душно. Осторожно, стараясь не разбудить его, она чуть опускает стекло. То, что их окружает, – кустарники, деревья, возможно, даже животные – она скорее ощущает кожей, чем видит. Откуда-то доносится стрекот одинокого сверчка. «Проведи со мной ночь», – шепчет она сверчку.

Но возможно, существует тип женщин, которых как раз такие мужчины и привлекают, которым нравится безропотно слушать, как они излагают свои воззрения, даже очевидным образом глупые. Такая женщина не замечает мужской дурости, ей даже и секс ни к чему, а просто нужен мужчина, к которому она сможет прилепиться, чтобы ухаживать за ним и защищать его от жизни. Она мирится с тем, что никто в доме грязной работы не исполняет, – важно же не то, что окна не закрываются, а замки ничего не запирают, важно, что у ее мужчины есть место, где он может жить в соответствии с его представлениями о себе. А потом она втихаря обращается к какому-нибудь на все руки мастеру и платит ему, чтобы мастер навел в доме порядок.

Для такой женщины супружество вполне может обходиться без страсти, но не должно оставаться бездетным. Ей нужно, чтобы по вечерам за стол усаживалось большое семейство: во главе стола – господин и повелитель, напротив – спутница его жизни, а по сторонам от обоих – их здоровые, благонравные чада; господин ест суп и разглагольствует о святости труда. «Вот какой у меня супруг! – шепчет сама себе спутница жизни. – До чего же он развитой, до чего сознательный!»

Хорошо, но она-то почему так взъелась на Джона, а еще пуще на его жену, которую сама же и выдумала? Ответ прост: потому что на мервевилльской дороге она застряла из-за его тщеславия и нерадивости. Впрочем, ночь длинна, у нее есть куча времени для того, чтобы разработать теорию поблагороднее и исследовать таковую, посмотреть, не обладает ли и она какими-нибудь достоинствами. Так вот, ответ поблагороднее: она злится, потому что ждала от Джона гораздо большего, а он обманул ее ожидания.

Чего же ждала она от своего кузена?

Что он оправдает существование мужчин Кутзее.

Почему ей потребовалось оправдывать существование мужчин Кутзее?

Потому что всех мужчин Кутзее отличает одно и тоже качество: slapgat.

Почему же она возлагала надежды именно на Джона?

Потому что он получил от Бога больше, чем прочие мужчины Кутзее. Вот, правда, полученным не воспользовался.

«Слапгат» – слово, которое она и ее сестра произносили легко и свободно, потому что с детства слышали, как его легко и свободно произносили все, кто их окружал. Только покинув дом, она обнаружила, что слово это настораживает людей, и стала прибегать к нему с большей осторожностью. Slap gat[121]: прямая кишка, анус, полностью контролировать который человек не способен. Отсюда и слапгат – безволие, бесхребетность.

Ее дядюшки обзавелись слапгатом потому, что такими их вырастили родители, ее дед и бабка. Отец их рвал и метал, да так что души детей уходили в пятки, а мать тем временем сновала вокруг на цыпочках, тихая, точно мышка. В результате они вышли в настоящую жизнь лишенными характера и воли, лишенными веры в себя, храбрости. И жизненные пути, которые они выбирали, были, все до единого, путями наименьшего сопротивления. Прежде чем пуститься вплавь, они опасливо пробовали ногой воду.

Что делало Кутзее людьми столь добродушными и потому столь gesellig[122], а общество их столь приятным, так это предпочтение, которое они отдавали наилегчайшему из доступных путей; и именно geselligheid[123] делала такими веселыми их святочные сборища. Они никогда не ссорились, никогда не пререкались друг с другом. Они отлично ладили между собой, все они. Расплачиваться же за их добродушие пришлось следующему поколению, ее поколению. Ибо их дети вступили в мир, ожидая, что он окажется просто еще одним slap, gesellige местом – все той же фермой Фоэльфонтейн, только большой. И подумать только, мир оказался совсем другим!

У нее детей нет. Она не способна зачать. Но, выпади ей такое счастье, она первым делом постаралась бы выкачать из детей кровь Кутзее. Как выкачать из человека кровь, которая slap, она сказать не взялась бы – не тащить же его в больницу, чтобы там из него действительно высосали всю кровь и заменили ее полученной от сильного, решительного донора; возможно, однако, что задачу эту можно решить, с самого раннего возраста ставя ребенка в условия потруднее, обучая его напористости, умению отстаивать свои права. Потому что о мире, в котором предстояло расти детям будущего, она твердо знала только одно: для slap в нем места не будет.

Даже Фоэльфонтейн и Кару – уже не те Фоэльфонтейн и Кару, какими были когда-то. Вспомни детей в кафе «Аполлон». Вспомни работников Михиеля, вот уж кто совсем не походит на plaasvolk[124] давних времен. В отношении цветных к белым появилась новая, настораживающая жесткость. Те, что помоложе, смотрят на белого холодно, отказываются называть его Baas[125] или Miesies[126]. Странные люди перепархивают из одного поселения в другое, из lokasie[127] в lokasie, и никто на них не доносит, как в прежние дни. Полиции становится все труднее раздобывать достоверные сведения. Никому больше не хочется, чтобы увидели, как он разговаривает с полицейскими; источники информации мелеют. Фермеров все чаще и все на большие сроки призывают в армию. Лукас постоянно жалуется на это. Если так обстоит дело в Роггевельде, наверняка то же самое происходит и здесь, в Каупе.

И природа бизнеса тоже меняется. Для того чтобы преуспеть в нем, уже мало дружить со всеми и вся, оказывать услуги и ожидать ответных. Нет, ныне нужно быть черствым, как сухарь, да еще и безжалостным в придачу. Какие шансы имеют в таком мире мужчины, чье основное качество – slapgat? Неудивительно, что ее дядюшки Кутзее не процветают: банковские менеджеры, которые годами бездельничают в умирающих захолустных городишках, государственные служащие, без движения застрявшие на должностной лестнице, едва сводящие концы с концами фермеры, да и кто такой отец Джона? Опозоренный, лишенный права практиковать адвокат.

Будь у нее дети, она не только постаралась бы вытравить из них все наследие Кутзее, но и всерьез подумала бы о том, чтобы последовать примеру Кэрол: вывезти их из страны, дать им возможность начать с самого начала в Америке, Австралии, Новой Зеландии – там, где они смогут надеяться на достойное будущее. Однако, как женщина бездетная, она избавлена от необходимости принимать такое решение. Ей уготована иная роль: посвятить всю себя мужу и ферме; прожить жизнь настолько достойную, насколько позволит ее время, – настолько достойную, честную и справедливую.

Бесплодность будущего, которое зияет перед нею и Лукасом, – далеко не новый для нее источник боли, возвращающейся снова и снова, точно боль зубная, да еще и усиливающейся, что начинает ей несколько надоедать. Хорошо бы отмахнуться от нее и поспать немного. Как это получается, что кузен с его тощим и мягким телом не мерзнет, между тем как она, несомненно весящая на несколько килограммов больше, чем следует, начинает дрожать? Холодными ночами она и муж спят, крепко прижавшись друг к другу, согреваясь друг о друга. Почему же тело кузена не согревает ее? Не только не согревает, но, похоже, еще и высасывает из нее тепло. Может быть, он по природе своей лишен не только пола, но и тепла?

Прилив настоящего гнева сотрясает ее и, словно почувствовав это, прижавшийся к ней мужчина вздрагивает.

– Извини, – бормочет он и садится прямо.

– За что?

– Я потерял нить.

О чем он говорит, она ни малейшего представления не имеет, да и спрашивать не собирается. Он поникает, свесив голову, и через миг засыпает снова.

Ну и где во всем этом присутствие Бога? Ей становится все труднее и труднее иметь дело с Богом Отцом. Та вера в Него и Его промысел, какой она обладала когда-то, утратилась. Безбожие: унаследованное, разумеется, от безбожных Кутзее. Когда она думает о Боге, воображение ее оказывается способным лишь на одно: нарисовать портрет бородатого господина с гулким голосом и величавыми повадками, живущего в поместье, расположенном на вершине холма, и окруженного ордой слуг, которые в тревоге бегут кто куда, спеша услужить Ему. Подобно всем достойным Кутзее, она предпочитает держаться от таких господ подальше. На людей, преисполненных сознания собственной значимости, Кутзее глядят косо и отпускают вполголоса шуточки в их адрес. По части шуточек она, может, и не сильна, но Бога находит несколько тягомотным, немного занудливым.

Протестую. Вы и вправду слишком многое себе позволяете. Ничего даже отдаленно похожего на это я не говорила. Вы заставляете меня произносить слова, принадлежащие вам.

Простите, пожалуй, меня действительно занесло. Я это поправлю. Смягчу.

Отпускают вполголоса шуточки в их адрес. И тем не менее имеется ли у Бога, в бесконечной мудрости Его, какой-нибудь план на ее и Лукаса счет? Насчет Роггевельда? Насчет Южной Африки? То, что сегодня представляется хаосом, бессмысленным хаосом, – обернется ли оно в какой-то из дней будущего частью огромного, благодатного замысла? Пример: существует ли какое-нибудь возвышенное объяснение того, что женщина в расцвете лет должна проводить четыре ночи в неделю, одиноко спя в жалкой комнатушке на втором этаже «Гранд-отеля» Кальвинии, – и так месяц за месяцем, возможно даже год за годом, конца этому не предвидится; да уж заодно и того, что ее муж, прирожденный фермер, должен тратить бо́льшую часть времени на то, чтобы возить чужой скот на бойни Парля и Мейтленда, – объяснение, превосходящее возвышенностью то, согласно коему без денег, приносимых его и ее иссушающей душу работой, ферма пойдет ко дну? И существует ли возвышенное объяснение того, что ферма, ради сохранения которой они трудятся, точно рабы, достанется, когда придет срок, не сыну, исшедшему из чресл их[128], но какому-то ничего не смыслящему племяннику ее мужа – если ферму не успеет к тому времени сожрать банк? Если же огромный, благодатный замысел Божий и не подразумевал никогда, что в этой части мира – в Роггевельде, в Кару – можно будет с прибылью заниматься сельским хозяйством, то для чего же именно Он ее предназначил? Для того, чтобы эта земля снова вернулась в руки volk, который начнет, как в давние-давние времена, бродить по ней из конца в конец со своими тощими стадами, ища пастбища и затаптывая в землю изгороди, а люди, подобные ей и мужу, будут тем временем подыхать в каком-нибудь позабытом Им углу, лишенные того, что когда-то досталось им в наследство?

Задавать такие вопросы Кутзее бессмысленно. Die boer saai, God maai, maar waar skuil die papegaai? – говорят Кутзее и фыркают. Бессмысленные слова. Бессмысленное семейство, легковесное, неосновательное – шуты.’n Hand vol vere: пригоршня перьев. Даже тот из них, на кого она возлагала слабые надежды, тот, что, проснувшись с ней рядом, немедля убрел на заплетавшихся ногах в страну снов, и он оказался человеком ничтожным. Человеком, бежавшим в большой мир, а теперь вернувшимся в маленький – крадучись, поджав хвост. Несостоятельный беглец, несостоятельный автомеханик, из-за несостоятельности которого ей сейчас и приходится мучиться. Несостоятельный сын. Сидящий в старом, пыльном мервевилльском доме, глядя в окно на получившую солнечный удар улицу, постукивая карандашом по зубам и пытаясь сочинить стишок. O droё land, o barre kranse… О сухая земля, о бесплодные скалы… А дальше? Дальше – наверняка что-нибудь про weemoed[129], про грусть-тоску.

Она просыпается при появлении в небе первых сиреневых и оранжевых прядей. Заснув, она прилегла на сиденье, да еще и повернулась, и теперь голова Джона покоится не на плече ее, а на заду. Она сердито освобождается от этого груза. Глаза у нее опухли, кости похрустывают, ей страшно хочется пить. Она открывает дверь и выскальзывает наружу.

Воздух холоден и тих. Она смотрит, как из пустоты возникают тронутые первым светом колючие заросли и пучки травы. Она словно присутствует при первом дне творения. «Боже мой», – шепчет она; ее так и подмывает упасть на колени.

Какой-то шорох вблизи. Она смотрит прямо в темные глаза антилопы, маленького штейнбока, который стоит шагах в двадцати от нее и тоже смотрит ей прямо в глаза, настороженно, но не испуганно, пока еще нет. «My kleintjie!» – произносит она: Маленький мой. Больше всего на свете ей хочется сейчас обнять малыша, излить на него внезапно нахлынувшую любовь; однако она еще и первого шага к нему сделать не успевает, как малыш стремительно разворачивается и уносится прочь, барабаня копытцами по земле. Пробежав сотню ярдов, он останавливается, еще раз оглядывает ее с головы до пят и удаляется по равнине трусцой более спокойной, а затем спускается в сухое русло реки.

– Что там такое? – раздается голос кузена. Проснулся наконец. Он вылезает из кабины, зевает, потягивается.

– Маленький штейнбок, – резко отвечает она. – Что будем делать?

– Я пойду в Мервевилль, – отвечает он. – А ты подожди здесь. Часам к десяти вернусь – к одиннадцати самое позднее.

– Если появится машина и меня согласятся подвезти, я уеду, – говорит она. – В какую бы сторону она ни шла – уеду.

Выглядит он с его лохмами и бородой, из которой торчат во все стороны клочья волос, кошмарно. «Слава богу, мне не приходится каждое утро просыпаться рядом с тобой, – думает она. – Недоделок. Настоящий мужчина вел бы себя совсем по-другому, sowaar!»[130]

Над горизонтом показывается солнце; она ощущает кожей его тепло. Наш мир, быть может, и мир Божий, но Кару принадлежит прежде всего солнцу.

– Ты бы шел уже, – говорит она. – День будет жаркий.

И смотрит, как он, устало волоча ноги, удаляется с висящей на плече пустой канистрой.

Приключение: быть может, самое правильное – считать это приключением. Здесь, черт знает в какой глуши, она и Джон пережили приключение. И все Кутзее будут теперь годами вспоминать о нем. «А помнишь, как Марго с Джоном застряли на забытой Богом мервевилльской дороге?» Ну ладно, чем бы ей заняться, пока она ждет конца этого приключения? Кроме потрепанного руководства по управлению «датсуном» и уходу за ним, в кабине ничего нет. Никаких тебе стихов. Замена покрышек. Обслуживание аккумулятора. Рекомендации по экономии топлива.

В грузовичке, который стоит носом к восходящему солнцу, скоро становится удушающее жарко. Она укрывается в тени за ним.

На гребне дороги появляется призрак: в мареве возникает сначала мужской торс, затем, мало-помалу, ослик и тележка, в которую он запряжен. Ветерок доносит до нее даже ладный перестук ослиных подков.

Картина становится все более четкой. Это Хендрик с фермы Фоэльфонтейн, а за его спиной сидит в тележке ее кузен.

Смех, приветствия.

– Хендрик навещал в Мервевилле дочь, – объясняет Джон. – Он отвезет нас на ферму – то есть если его осел не будет против. Он говорит, мы можем прицепить «датсун» к тележке, ослик нас отбуксирует.

Хендрик пугается.

– Nee, meneer! – говорит он.

– Ek jok maar net, – говорит Джон: Шучу.

Хендрик – мужчина средних лет. Один его глаз незряч: результат бездарно проведенной операции по удалению катаракты. И с легкими у него тоже какие-то нелады, он начинает задыхаться при малейших физических усилиях. Как от работника проку от него на ферме никакого, однако кузен Михиель не прогоняет Хендрика, потому что здесь так поступать не принято.

Дочь Хендрика живет с мужем и детьми под самым Мервевиллем. У мужа была раньше работа в городе, теперь он ее вроде бы потерял; дочь мается по хозяйству. Хендрик, должно быть, уехал от них еще до рассвета. От него попахивает крепленым вином; она замечает, что, слезая с козел на землю, он спотыкается. Утро только началось, а он уже набрался: неплохо живет!

Кузен словно прочитывает ее мысли.

– Попей воды, – говорит он, протягивая ей канистру. – Чистая. Из источника.

Они трогаются в путь. Джон сидит рядом с Хендриком, она – в тележке, прикрывая старым джутовым мешком голову от солнца. Мимо проносится в облаке пыли автомобиль – к Мервевиллю. Появись автомобиль чуть раньше, она остановила бы его, доехала до Мервевилля и позвонила оттуда Михиелю, чтобы тот приехал за ней. С другой стороны, хоть дорога и колеистая, а езда удобств не обещает, ей нравится мысль о появлении на ферме в ослиной тележке Хендрика, нравится все сильнее и сильнее: Кутзее собираются на веранде, чтобы попить послеполуденного чайку, Хендрик снимает перед ними шляпу и возвращает им Джекова блудного сына – грязного, обгоревшего, присмирелого. «Ons was so bekommerd! – начинают они корить поганца. – Waar was julle dan? Michiel wou selfs die polisie bel!» А он только бурчит в ответ нечто невнятное. «Die arme Margie! En wat het van die bakkie geword?» Мы так волновались! Где ты пропадал? Михиель уже в полицию звонить собрался! Бедная Марджи! А грузовичок куда подевался?

На некоторых участках дорога уходит вниз так круто, что им приходится слезать с тележки и идти пешком. В остальном ослик со своей работой справляется, довольно лишь похлопывать его время от времени кнутом по крупу, напоминая, кто здесь главный. Худощавый, с изящными копытцами, и при этом какая выносливость, какая стойкость! Не диво, что Иисус любил осликов.

Уже оказавшись на земле Фоэльфонтейна, они останавливаются у пруда. Пока ослик пьет, она разговаривает с Хендриком о его мервевилльской дочери и о другой, работающей на кухне дома престарелых в Бофорт-Уэсте. О самой последней из жен Хендрика, которую он взял, когда та была совсем еще девочкой, и которая, едва представился случай, сбежала от него с мужчиной из поселка железнодорожников в Лиу-Гамка, она из тактичности не спрашивает.

С ней Хендрику разговаривать легче, чем с ее кузеном, отмечает она. У нее и у Хендрика общий язык, а африкаанс Джона натужлив и книжен. Половина того, что он говорит, скорее всего, оказывается выше понимания Хендрика. «Как по-твоему, Хендрик, что поэтичнее: восход или заход солнца? Коза или овца?»

– Het Katryn dan nie vir padkos gesorg nie? – поддразнивает она Хендрика: Разве твоя дочь никакой еды для нас не собрала?

Хендрик смущается, отводит взгляд, переминается с ноги на ногу.

– Ja-nee, mies, – сипит он: plaashotnot прежних дней – усадебный готтентот.

Оказывается, padkos дочь Хендрик и вправду собрала. Он достает из кармана куртки завернутую в бурую бумагу куриную ногу и два намазанных маслом ломтя белого хлеба: стыд запрещает ему разделить это с ними, но и слопать у них на глазах запрещает тоже.

– In Godsnaam eet, man! – велит она. – Ons is glad nie honger nie, ons is ook binnekort tuis: Мы не голодны, да и все равно скоро дома будем.

И она утаскивает Джона на прогулку вокруг пруда, чтобы Хендрик смог, повернувшись к ним спиной, торопливо сжевать свои яства.

«Ons is glad nie honger nie» – ложь, разумеется. Есть ей хочется смертельно. У нее от одного запаха холодной курятины слюнки потекли.

– Садись впереди, на козлы, – предлагает ей Джон. – Пусть наше возвращение будет триумфальным.

Так она и делает. Приближаясь к Кутзее, собравшимся, как она и предвидела, на веранде, она старательно изображает улыбку и даже помахивает, пародируя царственность, ладошкой. Получая в ответ легкий всплеск аплодисментов. Она сходит на землю и говорит:

– Dankie, Hendrik, eerlik dankie: Огромное спасибо.

– Mies, – отвечает Хендрик.

Сегодня, попозже, она зайдет в его домишко и даст ему немного денег: для Кэтрин, скажет она, на одежду для детей, – хоть ей и понятно, что деньги будут потрачены на выпивку.

– En toe? – спрашивает Кэрол – при всех. – Sê vir ons: waar was julle?

Где ты была? Наступает тишина – всего на секунду, но за эту секунду она понимает, что вопрос Кэрол, который выглядит как предложение отшутиться, ответить какой-нибудь остроумной колкостью, задан совершенно серьезно. Кутзее действительно желают знать, где пропадали она и Джон; им нужна уверенность в том, что ничего по-настоящему скандального не произошло. У нее даже дыхание от такой беспардонности перехватывает. Эти люди, знавшие и любившие ее все годы, прожитые ею здесь, думают, что она способна изменить мужу!

– Vra vir John, – резко отвечает она: Спросите у Джона – и уходит в дом.

Когда полчаса спустя она возвращается, в воздухе все еще витает неловкость.

– А где Джон? – спрашивает она.

Оказывается, Джон и Михиель всего минуту назад уехали на пикапе Михиеля к «датсуну». Они отбуксируют его в Лиу-Гамка, к автомеханику, который даст пикапу настоящий ремонт.

– Мы вчера не спали допоздна, – говорит ее тетя Бет. – Все ждали, ждали. Потом решили, что ты и Джон заехали в Бофорт и остались там ночевать, потому что Государственное шоссе в это время года небезопасно. Михиель утром позвонил в бофортский отель, а там говорят, что вас не видели. Он и во Фрейзербург позвонил. Мы даже вообразить не могли, что вы в Мервевилль поедете. Что вы там делали, в Мервевилле?

И действительно, что они делали в Мервевилле? Она поворачивается к отцу Джона:

– Джон говорит, что вы собираетесь дом в Мервевилле купить. Это правда, дядя Джек?

Наступает потрясенное молчание.

– Это правда, дядя Джек? – настаивает она. – Правда, что вы решили перебраться в Мервевилль?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, – отвечает Джек; кутзеевскую манеру подтрунивать как рукой сняло, он сама осторожность. – Нет, на самом деле никто в Мервевилль перебираться не думает. У Джона была мысль – не знаю, насколько она осуществима, – купить там один из брошенных домов, подремонтировать и приезжать туда на отдых. Дальше этого наши с ним разговоры не заходили.

Отдых в Мервевилле! Неслыханно! В Мервевилле, не больше и не меньше, с его лезущими не в свои дела соседями и diaken-ом [священником], который стучится в твою дверь, требуя, чтобы ты непременно ходил в церковь! Как может Джек, бывший когда-то самым веселым и непочтительным из них, думать о переезде в Мервевилль?

– Ты бы попробовал сначала Кёгенап, Джек, – говорит его брат Алан. – Или Пофаддер. Знаешь, какой день считается в Пофаддере самым главным в году? Тот, когда из Апингтона приезжает дантист, зубы драть. Этот приезд называется у них «Groot Trek» – «Великий трек».

Когда легкости их существования что-нибудь угрожает, Кутзее спешат отделаться шуточкой. Это семейство очертило вокруг себя на земле маленький laager, через который не смеет переступить мир с его скорбями. Но долго ли смогут шуточки совершать свое волшебство? Однажды на их пороге воздвигнется самый великий недруг, Старуха с Косой, правя лезвие, выкликая их, одного за другим, по именам. Помогут им тогда шуточки?

– По словам Джона, вы собираетесь переехать в Мервевилль, а он останется в Кейптауне, – настаивает она. – Вы уверены, что сможете жить там один, дядя Джек, да еще и без машины?

Серьезный вопрос. Кутзее не любят серьезных вопросов. «Марджи какая-то мрачная стала» – так будут они говорить между собой.

– Ваш сын надумал завезти вас в Кару и там бросить? – спрашивает она. – Если дело идет к этому, почему вы не протестуете?

– Нет-нет, – отвечает Джек. – Ничего подобного. Мервевилль будет просто тихим уголком, где можно передохнуть. Если, конечно, мы что-то предпримем. Это пока всего лишь идея – понимаешь? – идея Джона. Ничего еще не решено.

– Он просто надумал избавиться от отца, – говорит Кэрол. – Решил свалить старика, точно мусор, посреди Кару и забыть о его существовании. А заботиться о нем придется Михиелю. Потому что Михиель окажется к нему ближе всех.

– Бедняжка Джон! – отвечает она. – Вечно ты думаешь о нем самое худшее. А что, если он правду говорит? Он обещает приезжать к отцу в Мервевилль каждую неделю, да еще и школьные каникулы здесь проводить. Зачем же отказывать ему в презумпции невиновности?

– А затем, что я ни одному его слову не верю. По-моему, весь этот план дурно пахнет. Да и с отцом он никогда не ладил.

– Но он же ухаживает за отцом в Кейптауне.

– Он живет с отцом только потому, что у него денег нет. Мужик тридцати с чем-то лет и без всякого будущего. Из Южной Африки он удрал, чтобы не загреметь в армию. Потом его выставили из Америки за то, что он нарушил закон. Теперь ему никак не удается найти порядочную работу, потому что уж больно он заносчив. Вот они и живут на жалкую зарплату, которую его отец получает, работая на автомобильной свалке.

– Ну уж это и вовсе неправда! – протестует она.

Кэрол моложе ее. Когда-то она, Марго, была лидером, а Кэрол следовала за ней. Теперь же Кэрол идет впереди, а она в тревоге плетется сзади. Как это могло получиться?

– Джон преподает в старшей школе, – говорит она. – И вполне прилично зарабатывает.

– Мне говорили другое. Мне говорили, что он готовит недоучек к поступлению в университет и получает за это почасовую оплату. Это подработка для каких-нибудь студентов. Да ты сама у него спроси. Спроси, в какой школе он преподает, сколько зарабатывает.

– Большая зарплата еще не самое главное.

– Речь не о зарплате. Речь о том, что надо правду говорить. Вот пусть он честно объяснит тебе, зачем ему понадобился дом в Мервевилле. И пусть скажет, кто будет оплачивать покупку дома, он или его отец. Пусть поведает о своих планах на будущее. – И следом, увидев появившееся на ее лице озадаченное выражение: – Он говорил тебе о них? О своих планах?

– Да нет у него никаких планов. Он же Кутзее, а у Кутзее планов не бывает, одни только амбиции и ленивые мечтания. Вот и Джон мечтает жить в Кару.

– Нет, он мечтает быть поэтом, и только поэтом. Вся эта затея с Мервевиллем никакого отношения к благополучию его отца не имеет. Просто ему нужно место в Кару, место, куда он сможет приезжать, когда захочет, сидеть там, подперев щеку ладошкой, созерцать закат и строчить стишки.

Снова Джон и его стихи! Она поневоле прыскает. Джон, сидящий на веранде убогого домишки и сочиняющий стихи! На голове, разумеется, берет, под боком бокал вина. И маленькие дети мулатов обступают его, донимая вопросами. Wat maak oom? – Nee, oom maak gedigte. Op sy ou ramkiekie maak oom gedigte. Die wêreld is ons woning nie… – Что это сэр делает? – Сэр сочиняет стихи. Играет на своем старом банджо и сочиняет. Этот мир не наша обитель…

– Я спрошу, – все еще смеясь, обещает она. – И постараюсь добиться, чтобы он показал мне свои стихи.

* * *

На следующее утро она останавливает Джона, отправляющегося на одну из его обычных прогулок.

– Возьми меня с собой, – говорит она. – Только подожди минутку, я переобуюсь.

Они выбирают тропу, уходящую от построек фермы на восток, и идут по заросшему травой и кустами берегу реки к плотине, прорванной паводком 1943 года да так и не восстановленной. У плотины мирно плавает на мелководье тройка белых гусей. Час стоит еще прохладный, дымки в воздухе нет, видны даже Нейвевельдские горы.

– Боже, – произносит она, – dis darem mooi. Dit raak jou siel aan, nè, dié ou wêreld. – Какая красота. Этот пейзаж просто за душу берет.

Они составляют меньшинство, крошечное меньшинство, их только двое – людей, чьи души волнует этот огромный, пустынный простор. Если что-то и соединяло их все эти годы, так именно он. Этот ландшафт, этот kontrei – он завладел ее сердцем. Умерев, сойдя в могилу, она растворится в этой земле так легко и естественно, точно и не жила никогда.

– Кэрол говорит, ты по-прежнему пишешь стихи. Это правда? – спрашивает она. – Не покажешь их мне?

– Жаль разочаровывать Кэрол, но последнее стихотворение я сочинил, когда был подростком.

Она прикусывает язык. Совсем забыла: нельзя, во всяком случае здесь, в Южной Африке, просить мужчину показать сочиненные им стихи, не уверив его предварительно, что все обойдется, что никто над ним смеяться не станет. Ну что это за страна, в которой поэзия – занятие не мужское, но отданное на откуп детям и oujongnooiens [старым девам], oujongnooiens обоих полов! Как выходили из положения Тотиус или Луи Лейпольдт, остается только догадываться. Неудивительно, что Кэрол, с ее чутьем на людские слабости, избрала сочинение Джоном стихов в предмет нападок.

– Если ты так давно бросил их, почему же Кэрол считает, что ты все еще пишешь?

– Понятия не имею. Может быть, увидела, как я проверяю работы школьников, и сделала неправильный вывод.

Она не верит ему, однако давить на него не собирается. Хочет что-то скрыть от нее, пусть скрывает. Если поэзия – это часть его жизни, которой он слишком стесняется или слишком стыдится, чтобы говорить о ней, значит так тому и быть.

Она не считает Джона moffie, но все равно не понимает, как он обходится без женщины. Одинокий мужчина, в особенности один из мужчин Кутзее, представляется ей лодкой, лишенной весла – или руля, или паруса. А теперь еще двое из них, двое мужчин Кутзее, живут вместе! Пока рядом с Джеком была его грозная Вера, он двигался курсом более-менее прямым, но теперь, когда ее не стало, выглядит совершенно потерянным. А что касается сына Джека и Веры, ему явно не помешала бы рассудительная наставница. Но какая же пребывающая в здравом уме женщина захочет посвятить свою жизнь бесталанному Джону?

Кэрол убеждена, что Джон ни на что не годен, и остальные Кутзее, при всем их добросердечии, с ней, скорее всего, согласны. Что отличает от них ее, Марго, что позволяет ее вере в Джона оставаться пусть и с трудом, но на плаву – это, как ни странно, отношение друг к другу Джона и его отца: если и не любовное, любовным его, разумеется, не назовешь, то по крайней мере уважительное.

А ведь они были худшими врагами. Вражда между Джеком и его старшим сыном была предметом множества разговоров, и, ведя их, собеседники скорбно покачивали головами. Когда Джон уехал за границу, его родители что было сил притворялись, будто все идет хорошо и правильно. Он уехал, чтобы стать ученым, твердила его мать. Она годами уверяла всех, что Джон занимается в Англии научной работой, – даже после того, как стало очевидным: где он работает и кем, ей неведомо. «Вы же знаете Джона, – говорил его отец, – он всегда был очень независимым человеком». Независимым: что это, собственно, значит? Не без причины клан Кутзее решил, что он бросил свою страну, семью – даже родителей и тех бросил.

Потом Джек с Верой принялись рассказывать другую историю: Джон, оказывается, и не в Англии вовсе, а в Америке, получает там еще более высокую квалификацию. Время шло, сколько-нибудь основательные новости о Джоне отсутствовали, и интерес к нему стал угасать. Он и его младший брат обратились просто в двух из тысяч и тысяч белых молодых людей, которые убегали, чтобы не попасть в армию, из страны, оставляя позади сконфуженные семьи. Он почти стерся из коллективной памяти родни, но тут разразился скандал: Джона выставили из Соединенных Штатов.

«Эта ужасная война», – говорил его отец: во всем виновата война – американские юноши жертвовали на ней жизнью ради азиатов, которые никакой благодарности к ним, судя по всему, не испытывали. Неудивительно, что они стали выходить на улицы. Джон случайно оказался в гуще такой демонстрации, уверяли его родители, а все дальнейшее было просто результатом недопонимания.

Не позор ли, постигший сына, и проистекшая из него необходимость лгать обратила Джека в преждевременно состарившегося человека с трясущимися руками? Но как об этом спросишь?

– Тебе, наверное, приятно снова увидеть Кару, – говорит она Джону. – Ты доволен тем, что решил не оставаться в Америке?

– Не знаю, – отвечает он. – Конечно, посреди этого, – Джон обходится без жеста, но она понимает, о чем он говорит: о небе, о просторе, об окружающем их огромном безмолвии, – я испытываю блаженство, чувствую себя редким счастливчиком. Но если говорить практически, какое будущее может ожидать меня здесь, в стране, где мне никогда не находилось места? Возможно, полностью порвать с ней было бы все-таки лучше. Отсечь от себя все, что любишь, и надеяться, что эта рана затянется.

Ответ прямой. И на том спасибо.

– Вчера, после того как вы с Михиелем уехали, я поговорила с твоим отцом, Джон. Если честно, я не думаю, что он полностью понимает твои планы. Я о Мервевилле. Твой отец уже немолод, да и чувствует себя плохо. Ты не можешь засунуть его в чужой город и надеяться, что он сам себя прокормит. И ожидать, что, когда ему станет худо, другие члены семьи станут заботиться о нем, тоже не можешь. Вот и все. Все, что я хотела сказать.

Он не отвечает. В руке у него подобранный с земли обрезок старой проволоки от изгороди. Раздраженно помахивая им налево и направо, сшибая метелки травы, он поднимается по откосу насыпи.

– Ну не надо так! – семеня за ним, восклицает она. – Ради бога, поговори со мной! Скажи, что я не права! Что я ошибаюсь!

Он останавливается, поворачивается к ней с выражением холодной враждебности на лице.

– Давай я посвящу тебя в обстоятельства моего отца, – говорит он. – У него нет сбережений, ни цента, и нет страховки. Рассчитывать он может только на государственную пенсию: сорок три ранда в месяц, по последним имеющимся у меня сведениям. В итоге, несмотря на его возраст, несмотря на подорванное здоровье, отцу приходится работать. Вдвоем мы зарабатываем за месяц столько, сколько продавец автомашин за неделю. Бросить работу отец может, только переехав туда, где жизнь намного дешевле городской.

– Но зачем ему переезжать? И почему в Мервевилль, да еще и в обшарпанную развалюху?

– Мы с отцом не можем жить вместе до бесконечности, Марджи. Это делает нас слишком несчастными, обоих. Это неестественно. Отцам и сыновьям не следует ютиться под одной крышей.

– Твой отец не производит на меня впечатление человека, с которым трудно ужиться.

– Возможно; зато я – как раз такой человек. И главная трудность состоит в том, что я ни с кем уживаться не желаю.

– То есть вся история с Мервевиллем затеяна из-за того, что тебе хочется жить одному?

– Да. Да и нет. Мне хочется иметь возможность оставаться в одиночестве по собственному почину.

* * *

Они сидят на веранде, все Кутзее, пьют утренний чай, переговариваются, лениво наблюдают за тремя сыновьями Михиеля, играющими посреди верфа[131] в крикет.

На горизонте вырастает и повисает в воздухе облако пыли.

– Это, наверное Лукас, – говорит Майкл, обладатель самого острого в семье зрения. – Марджи, Лукас едет!

Лукас, как выясняется, в пути с самого рассвета. Он устал, но весел и полон энергии. Едва поздоровавшись с женой и родичами, он присоединяется к играющим детям. В крикете он, может, и не силен, но любит общество детей, и дети его обожают. Лукас был бы лучшим отцом на свете: у нее сердце разрывается оттого, что он остался бездетным.

Джон тоже вступает в игру. В крикет он играет лучше Лукаса, обладает намного большим опытом, это видно с первого взгляда, однако дети теплых чувств к нему не питают. Как и собаки, заметила она. В отличие от Лукаса он не прирожденный отец. Alleenloper – такие и среди животных встречаются: одиночка. Может, и хорошо, что он не женился.

«В отличие от Лукаса» – и все же она разделяет с Джоном то, чего никогда не смогла бы разделить с Лукасом. Почему? Потому что у них было общее детство, бесценное время, когда они раскрывали друг перед другом сердца – да так, как в годы более поздние ты не раскрываешь сердце ни перед кем, даже перед мужем, которого любишь и ценишь превыше всех сокровищ мира.

«Лучше отсечь от себя все, что любишь, – сказал он во время прогулки, – отсечь все, что любишь, и надеяться, что эта рана затянется». Она очень хорошо его понимает. Именно это они и разделяют прежде всего: не просто любовь к ферме, к kontrei, к Кару, но и понимание того, что сопряжено с такой любовью, того, что она может быть бременем. И ему, и ей даровали возможность провести детство в священной обители. Вновь обрести это блаженство невозможно; и лучше не возвращаться в старые места – покинуть их, оплакав то, что ушло навсегда.

Лукас в боязни любить слишком сильно никакого смысла не видит. Для него любовь проста, и отдаваться ей следует всем сердцем. Лукас отдает всего себя жене, и в ответ она отдает всю себя Лукасу: «Телом сим буду служить тебе»[132]. Любовь к мужу выявила наилучшие ее качества, и даже сейчас, сидя за чаем и наблюдая за игрой Лукаса, она чувствует, как ее тело тянется к нему. Лукас показал ей, чем может быть любовь. А кузен… Ей не по силам даже вообразить кузена, отдающим кому-то всего себя. Каждый раз он хоть малую часть да придерживает – про запас. И чтобы понять это, вовсе не обязательно быть собакой.

Как было бы хорошо, если бы Лукас смог передохнуть, если б они провели в Фоэльфонтейне ночь, а то и две. Но нет, завтра понедельник, и уже к темноте им следует быть в Миддлпосе. И потому они прощаются после ланча с дядьями и тетками. Когда подходит черед Джона, она крепко обнимает его, прижимается всем телом к его телу, сопротивляющемуся.

– Totsiens, – говорит она: До свидания. – Я тебе письмо напишу, ты уж ответь.

– До свидания, – говорит он. – Счастливо доехать.

К сочинению обещанного письма она приступает в ту же ночь, сидя в ночной рубашке за столом кухни, которую получила вместе с мужем и которую полюбила за огромный очаг и всегда прохладную безоконную кладовку, чьи полки все еще ломятся от банок с вареньями и соленьями, заготовленными ею прошлой осенью.

Дорогой Джон, – пишет она, – я так разозлилась на тебя, когда мы застряли на мервевилльской дороге, – надеюсь, это не слишком бросалось в глаза, и надеюсь, ты меня простишь. Сейчас всю мою злость как рукой сняло, не осталось и следа. Говорят, нельзя по-настоящему узнать человека, не проведя с ним (или с ней) ночь. Во сне наши маски сползают с нас и мы предстаем такими, какие есть на самом деле.

Библия предрекает, что наступит день, когда лев будет лежать рядом с ягненком, когда у нас отпадет необходимость в осторожности, потому что нам нечего будет бояться. (Вряд ли стоит говорить, что и ты не лев, и я не овечка.)

Я хочу в последний раз вернуться к мервевилльской теме.

Рано или поздно каждый из нас состарится, и обходиться с нами наверняка станут так, как сами мы обходились с нашими родителями. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Я понимаю, тебе, привыкшему к одинокой жизни, трудно жить с отцом, и все же Мервевилль – решение неверное.

Ты не один испытываешь затруднения этого рода, Джон. Такая же проблема, но только связанная с нашей матерью стоит передо мной и Кэрол. А когда Кэрол и Клаус переберутся в Америку, бремя это ляжет непосредственно на мои и Лукаса плечи.

Я знаю, ты неверующий, и потому не предлагаю тебе молиться о наставлении. Собственно говоря, и я себя такой уж верующей назвать не могу, и все же молитва – вещь хорошая. Даже если наверху услышать ее некому, ты хотя бы выговариваешься, а это лучше, чем держать все в себе.

Жаль, что у нас не было побольше времени для разговоров. Помнишь, как мы беседовали в детстве? Мне очень дороги воспоминания о тех временах. Как грустно, что, когда мы умрем, наша история, твоя и моя, умрет вместе с нами.

Я даже сказать не могу, какую нежность испытываю к тебе в эту минуту. Ты всегда был моим любимым кузеном, но тут что-то большее. Мне так хочется защитить тебя от жизни, хоть ты, вероятно, в защите и не нуждаешься (как я догадываюсь). Трудно понять, что следует делать с чувствами, подобными этим. Двоюродное родство представляется теперь чем-то старомодным, не правда ли? Скоро все правила насчет того, кто на ком может жениться, правила о двоюродных, троюродных и четвероюродных родичах, которые нам полагалось знать назубок, обратятся в принадлежность антропологии – и только.

И все же я рада, что мы не исполнили нашу детскую клятву (помнишь ее?) и не поженились. Да и ты, наверное, тоже рад. Пара из нас получилась бы безнадежная.

Тебе нужно, Джон, чтобы в твоей жизни был кто-то заботящийся о тебе. Даже если выбранная тобой женщина не будет любовью всей твоей жизни, семейная жизнь лучше той, которую ты ведешь теперь, в которой вас только двое – твой отец и ты. Да и в том, чтобы проводить ночь за ночью в одиночестве, тоже хорошего мало. Ты прости меня за такие слова, они результат горького опыта.

Мне следовало бы порвать это письмо, уж больно оно нескромное, но я не порву. Я говорю себе: мы так давно знаем друг друга, что ты наверняка простишь меня, если я коснулась того, чего мне касаться не следует.

Мы с Лукасом счастливы вместе во всех смыслах этого слова. Каждую ночь я опускаюсь (так сказать) на колени и благодарю небеса за то, что наши с ним пути пересеклись. Как мне хотелось бы, чтобы и ты мог сказать о себе то же самое.

Тут на кухне появляется, словно вызванный заклинанием, Лукас – склоняется над Марго, губы его прижимаются к ее волосам, ладони, скользнув под ночную рубашку, ложатся на груди.

– My skat, – произносит он: Сокровище мое.

Ну уж нет, так нельзя. Это всего лишь ваша выдумка.

Выброшу. Губы его прижимаются к ее волосам.

– My skat, – произносит он, – ты когда ложиться собираешься?

– Сейчас, – отвечает она и опускает ручку на стол. – Сейчас.

Skat: выражение нежности, которое она не любила, пока не услышала от Лукаса. Теперь же, стоит ему прошептать это слово, и она вся тает. Она – сокровище этого мужчины, в которое он может окунаться, когда захочет.

Они лежат в объятиях друг друга. Кровать поскрипывает, ну и пусть, они у себя дома и имеют право скрипеть ею столько, сколько им захочется.

Опять!

Обещаю, закончив, я оставлю вам текст целиком, и вы сможете вычеркнуть все, что вам не понравится.

– Это ты Джону письмо писала? – спрашивает Лукас.

– Да. Он такой несчастный.

– Может быть, у него натура такая. Меланхолический склад личности.

– Но он же не был таким. В прежние времена я видела его очень счастливым. Ах, если бы он встретил женщину, которая отвлекла бы его от мыслей о себе любимом.

Однако Лукас уже спит. Такова его натура, склад личности: засыпает он мгновенно, точно невинное дитя.

Она и рада бы составить ему компанию, но к ней сон приходит медленно. Над ней словно витает призрак кузена, зовет ее вернуться на темную кухню, закончить письмо к нему. «Ты только верь мне, – шепчет она. – Я вернусь к письму, обещаю».

Однако, когда она просыпается в понедельник, времени на письмо, на интимные излияния не остается, обоим приходится сразу же ехать в Кальвинию – ей в отель, Лукасу в транспортную контору. Весь день она возится в лишенной окон комнатушке, находящейся за стойкой портье, с неоплаченными счетами и к вечеру устает до того, что сил на письмо у нее не остается, да и вчерашнее настроение успело ее покинуть. «Думаю о тебе», – выводит она внизу страницы. Даже это неправда, за весь день она ни разу о Джоне не вспомнила. «С большой любовью, – пишет она. – Марджи». Затем сует письмо в конверт, пишет на нем адрес, заклеивает. Все. Дело сделано.

С большой любовью. А если точно, насколько большой? Достаточной, коли на то пошло, для спасения Джона? Достаточной, чтобы отвлечь его от себя, от меланхолии, входящей в состав его натуры? В этом она сомневается. И что, если он не хочет, чтобы его от них отвлекали? Если для выполнения его грандиозного плана – проводить выходные на веранде дома в Мервевилле, сочинять стихи, пока солнце лупит по железной крыше, а в задней комнате кашляет отец, – требует всей меланхолии, какую он способен мобилизовать?

Это первое опасение, которое ее посещает. Второе является, когда она подходит с письмом к почтовому ящику и подносит конверт к ожидающей его щели. Неужели то, что она написала, то, что кузену предстоит прочесть, и вправду лучшее, что она способна ему предложить? «Нужно, чтобы в твоей жизни был кто-то». Чем могут помочь Джону эти слова? «С большой любовью».

Но тут она думает: «Он взрослый человек, почему я должна спасать его?» – и проталкивает конверт в ящик.

Дожидаться ответа ей приходится десять дней, до пятницы следующей недели.

Дорогая Марго!

Спасибо за письмо, оно ожидало нас дома, когда мы возвратились с фермы, и спасибо за добрый, пусть и невыполнимый совет насчет новой женитьбы.

От Фоэльфонтейна мы доехали сюда без приключений. Механик Михиеля проделал первоклассную работу. Я хочу еще раз извиниться за то, что заставил тебя провести ночь под открытом небом.

Ты пишешь о Мервевилле. Согласен, наши планы не были толком продуманы, а теперь, когда мы вернулись в Кейптаун, они начинают казаться отчасти безумными. Купить хибарку на берегу океана и приезжать в нее на выходные – это одно, но какой пребывающий в своем уме человек захочет проводить летние отпуска в раскаленном, стоящем посреди Кару городке?

Надеюсь, на ферме у вас все хорошо. Отец посылает поцелуи тебе и Лукасу, я тоже.

Джон

И все? Холодная официальность ответа поражает ее, у нее вспыхивают от гнева щеки.

– Что там? – спрашивает Лукас.

Она пожимает плечами.

– Да ничего, – говорит она и протягивает ему письмо. – Письмо от Джона.

Лукас быстро просматривает его.

– Значит, насчет Мервевилля они передумали, – говорит он. – Уже хорошо. А что тебя так расстроило?

– Ничего, – отвечает она. – Тон письма.

Они сидят в машине перед почтовой конторой. Это часть созданного ими пятничного ритуала: после покупки всего необходимого и перед отъездом на ферму они забирают скопившуюся за неделю почту и просматривают ее, сидя бок о бок в пикапе. Она, Марго, вполне могла бы забирать почту каждый день, однако не забирает. Они с Лукасом делают это вместе, как делают вместе все остальное – все, что могут.

Лукас углубляется в письмо от «Земельного банка», снабженное длинным приложением – несколько покрытых цифрами страниц, – которое, разумеется, намного важнее пустяковых семейных дел.

– Ты не спеши, я пойду прогуляюсь, – говорит она, вылезает из пикапа и переходит улицу.

Здание почтовой конторы построили недавно – приземистое, грузное, со стеклоблоками вместо окон и закрывающей дверь тяжелой железной решеткой. Ей оно не нравится. Уж больно оно похоже, по ее мнению, на полицейский участок. Она с нежностью вспоминает старую почтовую контору, которую снесли, чтобы освободить место для новой, – в доме, который занимала контора, когда-то давно жил Трутер.

Она еще и половины жизни не прожила, а уже тоскует по прошлому!

Речь ведь и не шла никогда только о Мервевилле, Джоне и его отце, о том, кто и где, в городе или в деревне, собирается жить. Вопрос, пусть и не высказанный, всегда был таким: Что мы здесь делаем? И он это знал, и она это знала. Ее письмо, каким бы трусливым оно ни было, содержало, по крайней мере, намек на этот вопрос: Что мы делаем в такой бесплодной части мира? Почему расходуем наши жизни на безотрадные труды, если эта земля и не предназначалась никогда для людей, если вся затея по освоению ее человеком была с самого начала ошибочной?

В такой части мира. «Часть», которую она подразумевает, – это не просто Мервевилль или Кальвиния, но вся Кару, а может, и вся страна. Кому пришло в голову проложить здесь дороги, сначала обычные, а там и железные, построить города, привезти сюда людей, а затем приковать их к этим местам цепями, проходящими через сердца. «Лучше отсечь от себя все, что любишь, и надеяться, что эта рана затянется», – сказал он во время их прогулки по вельду. Но как рассечь такие цепи?

Время уже позднее, все давно позакрывалось. Почтовая контора закрылась, магазины закрылись, улицы опустели. «Мееровиц. Ювелирные изделия». «Магазин „Дети в лесу“. Имеется игровая площадка». Кафе «Космос». «Фоскини. Модная одежда».

Сколько она помнит эти места, Мееровиц («Алмазы вечны») был здесь всегда. Место «Детей в лесу» занимал прежде «Ян Хармс Слейтер». Кафе «Космос» было молочным баром «Космос». На месте «Фоскини. Модная одежда» висела другая вывеска: «Winterberg Algemene Handelaars»[133]. Какие перемены, какое кипение деловой жизни! O droewige land! О грустная земля! Компания «Фоскини. Модная одежда» настолько уверена в себе, что открывает филиал в Кальвинии. Что может ее кузен, неудавшийся эмигрант и меланхолический поэт, знать о будущем этой земли такого, чего не знает «Фоскини»? Ее кузен, полагающий, что даже бабуины испытывают, глядя на вельд, weemoed.

Лукас не сомневается, что политическое урегулирование неизбежно. Джон может уверять всех, что он либерал, однако на практике Лукас – либерал куда больший, чем тот, каким сможет когда-либо стать Джон, и гораздо более отважный к тому же. Если бы им захотелось, Лукасу и ей, boer и boervrou, мужчине и его жене, они худо-бедно, а прожили бы и на то, что способна давать их ферма. Пояса затянули бы потуже, но прожили бы. И если Лукас предпочитает водить вместо этого грузовики «Кооператива», а она – вести бухгалтерские книги отеля, так вовсе не потому, что ферма обречена на гибель, но потому, что она и Лукас давным-давно постановили: они предоставят своим работникам достойное жилье, и будут платить им пристойные деньги, и позаботятся, чтобы дети их получили образование, а когда работники состарятся или заболеют, будут их содержать. Однако все это стоит денег, и денег гораздо больших, чем ферма как таковая приносит сейчас или сможет приносить в обозримом будущем.

Ферма – не деловое предприятие, в этом она и Лукас тоже согласились давным-давно. Ферма под Миддлпосом – это жилище не только для них двоих и призраков не рожденных ими детей, но и еще для тринадцати живых душ. Именно ради того, чтобы добывать деньги на поддержание их маленькой общины, Лукасу и приходится проводить дни в дороге, а ей – одинокие ночи в Кальвинии. Вот это она и имела в виду, называя Лукаса либералом: он человек щедрой души, либеральной души; и благодаря ему она тоже научилась жить так, как следует жить подлинному либералу.

И чем же он плох, такой образ жизни? Вот вопрос, который она хотела бы задать своему умненькому кузену, сначала сбежавшему из Южной Африки, а теперь рассуждающему о необходимости отсечь от себя и так далее. Что хочет он отсечь от себя? Любовь? Чувство долга? «Отец посылает поцелуи, я тоже». И что это за любовь такая – еле теплая? Нет, кровь по ее и Джона жилам может течь одинаковая, однако какие бы чувства он к ней ни питал, любовью они и не пахнут. Да и отца Джон на самом-то деле не любит. Он даже себя самого не любит. И уж если на то пошло, какой смысл в том, чтобы отсекать от себя всех и вся, освобождаться от людей? Что он будет делать со своей свободой? «Любовь начинается с дома» – разве не так говорят англичане? Вместо того чтобы вечно спасаться бегством, нашел бы себе порядочную женщину, взглянул ей в глаза и сказал: «Ты выйдешь за меня? Выйдешь, примешь в наш дом моего старого отца и будешь преданно ухаживать за ним до самой его смерти? Если ты возьмешь на себя это бремя, я обязуюсь любить тебя, хранить тебе верность, найти приличную работу, много трудиться, и приносить домой деньги, и быть веселым, и обходиться без нытья насчет droewige vlaktes – скорбных равнин». Эх, был бы он сейчас здесь, в Кальвинии, на Керкстраат, уж она бы ему показала, что такое настоящая raas[134], показала бы, где раки зимуют: настроение у нее самое подходящее.

Гудок. Она оборачивается. Это Лукас, высунувшийся из окошка пикапа. «Skattie, hoe mompel jy dan nou?» – смеясь, кричит он: Да ты никак сама с собой разговаривать начала?

* * *

Больше она и кузен письмами не обмениваются. А скоро Джон с его проблемами и вовсе перестает занимать ее мысли. У нее появляются заботы поважнее. Клаус и Кэрол получают долгожданные визы, визы земли обетованной. Они начинают толково и сноровисто готовиться к переезду. И едва ли не первым делом привозят на ферму мать, которая жила с ними и которую Клаус тоже зовет «ма», даром что у него в Дюссельдорфе имеется мать настоящая и более чем здоровая.

Шестнадцать сотен километров, отделяющих ферму от Йоханнесбурга, они одолевают за двенадцать часов, поочередно садясь за руль BMW. Клаусу этот подвиг доставляет большое удовлетворение. И он, и Кэрол закончили водительские курсы повышенного уровня и получили свидетельства, это подтверждающие; они предвкушают езду по американским дорогам, которые намного лучше южноафриканских, хотя, конечно, и не так хороши, как немецкие Autobahnen.

Ма чувствует себя плохо: она, Марго, понимает это, только еще помогая старушке выбраться с заднего сиденья машины. Лицо ее отекло, дышит она прерывисто и жалуется на боль в ногах. В конечном счете, говорит Кэрол, во всем виновато сердце: она побывала в Йоханнесбурге у специалиста и получила новый набор таблеток, которые следует принимать три раза в день, неукоснительно.

Клаус и Кэрол проводят на ферме ночь и возвращаются в город. «Как только ма станет получше, приезжай с ней и Лукасом в Америку, погостить, – говорит Кэрол. – С авиабилетами мы вам поможем». Клаус обнимает ее и целует в обе щеки («Так оно выходит сердечнее»). С Лукасом он обменивается рукопожатиями.

Лукас свояка на дух не переносит. Чтобы Лукас да поехал в Америку погостить у него – немыслимое дело. Что до Клауса, тот никогда не упускает возможности сообщить свое мнение о Южной Африке. «Прекрасная страна, – говорит он, – прекрасные ландшафты, богатые ресурсы, но много, очень много проблем. Как вам удастся их разрешить, я не понимаю. По моему мнению, прежде, чем здесь что-то улучшится, произойдут серьезные ухудшения. Но это всего лишь мое мнение».

Надо было плюнуть ему в рожу, да вот не плюнула.

Оставаться на ферме одной – в будние дни, когда она и Лукас уезжают, – мать не может, об этом и думать нечего. И она договаривается в отеле о том, чтобы в ее комнатушку поставили вторую кровать. Неудобство, конечно, она лишается возможности уединиться, однако другого выбора нет. Приходится также оплачивать отелю полное питание матери, хотя ест мама не больше птички.

Идет вторая неделя нового режима их жизни, когда одна из гостиничных уборщиц находит мать лежащей на кушетке в пустом вестибюле – без сознания и с синюшным лицом. «Скорая» отвозит ее в окружную больницу, там мать приводят в чувство. Дежурный врач только головой качает. Пульс очень слабый, больной должен как можно скорее заняться хороший специалист, а в Кальвинии таких нет; в Апингтоне с этим получше, но, конечно, предпочтительнее всего Кейптаун.

А еще через час она, Марго, запирает свой кабинетик и едет в Кейптаун, сидя в тесном салоне «скорой помощи» и держа мать за руку. Их сопровождает молоденькая медицинская сестра, мулатка по имени Алетта, от чистенькой, накрахмаленной униформы и жизнерадостного настроения которой на душе у Марго становится немного спокойнее.

Алетта, как вскоре выясняется, родилась неподалеку отсюда, в Вуппертале, что в Седербергских горах. В Кейптаун она ездила уже столько раз, что и со счета сбилась. Да вот всего на прошлой неделе им пришлось везти в больницу «Гроте Схур» мужчину из Лорисфонтейна, а с ним, в холодильнике, три пальца, которые ему отхватила ленточная пила.

– С вашей матерью все обойдется, – говорит Алетта. – «Гроте Схур» – все самое лучшее.

В Клэнуильямсе они останавливаются для заправки. Водитель «скорой» – он еще моложе Алетты – приносит термос с кофе. И предлагает ей, Марго, чашку, она отказывается.

– Я больше не пью кофе, – говорит она (вранье), – у меня от него бессонница.

Ей хотелось бы угостить их обоих кофе в кафе, хотелось бы посидеть с ними за столиком – по-дружески, как нормальные люди, – но ведь такой шум поднимется. «Господи, поскорее бы настало время, – молча молится она, – когда весь этот идиотский апартеид похоронят и забудут».

Они снова занимают свои места в «скорой». Мать спит. Цвет лица стал у нее получше, и дышит она под кислородной маской ровнее.

– Я просто обязана сказать вам, как я благодарна за то, что вы и Иоганн делаете для нас, – говорит она Алетте.

Алетта улыбается дружелюбнейшим образом, без тени иронии. Марго надеется, что слова ее будут поняты в самом широком их смысле, именно в том, который ей стыдно высказать вслух: Я просто обязана сказать вам, как я благодарна за то, что вы и ваш коллега делаете для старой белой женщины и ее дочери, для двух чужаков, от которых вы никогда ничего хорошего не видели, которые, напротив, приложили руку к унижениям, переносимым вами на вашей родине день за днем, день за днем. Я благодарна вам за урок, преподанный мне вашими поступками, в которых я вижу одну лишь человеческую доброту, – и более всего вашей прелестной улыбкой.

До Кейптауна они добираются в вечерний час пик. Строго говоря, спешить им особенно некуда, тем не менее Иоганн включает сирену и невозмутимо пролагает своей «скорой» путь сквозь толчею машин. Как только они добираются до больницы, мать переносят на каталку и везут в отделение неотложной помощи, она поспешает следом. А когда возвращается, чтобы поблагодарить Алетту и Иоганна, выясняется, что они уже отправились в долгий обратный путь к Северо-Капской провинции.

Когда вернусь! – говорит она себе, подразумевая: Когда я вернусь в Кальвинию, найду обоих и поблагодарю! – но также и – Когда я вернусь, то буду лучшим, чем прежде, человеком, клянусь! А кроме того, она думает: Интересно, кем был тот мужчина из Лорисфонтейна, лишившийся трех пальцев? Неужели только нас, белых, мчат на «скорой» в больницу – все самое лучшее! – где прекрасно обученные хирурги пришивают нам пальцы и пересаживают сердца и все бесплатно? Только бы не это, Господи, только бы не это!

Когда она снова видит мать, та уже лежит в отдельной палате, в койке с чистыми белыми простынями, переодетая в ночную рубашку, которую ей, Марго, хватило сообразительности прихватить с собой. Мать в сознании, на лицо ее вернулся обычный, не чахоточный, цвет, ей даже хватает сил, чтобы сдвинуть кислородную маску и пробормотать: «Ну, наделала хлопот!»

Она подносит к губам маленькую, младенческую, пожалуй, руку матери.

– Глупости, – говорит она. – Теперь ма должна отдохнуть. Я буду здесь – вдруг я понадоблюсь ма.

Она собирается провести ночь у постели матери, однако дежурный врач ее отговаривает. Матери ничто не грозит, говорит он; за ее состоянием будет следить медицинский персонал; ей дадут снотворное, и она проспит до утра. Она же, Марго, дочерний свой долг исполнила, намучилась при этом, и самое для нее лучшее – как следует отоспаться. Ей есть где остановиться?

У нее живет в Кейптауне кузен, отвечает Марго, она может остановиться у него.

Доктор намного старше ее, небритый, с мешками под темными глазами. Он назвался, однако она имя его сразу забыла. Возможно, еврей, хотя может быть кем угодно. От него попахивает табачным дымом; из нагрудного кармана его торчит синяя пачка сигарет. Верит ли она его заверениям насчет того, что матери ничто не грозит? Да, верит; но она всегда была склонна верить врачам, тому, что они говорят, даже если понимала, что слова их основываются на одних лишь догадках, – и потому вере своей не доверяет.

– Вы совершенно уверены, что ей не грозит никакая опасность, доктор? – спрашивает она.

Доктор устало кивает. Совершенно! Что вообще совершенно в делах человеческих?

– Чтобы как следует заботиться о матери, вы должны позаботиться о самой себе, – говорит он.

К глазам ее подступают слезы, в том числе и слезы жалости к себе. Ей хочется взмолиться: «Позаботьтесь о нас обеих!» Она готова пасть в объятия этого чужого ей человека – пусть он прижмет ее к себе, пусть утешит.

– Спасибо вам, доктор, – говорит она.

Лукас едет сейчас по одной из дорог Северо-Капской провинции, связаться с ним невозможно. Она находит телефон-автомат, звонит кузену Джону.

– Сейчас приеду, – говорит Джон. – Живи у нас сколько потребуется.

В Кейптауне она не была уже много лет. А в Токаи, пригороде, где живут Джон и его отец, не была никогда. Дом их стоит за высоким деревянным забором, пахнущим отсырелыми досками и машинным маслом. Ночь темная, дорожка от калитки к дому не освещена; Джон берет ее за руку.

– Имей в виду, – говорит он, – у нас не прибрано.

За входной дверью ее ждет дядя. Он испуганно здоровается с ней. Дядя ведет себя, как это принято у встревоженных чем-то Кутзее: говорит быстро, то и дело ерошит пальцами волосы.

– Ма чувствует себя хорошо, – сообщает она, – это всего лишь приступ.

Однако дядя успокаиваться не желает, он уже настроился на трагедию.

Джон проводит ее по дому. Дом мал, тесен, освещен плохо, пахнет мокрой газетой и жареным беконом. Если бы ей позволили похозяйничать здесь, она содрала бы мрачные шторы и заменила их чем-нибудь полегче и поярче; но, разумеется, в этом мире правят мужчины, и хозяйничать здесь ей никто не позволит.

Джон показывает ей комнату, в которой она будет жить. Сердце ее падает. Ковер покрыт пятнами – похоже, масляными, старыми. У стены стоит низкая, узкая кровать, рядом с ней письменный стол, на нем – куча-мала из книг и листов бумаги. На потолке неоновая лампочка – точно такая же была в ее отельном офисе, пока она не добилась, чтобы повесили другую.

Все здесь кажется окрашенным в один цвет: бурый, переходящий, светлея, в тусклую желтизну, а темнея – в пыльную серость. Интересно, сколько лет в этом доме не прибирались, не прибирались по-настоящему?

Обычно здесь спит он, поясняет Джон. Постельное белье он сменил; освободил для нее два ящика комода. Удобства – по другую сторону коридора.

Она осматривает и удобства. В уборной грязно, унитаз покрыт пятнами и пахнет застарелой мочой.

Со времени отъезда из Кальвинии она только и съела что плитку шоколада. И теперь умирает от голода. Джон предлагает ей то, что он называет французским тостом – хлеб, который жарят, окунув предварительно в сырое яйцо. Она съедает три кусочка. А еще он наливает ей чаю с молоком; чай оказывается кислым, однако она его все равно выпивает.

В кухню заглядывает дядя – он в пижамной куртке, но брюк еще не снял.

– Пришел попрощаться на ночь, Марджи, – говорит он. – Крепкого тебе сна. Не позволяй блохе кусаться.

С сыном он на ночь не прощается. И вообще старается не смотреть в его сторону. Уж не поругались ли они?

– Мне что-то не по себе, – говорит она Джону. – Может, погуляем? Я целый день просидела в машине «скорой помощи».

Он ведет ее по ярко освещенным улицам пригорода. Дома, мимо которых они проходят, больше и лучше, чем дом Джона.

– Тут раньше поля простирались, – говорит он. – Потом их разбили на участки и продали застройщикам. А наш дом был коттеджем, в котором жили работники здешней фермы. Потому он и построен кое-как. Все протекает: крыша, стены. Я все свободное время занимаюсь ремонтом. Напоминаю самому себе мальчика, затыкающего пальцем дырку в плотине.

– Да, теперь я понимаю, чем тебе так понравился Мервевилль. В Мервевилле, по крайней мере, дожди не идут. Но почему ты не купишь здесь, в Кейпе, дом получше? Напиши книгу. Бестселлер. Получишь кучу денег.

Это всего лишь шутка, однако он принимает ее всерьез.

– Я не умею писать бестселлеры, – говорит он. – Слишком мало знаю о людях, о их фантазиях. Да и не создан я для этого.

– Для чего?

– Для жизни богатого, преуспевающего писателя,

– Тогда для чего же ты создан?

– В точности для того, что имею. Для того, чтобы жить со стареющим отцом в доме с протекающей крышей, который стоит посреди пригорода для белых.

– Это просто слова, глупые и безвольные. Это в тебе Кутзее говорит. Ты можешь, если захочешь, изменить свою жизнь хоть завтра.

Здешние собаки не одобряют незнакомых людей, которые бродят ночами по улицам, препираясь. Хоровой лай их становится оглушающим.

– Послушал бы ты себя, Джон, – гневно продолжает она. – Такую чушь несешь! Если ты не одумаешься, то скоро обратишься в зануду, которому только одно и нужно – сидеть в своем углу и чтобы никто его не трогал. Ладно, давай возвращаться. Мне завтра рано вставать.

* * *

Спит она плохо – матрас жесткий, неудобный. Еще до рассвета она встает, заваривает для всех троих кофе, жарит тосты. К семи утра они уже едут, затиснувшись в кабину «датсуна», в больницу «Гроте Схур».

Оставив Джека и его сына в приемной, она идет к матери, однако в палате ее не находит. Ночью у матери случился еще один приступ, говорит дежурная сестра, ее перевели в интенсивную терапию. Ей, Марго, придется подождать в приемной, доктор придет туда и все ей расскажет.

Она возвращается к Джеку и Джону. Приемная уже заполняется людьми. Напротив них сидит женщина, голова ее обмотана вязаным шерстяным пуловером, покрытым запекшейся кровью и закрывающим один ее глаз. На женщине коротенькая юбка и резиновые сандалии; от нее пахнет несвежими простынями и крепленым вином; она негромко постанывает.

Марго старается не смотреть в ее сторону, однако женщине явно не терпится с кем-нибудь сцепиться.

– Waarna loer jy? – рявкает она: Чего пялишься? – Jou moer![135]

Она, Марго, опускает глаза.

Если мать выживет, ей на следующий месяц исполнится шестьдесят восемь. Шестьдесят восемь лет безупречной жизни, безупречной и счастливой. Достойная женщина, с какой стороны ни взгляни: достойная мать, достойная жена, пусть и рассеянная и склонная беспокоиться по пустякам. Из тех женщин, которых мужчинам так легко любить, потому что они явно нуждаются в защите. А теперь она оказалась в этом свинарнике. Jou moer! – какая грязь. Нет, надо будет при первой же возможности перевести ее в частную клинику, каких бы денег это ни стоило.

«Птичка моя» – так называл ее отец: my tortelduifie – моя голубка. Птичка, которая предпочитала не покидать свою клетку. Она, Марго, повзрослев, стала казаться себе рядом с матерью слишком большой, громоздкой. «Кто же меня такую полюбит? – думала она. – Кто назовет своей голубкой?»

Кто-то легко постукивает ее по плечу.

– Миссис Йонкер? – молоденькая, свеженькая сестра. – Ваша матушка очнулась, спрашивает вас.

– Пойдемте, – говорит она. Джек и Джон следуют за ней.

Мать в сознании, она спокойна – настолько спокойна, что кажется отчужденной. Кислородную маску заменила вставленная в нос трубка. Глаза обесцветились, обратились в плоские серые камушки.

– Марджи? – шепчет она.

Марго прикасается губами к ее лбу.

– Я здесь, ма, – произносит она.

Входит доктор, тот же самый, только надевший очки в темной оправе. «Кристиан» – значится на его нагрудной табличке[136]. Он дежурил вчера во второй половине дня, дежурит и сегодня утром.

У ее матери случился сердечный приступ, говорит доктор Кристиан, однако сейчас ее состояние стабильно. Она очень слаба. Приходится проводить электрическую стимуляцию сердца.

– Я хотела бы перевести ее в частную клинику, – говорит она, – в какое-нибудь место поспокойнее.

Доктор качает головой. Невозможно, говорит он. Он не может дать на это согласие. Разве что через несколько дней, когда больной станет лучше.

Она не настаивает. Джек склоняется к сестре, бормочет слова, расслышать которые она не может. Глаза матери открыты, губы движутся, кажется, что она отвечает. Двое стариков, ни в чем не повинных, родившихся в давние времена, им не место в этой стране, ставшей такой шумной, такой озлобленной.

– Джон? – говорит она. – Ты не хочешь поговорить с ма?

Джон качает головой.

– Она меня не узнает, – отвечает он.

[Молчание.]

И?

Это все.

Все? Но почему вы остановились именно здесь?

Решил, что так будет лучше. «Она меня не узнает» – хорошая строчка.

[Молчание.]

Ну, так каков же ваш приговор?

Мой приговор? Пока не знаю – если это книга о Джоне, зачем так много рассказывать обо мне? Кому будет интересно читать обо мне – обо мне, о Лукасе, о моей маме, о Кэрол и Клаусе?

Вы были частью вашего кузена. Он был вашей частью. По-моему, это достаточно ясно. Я не о том спрашиваю: могу я все так и оставить?

Вот так – нет. Я хочу прочитать все еще раз – как вы обещали.

Интервью взяты в Сомерсет-Уэсте, Южная Африка, в декабре 2007 и в июне 2008 года

Адриана

Сеньора Насименто, вы родились в Бразилии, но прожили несколько лет в Южной Африке. Как это получилось?

В Южную Африку мы – мой муж, я и две наши дочери – перебрались из Анголы. В Анголе муж работал в газете, а я в Национальном балете. Однако в 1973-м правительство ввело чрезвычайное положение и газету закрыло. Мало того, оно вознамерилось призвать мужа в армию – тогда призывали всех мужчин моложе сорока пяти лет, даже тех, что не были гражданами страны. Вернуться в Бразилию мы не могли, там все еще было слишком опасно, в Анголе нам тоже ничего не светило, ну мы и уехали – сели на судно и поплыли в Южную Африку. Мы были не первыми, кто так поступил, – и не последними.

А почему именно Кейптаун?

Почему Кейптаун? Да без какой-либо особой причины, просто у нас был там родственник, двоюродный брат мужа, владелец овощной лавки. Только-только приехав, мы поселились у него, ждали, когда нам оформят вид на жительство. И им, и нам было трудно – девять человек в трех комнатах. Потом муж нашел работу охранника и мы смогли позволить себе собственную квартиру. В Эппинге, так назывался этот район. А несколько месяцев спустя, как раз перед катастрофой, мы переехали снова в Уинберг, поближе к школе, где учились дети.

Вы о какой катастрофе говорите?

Работа у мужа была ночная, он охранял склад неподалеку от доков. Охранял в одиночку. Произошло ограбление – в склад ворвались бандиты. Они набросились на мужа, ударили его топором. Может, и мачете, но скорее все-таки топором. Одна сторона его лица была словно вбита внутрь. Мне и сейчас трудно об этом рассказывать. Топором. Ударить человека топором по лицу – и только за то, что он выполняет свою работу. У меня это в голове не укладывается.

Что с ним произошло потом?

У него оказался поврежденным мозг. И он умер. Не сразу, примерно через год, но умер. Это было ужасно.

Мне очень жаль.

Да. Какое-то время фирма, в которой работал муж, продолжала выплачивать нам его жалованье. Потом перестала. Мы за него больше не отвечаем, заявили они, теперь за него отвечает служба социального обеспечения. Обеспечения! Мы от этой службы ни одного пенни не получили. Старшей дочери пришлось бросить школу. Она устроилась в супермаркет, упаковщицей. Это дало нам сто двадцать рандов в неделю. Я тоже искала работу, но место в балете получить не смогла, их то, чему я была обучена, не интересовало, пришлось устроиться преподавательницей в танцевальную студию. Латиноамериканские танцы. В то время они были в Южной Африке очень модными. А Мария Регина осталась в школе. Ей нужно было доучиться тот год, а после еще один, тогда она получила бы аттестат. Мария Регина – это моя младшая. Мне хотелось, чтобы у нее был аттестат, чтобы ей не пришлось идти следом за старшей в супермаркет и до конца жизни расставлять по полкам консервные банки. Она была умненькая. Любила читать.

В Луанде мы с мужем старались разговаривать за обеденным столом то по-английски, то по-французски, просто чтобы напомнить девочкам: Ангола – это еще не весь мир, – однако языков этих они так и не освоили. И в кейптаунской школе английский давался Марии Регине труднее всего. Ну, я и записала ее на дополнительные уроки английского. Школа проводила их после полудня для детей вроде нее, только-только приехавших в страну. Вот тогда я и услышала впервые о мистере Кутзее, который вас так интересует, – он не был школьным учителем, нет, нисколько, просто школа наняла его вести эти дополнительные занятия.

Судя по фамилии, мистер Кутзее – африкандер, сказала я Марии Регине. Неужели твоя школа не может позволить себе настоящего преподавателя английского языка? Мне нужно, чтобы ты выучилась настоящему английскому, и выучилась у англичанина.

Африкандеров я всегда недолюбливала. Мы на них насмотрелись в Анголе, они там в шахтах работали или нанимались служить в армии. К черным они относились как к грязи. Мне это не нравилось. В Южной Африке мужу пришлось заучить несколько фраз на африкаансе – в его охранной фирме только африкандеры и работали, – но что касается меня, мне даже звуки их языка не нравились. Слава богу, в школе девочек не заставляли учить африкаанс, я бы этого не пережила.

Мистер Кутзее не африкандер, сказала Мария Регина. У него борода, и он пишет стихи.

Ну, бороды и у африкандеров бывают, ответила я, а стихи сочинять можно и без бороды. Я хочу сама посмотреть на этого вашего мистера Кутзее, не нравится мне его фамилия. Пригласи его к нам домой. Скажи, пусть придет сюда, выпьет с нами чаю и докажет, что он настоящий учитель. А что за стихи он пишет?

Мария Регина занервничала, заюлила. Она была в том возрасте, когда дети не любят, чтобы родители вмешивались в их школьные дела. Но я ей сказала: пока мне приходится платить за дополнительные занятия, я буду вмешиваться в них столько, сколько считаю нужным. Так что за стихи он пишет?

Не знаю, сказала она. Он заставляет нас декламировать стихи. Учить их наизусть.

И что он вас заставляет учить? – спросила я. Расскажи.

Китса, ответила она.

Что это за Китса такая? – спрашиваю (я о Китсе и не слышала ни разу, я вообще старых английских писателей не знала: когда я училась в школе, нам их не преподавали).

От боли сердце замереть готово и разум на пороге забытья, произносит Мария Регина, как будто пью настой болиголова…[137] А болиголов – это яд. Он на нервную систему действует.

Это такие стихи заставляет вас учить мистер Кутзее? – спросила я.

Они в учебнике напечатаны, ответила Мария Регина, про них на экзамене могут спросить.

Дочери вечно жаловались, что я с ними слишком строга. Но я не уступала. Только следя за ними, как ястреб, и могла я уберечь их от бед в той чужой, неродной им стране, на континенте, на который нам вообще соваться не следовало. С Джоаной было легче, Джоана была дочерью послушной, тихой. А вот Мария Регина была более порывистой, всегда готовой поспорить со мной. Приходилось держать девочку в узде – с ее поэзией и романтическими мечтами.

Оставался еще вопрос насчет приглашения: какими словами полагается приглашать учителя дочери посетить дом ее родителей и выпить с ними чаю? Я поговорила по телефону с кузеном Марио, он мне ничем помочь не смог. В конце концов я попросила секретаршу нашей танцевальной студии написать за меня письмо. «Дорогой мистер Кутзее, – написала она, – я мать Марии Регины Насименто, ученицы вашего английского класса. Приглашаю вас посетить наш дом – дальше шел адрес – в такой-то час такого-то дня. Транспорт, который доставит вас к нам из школы, я обеспечу. Ожидаю вашего ответа, Адриана Тейксейра Насименто».

Под транспортом я подразумевала Мануэля, старшего сына кузена Марио, он развозил на своем фургончике заказы, а после полудня доставлял Марию Регину из школы домой. Стало быть, мог и учителя ее прихватить.

А Марио – это ваш муж.

Марио. Мой покойный муж.

Прошу вас, продолжайте. Я просто хотел убедиться, что правильно все понимаю.

Мистер Кутзее был первым, кого мы пригласили в гости, – то есть если не считать родственников Марио. Он был всего-навсего школьным учителем – в Луанде мы водили знакомство со многими учителями и до Луанды, в Сан-Паулу, тоже, – я держалась о них невысокого мнения, однако для Марии Регины, да и для Джоаны учителя были богами и богинями, а я не видела смысла разочаровывать девочек. Вечером, перед его визитом, они испекли торт, покрыли его глазурью и даже надпись на нем вывели (им хотелось написать «Добро пожаловать, мистер Кутзее», но я настояла на «Св. Бонавентура, 1974»). Кроме того, они напекли кучу печеньиц, которые у нас в Бразилии называются brevidades[138].

Мария Регина волновалась ужасно. Я слышала, как она уговаривала сестру: «Пожалуйста, пожалуйста, приходи завтра пораньше! Скажи на работе, что заболела!» Но Джоана на это не согласилась. Все не так просто, сказала она, у нас, если не дорабатываешь смену, получаешь вычет из зарплаты.

Ну вот, Мануэль привез к нам мистера Кутзее, и я сразу поняла, что он далеко не бог. Лет ему было, по моей оценке, немного за тридцать, одет плохо, подстрижен плохо, с бородкой, которую ему и заводить-то не стоило, уж больно она была реденькая. А кроме того, он сразу показался мне, не могу сказать почему, célibataire[139]. Я имею в виду человека не просто неженатого, но непригодного для женитьбы – вроде мужчины, который прожил всю жизнь священником, утратил мужское естество и ничего уже дать женщине не способен. Да и манеры у него были так себе (это я первое мое впечатление передаю). Мне показалось, что он смущается, что ему не терпится уйти. Скрывать свои чувства он так и не научился, а ведь это первый шаг в сторону цивилизованного поведения.

– Давно ли вы преподаете, мистер Кутзее? – спросила я.

Он поерзал на стуле, сказал что-то – не помню уже что – об Америке, о том, что преподавал в Америке. Я задала еще несколько вопросов и выяснила, что в школе он никогда раньше не работал, хуже того – у него даже диплома учительского не было. Конечно, я удивилась.

– Как же вы можете учить Марию Регину, если у вас нет диплома? – сказала я. – Не понимаю.

Ответ, который мне опять-таки пришлось из него клещами вытягивать, был таким: для преподавания предметов вроде музыки, танцев и иностранных языков школам разрешено нанимать людей, не имеющих дипломов, во всяком случае не имеющих квалификационных аттестатов. Такие люди не получают жалованье, как настоящие учителя, вместо этого школа платит им из денег, которые она собирает с родителей вроде меня.

– Но вы же не англичанин, – сказала я. И это было уже не вопросом, а обличением. Ну что в самом деле? – его наняли преподавать английский язык, платят ему из моих и Джоаны денег, а он не то что не учитель, он еще и африкандер, не англичанин.

– Согласен, по рождению я не англичанин, – ответил он. – Тем не менее я с малых лет говорю по-английски, сдал по этому языку университетские экзамены и потому думаю, что могу ему научить. В английском нет ничего особенного, это просто язык – один из многих.

Прямо так и заявил. Английский – просто один язык из многих.

– Моя дочь, мистер Кутзее, не собирается стать попугаем, который перемешивает слова из разных языков, – сказала я. – Я хочу, чтобы она научилась правильно говорить по-английски и с правильным английским выговором.

На его счастье, тут вернулась с работы Джоана. Ей тогда было уже двадцать, однако в присутствии мужчин она все еще робела. Красавицей она, если сравнивать ее с сестрой, не была – вот, взгляните, здесь она снята с мужем и их мальчиками вскоре после того, как мы возвратились в Бразилию, – не красавица, сами видите, вся красота досталась ее сестре, но она была хорошей девочкой, и я всегда знала, что из нее и жена получится хорошая.

В комнату, где мы сидели, Джоана вошла, еще не сняв дождевика (у нее длинный такой плащ был, я хорошо его помню). «Моя сестра», – сказала Мария Регина, не столько представляя ее, сколько объясняя, кто к нам пришел. Джоана ничего не сказала, только смутилась, ну а учитель, мистер Кутзее, попытавшись подняться на ноги, чуть не перевернул кофейный столик.

«Почему Мария Регина без ума от этого дурака? Что она в нем нашла?» – вот вопросы, которые я себе задавала. Нетрудно было понять, что мог найти одинокий célibataire в моей дочери, которая хоть и оставалась пока ребенком, но уже обращалась в настоящую темноглазую красавицу, но что заставляло ее делать ради этого мужчины то, чего она ни для одного учителя ни делала, – затверживать наизусть стихи? Уж не нашептал ли он ей каких-то слов, от которых у нее все в голове перевернулось? Не происходит ли между ними что-то такое, что она от меня утаивает?

Вот если бы этот мужчина заинтересовался Джоаной, совсем другое было бы дело, думала я. Джоана, может, и равнодушна к поэзии, но зато она твердо стоит на ногах.

– В этом году Джоана работает в «Кликсе» – сказала я. – Хочет набраться опыта. А в следующем поступит на курсы менеджмента. Будет менеджером.

Мистер Кутзее рассеянно покивал. Джоана промолчала.

– Сними плащ, дитя мое, – сказала я. – Выпей с нами чаю.

Обычно мы чай не пьем, мы пьем кофе. Однако днем раньше Джоана принесла домой чай для нашего гостя, «Эрл Грей» называется, очень английский, но не очень вкусный. И теперь я никак не могла сообразить, как мне поступить с его остатками.

– Мистер Кутзее работает в школе, – сказала я Джоане, как будто она сама этого не знала. – Он рассказал, что сам он не англичанин, но английский язык тем не менее преподает.

– Строго говоря, я не преподаватель английского, – сообщил, обращаясь к Джоане, мистер Кутзее. – Я, что называется, дополнительный преподаватель английского. Это значит, что школа наняла меня для помощи ученицам, которые испытывают затруднения с этим языком. Я стараюсь помочь им подготовиться к экзаменам. Так что я – нечто вроде экзаменационного репетитора. Это лучше описывает то, чем я занимаюсь, и дает обо мне представление более верное.

– Нам обязательно разговаривать только о школе? – спросила Мария Регина. – Скучно же.

Однако то, о чем мы разговаривали, вовсе не было скучным. Болезненным – это возможно (для мистера Кутзее), но не скучным.

– Продолжайте, – сказала я ему, не обратив на слова Марии Регины никакого внимания.

– Я не собираюсь оставаться репетитором до конца моих дней, – сказал он. – Это всего лишь то, чем я занимаюсь сейчас, поскольку у меня имеется необходимая подготовка, занимаюсь, чтобы заработать на жизнь. Однако для меня это не призвание. Не то, ради чего я послан на землю.

«Послан на землю». Чем дальше, тем чуднее.

– Если хотите, могу изложить вам мою философию учительства, – сказал мистер Кутзее. – Она довольно кратка. Кратка и проста.

– Продолжайте, – сказала я, – давайте послушаем вашу краткую философию.

– То, что я называю моей философией учительства, – это на самом деле философия ученичества. Она восходит к Платону, я лишь слегка изменил ее. Я считаю, что истинное обучение может происходить только при условии, что в душе ученицы присутствует некое стремление к истине, горит некий огонь. Настоящую ученицу сжигает жажда знания, в учителе же она видит или чувствует того, кто подошел к истине ближе, чем она. Жажда воплощенной в учителе истины настолько сильна в ней, что для обретения этой истины она готова сжечь свое прежнее «я». Учитель же, со своей стороны, распознает и поддерживает горящее в ученице пламя и отвечает на него, сгорая сам, создавая свет еще более яркий. Подобным образом оба они поднимаются в сферы более возвышенные. Так сказать.

И замолчал, улыбаясь. Высказавшись, он, похоже, почувствовал себя непринужденнее. «Какой странный, какой тщеславный человек! – подумала я. – Сжечь себя! Какую чушь он несет! Да к тому же еще и опасную! Восходит к Платону! Может, он просто смеется над нами?» Да, но Мария Регина, заметила я, просто-напросто тянется к нему всем телом, пожирает глазами его лицо. Мария Регина не думает, что он шутит. «Плохо дело!» – сказала я себе.

– Я бы не назвала это философией, мистер Кутзее, – сказал я. – Я назвала бы это совсем другим словом, но не назову, потому что вы наш гость. Мария, можно уже принести торт. Помоги ей, Джоана; и сними наконец плащ. Мои дочери испекли вчера торт в честь вашего визита.

Как только девочки вышли из комнаты, я сразу взяла быка за рога, но говорила при этом негромко, чтобы они не услышали.

– Мария еще ребенок, мистер Кутзее. Я плачу деньги за то, чтобы ее обучили английскому, чтобы она получила хороший аттестат. А вовсе не за то, чтобы вы играли ее чувствами. Вы понимаете?

Вернулись, неся торт, девочки.

– Вы понимаете? – повторила я.

– Мы можем научиться только тому, чему очень хотим научиться, – ответил он. – Мария хочет учиться – правда же, Мария?

Мария покраснела и опустилась на прежнее место.

– Мария хочет учиться, – повторил он, – и делает большие успехи. Она чувствует язык. Возможно, когда-нибудь она станет писательницей. Какой великолепный торт!

– Хорошо, когда девушка умеет готовить, – сказала я, – но еще лучше, когда она умеет хорошо говорить по-английски и получает хорошие оценки на английском экзамене.

– Умение хорошо говорить – хорошие оценки, – сказал он. – Я более чем понимаю ваши желания.

Когда он ушел, а девочки легли спать, я села и написала ему на моем плохом английском письмо: другого выхода я не нашла, письмо было не из тех, какие я могла показывать моей знакомой из студии.

Уважаемый мистер Кутзее, – написала я, – повторяю то, что сказала вам во время вашего визита. Вас наняли учить мою дочь английскому языку, а не играть ее чувствами. Она ребенок, вы взрослый мужчина. Если вам необходимо выставлять ваши чувства напоказ, выставляйте их за пределами класса. С совершенным почтением, АТН.

Вот так я ему и написала. Может быть, по-английски так не говорят, зато говорят по-португальски – ваша переводчица наверняка все поняла. «Выставляйте ваши чувства напоказ за пределами класса» – это не было приглашением добиваться меня, это было предупреждением: не добивайся моей дочери.

Я вложила письмо в конверт, написала на нем «Мистеру Кутзее – Школа Святого Бонавентуры» и в понедельник утром сунула его в сумку Марии Регины.

– Отдай это мистеру Кутзее, – сказала я, – прямо в руки отдай.

– А что там? – спросила Мария Регина.

– Записка от матери учителю ее дочери, она не для твоих глаз. Ну иди, а то на автобус опоздаешь.

Конечно, я сделала ошибку, не стоило мне говорить «она не для твоих глаз». Мария Регина была уже не в том возрасте, когда ребенок, получая от матери приказ, просто выполняет его. Она из такого возраста вышла, а этого не заметила. Все еще жила в прошлом.

– Ты отдала записку мистеру Кутзее? – спросила я, когда Мария Регина вернулась домой.

– Да, – ответила она и ничего больше не сказала.

Спросить: «А ты не вскрыла конверт в каком-нибудь укромном местечке, не прочитала записку, прежде чем отдать ее?» – я не додумалась.

На следующий день, к моему удивлению, Мария Регина принесла из школы записку от этого учителя – не ответ на мое письмо, а приглашение: не желаем ли мы поехать с ним и его отцом на пикник? «Подумай, – сказала я Марии Регине, – тебе действительно хочется, чтобы твои школьные подруг думали, будто ты – любимица этого учителя? Действительно хочется, чтобы они сплетничали за твоей спиной?» Но ее это не испугало, она хотела быть его любимицей. Она просила меня принять приглашение, просила, и Джоана ее поддержала, и в конце концов я сдалась.

Дома, разумеется, поднялась суета, мы много чего напекли, да еще Джоана кое-что прикупила в своем магазине, так что, когда в воскресенье утром мистер Кутзее заехал за нами, у нас была целая корзина плюшек, печенья, сладостей – хватило бы целую армию накормить.

Он заехал за нами не в легковой машине, легковой у него не было, а на грузовичке с открытым кузовом, в Бразилии мы называем такие caminhonete[140]. Так что девочкам, нарядившимся в их лучшие платья, пришлось ехать в кузове, вместе с дровами, а я уселась впереди, с ним и его отцом.

Это была моя единственная встреча с его отцом. Отец был уже довольно старый: слабый, с дрожащими руками. Я подумала: может, они дрожат оттого, что рядом с ним сидит незнакомая женщина? – но потом увидела, что дрожат они все время. Когда сын знакомил его с нами, старик сказал: «Здравствуйте, как поживаете?» – очень вежливо, очень мило, – но потом только молчал. За всю дорогу ни слова не сказал ни мне, ни сыну. Очень был тихий мужчина, очень застенчивый, а может, он просто боялся всего на свете.

Ехали мы в горы – пришлось сделать остановку, чтобы девочки надели плащи, им стало холодно, – в какой-то парк, теперь уж не помню, как он назывался, там росли сосны, а среди них люди могли устраивать пикники – белые люди, разумеется, – хороший был парк, почти пустой, потому что стояла зима. Мы выбрали место, мистер Кутзее начал разгружаться, потом разводить костер. Я ожидала, что Мария Регина поможет ему, однако она сказала, что хочет побродить по окрестностям, осмотреться. Это был дурной знак. Потому что, если бы отношения между ними были comme il faut[141], просто отношения учителя и ученицы, она бы не постеснялась ему помочь. А так помогать пришлось Джоане, у нее это очень хорошо получалось, она была девочкой практичной и расторопной.

А я осталась не у дел, в обществе его отца, как будто мы были стариками, дедушкой с бабушкой! Разговаривать мне с ним, как я уже сказала, было трудно, английского моего он не понимал, да еще и робел – женщина же; а может, он и вовсе не знал, кто я такая.

И вот костер еще и разгореться как следует не успел, как наползли тучи, потемнело, пошел дождь. «Это всего лишь дождик, скоро пройдет, – сказал мистер Кутзее. – Вы посидите пока все трое в кабине». Ну, мы с девочками залезли в кабину, а он и его отец укрылись под деревом – сидим ждем, когда пройдет дождь. А он, конечно, не проходит, льет себе и льет, и постепенно настроение у девочек начало портиться. «Ну почему дождь должен идти именно сегодня?» – заныла, совсем как ребенок, Мария Регина. «Потому что зима, – ответила я, – потому что зима, а люди умные, люди, которые крепко стоят на ногах, пикников посреди зимы не устраивают».

Костер, который развели мистер Кутзее и Джоана, погас. Дрова отсырели, еду не приготовишь. «Может, предложишь им печенье, которое ты испекла?» – сказала я Марии Регине. Потому что более жалкого зрелища, чем эти голландцы, отец и сын, сидевшие бок о бок под деревом и притворявшиеся, будто им и не холодно, и не сыро, я в жизни не видела. Жалкого, но и смешного. «Предложи им печенье и спроси, что мы будем делать дальше. Спроси, не хотят ли они отвезти нас на пляж, поплавать».

Я сказала так, чтобы рассмешить Марию Регину, но она только рассердилась еще сильнее, и в итоге пришлось Джоане вылезти под дождь, поговорить с ними и вернуться с известием, что, как только дождь перестанет, мы поедем назад, в их дом, и они напоят нас чаем. «Нет, – сказала я Джоане. – Иди к мистеру Кутзее и скажи, что чай пить мы не будем, пусть отвезет нас в нашу квартиру; завтра понедельник, Марии Регине нужно подготовить домашнее задание, а она к нему еще и не притрагивалась».

Конечно, для мистера Кутзее этот день сложился неудачно. Он рассчитывал произвести на меня хорошее впечатление; может быть, хотел также показать отцу трех красивых бразильских женщин, с которыми он дружен; а вместо всего этого получил полный грузовик едущих под дождем мокрых людей. Но я была рада, что Мария Регина увидела, каков ее герой в настоящей жизни – поэт, который даже костер развести не умеет.

Вот такова, стало быть, история нашей поездки в горы с мистером Кутзее. Когда мы наконец вернулись в Уинберг, я сказала ему – при его отце, при девочках – то, что мне хотелось сказать весь тот день.

– Вы очень добры, что пригласили нас на пикник, это был очень джентльменский поступок, – сказала я. – Но может быть, учителю не стоит отдавать предпочтение одной из его учениц, ставить ее выше всех остальных лишь потому, что она хорошенькая. Я не осуждаю вас, а просто прошу подумать.

Прямо так и сказала: «потому что она хорошенькая». Мария Регина разозлилась на меня за такие слова, но я на это внимания не обратила, мне важно было, чтобы меня поняли.

Ночью, когда Мария Регина уже легла, ко мне заглянула Джоана.

– Почему ты так сурова с Марией, mamãe?[142] – спросила она. – Ведь ничего же дурного не происходит.

– Ничего дурного? – сказала я. – Что ты знаешь о жизни? Что знаешь о дурном? И о том, на что способны мужчины?

– Он неплохой человек, mamãe, – сказала она. – Ты же наверняка это понимаешь.

– Он человек слабый, – ответила я. – А слабый мужчина хуже плохого. Слабый мужчина не знает, где следует остановиться. Слабый мужчина бессилен перед своими желаниями, он идет туда, куда они его ведут.

– Мы все слабые люди, mamãe, – сказала Джоана.

– Ошибаешься, я-то как раз и не слабая, – ответила я. – Где бы мы были сейчас, ты, Мария Регина и я, если бы я позволяла себе быть слабой? А теперь иди ложись. И не передавай этот разговор Марии Регине. Она его не поймет.

Я надеялась, что больше ничего о мистере Кутзее не услышу. Но нет, спустя день или два я получила от него письмо – не через Марию Регину, по почте, – чинное письмо, отпечатанное на машинке, даже адрес на конверте и тот был отпечатан. Первым делом он извинялся за неудачу с пикником. Он рассчитывал поговорить со мной наедине, писал мистер Кутзее, однако такой возможности ему не представилось. Не может ли он еще раз повидаться со мной? Он мог бы прийти к нам на квартиру – или, быть может, я предпочитаю встретиться где-то еще и, скажем, позавтракать с ним? Он хотел бы сразу подчеркнуть: разговор пойдет не о Марии Регине. Мария – умная девушка с добрым сердцем; учить ее – большая честь; он никогда, никогда не обманул бы мое доверие к нему – и надеется, что я не стану возражать против таких его слов. Ибо красота, подлинная красота, непреходящая, рождается, когда сквозь оболочку плоти проступает душа, а от кого же могла Мария Регина получить свою красоту, как не от меня?

[Молчание.]

И?

И все. К этому все и свелось. Не может ли он повидать меня наедине?

Конечно, я спросила у себя, с чего он взял, что мне захочется с ним встречаться или хотя бы письмо от него получить. Я же ни единым словом его не поощрила.

Так что же вы сделали? Встретились с ним?

Что я сделала? Ничего не сделала, просто понадеялась, что он оставит меня в покое. Я носила траур, хотя муж тогда еще не умер, я не жаждала внимания мужчин и уж тем более – внимания учителя моей дочери.

Скажите, а то письмо все еще у вас?

У меня нет его писем. Я их не сохранила. Когда мы уезжали из Южной Африки, я очистила квартиру и повыкидывала все старые письма и счета.

И вы ему не ответили?

Нет.

Вы не ответили ему, не допустили дальнейшего развития отношений – отношений между вами и Кутзее?

Что это значит? Что за вопросы? Вы приехали из Англии в такую даль, чтобы поговорить со мной, сказали, что пишете биографию человека, который много лет назад учил мою дочь английскому языку, и вдруг позволяете себе допрашивать меня о моих «отношениях» с ним? Это что же вы за биографию пишете? Что-то вроде сборника голливудских сплетен – тайны богатых и знаменитых? И если я откажусь обсуждать мои так называемые отношения с этим мужчиной, вы объявите, будто я что-то скрываю? Нет, я не имела – воспользуюсь вашим словом – отношений с мистером Кутзее. Да для меня было бы и неестественным испытывать какие-то чувства к мужчине вроде него, к мягкотелому. Да, мягкотелому.

Вы хотите сказать, что он был гомосексуалистом?

Ничего такого я сказать не хочу. Просто он не обладал качествами, которые женщина ищет в мужчине, – силой, мужественностью. У моего мужа они имелись. Имелись всегда, однако выявило их время, которое он провел здесь в бразильской тюрьме – при militares[143], – хоть он и просидел всего шесть месяцев. После этих шести месяцев, часто говорил муж, ничто из того, что одни человеческие существа делают с другими человеческими существами, удивить его уже не сможет. За плечами Кутзее не было опыта, который мог стать испытанием его мужественности и научить его кое-чему, относящемуся к жизни. Потому я и говорю: мягкотелый. Он не был мужчиной, он все еще оставался мальчиком.

[Молчание.]

Что касается гомосексуалиста – нет, гомосексуалистом я бы его не назвала, однако он был, как я уже говорила, célibataire… не знаю, как это сказать по-английски.

Холостяк по натуре? Бесполый? Асексуальный?

Нет, не бесполый. Одиночка. Человек, не созданный для супружеской жизни. Для женского общества.

[Молчание.]

Вы говорили, что получили от него еще какие-то письма.

Да, я ему не ответила, и он написал снова. Он много раз мне писал. Возможно, думал, что, если он пришлет мне побольше писем, слова в конце концов подточат мое терпение, как морские волны подтачивают скалу. Я складывала его письма в бюро, некоторые даже не читала. Но говорила себе: «Среди многих вещей, которых не хватает этому мужчине, многих и многих, можно назвать и понимание любви». Потому что если вы влюбляетесь в женщину, то не сидите за пишущей машинкой и не сочиняете письмо за письмом, заканчивая каждое словами «искренне ваш». Нет, вы пишете от руки настоящее любовное письмо и устраиваете так, что его доставляют женщине вместе с букетом красных роз. Но с другой стороны, думала я, наверное, именно так и ведут себя, влюбляясь, голландские протестанты: рассудительно, нудно, без огня, без грации. И можно не сомневаться – в постели, если ему удастся в нее залезть, он поведет себя точно так же.

В общем, убирала я его письма в бюро, а девочкам про них ничего не говорила. И зря. Мне же ничего не стоило сказать Марии Регине: «Этот твой мистер Кутзее письменно извинился передо мной за воскресенье. И написал, что его радуют твои успехи в английском». А я молчала, и это привело к большим неприятностям. Думаю, Мария Регина даже сегодня ничего не забыла и не простила.

Вы разбираетесь в таких делах, мистер Винсент? Вы женаты? У вас есть дети?

Да, я женат. У нас сын. В следующем месяце ему исполнится четыре года.

Мальчики – это другое. В мальчиках я мало что смыслю. Но я вам скажу кое-что – entre nous[144], в книге это не повторяйте, – я любила обеих мои дочерей, однако Марию не так, как Джоану. Я любила Марию, но относилась к ней, когда она росла, критически. Джоану критиковать было не за что. Джоана всегда была девушкой очень простой и прямой. А Мария была обольстительницей. Она могла – есть у вас такое выражение? – обвести мужчину вокруг пальца. Если бы вы ее увидели, то поняли бы, о чем я говорю.

Как сложилась ее жизнь?

Сейчас она второй раз вышла замуж. Живет в Северной Америке, в Чикаго, с мужем-американцем. Он адвокат, работает в юридической фирме. Думаю, она с ним счастлива. Думаю, Мария примирилась с жизнью. Раньше у нее были серьезные личные проблемы, я не хочу о них говорить.

Нет ли у вас ее фотографии, которую я мог бы поместить в книгу?

Не знаю. Посмотрю, поищу. Однако уже поздно. И коллега ваша наверняка устала. Да, я знаю, что такое работа переводчицы. Со стороны она кажется легкой, но дело в том, что ты должна все время быть настороже, расслабляться нельзя ни на миг, и мозг начинает уставать. Так что давайте на этом и остановимся. Выключайте вашу машинку.

Мы сможем поговорить завтра?

Завтра мне неудобно. В среду – да. Это не такая уж и длинная история – про меня и Кутзее. Жаль, если она вас разочаровывает. Вы проделали такой путь, а получили историю не великой любви к танцовщице, а всего лишь недолгого, хоть и пылкого увлечения, я бы это так назвала, недолгого, одностороннего, ни к чему не приведшего. Приходите в среду в то же время. Я напою вас чаем.

В прошлый раз вы спрашивали о снимках. Я поискала их, однако, как я и думала, от лет, проведенных нами в Кейптауне, никаких фотографий не осталось. Но вот посмотрите. Этот снимок сделан в аэропорту, в день нашего возвращения в Сан-Паулу. Нас встречала моя сестра, она и снимала. Видите, вот они мы, все трое. Это Мария Регина. Год тогда стоял семьдесят седьмой, ей было восемнадцать лет, почти девятнадцать. Сами видите, очень хорошенькая девушка с прекрасной фигурой. Вот это Джоана, а это я.

Они довольно высокие, ваши дочери. Это они в отца пошли?

Да, Марио был крупным мужчиной. Девочки ростом ниже его, они просто кажутся высокими, потому что стоят рядом со мной.

Что же, спасибо, что показали мне этот снимок. Можно, я возьму его – на время, – сделаю копию?

Для книги? Нет, этого я вам разрешить не могу. Если хотите поместить в книгу портрет Марии Регины, спросите у нее сами, я за нее решать не стану.

Я напечатал бы эту фотографию полностью. Тройной портрет.

Нет. Если вам нужны фотографии девочек, спросите у них разрешения. А мою печатать не надо. Это могут неправильно понять. Люди подумают, что я была одной из его женщин, а это не так.

И все же вы сыграли в его жизни немаловажную роль. Он любил вас.

Это вы так считаете. Правда же состоит в том, что если он кого и любил, то не меня, а какую-то собственную фантазию, – он выдумал женщину и назвал ее моим именем. Вы думаете, мне должно льстить ваше желание поместить меня в книгу как его любовницу? Ошибаетесь. Для меня он был не знаменитым писателем, а просто школьным учителем, да еще и учителем, у которого даже диплома не имелось. Так что нет. Никаких фотографий. Что еще? Что еще вы от меня хотите услышать?

В прошлый раз вы говорили, что он прислал вам не одно письмо. Вы сказали, что не всегда читали их, и все же, может быть, вы помните что-нибудь об их содержании?

Одно было про Франца Шуберта – знаете, Шуберт, музыкант. Он написал, что музыка Шуберта открыла ему одну из великих тайн любви: любовь можно сублимировать, как химики прежних времен сублимировали фундаментальные субстанции. Я из-за слова «сублимировать» это письмо и запомнила. Сублимировать фундаментальные субстанции: для меня это было бессмыслицей. Я посмотрела слово в большом словаре, который купила для девочек. Сублимировать: возгонять огнем, гнать сухою перегонкой. Такое слово есть и в португальском, sublimar[145], но им мало кто пользуется. Да, но что все это означает? Что он сидит, закрыв глаза и слушая музыку Шуберта, подогревая мысленно любовь ко мне, его «фундаментальной субстанции», обращая ее во что-то более возвышенное, более духовное? Чушь какая-то, и даже хуже, чем чушь. Никакой любви к нему она мне не внушила, наоборот, оттолкнула от него.

Шуберт научил его сублимировать любовь, утверждал он. До встречи со мной он не понимал, почему отдельная часть музыкального произведения называется по-английски «движением», movement. «Движение в покое, покой в движении». Это еще одна фраза, над которой я долго ломала голову. Что он хочет сказать, зачем пишет мне об этом?

У вас хорошая память.

Ну, на память я нее жалуюсь. Тело – это другая история. У меня артрит бедренных суставов, потому я и хожу с клюкой. Проклятье танцора, так его называют. А боль – вы не поверили бы, что возможна такая боль! Однако Южную Африку я помню очень хорошо. Помню нашу квартиру в Уинберге, ту, куда мистер Кутзее приходил попить чаю. Помню гору, Столовую гору. Квартира находилась прямо под горой, поэтому солнце к нам после полудня не заглядывало. Уинберг я ненавидела. И все время, когда мы там жили – и пока муж лежал в больнице, и после его смерти, – тоже мне ненавистно. Для меня оно было временем очень одиноким, даже сказать не могу, каким одиноким. Мне было там хуже, чем в Луанде, – из-за одиночества. Если бы ваш мистер Кутзее предложил нам свою дружбу, я не была бы так резка с ним, так холодна. А любовь меня не интересовала, я еще оставалась слишком привязанной к мужу, слишком горевала о нем. К тому же он был просто-напросто мальчиком, ваш мистер Кутзее. Я – женщиной, а он мальчиком. Это как священник вечно остается мальчиком, пока не обнаруживает в один прекрасный день, что он уже старик. Сублимация любви! Он предлагал научить меня любви, но чему мог научить меня мальчишка вроде него, ничего не смыслящий в жизни? Я, может быть, еще и могла научить его чему-то. Но я всего лишь хотела, чтобы он не лез к Марии Регине.

Вы говорите, если бы он предложил вам дружбу, все было бы иначе. Какого рода дружбу вы подразумеваете?

Какого рода? Сейчас расскажу. После того как произошла катастрофа – я вам о ней рассказывала, – мне пришлось долгое время сражаться с чиновниками: сначала из-за компенсации, потом из-за документов Джоаны – она родилась до того, как мы поженились, а значит, по закону дочерью моего мужа не была, Джоана даже приемной его дочерью не считалась – ладно, не буду утомлять вас подробностями. Я знаю, бюрократия любой страны – это лабиринт, я не говорю, что южноафриканская была худшей в мире, однако в те дни мне приходилось стоять и стоять в очередях, чтобы получить очередной резиновый штампик на очередной бумажке – на той, на этой, – и всегда, всегда оказывалось, что я попала не в тот кабинет или не в тот департамент или встала не в ту очередь.

Если бы мы были португальцами, все шло бы иначе. В то время в Южную Африку перебиралось множество португальцев – из Мозамбика, Анголы, даже с Мадейры – и существовали организации, которые им помогали, португальцам. Но мы-то происходили из Бразилии, а насчет бразильцев никаких правил и норм придумано не было, прецедентов не существовало, так что для чиновников мы все равно что с Марса прилетели.

А была еще и проблема с моим мужем. Это вы сами подписывать не вправе, говорили мне, пусть ваш муж придет к нам и подпишет. Муж ничего подписать не сумеет, он в больнице лежит, отвечала я. Тогда отнесите документ в больницу, он подпишет, а вы принесете его нам, говорили они. Муж вообще ничего подписать не сможет, он лежит в «Стикленде», вам известно, что такое «Стикленд»? Ну пусть хоть крестик поставит, говорили они. И крестик он поставить не сумеет, он временами даже дышать и то не способен, говорила я. Ну, тогда ничем вам помочь не сможем, говорили они: вы вот что, вы зайдите в такой-то и такой-то кабинет, вдруг там-то вам и помогут.

И все эти переговоры вела, все прошения составляла я одна, без чьей-либо помощи, на моем плохом английском, выученном в школе по учебнику. В Бразилии мне было бы легче, в Бразилии есть такие люди, мы называем их despachantes, посредники: у них имеются связи в государственных конторах, они знают, как провести твои документы по лабиринту. Ты платишь им, и они в два счета делают за тебя всю черную работу. Такой человек и требовался мне в Кейптауне: посредник, кто-то, способный хоть немного облегчить мою жизнь. Мистер Кутзее мог бы предложить мне свои услуги в качестве посредника. Посредника для меня и защитника для моих дочерей. И тогда – всего на минуту, всего на один день – я смогла бы позволить себе стать слабой, обычной слабой женщиной. Но нет, я не смела давать себе поблажки, поскольку – что бы тогда стало с нами, со мной и моими дочерьми?

Знаете, иногда, бредя по улицам этого безобразного, ветреного города из одной государственной конторы в другую, я слышала, как из моего горла вырывается тоненький писк: «йи-йи-йии», такой тихий, что одна только я его различить и могла. Я была в беде. И звала на помощь, как попавшее в беду животное.

Давайте я расскажу вам кое-что о моем бедном муже. Когда наутро после ограбления склад открыли и нашли мужа в луже крови, все подумали, что он мертв. И хотели свезти прямо в морг. Но он не умер. Он был сильным мужчиной, он сражался и сражался со смертью, не подпускал ее к себе. В городской больнице, не помню, как она называется, знаменитая такая, ему сделали несколько операций на мозге. А после перевели в больницу, которую я уже упоминала, в «Стикленд», она находилась за городом, час езды на поезде. Посетителей туда пускали только по воскресеньям. И каждое воскресное утро я уезжала поездом из Кейптауна, а под вечер возвращалась назад. Вот их я тоже помню так, точно они происходили только вчера: эти печальные путешествия туда и обратно.

Лучше мужу не становилось – вообще никаких изменений. Неделя за неделей я приезжала в больницу – и он лежал всегда в одном положении, с закрытыми глазами и вытянутыми вдоль тела руками. Голову ему брили, так что видны были отметины швов. А лицо мужа долгое время закрывала проволочная маска, оберегавшая участки пересаженной кожи.

За все проведенное им в «Стикленде» время мой муж ни разу не открыл глаза, ни разу не увидел меня и не услышал. Он жил, дышал, но оставался в такой глубокой коме, что был все равно как мертвый. Официально я еще не овдовела, однако траур уже носила – по нему и по всем нам, застрявшим без какой-либо помощи в этой жестокой стране.

Я просила перевезти его в Уинберг, в нашу квартиру, чтобы я сама ухаживала за ним, однако врачи его не отпустили. Сказали, что они еще не сдались. У них была надежда, что им поможет электрический ток, который они пропускали через мозг мужа, – вдруг ток да и «провернет это дельце» (прямо так и говорили).

В общем, они продолжали держать его в «Стикленде», эти доктора, пытаясь «провернуть дельце». В остальном-то он им был неинтересен – чужак, марсианин, который мог уже и помереть, да не помер.

Я пообещала себе: как только они перестанут упражняться с электрическим током, заберу его домой. Там он хотя бы умрет по-человечески, если ему именно этого и хочется. Потому что, хоть он и не приходил в себя, я знала, в самой глубине его души все происходившее с ним казалось ему унизительным. А если бы ему позволили умереть как полагается, в тишине и покое, тогда и мы получили бы свободу, я и мои дочери. Мы плюнули бы на жестокую землю Южной Африки и уехали. Однако из больницы его до самого конца так и не отпустили.

Вот я и сидела у его койки, воскресенье за воскресеньем. «Никогда больше женщина не взглянет с любовью на его изувеченное лицо, – говорила я себе, – так смотри хотя бы ты, не отлынивай».

На соседней койке лежал, помню (людей в эту рассчитанную на шестерых палату напихали не меньше дюжины), старик, до того жуткий, до того исхудавший, что его запястные мослы и нос крючком, казалось, норовили прорвать кожу. Старика никто не навещал, но ко времени моего появления там он неизменно бодрствовал. Увидев меня, он выкатывал водянистые голубые глаза. «Помогите, – казалось, хотел сказать он, – помогите мне умереть!» Но я помочь ему не могла.

Мария Регина, слава богу, ни разу в больнице не побывала. Психиатрическая лечебница – не место для детей. В первое же воскресенье я попросила Джоану составить мне компанию, помочь с незнакомыми поездами. Так даже Джоана вернулась домой еле живая, и не только по причине зрелища, которое представлял собой ее отец, но и из-за картин, увиденных ею в больнице, а их ни одной девушке видеть не следует.

Почему он должен лежать здесь? – спросила я у врача, у того, что сказал мне насчет «провернуть дельце». Он же не сумасшедший – почему же лежит рядом с сумасшедшими? Потому что у нас есть средства, необходимые в таких случаях, как его, ответил врач. Есть необходимое оборудование. Мне следовало бы спросить, о каком оборудовании он говорит, но я была слишком расстроена. Позже я это узнала. Врач подразумевал электрошоковое оборудование, от которого тело мужа содрогалось в конвульсиях, – так они пытались «провернуть дельце» и возвратить его к жизни.

Если бы мне пришлось проводить в переполненной палате мужа все воскресенье, я и сама спятила бы, клянусь. Но я делала перерывы, бродила по больничному парку. У меня там даже любимая скамейка появилась – под деревом, в безлюдном уголке. Однажды, придя туда, я увидела сидевшую на этой скамейке женщину с младенцем. В большинстве публичных парков, на станционных платформах и так далее скамейки снабжались табличками «Белые» или «Небелые», но на этой не было ничего. Я сказала женщине «Какой милый малыш» или что-то вроде того, хотела дружелюбие проявить. Однако она явно перепугалась, прошептала «Dankie, mies», что означает «Спасибо, мисс», подхватила ребенка и, как-то крадучись, бочком, пошла прочь.

«Я не из таких», – захотелось мне крикнуть ей вслед. Но я промолчала, конечно.

Я и желала, чтобы это время поскорее прошло, и не желала, чтобы оно проходило. Хотела быть рядом с Марио и хотела уйти, освободиться от него. Первое время я приносила с собой книгу, думая, что буду сидеть рядом с ним и читать. Однако читать в таком месте я не могла, не могла сосредоточиться. И я решила: «Надо брать с собой вязание. Дожидаясь, пока пройдет это смутное, тягостное время, я успею связать не одно постельное покрывало».

В Бразилии, когда я была молодой, у меня вечно не хватало времени на все то, что мне хотелось сделать. Теперь же оно стало моим злейшим врагом – время, которое попросту не проходило. Теперь я ждала, когда все это закончится – эта жизнь, эта смерть, эта живучая смерть! Какую роковую ошибку мы совершили, взойдя на борт корабля, плывшего в Южную Африку!

Ну вот. Это и есть история Марио.

Он умер в больнице?

Да, там. Он мог бы прожить и дольше, организм у него был крепкий, как у быка. Однако когда врачи поняли, что ничего им провернуть не удастся, то просто перестали уделять ему какое-либо внимание. Может, и кормить перестали, наверняка сказать не могу, на мой взгляд, он каким был, таким и остался, не отощал. И сказать по правде, я против этого не возражала, мы хотели, чтобы его отпустили на волю, – все мы: и сам он, и я, и врачи.

Мы похоронили его на кладбище, находившемся неподалеку от той больницы, не помню, как оно называется. Так что покоится он в Африке. Я больше ни разу туда не возвращалась, но иногда думаю о Марио, как он лежит там, сосем один.

Сколько сейчас времени? Я так устала, мне так грустно. Воспоминания о тех временах всегда меня угнетают.

Может быть, прервемся?

Нет, давайте продолжим. Не так уж и много мне осталось рассказать. Давайте я расскажу о моих танцевальных курсах, потому что через них-то он и попытался добраться до меня, ваш мистер Кутзее. А потом вам, может быть, удастся ответить на один мой вопрос. И тогда мы закончим.

В то время найти порядочную работу я не могла. Профессиональных возможностей для такой, как я, танцовщицы из balet folclórico, попросту не существовало. Балетные театры Южной Африки, желая доказать, какие они изысканные европейцы, ничего, кроме «Лебединого озера» и «Жизели», не ставили. Поэтому я ухватилась за работу, о которой уже говорила, – стала преподавать в танцевальной студии латиноамериканские танцы. Моими учениками и ученицами были те, кого там называли «цветными», – мулаты. Днем они работали в мастерских и офисах, а вечерами приходили в студию, чтобы научиться новейшим латиноамериканским па. Мне они нравились. Хорошие были люди, дружелюбные, мягкие. По поводу Латинской Америки – и прежде всего Бразилии – они питали романтические иллюзии. Повсюду пальмы, повсюду пляжи. В Бразилии, думали они, люди вроде них чувствуют себя как дома. Я ничего им не говорила, не хотела разочаровывать.

Каждый месяц проводился новый набор, такая в студии была система. В приеме никому не отказывали. Если ученик платил деньги, я должна была его учить. И однажды, войдя в класс, чтобы познакомиться с новыми учениками, я увидела среди них его, а в списке имя: «Джон Кутзее».

Ну, даже сказать не могу, до чего я огорчилась. Одно дело, если ты выступаешь перед публикой и тебе не дают проходу поклонники. К этому-то я привыкла. Но тут было совсем другое. Тут я не обязана была выставлять себя на показ, я была просто преподавательницей и имела право требовать, чтобы ко мне не приставали.

Я с ним даже здороваться не стала. Хотела, чтобы он сразу понял: ему здесь не рады. Что он себе придумал – если он станцует передо мной, то лед в моем сердце растает? Полное безумие! И тем более полное, что он не чувствовал танца, не имел для него никаких данных. Я поняла это с первого взгляда, по одной лишь его походке. В его теле отсутствовала легкость. Он двигался так, точно его тело – конь, которому не по душе тот, кто на нем сидит, и который сопротивляется своему наезднику. Я только в Южной Африке таких людей и встречала – натужных, неповоротливых, необучаемых. Зачем их понесло в Африку, дивилась я, – в Африку, на родину танца? Сидели бы себе в Голландии за своими плотинами, сидели бы по конторам да пересчитывали холодными пальцами деньги.

Я провела урок, за который мне платили, а потом сразу покинула здание через заднюю дверь. Мне не хотелось разговаривать с мистером Кутзее. И я надеялась, что на занятия он больше не придет.

Однако на следующий вечер я снова увидела его в классе – он старательно исполнял мои указания, повторял па, которых не понимал. Я видела, что у других учеников он популярностью не пользуется. Они старались не брать его в партнеры. Меня же его присутствие лишало всякого удовольствия, какое мне доставляли занятия. Я пыталась игнорировать его, но не могла – он же не спускал с меня глаз, пожирал мою жизнь.

Под конец урока я попросила его задержаться в классе.

– Прошу вас, прекратите, – сказала я.

Он молча, не протестуя, смотрел на меня. Я услышала исходивший от его тела запах холодного пота. И мне захотелось ударить его, хлестнуть по лицу.

– Прекратите! – повторила я. – Прекратите преследовать меня. Я не желаю снова видеть вас здесь. И перестаньте смотреть на меня такими глазами. Перестаньте заставлять меня унижать вас.

Я могла бы добавить много чего еще, но боялась утратить власть над собой, сорваться на крик.

После этого я поговорила с владельцем студии – мистер Андерсон, так его звали. Один из учеников моего класса, сказала я, сильно мешает другим ученикам, – пожалуйста, верните ему деньги и попросите уйти. Однако мистер Андерсон на это не согласился. Если кто-то из учеников срывает ваши занятия, остановить его обязаны вы, заявил он. Этот мужчина ничего плохого не делает, объяснила я, просто само его присутствие дурно сказывается на других. Нельзя выгонять ученика только за то, что его присутствие дурно сказывается на ком-то, сказал мистер Андерсон. Постарайтесь найти другое решение.

На следующий день я снова задержала его после занятий. Уединиться нам было негде, пришлось разговаривать в коридоре, где мимо нас все время сновали люди.

– Это моя работа, – сказала я, – а вы ее срываете. Не приходите сюда больше. Оставьте меня в покое.

Он ничего не ответил, только протянул руку и коснулся моей щеки. Это было единственное его прикосновение ко мне, первое и последнее. Я закипела от гнева. Отбила его руку в сторону.

– Это не любовная игра! – прошипела я. – Вы разве не видите, что противны мне? Оставьте меня в покое и моего ребенка тоже, иначе я пожалуюсь на вас школе!

Что было чистой правдой: если бы он не забивал опасной чушью голову моей дочери, я не пригласила бы его к нам и эти жалкие домогательства даже не начались бы. И вообще, как взрослый мужчина попал в школу для девочек? Школа Святого Бонавентуры была, предположительно, монастырской, однако ни одной монахини я там не видела.

И то, что он мне противен, тоже было правдой. Я не боялась говорить об этом открыто. Он же сам постарался внушить мне отвращение к нему.

Когда я произнесла это слово – «противны», взгляд его стал недоумевающим, он словно ушам своим не поверил – как это женщина, которой он предлагает себя, может его отвергать? Никакого удовольствия мне его недоумение, беспомощность не доставили. Как и необходимость смотреть на него в танцевальном классе. Там он был словно бы голым: мужчиной, который танцует голышом, танцевать не умея. Мне хотелось наорать на него. Хотелось ударить его. Хотелось заплакать.

[Молчание.]

Вы ведь не такую историю надеялись услышать, верно? Вам требовалась для вашей книги другая. Вам хотелось услышать рассказ о романтической любви вашего героя и прекрасной балерины-иностранки. Ну что же, романтической любви вы от меня не получили, зато получили правду. Может быть, ее оказалось слишком много. Так много, что места в вашей книге для нее не найдется. Не знаю. Мне все равно.

Продолжайте. Не стану отрицать, предлагаемый вами портрет Кутзее особым благообразием не отличается, но я ничего в нем не изменю, обещаю.

Благообразием, говорите? Что же, именно этим вы и рискуете, влюбляясь. Утратой благообразия.

[Молчание.]

Так или иначе, я снова пошла к мистеру Андерсону. Уберите этого человека из моего класса, или я уволюсь, сказала я. Я посмотрю, что можно сделать, сказал мистер Андерсон. У каждого из нас бывают трудные ученики, с которыми приходится как-то справляться, вы в этом отношении не единственная. Он не трудный, сказала я, он сумасшедший.

Был ли он сумасшедшим? Не знаю. Однако idée fixe[146] на мой счет обладал несомненно.

На следующий день я, как и предупреждала мистера Кутзее, пошла в школу дочери и сказала, что хочу поговорить с директрисой. Она занята, ответили мне. Я подожду, сказала я. И прождала целый час в кабинетике секретарши. Ни одного дружелюбного слова. Никаких: «Не желаете ли выпить чашку чая, миссис Насименто?» Наконец, когда им стало ясно, что я не уйду, они сдались и пропустили меня к директрисе.

– Я пришла поговорить об английских уроках моей дочери, – начала я. – Я хотела бы, чтобы эти уроки продолжались, но считаю, что ей нужен настоящий учитель с настоящей подготовкой. Если платить придется больше, я готова.

Директриса достала из шкафа какую-то папку.

– По словам мистера Кутзее, Мария Регина делает в английском языке большие успехи, – сказала она. – Это подтверждают и другие ее учителя. В чем, собственно, проблема?

– В чем проблема, я вам сказать не могу, – ответила я. – Я просто хочу, чтобы у нее был другой учитель.

Дурой директриса не была. Услышав от меня, что я не могу сказать ей, в чем проблема, она мигом сообразила, в чем эта самая проблема состоит.

– Миссис Насименто, – сказала она, – если я правильно вас поняла, вы обращаетесь к нам с очень серьезной жалобой. Однако предпринимать что-либо, исходя из нее, я не смогу, пока не услышу от вас конкретных подробностей. Вы жалуетесь на какие-то действия, совершенные мистером Кутзее в отношении вашей дочери? Хотите сказать, что в его поведении присутствовало нечто неподобающее?

Дурой она не была, но ведь и я тоже. «Неподобающее» – что это значит? Хотела ли я выдвинуть против мистера Кутзее обвинения, подписаться под ними, а затем очутиться в суде, где меня стали бы допрашивать? Нет.

– Я не жалуюсь на мистера Кутзее, – сказала я. – Я только спрашиваю, нет ли у вас настоящей преподавательницы английского языка и не может ли Мария Регина учиться у нее?

Директрисе мои слова не понравились. Она покачала головой.

– Это невозможно, – заявила она. – Мистер Кутзее – единственный преподаватель, единственный член нашего коллектива, который ведет дополнительные уроки английского. Другого класса, в который могла бы перейти Мария Регина, не существует. Мы не можем позволить себе такую роскошь, миссис Насименто, – предлагать девочкам сразу нескольких учителей, чтобы они выбирали того, кто им больше по нраву. И еще, при всем уважении к вам, прошу вас подумать, так ли уж способны вы оценить уровень, на котором преподает английский язык мистер Кутзее, – если, конечно, разговор у нас с вами идет только об уровне преподавания?

Я знаю, мистер Винсент, вы англичанин, поэтому прошу, не принимайте то, что я сейчас скажу, на свой счет, и все-таки некоторым англичанам присуща манера, которая приводит меня в ярость – и не только меня, многих, – манера облекать оскорбление в гладкие слова, обваливать горькую пилюлю в сахаре. Даго[147]: вы думаете, мистер Винсент, мне не знакомо это слово? «Ты, португальская даго, – вот что она сказала. – Как ты смеешь являться сюда и критиковать мою школу? Возвращайся в трущобы, из которых ты выползла!»

– Я мать Марии Регины, – ответила я. – И только я могу знать, что для моей дочери хорошо, а что плохо. Я пришла сюда не для того, чтобы доставить неприятности вам, мистеру Кутзее или кому-то еще, я пришла, чтобы сказать: у этого человека Мария Регина учиться не будет, таково мое решение, и оно окончательно. Я плачу за то, чтобы моя дочь училась в хорошей школе, школе для девочек, и не желаю, чтобы она посещала занятия, которые ведет некомпетентный, не имеющий диплома учитель, даже и не англичанин, а бур.

Может быть, мне не стоило прибегать к этому слову, такому же обидному, как «даго», но я разозлилась, меня спровоцировали. «Бур»: в кабинетике директрисы оно прозвучало как взрыв. Слово-бомба. Но не такое, конечно, страшное, как «сумасшедший». Если бы я назвала учителя Марии Регины – с его невразумительными стишками и разговорами о том, что ученицы должны гореть ярким пламенем, – сумасшедшим, это и вправду привело бы к взрыву.

Лицо директрисы окаменело.

– В нашей школе, миссис Насименто, – сказала она, – решение о том, кто обладает необходимой для преподавания компетенцией, а кто нет, принимается мной и школьным комитетом. По моему мнению и по мнению школьного комитета, мистер Кутзее, имеющий университетскую степень по английскому языку и литературе, достаточно компетентен для исполняемой им работы. Вы можете, если вам угодно, удалить вашу дочь из его класса, вы можете даже из школы ее забрать, это ваше право. Но имейте в виду, в конечном счете от этого пострадает лишь ваша дочь.

– Я удалю ее из класса этого человека, но из школы забирать не стану, – ответила я. – Мне нужно, чтобы она получила хорошее образование. Я сама найду для нее учителя английского языка. Спасибо, что приняли меня. Вы думаете, что я всего лишь жалкая, ничего не понимающая беженка. Ошибаетесь. Если бы я рассказала вам всю историю, в подробностях, вы поняли бы, как сильно вы ошибаетесь. Всего хорошего.

Беженка. В той стране меня то и дело называли беженкой, даром что я хотела лишь одного – как раз из нее-то и сбежать.

Когда на следующий день Мария Регина вернулась из школы, над головой моей грянул самый настоящий гром.

– Как ты могла это сделать, mãe?[148] – кричала она. – Как могла сделать это за моей спиной? Почему ты должна все время лезть в мою жизнь?

Уже недели и месяцы – с тех пор, как появился мистер Кутзее, – отношения между Марией Региной и мной были натянутыми. Но таких слов я от дочери никогда еще не слышала. Я попыталась успокоить ее. У нас особенная семья, сказала я, не такая, как другие. Отцы других девочек не лежат в больнице, а их матерям не приходится унижаться, зарабатывая гроши, которые позволяют их детям, ни разу не ударившим в доме палец о палец и даже спасибо ни разу матери не сказавшим, получать дополнительные уроки того и сего.

Конечно, это было неправдой. Лучших дочерей, чем Джоана и Мария Регина, таких серьезных, трудолюбивых, я и пожелать не могла. Но иногда необходимо быть немного резкой даже с теми, кого ты любишь.

Впрочем, Мария Регина была разъярена до того, что ни одного моего слова не услышала.

– Ненавижу тебя! – кричала она. – Думаешь, я не знаю, почему ты так поступаешь? Потому что ревнуешь! Тебе не хочется, чтобы я встречалась с мистером Кутзее, потому что ты сама хочешь его!

– Я ревную к тебе? Что за дурь! Почему я должна хотеть этого мужчину, который и на мужчину-то настоящего не похож? Да-да, я утверждаю, он не мужчина! Что ты можешь знать о мужчинах, ты, дитя? Почему, как ты думаешь, он крутится среди девочек? По-твоему, это нормально? Почему он потворствует твоим фантазиям и мечтам? Да таких, как он, и близко к школе подпускать нельзя! А ты – ты благодарить меня должна за то, что я спасаю тебя. Но вместо этого ты осыпаешь меня оскорблениями и обвинениями – меня, твою мать!

Она беззвучно пошевелила губами – так, точно не существовало слов достаточно злых, чтобы выразить все накипевшее у нее на душе. А потом повернулась и выбежала из комнаты. И миг спустя вернулась, размахивая письмами, которые этот человек, этот ее учитель, посылал мне и которые я неизвестно зачем складывала в ящик бюро. Сокровищами, которые следует хранить, я их уж точно не считала.

– Он посылает тебе любовные письма! – визжала Мария Регина. – А ты отвечаешь ему такими же! Это омерзительно! Если он такой ненормальный, почему же ты пишешь ему любовные письма?

Конечно, слова ее были неправдой. Никаких любовных писем я ему не писала, ни одного. Но как смогла бы я убедить в этом бедную девочку?

– Как ты посмела! – воскликнула я. – Как ты посмела рыться в моих личных бумагах!

Ах, до чего же я жалела в тот миг, что не сожгла его письма, письма, о которых никогда не просила!

Мария Регина расплакалась.

– И зачем только я тебя послушалась? – говорила она сквозь рыдания. – Зачем пригласила его сюда? Ты же все испортила!

– Бедная девочка! – сказала я и обняла ее. – Ты должна мне поверить, я никогда не писала писем мистеру Кутзее. Да, он писал мне, не знаю почему; но я ему не отвечала. Он мне в этом смысле не интересен, нисколько. Не позволяй ему вставать между нами, милая. Я всего лишь пытаюсь защитить тебя. Он тебе не подходит. Он взрослый мужчина, ты еще ребенок. Я подыщу для тебя другого учителя. Частного учителя, который будет приходить сюда, к нам, и помогать тебе. Мы это осилим. Учителя не дороги. Найдем кого-нибудь с настоящим дипломом, знающего, как следует готовить ребенка к экзаменам. И забудем об этом несчастном деле.

Такова история, полная история его писем и бед, которые они на меня навлекли.

И больше писем не было?

Одно было, но я его и вскрывать не стала. Написала на конверте «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ» и оставила в вестибюле, чтобы его забрал почтальон.

– Видишь? – сказала я Марии Регине. – Видишь, как я отношусь к его письмам?

А что с танцевальным классом?

Он там больше не появлялся. Мистер Андерсон поговорил с ним, и он перестал туда приходить. Может быть, даже деньги обратно забрал, не знаю.

Удалось вам найти для Марии Регины другого учителя?

Да, я нашла одну даму, отставную учительницу. Стоило это не дешево, но что такое деньги, когда речь идет о будущем твоего ребенка?

Стало быть, этим ваши отношения с Джоном Кутзее и закончились?

Да. Абсолютно.

И больше вы никогда его не видели и никогда о нем не слышали?

Я никогда его не видела. И позаботилась о том, чтобы и Мария Регина его не видела. Возможно, его и переполняла всякая романтическая ерунда, но он был слишком голландцем, чтобы позволить себе безрассудные поступки. Как только он понял, что я говорила с ним всерьез, что ни в какие любовные игры не играла, он перестал домогаться меня. Оставил нас в покое. Его великая страсть оказалась в конце концов не такой уж и великой. А может быть, он подыскал себе другой предмет любви.

Может быть. Может быть, нет. Может быть, вы остались жить в его сердце. Или его представления о вас.

Почему вы так говорите?

[Молчание.]

Ну хорошо, может быть, и осталась. Вы же изучали его, вам виднее. Есть люди, для которых не важно, кого любить, главное – любить. Возможно, он был из таких.

[Молчание.]

Скажите, какой вам представляется – задним числом – вся эта история? Вы все еще злы на него?

Зла? Нет. Теперь-то я понимаю, как одинокий, чудаковатый молодой человек вроде мистера Кутзее, целыми днями читавший старых философов и сочинявший стихи, мог влюбиться в Марию Регину – настоящую красавицу, которой предстояло разбить немало сердец. Труднее понять, что нашла в нем Мария Регина, но, с другой стороны, она была юной, впечатлительной девушкой, а он льстил ей, внушал, что она не такая, как другие, что ее ожидает великое будущее.

А потом, когда она привела его к нам и мистер Кутзее положил глаз на меня, он, насколько я понимаю, передумал и решил, что настоящей его любовью должна стать я. Я не хочу сказать, что была великой красавицей, я и молодой-то уже не была, однако мы с Марией Региной принадлежали к одному женскому типу – та же фигура, те же волосы, те же темные глаза. И потом, любить женщину – это практичнее, чем любить ребенка, верно? И практичнее, и безопаснее.

Чего он хотел от меня, от женщины, которая не отвечала на его чувства и никак их не поощряла? Рассчитывал переспать со мной? Много ли удовольствия получает мужчина, переспав с женщиной, которая его не хочет? А я, честное слово, не хотела его, ни малейшего чувства к нему не испытывала. Да и вообще, на что это было бы похоже – связь с учителем моей дочери? Разве смогла бы я сохранить ее в тайне? Уж во всяком случае, не от Марии Регины. Опозорилась бы перед своим же ребенком. И, даже оставаясь с ним наедине, думала бы: «Он желает не меня, он желает Марию Регину, юную и прекрасную, но запретную для него».

Хотя на самом деле он, может быть, желал нас обеих, Марию Регину и меня, мать и дочь, – возможно, такие у него в голове бродили фантазии, не могу сказать, я в нее не заглядывала.

Помню, когда я училась, был очень моден экзистенциализм и всем нам полагалось быть экзистенциалистами. Однако, чтобы тебя признали экзистенциалисткой, ты должна была первым делом доказать, что ты – распутница, экстремистка. «Не подчиняйтесь ограничениям! Будьте свободными!» – вот что нам твердили. Но как я могу быть свободной, спрашивала я у себя, если для этого мне придется выполнять чьи-то распоряжения?

Кутзее, я думаю, как раз таким и был. Постановил себе, что будет экзистенциалистом, романтиком и распутником. Беда в том, что качества эти в нем отсутствовали и как ими быть – экзистенциалистом и прочими – он не знал. Свобода, чувственность, эротическая любовь – они оставались для него головными идеями, не потребностями тела. Не обладал он нужными для них дарованиями. Не был чувственным существом. Подозреваю к тому же, что женщин он предпочитал холодных и отчужденных.

Вы сказали, что не стали читать его последнее письмо. Вам никогда не довелось пожалеть об этом решении?

С чего бы? Почему бы я об этом вдруг пожалела?

Ну, Кутзее был писателем, он мастерски владел словом. Что, если не прочитанное вами письмо содержало слова, которые тронули бы вас, а то и изменили ваши чувства к нему?

Мистер Винсент, это для вас Джон Кутзее – великий писатель и герой, я это понимаю, – иначе зачем бы вам было приезжать сюда, зачем писать о нем книгу? Но для меня – извините, что я так говорю, однако он умер, и ранить его чувства я уже не смогу, – для меня он ничто, пустое место, и был пустым местом, всего-навсего источником раздражения и замешательства. И сам он был ничем, и слова его были ничем. Я понимаю, вас сердит то, что я выставляю его дураком. И тем не менее для меня он дураком и был.

Что касается писем, писать к женщине – еще не значит любить ее. Этот мужчина не любил меня, он любил идею, фантазию о любовнице-латинянке, родившуюся в его голове. Лучше бы он полюбил вместо меня какую-нибудь писательницу, еще одну фантазерку. И оба были бы счастливы и занимались бы целыми днями любовью, которая соответствовала бы их представлениям друг о друге.

Мои слова кажутся вам жестокими, однако я не жестока, я всего лишь практична. Когда мужчина, преподающий моей дочери английский язык, мужчина, совершенно для меня посторонний, присылает мне письма, наполненные рассуждениями о том и об этом, о музыке, о химии, о философии, об ангелах, богах и не знаю уж, о чем еще, и так страница за страницей, да еще и со стихами, я не прочитываю их до конца, не запоминаю для будущих поколений, у меня возникает только один простой, практический вопрос, а именно: «Что происходит между этим мужчиной и моей дочерью, совсем еще ребенком?» Потому что – вы уж простите мне эти слова – за всякими изысканными выражениями обычно кроется то, чего мужчина хочет от женщины, а это вещь очень существенная и совсем простая.

Значит, там были и стихи?

Я ничего в них не понимала. Это у нас Мария Регина любила поэзию.

Вы о них совсем ничего не помните?

Стихи были очень модернистские, очень интеллектуальные и очень непонятные. Потому я и говорю: все происходившее было большой ошибкой. Он думал, что я из тех женщин, с которыми можно лежать в постели, в темноте, и рассуждать о поэзии, а я была совсем другой. Я была женой и матерью, женой мужчины, заключенного в больницу, которая мало чем отличалась от тюрьмы или могилы, и матерью двух девочек, обязанной оградить их от мира, в котором люди, захотевшие украсть ваши деньги, приходят к вам с топорами. У меня не было времени на жалость к молодому невежде, который падал к моим ногам, унижался передо мной. И честно говоря, если бы мне потребовался мужчина, такого, как он, я не выбрала бы.

Потому что, поверьте, – я вас задерживаю, простите, – да, вы уж поверьте, бесчувственной я не была, ничуть. Я не хочу, чтобы у вас создалось обо мне ложное впечатление. Я вовсе не утратила вкус к жизни. По утрам, когда Джоана уходила на работу, а Мария Регина в школу и свет солнца проникал в нашу квартирку, обычно такую темную, мрачную, я иногда стояла в его лучах перед открытым окном, слушала птиц, чувствовала, как солнце согревает мне лицо и грудь, и в эти минуты мне так хотелось снова стать женщиной. Я же не была такой уж старой, я просто ждала. Вот так. И довольно об этом. Спасибо, что выслушали.

Вы говорили, что хотите задать мне какой-то вопрос.

Ах да, я и забыла, у меня же есть к вам вопрос. Он вот какой. Обычно я в людях не ошибаюсь, так скажите мне, ошиблась ли я в Джоне Кутзее? Потому что, на мой взгляд, он, если честно, был пустым местом. Человеком, ничего не значившим. Может быть, он и умел хорошо писать, умел талантливо играть словами, не знаю, я его книг не читала, мне они были неинтересны. Я знаю, что впоследствии он приобрел серьезную репутацию, но был ли он и вправду великим писателем? Потому что, по моим понятиям, для того, чтобы стать великим писателем, мало умения играть словами. Нужно еще быть великим человеком, а он великим человеком не был. Он был маленьким человечком, ничего собой не представлявшим. Я не могу дать вам список причин – а, б, в, г, – которые позволяют мне говорить так, но с самого начала, с той минуты, когда я его впервые увидела, у меня сложилось именно такое впечатление, и в дальнейшем ничто его не изменило. Вот я и спрашиваю у вас. Вы глубоко изучили его, собираетесь написать про него книгу. Так скажите: каково ваше суждение о нем? Я была не права?

Суждение о нем как о писателе или как о человеке?

Как о человеке.

Ничего не могу сказать. Я не склонен высказывать суждение о человеке, с которым ни разу не встречался. Думаю, однако, что в то время, когда он познакомился с вами, Кутзее был одинок, неестественно одинок. Возможно, этим и объясняются некоторые – как бы это сказать? – некоторые странности его поведения.

Откуда вам это известно?

Из оставленных им записей. Я просто сложил два и два. Он был одинок и упал духом, отчаялся.

Так ведь и все мы временами падаем духом, такова жизнь. Если ты сильный человек, ты борешься с отчаянием. Я потому и спрашиваю: как можно быть великим писателем, оставаясь заурядным маленьким человечком? Наверняка же в писателе должно гореть какое-то пламя, отличающее его от всех прочих людей. Может быть, читая книги Кутзее, вы различаете это пламя. Но я при наших с ним встречах никакого огня в нем не заметила. Напротив, он показался мне – как бы это выразить? – еле теплым.

До некоторой степени я с вами согласен. «Огонь» – не первое слово, которое приходит в голову, когда думаешь о его книгах. Однако у него имелись другие достоинства, в нем присутствовала сила иного порядка. Я, например, назвал бы его человеком твердым. Обладателем твердых взглядов. Обмануть его видимостью было очень непросто.

А вам не кажется, что для человека, который не обманывается видимостью, он слишком легко влюблялся?

[Молчание.]

Да, но, возможно, он вовсе и не обманывался, влюбляясь. Возможно, он просто видел то, чего не различали другие.

В женщине?

Да, в женщине.

[Молчание.]

Вы говорите, что он любил меня даже после того, как я его отвергла, после того, как забыла о его существовании. Вы это называете твердостью? Потому что мне это кажется просто-напросто глупостью.

Я думаю, что он обладал огромным упорством. Есть такое английское слово – «dogged». Не знаю, существует ли его португальский эквивалент. Он походил на бульдога, который если вцепится в вас зубами, то уже не отпустит.

Ну, раз вы так говорите, мне остается только поверить вам. А что, англичане считают это собачье качество достойным восхищения?

[Смех.]

Знаете, люди моей профессии не столько прислушиваются к словам, сколько наблюдают за тем, как человек движется, как он себя подает. Это наш способ докапываться до истины, и способ совсем не плохой. Ваш мистер Кутзее, может, и умел обращаться со словами, но не умел танцевать. Не мог танцевать – есть одна английская фраза, которую я помню со времен Южной Африки, я ее от Марии Регины услышала: he could not dance to save his life[149].

[Смех.]

Но, говоря всерьез, синьора Насименто, плохими танцорами были многие из великих людей. Если для того, чтобы стать великим человеком, необходимо выучиться хорошо танцевать, тогда и Ганди великим человеком не был, и Толстой тоже.

Нет, вы не поняли того, что я сказала. Я как раз всерьез и говорила. Вам известно такое слово: «бесплотный»? Так вот, этот человек был бесплотным. Тело само по себе, он сам по себе. Для него тело было деревянной марионеткой, приводимой в движение веревочками. Дерните за одну – поднимется левая рука, дерните за другую – правая нога выставится вперед. А настоящее «я» сидит где-то вверху, никто его не видит, и тянет, как кукловод, за веревочки.

И вот этот человек приходит ко мне, учительнице танцев. «Покажите мне, как танцевать!» – просит он. Я показываю, показываю ему, как мы движемся в танце. «Нога идет сюда, – говорю я ему, – потом сюда». А он слушает меня и думает: «Ага, значит, сначала нужно потянуть за красную веревочку, а после за синюю!» – «Поверните плечо вот так», – говорю я, а он думает: «Ну да, а теперь за зеленую!»

Но это же не танец! Люди так не танцуют! Танец – это иное воплощение человека. В танце ведет не сидящий в голове кукловод, и тело не следует за ним, в танце ведет само тело, обладающее собственной душой, тело одушевленное. Потому что тело знает! Оно все знает! Когда оно ощущает в себе ритм, ему не приходится думать. То есть это если говорить о человеке. По этой причине деревянная марионетка танцевать не может. У дерева нет души. Дерево не способно почувствовать ритм.

Потому я и спрашиваю: как мог этот ваш Кутзее быть великим человеком, если он и человеком-то не был? Это серьезный вопрос, я не шучу. Почему, как вы полагаете, я, женщина, не смогла ответить на его чувство? Почему я сделала все, чтобы держать дочь подальше от него, пока она была еще слишком юна и не обладала опытом, который направлял бы ее? Да потому, что от такого мужчины добра ждать не приходится. Любовь: как можно быть великим писателем, не зная ничего о любви? Думаете, я могу быть женщиной и не чуять нутром, каким любовником окажется мужчина? Так вот, говорю вам, когда мне приходила в голову мысль о – ну, вы понимаете? – о близости с этим мужчиной, меня холод пробирал до костей. Не знаю, был ли он когда-нибудь женат, но, если был, мне до жути жаль женщину, которая за него вышла.

Ну что же, час уже поздний, разговор у нас получился длинный, а мне и моей коллеге пора собираться в дорогу. Спасибо вам, синьора Насименто, за время, которое вы с такой щедростью нам уделили. Вы были очень любезны. Сеньора Гросс перенесет наш разговор на бумагу, переведет то, что говорил я, а затем я пришлю вам текст, чтобы вы просмотрели его и решили, не следует ли что-нибудь в нем изменить, убрать или добавить.

Понятно. Конечно, вы предлагаете это, чтобы я могла что-то изменить в вашей записи, прибавить что-то или выкинуть. Но многое ли я могу изменить? Могу я изменить бирку, которую ношу на шее и на которой написано, что я была одной из женщин Кутзее? Позволите вы мне снять ее? Позволите разорвать? Сомневаюсь. Потому что так я погублю вашу книгу, а этого вы не допустите.

Но ничего, я женщина терпеливая. Подожду вашей посылки, посмотрю, что она собой представляет. Как знать – а вдруг вы примете рассказанное мною всерьез? Ну а кроме того – признаюсь уж, – мне любопытно узнать, что рассказали вам другие женщины этого человека, другие женщины с бирками на шее, – может, и они обнаружили, что их любовник сделан из дерева. Потому что – знаете, как, по-моему, вам следует назвать вашу книгу? «Деревянный человек».

[Смех.]

Однако скажите, только серьезно, этот писатель, ничего не знавший о женщинах, он написал что-нибудь о них или ограничился только упертыми мужчинами вроде него самого? Я спрашиваю, потому что, как я уже говорила, книг его не читала.

Он писал и о мужчинах, и о женщинах. У него есть, например, книга – вас она может заинтересовать, – которая называется «Мистер Фо», ее героиня проводит после кораблекрушения год на необитаемом острове, расположенном неподалеку от побережья Бразилии. В окончательном варианте книги она стала англичанкой, но в первых черновиках Кутзее сделал ее – как это по-вашему? – Brasileira[150].

И что же за женщина эта его Brasileira?

Да как вам сказать? У нее масса достоинств. Привлекательная, находчивая, с железной волей. Она рыщет по свету в поисках своей исчезнувшей юной дочери. Это главная тема романа – поиски дочери, которые заслоняют собой все другие заботы героини. Мне она кажется женщиной замечательной. Если бы такого персонажа списали с меня, я бы возгордился.

Я непременно прочитаю этот роман. Как, вы говорите, он называется?

«Мистер Фо» – Ф-О. Его перевели на португальский, но, боюсь, тираж уже распродан. Если хотите, могу прислать вам английский оригинал.

Да, пришлите. Я давно уже не читала по-английски, но интересно же узнать, во что обратил меня деревянный человек.

[Смех.]

Интервью взято в Сан-Паулу, Бразилия, в декабре 2007 года

Мартин

В одной из его последних записных книжек Кутзее рассказывает о знакомстве с вами, состоявшемся в 1972 году, в день, когда вы оба проходили собеседование в Кейптаунском университете, рассчитывая получить там работу. Рассказ этот занимает лишь несколько страниц – если желаете, я их вам прочитаю. Думаю, он предназначался для третьей книги его воспоминаний, так и не увидевшей свет. Как вы сейчас услышите, Кутзее прибегает к той же условности, которая использована в «Отрочестве» и «Молодости», – объект повествования обозначается как «он», а не «я».

Вот что пишет Кутзее:

«Перед собеседованием он подстригся. Подровнял бороду. Облачился в пиджак, повязал галстук, и если до звания „мистер Степенство“ ему по-прежнему далеко, то на Дикаря с Борнео уже все-таки не очень похож.

В приемной еще двое кандидатов на место. Они стоят бок о бок у выходящего в парк окна и вполголоса разговаривают. Похоже, они знают друг друга или, по крайней мере, успели завязать знакомство здесь».

Вы не помните, кем был этот третий?

Он работал в Стелленбосском университете, но имя его я забыл.

Кутзее продолжает: «Такова британская манера: выгнать соперников на арену и посмотреть, что получится. Нам приходится заново привыкать к тому, как в Британии делаются дела. Британия – маленький корабль, забитый пассажирами по самый планшир. Закон джунглей. Звери рычат и скалятся, каждый охраняет свою территорию. Американцы в сравнении чинны и даже мягки. Ну так в Америке и попросторнее, больше места для учтивости.

Капские провинции, может быть, и не Британия, может быть, они с каждым днем все больше отдаляются от нее, и все же то, что уцелело от британских способов ведения дел, они крепко прижимают к груди. Во что обратятся они без этой спасительной связи? В маленькую стоянку на пути в никуда, в обитель варварской праздности.

В прикнопленном к двери распорядке собеседования указано, что он должен предстать перед комитетом вторым. Номер Один, когда его вызывают, спокойно встает, выбивает трубку, укладывает ее в то, что, надо полагать, называется кисетом, и уходит за дверь. Через двадцать минут он возвращается, лицо его непроницаемо.

Его черед. Он входит, ему жестом предлагают сесть в конце длинного стола. На другом конце сидят инквизиторы, их пятеро, все мужчины. Поскольку открытые окна комнаты выходят на улицу, по которой то и дело проезжают машины, ему приходится напрягаться, чтобы расслышать их, и повышать голос, чтобы они услышали его.

Несколько вежливых отвлекающих маневров, затем первый настоящий выпад: если он получит место, каких авторов ему хотелось бы преподавать?

– Преподавать я могу практически кого угодно, – отвечает он. – Я не узкий специалист. И считаю себя эрудитом.

Ответ по меньшей мере разумный. Маленькая кафедра маленького университета была бы, надо полагать, рада получить мастера на все руки. Однако по наступившему молчанию он понимает, что ответил не лучшим образом. Слишком буквально воспринял вопрос. Это всегда было его недостатком: он слишком буквально воспринимает вопросы и слишком коротко на них отвечает. А этим людям краткие ответы не нужны. Им нужно нечто более неспешное, более пространное, такое, что помогло бы им понять, какого рода человек сидит перед ними, какой из него получится коллега, приживется ли он в провинциальном университете, делающем в трудные времена все возможное, чтобы сохранить высокие стандарты, не позволить пламени цивилизации угаснуть.

В Америке, где к поискам работы относятся очень серьезно, люди, подобные ему, люди, не умеющие прочитывать сокровенный смысл вопросов, говорить длинными закругленными периодами, убедительно подавать себя – короче говоря, не обладающие навыками общения, – посещают специальные курсы, на которых их учат смотреть собеседнику в глаза, улыбаться, давать на каждый вопрос исчерпывающий ответ и выглядеть предельно искренними. Презентация себя: так это называют в Америке – причем без тени иронии.

И все же какие авторы для него предпочтительнее? Кому было посвящено его последнее исследование? Считает ли он себя достаточно компетентным, чтобы вести семинар по среднеанглийскому языку? Ответы его становятся все более пустыми. Правда состоит в том, что работа эта ему, вообще-то говоря, не нужна. А не нужна потому, что в глубине души он знает: в преподаватели он не годится. Ему недостает темперамента, недостает пыла.

Собеседование он покидает в состоянии мрачнейшего уныния. Ему хочется убраться отсюда сразу, без задержки. Но нет, сначала необходимо заполнить бланки, получить деньги – оплату проезда.

– Как все прошло?

Вопрос задает кандидат, прошедший собеседование первым, курильщик трубки». Это, если не ошибаюсь, вы.

Да. Правда, впоследствии я от трубки отказался.

«Он пожимает плечами.

– Шут его знает, – отвечает он. – Так себе.

– Не выпить ли нам по чашке чая?

Вопрос берет его врасплох. Разве они не соперники, не враги? Дозволяется ли соперникам брататься?

Уже близок вечер, в кампусе пусто. В поисках названной чашки чая они отправляются в Студенческий клуб. Там закрыто. Эм-Джей – так он представился, – достает трубку.

– О, простите, – спохватывается он. – Вы курите?

Удивительное дело: этот Эм-Джей, простой и непосредственный, начинает ему нравиться! Мрачное настроение его словно испаряется. Эм-Джей нравится ему и, если все происходящее не есть упражнение в „самопрезентации“, он тоже, по всему судя, нравится Эм-Джею. И это их взаимное расположение родилось в один миг!

Но чему же тут, собственно говоря, удивляться? Почему их двоих (или троих, если включить в компанию и призрачного третьего) отобрали в кандидаты на должность лектора английской литературы, как не потому, что они – люди одного покроя, порождения одной и той же формации (формация – слово не самое ходовое, не забывай об этом) и – последнее и самое очевидное – оба они южноафриканцы, белые южноафриканцы».

На этом фрагмент заканчивается. Дата под ним отсутствует, но я почти уверен, что написан он в девяносто девятом или в двухтысячном году. Итак… у меня возникла в связи с ним пара вопросов. Вопрос первый: вы оказались кандидатом успешным, получили место лектора, тогда как Кутзее отвергли. Как вы считаете, почему его отвергли? И заметили ли вы в нем какую-либо обиду?

Никакой. Я ведь был человеком системы – существовавшей в те дни колониальной университетской системы, – а он был для нее аутсайдером, поскольку уезжал завершать высшее образование в Америку. С учетом природы любой системы, а именно ее потребности в самовоспроизводстве, я в любом случае обладал преимуществом перед ним. Он это понимал – и в теории, и на практике. И определенно ни в чем меня не винил.

Очень хорошо. Второй вопрос: он полагает, что нашел в вашем лице нового друга, и составляет список ваших общих черт. Однако, дойдя до «белых южноафриканцев», останавливается. Имеются ли у вас какие-либо соображения относительно причины, по которой он остановился именно на этом?

Почему он взялся было за тему отличительных черт белого южноафриканца, но тут же ее и оставил? Я могу предложить вам два объяснения. Первое состоит в том, что тема эта слишком сложна, чтобы разрабатывать ее в мемуарах или дневнике, – слишком сложна и слишком болезненна. Второе попроще: история его приключений в университетском мире чересчур скучна, чтобы в нее углубляться.

И какое из объяснений выбрали бы вы?

Вероятнее всего, первое, но с примесью второго. Джон покинул Южную Африку в шестидесятых, вернулся в нее в семидесятых, несколько десятков лет промотался между Южной Африкой и Соединенными Штатами, затем перебрался в Австралию, где и умер. Я покинул Южную Африку в семидесятых и больше не возвращался. Говоря в самых общих чертах, мы с ним разделяли отношение к Южной Африке и к продолжению нашего пребывания в ней. И сводилось оно, коротко говоря, к тому, что наше присутствие в этой стране было юридически законным, но ничем не оправданным. Мы имели абстрактное право находиться там, право рождения, однако основу этого права составляло мошенничество. Наше присутствие в стране основывалось на преступлении, а именно на колониальном захвате, продолжением которого стад апартеид. Возьмите любую противоположность понятиям «туземец» или «коренной житель», и выяснится, что нам она приходилась в самую пору. Мы считали себя гостями, временными жителями и в этом смысле – людьми, у которых нет дома, нет родины. Едва ли я искажаю мысли Джона. Мы с ним помногу говорили об этом. Мои-то мысли я уж точно не искажаю.

Вы хотите сказать, что сострадали друг другу?

«Сострадали» – слово неверное. Для того чтобы считать свою долю жалкой, мы были людьми слишком обеспеченными. Да и молодыми – мне в то время шел третий десяток лет, Джон был лишь немногим старше меня, – за нашими спинами имелось неплохое образование, мы даже владели пусть небольшим, но имуществом. Если бы ветер унес нас оттуда в какую-то другую часть мира – цивилизованного, первого мира, – мы преуспели бы там и процвели. (Насчет третьего мира я не уверен. Все-таки Робинзонами Крузо мы не были, ни он, ни я.)

Так что нет, я не считал нашу участь трагичной, и он, я уверен, тоже. Скорее уж комичной. Его предки на свой манер, мои – на свой тяжко трудились, поколение за поколением, расчищая для своих потомков кусочек дикой африканской земли – и что стало плодом их трудов? Им стало укоренившееся в душах этих самых потомков сомнение в их праве на землю; неуютное чувство, что принадлежит она не им, а ее изначальным владельцам, и принадлежит неотчуждаемо.

Вы полагаете, что, если бы Кутзее продолжил свои воспоминания, если бы не бросил их, он именно это и сказал бы?

Более или менее. И позвольте мне сообщить вам о нашем отношении к Южной Африке еще кое-что: мы пестовали в себе определенную временность тех чувств, какие испытывали к этой стране, – он, возможно, в большей мере, чем я. Мы не хотели вкладывать в нее слишком много души, поскольку рано или поздно наши связи с ней все равно оказались бы разорванными, а все наши вложения аннулированными.

И?

И это все. Мы обладали общим, до некоторой степени, складом мышления, складом, который я связываю с нашим происхождением – колониальным и южноафриканским. Отсюда и общность наших взглядов.

В таком случае готовы ли вы утверждать, что описанное вами обыкновение относиться к чувствам как к чему-то временному, не брать на себя эмоциональные обязательства распространялось им с отношения к стране, в которой он родился, на его отношения с людьми?

Не знаю. Его биограф – вы. Если вы находите какую-то мысль достойной развития – развивайте ее.

Хорошо, давайте теперь поговорим о его преподавательской работе. Он пишет, что не годился в преподаватели. Вы с этим согласны?

Я бы сказал так: лучше всего преподавать то, что ты лучше всего знаешь и к чему питаешь наиболее сильные чувства. Джон знал многое о вещах самых разных, но ни о чем в частности глубокими познаниями не обладал. Это был один из его минусов. Второй: несмотря на то что некоторые писатели – русские романисты девятнадцатого века, к примеру, – значили для него очень многое, в преподавании глубина этой его привязанности сколько-нибудь приметным образом не проявлялась. Что-то им неизменно придерживалось, не выпускалось наружу. Почему? Я не знаю. Могу лишь предположить, что закоренелая скрытность, бывшая частью его натуры, распространялась и на его преподавательскую работу.

То есть получается, что он тратил жизнь на работу в профессии, для которой ему не хватало дарований?

Ну, это слишком сильно сказано. Преподавателем Джон был очень приличным – очень приличным, но не выдающимся. Возможно, если бы он преподавал санскрит, все было бы иначе – санскрит или какой-то еще предмет, традиционно допускающий определенную сухость и сдержанность.

Он как-то сказал мне, что проглядел настоящее свое призвание, что ему следовало податься в библиотекари.

Я не смог раздобыть описания лекционных курсов семидесятых годов, – похоже, Кейптаунский университет не считает нужным хранить такого рода документы в архиве, – однако среди бумаг Кутзее мне попалось извещение о факультативном курсе лекций, который вы с ним совместно читали в семьдесят шестом году. Вы его помните?

Да, помню. Курс был посвящен поэзии. Я в то время занимался Хью Макдиармидом[151], ну и воспользовался этим курсом, чтобы внимательно, с расстановкой почитать его. А Джон предлагал студентам Пабло Неруду в переводе. Неруду я вообще никогда не читал, поэтому прослушал лекции Джона.

Странный выбор для человека вроде него – Неруда, – вам так не кажется?

Нет, нисколько. Джон питал слабость к пышной, экспансивной поэзии: Неруда, Уитмен, Стивенс[152]. Не забывайте, он был, хоть и на свой манер, «ребенком шестидесятых».

«На свой манер» – что вы этим хотите сказать?

Я хочу сказать: в рамках определенной правильности поведения, определенной рациональности. Он не был дионисийцем, однако в принципе дионисийство одобрял. В принципе одобрял, хоть и не думаю, что когда-либо пытался применить его на практике – скорее всего, просто не знал как. Ему необходимо было верить в богатство подсознательного мира, в творческую силу подсознательных процессов. Отсюда и его склонность к вдохновенным, что называется, поэтам.

Вы, должно быть, заметили, как редко он обсуждает истоки собственного творчества. Отчасти это результат скрытности, о которой я упоминал. Но отчасти указывает и на нежелание докапываться до источников своего вдохновения, на боязнь того, что чрезмерная дотошность самопознания может повредить ему как творцу.

И что же, курс, который вы вместе читали, имел успех?

Я определенно кое-что из него почерпнул – сведения по истории сюрреализма в Латинской Америке, например. Как я уже говорил, Джон знал понемногу о многом. Что извлекли из нашего курса студенты, я не знаю. Мой опыт показывает, что они очень быстро понимают, насколько то, что ты преподаешь, значимо для тебя самого. Если значимо, студенты готовы подумать о том, не пригодится ли оно и им. Если же решают – правильно или неправильно, – что незначимо, тогда все: ты можешь с тем же успехом отправляться домой.

А Неруда ничего для Кутзее не значил?

Нет, я не об этом. Неруда значил для него очень многое. Не исключено даже, что Неруда был для него образцом – недостижимым идеалом того, как поэт должен откликаться на несправедливость и репрессии. Однако – я, собственно, об этом и говорил – если воспринимаешь свою связь с поэтом как личную, требующую сохранения тайну и если к тому же в аудитории держишься чопорно и официально, увлечь кого-нибудь за собой тебе ни за что не удастся.

Вы хотите сказать, что он никого за собой не увлекал?

Насколько мне известно, никого. Возможно, в последующие годы он стал держаться живее, я просто не знаю.

В то время, когда вы с ним познакомились, в семьдесят втором, Кутзее занимал довольно шаткое положение преподавателя старшей школы. Пост в университете он получил несколько позже. Но даже и при этом он провел почти всю свою трудовую жизнь – с середины третьего десятка лет до середины седьмого, – работая, так или иначе, преподавателем. Я возвращаюсь к моему более раннему вопросу: не кажется ли вам странным, что человек, не обладавший даром учителя, выбрал карьеру преподавателя?

И да, и нет. В рядах преподавателей, как вам наверняка известно, присутствует масса и перебежчиков из других профессий, и людей, занимающих не свое место.

А к какой из этих двух категорий вы относите Кутзее?

Ко второй. Помимо прочего, он был человеком опасливым. А ежемесячное жалованье – это гарантия безопасности.

У меня создается впечатление, что вы его осуждаете.

Всего лишь указываю на очевидное. Если бы он не потратил столь большую часть своей жизни на исправление грамматических ошибок студентов да отсиживание на скучных совещаниях, то мог бы написать больше книг – возможно даже, написать их лучше. Но он же не был ребенком. Он понимал, на что идет. И сделал выбор.

С другой стороны, преподавательская работа позволяла ему общаться с молодежью. А если бы он отстранился от мира и посвятил себя исключительно литературе, у него такой возможности не было бы.

Тоже верно.

Скажите, связывала ли его с кем-либо из студентов дружба особенно близкая?

А вот теперь у меня создается впечатление, что вы закидываете удочку куда-то не туда. Что значит «дружба особенно близкая»? Даже если бы я знал о такой, а я не знаю, то не стал бы ее обсуждать.

Да, но тема пожилого мужчины и молодой женщины возникает в его романах раз за разом.

Было бы очень, очень наивным выводить отсюда, что, поскольку тема присутствует в его творчестве, она обязана присутствовать и в его жизни.

Ну, если угодно, во внутренней жизни.

Во внутренней. Кто может знать, что происходит во внутренней жизни человека?

Существуют ли еще какие-либо стороны его личности, на которые вам хотелось бы обратить мое внимание? Или истории, которые стоит рассказать?

Истории? Нет, не думаю. Мы с Джоном были коллегами. Дружили. Мы хорошо ладили. Однако я не могу сказать, что знал его близко. А почему, собственно, вы спрашиваете об историях?

Потому что в биографии важно сохранять равновесие между рассказом о человеке и мнениями о нем. Во мнениях у меня недостатка нет – люди более чем готовы сообщать мне, что они думают или думали о Кутзее, – но для того, чтобы рассказ о его жизни и сам получился живым, этого маловато.

Простите, тут ничем помочь не могу. Возможно, другие ваши источники окажутся более информативными. Вы со сколькими людьми намереваетесь побеседовать?

С пятью. Я решил ограничиться пятью.

Всего лишь? А вам не кажется, что это рискованно? И кто они, эти счастливцы? Как вы их отбирали?

Отсюда я собираюсь поехать в Южную Африку, поговорить с двоюродной сестрой Кутзее Марго, она была близким ему человеком. От нее – в Бразилию, повидать женщину по имени Адриана Насименто, которая в семидесятых прожила несколько лет в Кейптауне. А затем – о точной дате визита я пока не договорился – съезжу в Канаду, к некоей Джулии Франкль, звавшейся в семидесятых Джулией Смит. Кроме того, я собираюсь повидаться в Париже с Софи Деноэль. Вы знаете или знали кого-нибудь из этих женщин?

Софи знал, других нет. Так как же вы их отбирали?

В основном я предоставил право выбора самому Кутзее. Воспользовался подсказками, разбросанными по его записным книжкам, – подсказками относительно того, кто был для него важен в то время. Ну а другое условие – необходимо, чтобы эти люди еще оставались в живых. Как вам, безусловно, известно, те, кто хорошо его знал, по большей части уже мертвы.

Странная, с вашего дозволения, метода подбора биографических источников.

Возможно. Однако моя цель не в том, чтобы вынести Кутзее окончательный приговор. Я просто хочу рассказать историю определенного периода его жизни, а если целостной истории получить не удастся – рассказать несколько историй, показывающих этот период с разных точек зрения.

А у выбранных вами источников нет, случайно, собственных своекорыстных целей, собственного стремления вынести Кутзее окончательный приговор?

[Молчание.]

Оставляя в стороне Софи и кузину, была любая из названных вами женщин связана с ним какими-то чувствами?

Да. Обе.

И это не заставило вас задуматься? О том, что вы неизбежно получите рассказы, в которых личного и интимного будет больше, чем сведений о его достижениях, о нем как о писателе. И смогут ли они дать вам нечто большее, чем – извините на грубом слове – бабьи сплетни?

Лишь потому, что мои информаторы – женщины?

Да нет, потому, что у любовников редко составляется цельное и последовательное представление об их партнерах.

[Молчание.]

Повторяю, писать биографию писателя, игнорируя его творчество, – мне это кажется странным. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Возможно, я устарел. Ладно, мне пора идти. Последнее: если собираетесь цитировать меня, пришлите мне текст на проверку, хорошо?

Разумеется.

Интервью взято в Шеффилде, Англия, в сентябре 2007 года

Софи

Мадам Деноэль, расскажите, пожалуйста, о вашем знакомстве с Джоном Кутзее.

Несколько лет мы с ним работали в Кейптаунском университете – он на кафедре английского языка и литературы, я на кафедре французского. Вместе составили курс лекций, посвященный писателям Африки. Он познакомил меня с англофонными писателями, я его с франкофонными. Так и началось наше знакомство.

А как вы оказались в Кейптауне?

Нас с мужем направил туда «Альянс Франсез», чтобы мы возглавили тамошнее его отделение. До того мы жили на Мадагаскаре. В Кейптауне наш брак распался. Муж вернулся во Францию, я осталась в Южной Африке. Получила в университете место младшего преподавателя французского языка.

И, кроме преподавания, читали упомянутый вами совместный курс африканской литературы.

Да. Это может показаться странным – двое белых читают курс по литературе черных африканских писателей, но так уж все тогда было устроено. Кроме нас, читать его было некому.

Потому что черных в университет не принимали?

Нет-нет, к тому времени эта система уже начала разваливаться. В университете были и черные студенты, правда немного, были даже черные лекторы. Однако специалисты по Африке – Африке в широком смысле слова – практически отсутствовали. Это одна из обнаруженных мной удивительных особенностей Южной Африки: ее изолированность. В прошлом году я еще раз съездила туда – все то же самое: очень незначительный, если он вообще существует, интерес ко всей остальной Африке. Африка, темный северный континент, который лучше всего оставить неисследованным.

А вы? Что породило ваш интерес к Африке?

Мое образование. Франция. Не забывайте, Франция была крупной колониальной державой. И даже после официального завершения колониальной эры у Франции остались средства для поддержки своего влияния – экономические средства, культурные. La Francophonie[153] – такое новое название придумали мы для старой империи. Писателей из Francophonie всячески пропагандировали, чествовали, изучали. Я посвятила мою agrégation[154] Эме Сезеру[155].

Вы назвали бы курс, который читали вместе с Кутзее, успешным?

Да, пожалуй. Курс был всего лишь вводный, однако студентам он, что называется, раскрывал глаза.

Белым студентам?

Белым и некоторым из чернокожих. Наиболее радикально настроенных черных студентов он не заинтересовал. Наш подход казался им слишком академичным, недостаточно engagé[156]. Мы считали, что довольно будет дать студентам общее представление о богатствах всей прочей Африки.

Такой подход устраивал и вас, и Кутзее?

По-моему, да. Да.

Вы были специалистом по литературе Африки, а Кутзее не был. Он изучал литературу метрополии. Как получилось, что он стал преподавать африканскую литературу?

Это верно, формальная подготовка по этой части у него отсутствовала. Однако он обладал хорошим общим знанием Африки – всего лишь книжным, разумеется, не практическим, по Африке он не путешествовал, но ведь и книжное знание не лишено достоинств, верно? Антропологическую литературу, в том числе и франкофонную, он знал лучше, чем я. Имел основательные познания по истории и политике. Читал значительных писателей, сочинявших на английском и французском (конечно, в то время корпус африканской литературы был невелик – не то что сейчас). В его знаниях имелись пробелы – Магриб, Египет и так далее. Кроме того, он не знал диаспору, Карибы в частности, а я знала.

Что вы думаете о нем как о преподавателе?

Хороший. Не блестящий, но очень компетентный. И всегда превосходно подготовленный.

Он ладил со студентами?

Тут я ничего сказать не могу. Может быть, если вы отыщете тогдашних студентов, они вам с этим помогут.

А вы? Вы ладили со студентами лучше, чем он?

[Смех. ] Что вы хотите от меня услышать? Да, наверное, я пользовалась большей популярностью, во мне было больше энтузиазма. Я была молода, не забывайте, и разговор о книгах доставлял мне удовольствие, просто как перемена после преподавания языка. Думаю, из нас получилась хорошая пара – он более серьезный, более сдержанный, я более открытая, эмоциональная.

Он ведь был намного старше вас.

На десять лет. На десять лет старше.

[Молчание.]

Вы ничего больше добавить не хотите? Что-нибудь о других сторонах его личности.

У нас была любовная связь. Полагаю, вам это известно. Недолгая.

Почему недолгая?

У нее не нашлось точек опоры.

Вы не могли бы сказать немного больше?

Для вашей книги? Нет, пока вы не объясните мне, что она будет собой представлять. Собрание сплетен или нечто более серьезное? Есть у вас разрешение на то, чтобы писать ее? С кем еще вы разговаривали, кроме меня?

Разве для сочинения книги требуется разрешение? И если требуется, то чье? Я этого определенно не знаю. Однако могу вас уверить, что это серьезная книга, серьезно задуманная биография. Я сосредотачиваюсь на годах, прошедших между возвращением Кутзее в Южную Африку, то есть семьдесят первым – семьдесят вторым, и семьдесят седьмым – годом, когда он впервые получил широкое признание. Этот промежуток времени представляется мне важной порой его жизни, важной, но не изученной, – периодом, когда он еще вставал как писатель на ноги.

Что же касается людей, которых я выбрал для разговора, с ними все непросто. Я дважды съездил в Южную Африку, в позапрошлом году и в прошлом, чтобы побеседовать со знавшими Кутзее людьми. В целом я не назвал бы эти поездки удачными. Мои информаторы смогли предложить мне меньше того, на что я рассчитывал. В одном-двух случаях люди, уверявшие, будто они хорошо знали Кутзее, знали, как быстро выяснялось, Кутзее, да не того (это не такая уж редкая там фамилия). Из тех, кто был к нему близок, многие покинули страну, либо умерли, либо проделали и то и другое. Фактически все его поколение стоит на грани вымирания. В результате ядром своим биография обязана горстке его коллег и знакомых, которые оказались готовыми поделиться со мной воспоминаниями, – я надеюсь, что в их число войдете и вы. Этого довольно, чтобы вас успокоить?

Нет. А как же его дневники? Письма? Записные книжки? Почему вы отдаете такое предпочтение разговорам с людьми?

Мадам Деноэль, я прочитал его письма и дневники. Верить тому, что пишет Кутзее, нельзя, во всяком случае как записи фактов, – и не потому, что он был вруном, но потому, что он был фантазером. В своих письмах он создает фикцию себя самого на потребу своим корреспондентам, в дневниках проделывает примерно то же самое, но уже для собственного употребления – или для потомства. Как документы они, конечно, ценны, но, если вам нужна правда, необходимо отвлечься от творимых ими фикций и поговорить с людьми, которые знали его непосредственно, во плоти.

Но что, если все мы такие же фантазеры, как Кутзее? Что, если каждый из нас непрерывно выдумывает истории, из которых затем составляются наши жизни? По какой причине тому, что я рассказываю вам о Кутзее, вы верите больше, чем его собственному рассказу?

Разумеется, каждый из нас – фантазер. Я этого и не отрицаю. Но что бы вы предпочли: набор независимых отчетов о явлении, наблюдавшемся под разными ракурсами, – набор, который позволит вам синтезировать целое, – или масштабную, но единичную проекцию его «я», образованную тем, что он написал? Что предпочел бы я, могу сказать сразу.

Да, я вас понимаю. Остается другой вопрос – осмотрительности. Я не из тех, кто считает, что после того, как человек умер, дозволено все. Я вовсе не готова выставлять на всеобщее обозрение то, что происходило между ним и мной.

Понимаю и принимаю. Это ваша привилегия, ваше право. Но я прошу вас помедлить и поразмыслить. Великий писатель становится собственностью каждого из нас. Вы близко знали Кутзее. Рано или поздно настанет день, когда и вы нас покинете. Хорошо ли будет, если ваши воспоминания умрут вместе с вами?

Великий писатель? Как хохотал бы Джон, услышь он вас! Дни великих писателей миновали, и уже навсегда, сказал бы он.

Дни великих писателей как оракулов – да, готов признать, они миновали. Но разве не согласны вы с тем, что широко известный писатель – давайте назовем его так, – широко известная фигура нашей общей культурной жизни является до некоторой степени общественной собственностью?

Мое мнение на этот счет совершенно не важно. Важно лишь то, во что верил он сам. А тут ответ ясен. Он считал, что истории наших жизней – наши и мы вправе выстраивать их так, как пожелаем, в рамках, а может быть, и вне рамок ограничений, которые налагаются внешним миром… вы сами говорили об этом с минуту назад. Потому я и задала вам вопрос о разрешении, вопрос, который вы отвергли. Я имела в виду разрешение не со стороны родных Кутзее или его душеприказчиков – нет, его собственное разрешение. Если он не разрешил вам обнародовать обстоятельства его частной жизни, я вам в этом помогать не стану.

Он не мог разрешить мне что-либо по той простой причине, что мы с ним ни разу не общались. Хорошо, оставим это и вернемся к лекционному курсу, который вы совместно читали. Меня заинтересовало ваше замечание о том, что вы и Кутзее не привлекали наиболее радикально настроенных студентов-африканцев. В чем, по-вашему, причина?

Да просто мы сами не были радикалами – по их, во всяком случае, меркам. Конечно, шестьдесят восьмой год оказал влияние на нас обоих. Я в шестьдесят восьмом училась в Сорбонне, участвовала в те майские дни в демонстрациях. Джон находился в Соединенных Штатах и впал там у властей в немилость – подробностей я не помню, однако знаю, что это был поворотный пункт его жизни. Но подчеркиваю, марксистами мы не были, ни он, ни я, а уж маоистами тем более. Я стояла, пожалуй, левее, чем он, но я и позволить себе это могла, поскольку меня защищало мое положение во французском дипломатическом анклаве. Если бы я ввязалась в неприятности с южноафриканской полицией, меня бы тихо-мирно посадили на самолет до Парижа, тем бы все и закончилось. Во всяком случае, за решетку я не попала бы.

Между тем как Кутзее…

И Кутзее тоже за решетку не попал бы. Он не был бойцом. Его политические взгляды были слишком идеалистичными для этого, слишком утопичными. На самом-то деле у него их попросту не было. На политику он смотрел сверху вниз. И политических авторов не любил – писателей, которые придерживались какой-то политической программы.

Тем не менее он публиковал в семидесятых высказывания самого левого толка. Те же его статьи об Алексе Ла Гуме. Он явно симпатизировал Ла Гуме, а Ла Гума был коммунистом.

Ла Гума – это особый случай. Джон симпатизировал Ла Гуме просто потому, что тот родился в Кейптауне, а не потому, что Ла Гума состоял в коммунистической партии.

Вы сказали, что Кутзее не имел политических взглядов. Вы имели в виду, что он был аполитичен? Потому что многие усматривают в аполитичности всего лишь особую систему политических взглядов.

Нет, не аполитичным, я назвала бы его скорее антиполитичным. Он считал, что политика выявляет в каждом народе все самое худшее. Выявляет в народе худшее и выводит на передний план худших его представителей. Поэтому он предпочитал не иметь с политикой ничего общего.

А на университетских занятиях он свои антиполитические взгляды проповедовал?

Конечно нет. Он старательно следил за тем, чтобы не позволять себе никаких проповедей. Его политические верования становились понятными лишь при очень близком знакомстве с ним.

По вашим словам, политические взгляды Кутзее были утопическими. Означает ли это, что они были нереалистичными?

Он мечтал о том дне, когда и политика, и государство самоустранятся. Это я и назвала утопией. С другой стороны, он отнюдь не вкладывал в свои утопические устремления всю душу. Для этого он был слишком большим кальвинистом.

Объясните, пожалуйста.

Вы хотите узнать от меня, что стояло за политическими воззрениями Кутзее? За такими сведениями лучше всего обратиться к его романам. Ну хорошо, попробую.

Кутзее считал, что люди никогда не откажутся от политики, потому что она слишком удобна и привлекательна как сцена, на которой могут разыгрываться низшие наши эмоции. Под низшими эмоциями следует разуметь ненависть, злобу, недоброжелательство, зависть, кровожадность и так далее. Иными словами, политика является и симптомом, и выражением того состояния, в котором пребывает совершивший грехопадение человек.

Даже политика освободительного движения?

Если вы имеете в виду южноафриканское освободительное движение, ответ таков: да. В той мере, в какой под освобождением подразумевалось национальное освобождение, освобождение черного народа Южной Африки, у Джона оно никакого интереса не вызывало.

То есть к освободительному движению он относился враждебно?

Враждебно? Нет, вражды он к этому движению не питал. Вражда, сочувствие… как биографу, вам следует прежде всего постараться не распихивать людей по коробочкам с бирочками.

Надеюсь, Кутзее я ни в какую коробочку не запихивал.

А, ну, значит, мне показалось. Нет, он не был враждебен освободительному движению. Если вы фаталист, а он тяготел к фатализму, вы не видите никакого смысла враждебно относиться к ходу истории, каким бы прискорбным он вам ни казался. Для фаталиста история – это рок, фатум.

Ну хорошо, не враждебно, так с сожалением. Не сожалел ли он о том, какой оборот принимает борьба за национальное освобождение?

Он признавал, что борьба за освобождение справедлива. Борьба была справедливой, однако новая Южная Африка, к созданию которой она вела, оказалась для него недостаточно утопичной.

А что было бы для него достаточно утопичным?

Копи закрыть. Виноградники распахать. Армию распустить. Автомобили уничтожить. Все обращаются в вегетарианцев. Поэзия выходит на улицы. В таком вот роде.

Иными словами, за поэзию, движение на конной тяге и вегетарианство бороться стоит, а за ликвидацию апартеида – нет?

Бороться не стоит ни за что. Вы заставляете меня защищать его позицию, которую я, строго говоря, не разделяю. Бороться вообще ни за что не стоит, потому что борьба лишь длит цикл агрессии и возмездия. Я просто повторяю то, что Кутзее громко и ясно говорит в своих книгах, которые вы, по вашим словам, читали.

Легко ли давалось ему общение с черными студентами, вообще с людьми черной кожи?

А легко ли давалось ему общение с кем бы то ни было? Он не был легким человеком. Не умел расслабляться. Можете считать это показаниями свидетельницы. Итак: легко ли давалось ему общение с черными людьми? Нет. И общение с легкими в общении людьми тоже давалось ему нелегко. Легкость других заставляла его поеживаться от смущения. Отчего он и двигался в неверном – на мой взгляд – направлении.

Это вы о чем?

Он видел Африку сквозь романтическую дымку. Считал африканцев воплощением того, что давным-давно утратила Европа. О чем я? Сейчас попробую объяснить. В Африке, говорил он, тело и душа были неразделимы, тело и было душой. У него имелась целая философия тела, музыки, танца; воспроизвести ее я не смогу, однако даже тогда она представлялась мне – как бы это сказать? – беспомощной. Беспомощной в политическом отношении.

Продолжайте, прошу вас.

Его философия приписывала африканцам роль хранителей наиболее истинной, глубинной, примитивной сути человечества. Мы с ним самым серьезным образом спорили об этом. Его позиция, говорила я, сводится в итоге к старомодному романтическому примитивизму. В контексте семидесятых, в контексте борьбы за свободу и государства, исповедующего апартеид, представления Джона об африканцах просто-напросто беспомощны. Да и как бы там ни было, сами африканцы больше уже не желают исполнять эту роль.

Может быть, именно по этой причине черные студенты и не хотели посещать его курс – ваш общий курс по африканской литературе?

Открыто он эту свою точку зрения не излагал. Всегда тщательно следил за собой в этом отношении, был очень корректен. Однако, если вы слушали его внимательно, все становилось понятным.

Существовало и еще одно обстоятельство, еще один перекос его мышления, о котором следует упомянуть. Как и многие из белых, он относился к Кейпу – к Капским провинциям, к Западной и, возможно, к Северной тоже, – как к земле, отдельной от всей прочей Южной Африки. Капские провинции были самостоятельной страной со своей географией, историей, своими языками и культурой. В эти мифические провинции уходили корнями цветные и – в меньшей степени – африкандеры, африканцы же были, как и англичане, чужаками, запоздалыми гостями.

Почему я упоминаю об этом? Потому что это позволяет понять, чем он оправдывал и подкреплял свое довольно отвлеченное, скорее антропологическое отношение к черным Южной Африки. Он их не чувствовал. Такой вывод я для себя сделала. Они могли быть его согражданами, но не были соотечественниками. История – или рок, для него это было одно и то же – могла дать им роль наследователей земли, однако в глубине его сознания черные продолжали обозначаться как «они» в противоположность понятию «мы».

Если африканцы – «они», кто же тогда «мы»? Африкандеры?

Нет. Под «мы» понимались преимущественно цветные. Я использую это обозначение с большой неохотой, просто для краткости. Он же – Кутзее – уклонялся от использования этого слова как только мог. Я уже говорила о его утопизме. Вот и эта уклончивость тоже была проявлением утопизма. Он считал, что рано или поздно наступит столь желанное для него время, когда все обитатели Южной Африки утратят самоназвания и уже не будут ни африканцами, ни европейцами, ни белыми, ни черными, когда истории всех семей переплетутся и перемешаются настолько, что люди станут этнически неразличимыми, а иначе говоря – мне придется снова прибегнуть к нехорошему слову – цветными. Он называл это «бразильским будущим». Джон очень одобрял Бразилию и бразильцев. Хотя в Бразилии никогда, разумеется, не был.

Однако у него были друзья-бразильцы.

Да, он познакомился в Южной Африке с какими-то бразильскими беженцами.

[Молчание.]

Вы говорили о будущем, когда все перемешается. Речь шла о смеси биологической? О перекрестных браках?

Меня не спрашивайте. Я всего лишь повторяю то, что услышала от него.

Тогда почему же он – вместо того чтобы внести свой вклад в будущее, нарожав детей-мулатов, – почему он вступил в связь с молодой белой преподавательницей, родившейся во Франции?

[Смех. ] Меня опять-таки не спрашивайте.

О чем вы с ним разговаривали?

О преподавании. О коллегах и студентах. Иными словами – о работе. Ну и о нас самих, разумеется.

Продолжайте.

Вам хочется узнать, обсуждали ли мы его писательские дела? Ответ отрицательный. Он никогда не рассказывал мне, о чем сейчас пишет, а я никогда на него не давила.

Он ведь примерно в то время писал «В сердце страны».

Как раз в то время он эту книгу и заканчивал.

Вы знали, что темами романа «В сердце страны» станут безумие, отцеубийство и тому подобное?

Ни малейшего понятия не имела.

Вы прочитали этот роман еще до его выхода в свет?

Да.

И какое впечатление он на вас произвел?

[Смех. ] Тут мне придется ступать осторожно. Полагаю, вас интересует не мое взвешенное критическое суждение, а моя первая реакция, так? Честно говоря, поначалу я нервничала. Боялась, что обнаружу в этой книге себя, да еще в каком-нибудь малоприятном обличье.

Почему вы думали, что это может случиться?

Потому что я считала – то есть тогда, теперь я понимаю, насколько наивной была эта вера, – что невозможно состоять в близких отношениях с другим человеком и при этом не впустить его в свой образный мир.

И что же, нашли вы себя в этой книге?

Нет.

Расстроились?

Вы о чем – расстроилась ли я, не найдя себя в книге?

Расстроились ли вы, обнаружив, что он не впустил вас в свой образный мир?

Нет. Это была мне наука. Может быть, на этом и остановимся? Думаю, вы уже получили от меня достаточно много.

Что же, я, безусловно, благодарен вам. И все-таки, мадам Деноэль, позвольте мне обратиться к вам еще с одной просьбой. Кутзее никогда не был писателем популярным. Под этим я подразумеваю не просто то, что его книги раскупались не так уж и хорошо. Я подразумеваю также то обстоятельство, что широкая публика никогда не принимала его близко к своему коллективному сердцу. В общественном сознании существовал образ Кутзее – холодного, надменного интеллектуала, – он же не предпринимал ничего, способного развеять этот миф. Напротив, можно даже сказать, что он этот миф подпитывал.

Так вот, я не верю в правильность такого образа. В моих разговорах с людьми, хорошо знавшими Кутзее, рождался портрет совершенно другого человека – не обязательно теплого и душевного, но более неуверенного в себе, более растерянного, более человечного, если я вправе прибегнуть к такому определению.

Вот я и спрашиваю, не могли бы вы рассказать что-нибудь о чисто человеческой его стороне? Я очень ценю сказанное вами о его политических взглядах, но не существует ли каких-то историй личного характера, относящихся ко времени, проведенному вами вместе, – историй, которыми вы готовы поделиться?

Историй, представляющих его в более теплом свете, вы это имеете в виду? Историй о его добром отношении к животным – к животным и к женщинам? Нет уж, такие истории я сберегу для моих собственных мемуаров.

[Смех.]

Хорошо, одну историю я вам расскажу. Относительно личного ее характера я не уверена, она тоже может показаться вам скорее политической, однако, не забывайте, в те дни политика пропитывала собою все.

Журналист из французской газеты «Либерасьон», прилетевший в Южную Африку по какому-то заданию своей редакции, попросил меня устроить ему интервью с Джоном. Я пошла к Джону, уговорила его: сказала, что «Либерасьон» – газета хорошая, что французские журналисты не то что южноафриканские, они приходят на интервью основательно подготовленными. Все это происходило, естественно, до появления интернета, когда журналисты еще не имели возможности просто копировать статьи друг друга.

Интервью бралось в моем университетском кабинете. Я думала, что смогу помочь, если возникнут какие-то языковые затруднения, – французский Джона был не очень хорош.

Ну так вот, довольно быстро мы поняли, что интересует журналиста не сам Джон, а то, что он может сказать о Брейтене Брейтенбахе, у которого тогда возникли неприятности с южноафриканскими властями. Во Франции к Брейтенбаху относились с живым интересом – он был романтическим персонажем, немало лет прожил во Франции, знал многих ее интеллектуалов.

Джон сказал, что ничем полезен быть не может: он читал Брейтенбаха, но и не более того, – лично его не знает и даже не видел никогда. Все это было правдой.

Однако журналист, который привык к куда более кровосмесительной французской литературной жизни, ему не поверил. Почему один писатель отказывается говорить о другом, принадлежащем к тому же, что и он, маленькому племени африкандеров, – если, разумеется, отказ его не объясняется личной неприязнью либо политической враждой?

И он продолжал давить на Джона, а Джон не оставлял попыток объяснить, насколько трудно иноплеменнику понять статус Брейтенбаха как поэта-африкандера, чья поэзия глубоко уходит корнями в volksmond, в язык народа.

«Вы говорите о стихах, написанных на диалекте?» – спросил журналист. А затем, поскольку Джон вопроса не понял, пренебрежительным тоном пояснил: «Понятно же, что на диалекте великие стихи написать невозможно».

Это замечание разозлило Джона по-настоящему. Но поскольку, разгневавшись, он не повышал голос, а становился холодным и немногословным, человек из «Либерасьон» запутался окончательно.

Когда Джон ушел, я попыталась объяснить журналисту, что африкандеры очень чувствительны к умалению своего языка и что реакция Брейтенбаха была бы, вероятно, точно такой же. Журналист только плечами пожал. Не имеет смысла писать на диалекте, сказал он, когда в твоем распоряжении имеется международный язык (на самом деле он сказал не «на диалекте», а «на невразумительном диалекте» и не «международный язык», а «настоящий язык» – une vraie langue). И тогда до меня дошло, что он относит и Брейтенбаха, и Джона к одной и той же категории – к писателям, пишущим на «родном языке», на диалекте.

Ну, Джон, разумеется, на африкаансе вообще не писал, он писал на английском, и очень хорошем английском, – и всю жизнь только на нем. И тем не менее, если ему казалось, что кто-то оскорбляет африкаанс, он реагировал очень вспыльчиво.

Он ведь переводил с африкаанса, да? Ну, то есть произведения авторов, писавших на этом языке.

Да. Африкаанс он знал хорошо, хотя, должна сказать, знал примерно так же, как французский, то есть читать ему было легче, чем говорить. Конечно, я была недостаточно компетентна, чтобы судить о его африкаансе, однако впечатление у меня сложилось именно такое.

Стало быть, перед нами человек, который не весьма уверенно говорит на языке своей страны, сторонится ее государственной религии, обладает воззрениями космополита, исповедует политические взгляды – как бы это выразиться? – диссидента, но при этом склонен считать себя африкандером. Как вы полагаете, почему такое стало возможным?

Я думаю, что, ощущая себя человеком, на которого устремлен взгляд истории, он не видел возможности отмежеваться от африкандеров, не утратив уважения к себе, даже если это означало, что его будут отождествлять со всем, за что африкандеры несли ответственность в смысле политическом.

А не существовало ли – на личном, к примеру, уровне – чего-то еще, положительным образом подталкивавшего Кутзее к отождествлению себя с африкандерами?

Возможно, однако в точности ничего сказать не могу. Родных его я совсем не знала. Не исключено, что они могли бы дать какой-то ключ. Однако Джон был по натуре человеком очень осторожным, очень похожим на черепаху. Стоило ему учуять опасность, как он укрывался под своим панцирем. Африкандеры слишком часто отталкивали Джона, унижали – чтобы понять это, достаточно прочитать его воспоминания о детстве. Он не хотел рисковать тем, что его снова отвергнут.

И потому предпочитал оставаться аутсайдером.

Мне кажется, именно оказавшись в роли аутсайдера, Джон и испытывал наибольшее счастье. Он не любил ходить в стаде.

Вы сказали, что он не познакомил вас ни с кем из родных. Вам это не кажется странным?

Нисколько. Мать его умерла еще до нашей встречи, отец болел, брат жил за океаном, с остальными членами семьи он находился в отношениях несколько напряженных. Что касается меня, я была замужней женщиной, поэтому нам приходилось скрывать нашу связь.

Но разумеется, мы разговаривали о наших семьях, о наших корнях. Я бы сказала, что его родных отличало от прочих то, что они были африкандерами в культурном, но не в политическом смысле. Что я имею в виду? Вспомните Европу девятнадцатого столетия. По всему континенту этническая или культурная самобытность преобразовывалась в самобытность политическую. Процесс начался в Греции, потом распространился на Балканы и Центральную Европу. А вскоре эта волна докатилась и до Капской колонии. Говорившие на голландском креолы начали переосмысливать себя как нацию африкандеров и вести агитацию за национальную независимость.

Ну так вот, семью Джона этот прилив националистического энтузиазма каким-то образом не затронул. Или же она просто решила не плыть по создаваемому им течению.

Они сторонились общего направления, потому что им были не по душе связанные с националистическим энтузиазмом политические взгляды – то есть антиимпериалистические и антианглийские?

Да. Поначалу их беспокоила пораженческая неприязнь ко всему английскому, мистика Blut und Boden[157], а несколько позже оттолкнули политические воззрения, которые националисты переняли у радикальных правых Европы: наукообразный расизм, политизация культуры, милитаризация молодежи, государственная религия и тому подобное.

Итак, с учетом всего сказанного, вы считаете Кутзее консерватором и антирадикалистом.

Консерватором в том, что касается культуры, да, – собственно говоря, консерваторами были в этом отношении многие модернисты, – я имею в виду европейских писателей-модернистов, которых он избирал в качестве образцов для себя. Джон был всей душой привязан к Южной Африке его юности, Южной Африке, которая к тысяча девятьсот семьдесят шестому начала походить на Нетландию Питера Пэна. Если вам требуется доказательство этого, загляните в уже упомянутую мной книгу, в «Отрочество», вы найдете в ней ощутимую ностальгию по давним феодальным отношениям между белыми и цветными. Люди вроде Кутзее видели в Национальной партии и ее политике апартеида проявления не деревенского консерватизма, но, напротив, новомодных методов социальной инженерии. Он же был всецелым сторонником давнего, сложного, феодального общественного устройства, а это оскорбляло аккуратные умы dirigistes[158] апартеида.

Вы когда-нибудь конфликтовали с ним по политическим вопросам?

Сложно сказать… В конце концов, где кончается характер и начинаются политические воззрения? На личном уровне он представлялся мне слишком большим фаталистом и потому человеком чрезмерно пассивным. Отражала ли жизненная пассивность Джона его неверие в политическую активность, или это его врожденный фатализм проявлял себя как такое неверие? Ответить на этот вопрос я не смогла. И все же – да, на личном уровне между нами существовали определенные трения. Я хотела, чтобы наши отношения разрастались и развивались, Джон желал, чтобы они оставались неизменными, не претерпевали развития. Это в конечном итоге и привело нас к разрыву. Потому что отношения между мужчиной и женщиной не могут, как мне представляется, стоять на месте. Они существуют только в движении – направленном либо вверх, либо вниз.

Когда произошел разрыв?

В восьмидесятом. Я покинула Кейптаун, уехала во Францию.

И связь между вами прервалась?

Какое-то время он писал мне. Присылал свои книги. Потом писать перестал. Я решила, что он нашел кого-то еще.

Когда вы оглядываетесь назад, какими представляются вам ваши отношения?

Какими мне представляются наши отношения? Джон был из мужчин, убежденных в том, что высшее блаженство возможно – нужно лишь обзавестись любовницей-француженкой, которая будет цитировать тебе Ронсара и играть на клавесине Куперена, одновременно посвящая тебя в тайны любви, и не какой-нибудь, а во французском вкусе. Разумеется, я преувеличиваю. Тем не менее он был откровенным франкофилом.

Но была ли я любовницей-француженкой его фантазий? Сильно в этом сомневаюсь. Когда я теперь оглядываюсь назад, наши отношения представляются мне, по существу, комичными. Комично-сентиментальными. Основанными на комичной предпосылке. Но также они содержат еще один элемент, преуменьшать значение которого не следует: Джон помог мне выбраться из пут дурного брака, за что я благодарна ему и по сей день.

Комично-сентиментальными… Получается, что они были довольно поверхностными. Разве Кутзее не оставил на вашей личности, да и вы на его, отпечатка более глубокого?

Не мне судить о том, какой отпечаток оставила я на его личности. Но в целом я сказала бы, что глубокий отпечаток может оставить только сильная личность, а Джон сильной личностью не был. Я вовсе не хочу показаться пренебрежительной. Знаю, что у него было много почитателей, да и Нобелевскую премию тоже за просто так не дают, – собственно, и вас не было бы сегодня здесь, и исследования ваши вы не проводили бы, если бы не считали его большим писателем. Однако – давайте уж поговорим серьезно – за все проведенное рядом с ним время я ни разу не почувствовала, что нахожусь бок о бок с исключительной личностью, с человеком поистине незаурядным. Слова жестокие, я понимаю, но, к сожалению, правдивые. Я не увидела, составляя ему компанию, ни одного просверка молнии, внезапно осветившего мир. Или же, если просверки и были, я, по слепоте моей, их не заметила.

Джон представлялся мне умным, знающим, во многом он меня восхищал. Как писатель, он прекрасно знал, что делает, обладал определенным стилем, а стиль есть основа оригинальности. Однако я не заметила в нем ни особой восприимчивости, ни оригинального взгляда на людскую долю. Он был просто человеком – человеком своего времени, талантливым, даже одаренным быть может, но, честно говоря, не гигантом. Жаль, что приходится вас разочаровать. Я уверена, другие знавшие его люди и портреты Джона нарисуют совсем другие.

Если обратиться к его книгам: говоря объективно, как критик, что вы о них думаете?

Я прочла не все. После «Бесчестья» мне стало неинтересно. В общих чертах я сказала бы, что его произведениям недостает честолюбия. Он слишком усердно контролирует все составные элементы своих книг. У вас ни разу не возникает ощущения, что писатель деформирует свой материал, чтобы сказать нечто, никем еще не сказанное, а для меня это и есть признак великой литературы. Я назвала бы его слишком сухим, слишком лаконичным. Слишком простым. Слишком бесстрастным. Вот и все.

Интервью взято в Париже в январе 2008 года

Записные книжки недатированные фрагменты

Недатированный фрагмент

Зимняя суббота, послеполуденные часы – ритуальное время состязаний по регби. Он и его отец едут поездом на стадион «Ньюлендс» и поспевают в аккурат к начинающемуся в 14:15 матчу, основная цель которого – разогреть зрителей. За ним, в 16:00, последует матч настоящий. После которого они снова сядут на поезд и поедут домой.

Он ездит с отцом на «Ньюлендс» и потому, что спорт – регби зимой, крикет летом – это сильнейшая из еще сохранившихся связей между ними, и потому, что увиденное им в первую после возвращения на родину субботу: отец надевает пальто и, не произнеся ни слова, отправляется – ни дать ни взять осиротевший ребенок – на «Ньюлендс» – пронзило его сердце, точно нож.

Друзей у отца нет. Собственно, и у него тоже, но по другой причине. В годы более молодые друзья у него были, но теперь они рассеялись по свету, а он словно бы утратил умение – впрочем, может быть, и желание – заводить новых. Вот его и отбросило назад, к отцу, точно так же, как отца отбросило назад – к нему. И поскольку живут они вместе, то и развлекаются по субботам тоже вместе. Таков закон семейной жизни.

Вернувшись назад, он удивился, когда обнаружил, что отец ни с кем не общается. Он всегда считал отца человеком компанейским. Но либо он ошибался, либо отец переменился. А может быть, с отцом произошло то, что часто происходит со стареющими людьми: они замыкаются в себе. По субботам они заполняют трибуны «Ньюлендса» – одинокие мужчины в серых габардиновых пальто, переживающие сумеречную пору своей жизни, держащиеся особняком – так, точно их одиночество – это стыдная болезнь.

Он и отец сидят бок о бок на северной трибуне, наблюдают за первой игрой. Над всем этим днем висит пелена меланхолии. Это последний сезон, когда на стадионе происходят клубные состязания по регби. С запоздалым появлением в стране телевидения интерес к таким состязаниям стал убывать. Мужчины, которые раньше проводили послеполуденные субботние часы на «Ньюлендсе», теперь сидят по домам и смотрят матчи, сыгранные за неделю. Из тысячи мест северной трибуны занято не больше дюжины. Трибуна, за которой проходят пути железной дороги, и вовсе пустует. На южной различается группка несгибаемых мулатов, пришедших, чтобы поддержать команду Кейптаунского университета и «Виллиджерз» и освистать гостей из Стелленбоса и Ван-дер-Стела. Только на центральной трибуне и наблюдается довольно приличная толпа болельщиков – что-то около тысячи.

Четверть века назад, в пору его детства, все было иначе. В дни важных матчей – когда, скажем, «Гамильтонз» играли с «Виллиджерз» или Кейптаунский университет со Стелленбосом – и стоячее-то место получить здесь было непросто. Уже через час после финального свистка фургоны газеты «Аргус» неслись по улицам, развозя по киоскам спортивные выпуски с отчетами лично присутствовавших на матчах первой лиги корреспондентов, даже если разыгрывались они в такой глуши, как Стелленбос или Сомерсет-Уэст, а заодно и с результатами матчей, сыгранных командами других лиг: 2А и 2Б, 3А и 3Б.

Те дни миновали. Клубное регби доживает последние дни. Подавленные гулким пространством пустого стадиона игроки проделывают положенные движения – и только. Ритуал умирает прямо на глазах – аутентичный ритуал мелких буржуа Южной Африки. И сегодня здесь собрались его последние ревнители: грустные старики вроде отца, хмурые, покорные сыновья вроде него.

Начинается редкий дождик. Он раскрывает зонт, которого хватает на них обоих. По полю вяло толкутся, пытаясь завладеть мячом, три десятка молодых людей.

Первый матч разыгрывают команды «Юнион» (голубая форма) и «Гарденз» (черно-бордовая). Места в первой лиге они занимают последние, обеим грозит вылет во вторую. Когда-то «Гарденз» играла в регбийном мире Западной провинции приметную роль. У них висела дома обрамленная фотография третьей сборной этого клуба, состав 1938 года, – в первом ряду сидел отец в свежепостиранной фуфайке с гербом «Гарденз» и поднятым по тогдашней моде воротником. Если бы не некоторые непредвиденные события (в частности, Вторая мировая война), отец мог – кто знает? – дорасти до второй сборной.

Теоретически лояльность требует, чтобы отец желал победы «Гарденз» над «Юнион». На деле же отцу все равно, кто одержит победу – «Гарденз», «Юнион» или команда космических пришельцев. Собственно говоря, ему вообще трудно понять, что волнует отца – и в регби, и в чем-либо другом. Если бы он смог разрешить эту загадку – был бы, возможно, лучшим, чем сейчас, сыном.

Да и все родичи отца таковы – никаких сколько-нибудь различимых страстей. Их даже деньги не волнуют, так, во всяком случае, кажется. Они желают лишь одного: ладить со всеми и каждым – ну и чтобы при этом хоть немного, да весело было.

Что касается веселья, он последний, кого отец выбрал бы себе в компаньоны. Мрачный малый – таким, надо полагать, он представляется миру, если мир вообще обращает на него внимание. Мрачный малый, нудный тип и раззява.

А есть и еще одна тема: отношение отца к музыке. В 1944-м, после того как Муссолини капитулировал, а немцев отогнали на север, оккупировавшие Италию части союзников, в том числе и южноафриканские, получили короткую передышку, возможность немного развлечься. Среди развлечений числились и бесплатные спектакли больших оперных театров. Молодые ребята из Америки, Британии и ее многочисленных заморских доминионов, ничего об итальянской опере не ведавшие, окунулись в драматический мир «Тоски», «Севильского цирюльника» и «Лючии ди Ламмермур». Увлеклись им лишь немногие из них, однако среди этих немногих был и его отец. Выросший на сентиментальных ирландских и английских балладах, отец был зачарован новой для него пышной музыкой и ошеломлен увиденным зрелищем. День за днем он ходил в театры, чтобы увидеть и услышать как можно больше.

Когда же война закончилась и капрал Кутзее вернулся в Южную Африку, он привез с собой новообретенную страсть к опере. Распевал в ванне «Сердце красавицы». «Фигаро здесь, Фигаро там», – пел он и: «Фигаро, Фигаро, Фиииигаро!» Купил граммофон, первый в его большой семье, и снова и снова проигрывал вращавшуюся со скоростью 78 оборотов в минуту пластинку, на которой был записан Карузо, певший «Холодную ручонку»[159]. Когда же изобрели пластинки долгоиграющие, отец купил новый граммофон, получше, а с ним и альбом Ренаты Тебальди, исполнявшей его любимые арии.

Таким образом, в пору его отрочества в доме шла война двух школ вокальной музыки: итальянской, отцовской, которую представляли не щадившие голосовых связок Тебальди и Тито Гобби, и немецкой, его собственной, зиждившейся на Бахе. В послеполуденные воскресные часы дом утопал в хорах мессы си-минор, а вечером, когда смолкал Бах, отец наливал себе стаканчик бренди, ставил пластинку Ренаты Тебальди и садился рядом с проигрывателем, чтобы послушать настоящие мелодии, настоящее пение.

Сам он решил тогда, что будет всю свою жизнь ненавидеть и презирать итальянскую оперу за ее сладострастие и упадочничество – ничего другого он, шестнадцатилетний, в ней не различал.

И однажды, когда никого в доме не было, он вытащил из конверта пластинку Тебальди и процарапал на ней бритвой глубокую борозду.

В воскресенье вечером отец поставил пластинку. С каждым ее оборотом игла подпрыгивала. «Кто это сделал?» – спросил отец. Да никто, похоже. Само как-то сделалось.

Чем и завершилась эпоха Тебальди; в доме воцарился Бах, и бросить ему вызов было уже некому.

Эта мелкая пакость обошлась ему в двадцать лет горьких угрызений совести, которые с годами не только не слабели, но, наоборот, становились все более мучительными. И едва ли не первым его предприятием после возвращения в страну стал обход музыкальных магазинов в поисках записи Тебальди. Обнаружить ее не удалось, зато он нашел сборник, содержавший несколько тех самых арий в ее исполнении. Он принес пластинку домой и прокрутил ее от начала до конца, рассчитывая выманить отца из его комнаты, как охотник подманивает птицу, играя на дудочке. Однако отца музыка нисколько не заинтересовала.

– Узнаешь голос? – спросил он.

Отец покачал головой.

– Это же Рената Тебальди. Помнишь, как ты ее любил когда-то?

Смириться с поражением он не пожелал. И продолжал питать надежду, что в один прекрасный день, когда его не будет дома, отец поставит на проигрыватель новую, непорочную пластинку, нальет себе стаканчик бренди, усядется в кресло и перенесется в Рим, или Милан, или еще какой-то итальянский город, в котором его слуху впервые открылась чувственная красота человеческого голоса. Ему хотелось, чтобы грудь отца расширилась от давней радости; хотелось, чтобы к отцу вернулась, пусть даже на час, молодость, чтобы отец забыл о своем нынешнем придавленном, униженном состоянии. А больше всего хотелось, чтобы отец простил его. «Прости меня!» – жаждал сказать он. И услышать в ответ: «Господи, да за что же?» И тогда он, если ему хватит отваги, сможет наконец исповедаться: «Прости за то, что я умышленно, с заранее обдуманным намерением изувечил твою пластинку Тебальди. И за многое другое, столь многое, что перечислять все – дня не хватит. За бесчисленные мои подлые поступки. За низость душевную, из которой они произрастали. В общем, за все, что я творил со дня моего появления на свет, стараясь обратить твою жизнь в ничтожество и муку».

Но нет, никаких даже малейших признаков того, что Тебальди дозволяется петь в его отсутствие, он не замечает. Судя по всему, чары ее расточились – или же отец ведет с ним пугающую игру. «В ничтожество и муку? А с чего ты взял, что моя жизнь обратилась именно в них? Почему решил, что тебе это оказалось по силам?»

Время от времени он сам ставит пластинку Тебальди и, слушая ее, понимает: в нем что-то меняется. Сердце его начинает биться в такт сердцу Мими – как это, наверное, происходило в 1944 году с отцом. Голос Тебальди возносится по огромной дуге, и как тогда он звал за собой душу отца, так теперь зовет его душу, понукая ее присоединиться в страстном парении к душе Мими.

Что же с ним было не так все эти годы? Почему он не слышал Верди, Пуччини? Или правда еще и похуже: он слышал их, даже подростком, слышал и совершенно отчетливо ощущал зов Тебальди, но, поджимая чопорно губы, отказывался («А вот не желаю!») на него отвечать? «Да пропади она пропадом, ваша Тебальди, Италия, плотская любовь!» И если следом за ними отправится на помойку и его отец, значит так тому и быть надлежит!

О происходящем в душе отца он никакого понятия не имеет. Отец о себе ничего не рассказывает, дневника не ведет, писем не пишет. Один только раз, случайно, дверь приотворяется, чуть-чуть. Ему попадается на глаза воскресное приложение к «Аргус», именуемое «Образ жизни». Отец заполнил в этом приложении вопросник из разряда «да-нет», озаглавленный «Ваш личный показатель удовлетворения жизнью», и оставил его в своей комнате, на виду. Против третьего вопроса: «Многих ли представителей противоположного пола вы знали» – отец поставил галочку в графе «нет». Против четвертого: «Удовлетворяли вас отношения с противоположным полом?» – опять-таки «нет».

Из возможных двадцати баллов отец набрал шесть. Пятнадцать баллов, утверждает творец «Показателя», доктор медицины, доктор философии Рэй Шварц, автор популярнейшего руководства по саморазвитию «Как преуспеть в жизни и любви», означают, что респондент живет полной жизнью. А вот десять и ниже показывают, что ему необходимо обзавестись более позитивным мировоззрением, для чего первым делом надлежит вступить в какой-нибудь клуб по интересам или научиться танцевать.

Развить тему: его отец и почему он живет с ним. Как реагируют на это женщины, с которыми он сталкивается в жизни (недоумение).

Недатированный фрагмент

Эфирные волны приносят в дом обличения по адресу коммунистических террористов и их закадычных дружков, недоумков из Всемирного совета церквей. Формулировки обличений могут день ото дня меняться, однако грозный их тон остается всегда одним и тем же. Тон этот знаком ему по вустерскому школьному детству – тогда всех учеников школы от мала до велика раз в неделю сгоняли в актовый зал на предмет промывания мозгов. Знаком настолько, что при первых звуках обличений в нем разгорается нутряная ненависть и рука его тянется к выключателю приемника.

Он – продукт ущербного детства, это стало ему ясно давным-давно; удивляет его то, что наихудший ущерб понес он не в уединении семейного дома, но вне такового, в школе.

Прочитав кое-какие труды по теории воспитания плюс сочинения голландских кальвинистов, он понял, что лежало в основе полученного им школьного образования. Назначение оного, уверяют Абрахам Кёйпер и его ученики, состоит в том, чтобы сформировать из ребенка прихожанина, гражданина и будущего родителя. Именно слово «сформировать» его и смущает. В вустерские школьные годы его учителя, сами сформированные последователями Кёйпера, изо всех сил трудились, формируя его и прочих их подопечных – формируя, как гончар формирует глиняный горшок, а он, прибегая к имевшимся в его распоряжении жалким, невразумительным средствам, противился им – противился тогда и противится теперь.

Почему он противился им с таким упорством? Из чего оно выросло, это сопротивление, нежелание признать, что конечная цель образования состоит в том, чтобы сформировать его в соответствии с неким предопределенным образцом, потому что иначе он останется бесформенным, закоснеет в состоянии первобытного, не получившего отпущения грехов варвара? Ответ может быть только один: коренной сутью своего сопротивления, своей антикёйперистской контртеорией он обязан матери. Так или этак, благодаря не то собственному ее воспитанию – дочери миссионера-евангелиста, не то, что более вероятно, единственному году, проведенному ею в университете, из которого мать вышла всего лишь с дипломом, позволявшим ей преподавать в начальных классах школы, – она обзавелась альтернативным идеалом педагога и его задач и смогла каким-то образом внедрить этот идеал в сознание своих сыновей. Задача воспитателя состояла, согласно его матери, в том, чтобы выявить и выпестовать естественные дарования ребенка, таланты, с которыми он появился на свет и которые делают его уникальным. Если представить себе ребенка как растение, то воспитателю следует питать корни этого растения и следить за его ростом, а не обрезать – как того требуют кёйперисты – его ветви на предмет «формирования».

Но какие имеются у него основания считать, будто, воспитывая его – и его брата, – мать вообще следовала какой-либо теории? Может быть, истина состоит в том, что она позволила своим сыновьям коснеть в варварстве просто потому, что и сама выросла в оном, проведя вместе со своими братьями и сестрами детство там, где все они родились – на ферме Восточно-Капской провинции? Ответ дают имена, которые он откапывает в глубинах памяти: Монтессори, Рудольф Штайнер. Когда он слышал их ребенком, имена эти ничего ему не говорили. Теперь же, читая книги по педагогике, он вновь натыкается на них. Монтессори, «метод Монтессори»: так вот откуда взялись кубики, которыми он играл в детстве, деревянные кубики, которые он поначалу метал через всю комнату, полагая, что для того они и предназначаются, а потом укладывал один на другой, пока башня (всегда башня!) не рушилась, и он ревел от разочарования.

Кубики для строительства крепостей, пластилин для лепки зверушек (пластилин, который он по первости пытался жевать), а затем конструктор, появившийся раньше, чем он до него дорос, – пластины, стержни, винты, блоки и кривошипы.

«Мой маленький архитектор; мой маленький инженер». Мать покинула этот мир еще до того, как стало со всей очевидностью ясно, что ни тем ни другим он не станет, что кубики и конструктор ожидавшегося от них волшебства не совершили, да и пластилин («мой маленький скульптор»), по всему судя, тоже. Гадала ли она: «А не был ли он большой ошибкой, этот метод Монтессори?» Думала ли в минуты наиболее мрачные: «Мне следовало позволить им, кальвинистам, сформировать мальчика, не стоило потворствовать его сопротивлению».

Если бы им, учителям вустерской школы, удалось сформировать его, он, по всем вероятиям, стал бы одним из них и прохаживался бы сейчас с указкой по рядам безмолвных детей, постукивая ею по партам, дабы дети не забывали, кто тут главный. А в конце дня возвращался бы домой, к своему кёйперовскому семейству, к правильно сформированной, послушной жене и правильно сформированным, послушным деткам – к семейству и к дому, стоящему в его родной общине. Вместо коих он получил – что? Отца, о котором надлежит заботиться, потому что сам он о себе заботиться не умеет – покуривает тайком и попивает, – и который, несомненно, расходится с ним в оценке их общей семейной ситуации: считает, к примеру, что это ему, невезучему отцу, приходится заботиться о взрослом сыне, поскольку сын сам о себе заботиться не умеет, что со всей очевидностью следует из событий его недавнего прошлого.

Развить: его собственная доморощенная теория воспитания, ее корни в а) Платоне и б) Фрейде; ее элементы: а) ученичество (ученик стремится стать похожим на учителя) и б) нравственный идеализм (учитель старается быть достойным ученика); ее опасные стороны: а) тщеславие (учитель купается в преклонении ученика) и б) секс (половое общение как кратчайший путь к знанию).

Его доказанная некомпетентность в решении сердечных вопросов; перенос таковой в классную комнату и повторяющиеся раз за разом неудачи по части наведения в ней порядка.

Недатированный фрагмент

Отец работает бухгалтером в фирме, которая завозит в страну и продает запасные части японских автомобилей. Поскольку в большинстве своем производятся они не в самой Японии, а на Тайване, в Южной Корее, а то и Таиланде, назвать эти детали подлинными нельзя. С другой стороны, поступают они не в поддельных упаковках с именами японских производителей – страна их происхождения указывается на коробках (правда, меленьким шрифтом), – а значит, и пиратскими их также не назовешь.

Владеют фирмой два уже подошедших к порогу старости брата; по-английски они говорят с восточноевропейскими интонациями и делают вид, что африкаанса не понимают, хотя на деле оба родились в Порт-Элизабете и уличным африкаансом владеют в совершенстве. Штат фирмы состоит из пяти человек: трех продавцов, бухгалтера и его помощницы. Бухгалтер с помощницей сидят в небольшой кабинке из дерева и стекла, ограждающей их от наружного шума. Что до продавцов, те весь день снуют между прилавком и уходящими в сумрачные глубины магазина стеллажами, на которых лежат запасные части. Старший продавец, Седрик, работает в фирме со дня ее основания. Какой бы раритет ни потребовался покупателю – скажем, кожух вентилятора для трехколесного автомобиля «судзуки» выпуска 1968 года или вкладыш подшипника прицепного механизма для пятитонного грузовика «импакт», – Седрик знает, где это лежит.

Раз в год фирма проводит инвентаризацию, в ходе которой переучитываются все купленные ею и проданные детали, вплоть до последней гайки и болта. Дело это серьезное: большинство компаний, приступая к нему, попросту закрывается. Однако «Автозапчасти „Апогей“» достигли того, чего они достигли, говорят братья, оставаясь открытыми, кровь из носа, с восьми утра до пяти вечера пять дней в неделю плюс с восьми утра до часу дня по субботам – пятьдесят две недели в году, за вычетом Рождества и Нового года. Так что инвентаризацией ее сотрудникам приходится заниматься в нерабочее время.

Отец, поскольку он бухгалтер, становится главной фигурой этих операций. Во время инвентаризации ему приходится жертвовать обеденным перерывом и работать до поздней ночи. Работать в одиночку: ни миссис Нордьен, помощница отца, ни продавцы трудиться сверхурочно и возвращаться домой последними поездами не готовы. После наступления темноты, говорят они, поезда становятся опасными: и так уж слишком многие жители пригородов пострадали от нападений и грабежей. И потому, когда заканчивается рабочий день, в конторе остаются, чтобы корпеть над документами и учетными книгами, только братья – в их кабинете да его отец – в своей клетушке.

– Если бы миссис Нордьен задерживалась после работы всего на один час, – говорит отец, – мы бы мигом все закончили. Я бы зачитывал цифры, она сверяла бы их. А заниматься этим в одиночку – безнадежное дело.

На бухгалтера отец никогда не учился, однако за годы юридической практики освоил хотя бы начатки этой профессии. У братьев он проработал бухгалтером двенадцать лет – с того времени, как оставил практику. Братья, надо полагать, – Кейптаун город маленький – о его пестром юридическом прошлом знают. Знают и потому – следует полагать и это – присматривают за ним во все глаза: а вдруг он, хоть ему и осталось до пенсии всего ничего, попытается как-то их облапошить.

– Если бы ты привозил учетные книги домой, – говорит он отцу, – я помог бы тебе в сверке цифр.

Отец только головой качает – и, в общем, понятно почему. Отец говорит о гроссбухах, как о книгах Священного Писания: так, точно работа с ними сродни жреческому служению. Работа с ними, позволяет предположить его тон, есть нечто большее, чем элементарные арифметические упражнения со столбцами цифр.

– Не думаю, что я смогу привозить их домой, – в конце концов говорит он. – Да еще и на поезде. Братья не позволят.

Это он понимает. Что станет с «Апогеем», если на отца нападут и священные книги исчезнут?

– Тогда давай я буду приезжать ко времени вашего закрытия в город и подменять миссис Нордьен. Мы могли бы работать вместе, ну, скажем, с пяти до восьми.

Отец молчит.

– Я просто буду помогать тебе в сверке цифр, – говорит он. – Если в книгах присутствуют какие-то секреты, я в те места и заглядывать не стану.

Когда он впервые приезжает в фирму, ни миссис Нордьен, ни продавцов там уже нет. Отец представляет его братьям:

– Мой сын, Джон. Он предложил помочь мне со сверкой цифр.

Он пожимает братьям руки: мистер Родни Сильверман, мистер Барретт Сильверман.

– Боюсь, платить вам большую зарплату мы не сможем, Джон, – говорит мистер Родни. И поворачивается к брату: – Как ты думаешь, Барретт, кто обойдется нам дороже – доктор наук или дипломированный бухгалтер? Этак нам еще и ссуду брать придется.

Все смеются шутке. А затем ему предлагают оплату. В точности те деньги, какие он получал шестнадцать лет назад, студентом, перенося на карточки статистические данные, полученные муниципалитетом при обследовании домашних хозяйств.

Он и отец усаживаются в стеклянной клетушке бухгалтеров. Задача перед ними стоит простая. Они просматривают товарные накладные, папку за папкой, убеждаясь в том, что стоящие там цифры правильно перенесены в гроссбухи и банковскую книгу, ставя на проверенных галочки красным карандашом и проверяя стоящие внизу книжных страниц суммы.

Работа медленно, но продвигается. Одна ошибка – пять лишних или недостающих центов – приходится в среднем примерно на тысячу записей. В остальном бухгалтерские книги пребывают в образцовом порядке. Как из расстриженных священников получаются самые лучшие корректоры, так и из отлученных от практики адвокатов получаются, похоже, наилучшие бухгалтеры – отлученных от практики адвокатов, призывающих, если потребуется, на помощь своих сверхобразованных, полубезработных сыновей.

На следующий день он, направляясь в «Апогей», попадает под ливень. И приходит на место промокшим до нитки. Стекло отцовской клетушки запотело; он входит, не постучавшись. Отец, сгорбясь, сидит за столом. В клетушке присутствует третья персона – женщина: молодая, с глазами газели и плавными линиями тела, – она как раз надевает плащ.

Он ошеломленно замирает на месте.

Отец встает:

– Миссис Нордьен, это мой сын, Джон.

Миссис Нордьен смотрит мимо него и руки ему не протягивает.

– Ну, я пошла, – низким голосом произносит она, обращаясь не к нему, а к отцу.

Спустя час уходят и братья. Отец кипятит в кастрюльке воду, заваривает кофе. Они работают, проверяя страницу за страницей, колонку за колонкой, до десяти, пока у отца не начинают слезиться от усталости глаза.

Дождь прекратился. Они идут к станции по пустынной Рибек-стрит: двое более или менее крепких мужчин пребывают здесь в большей безопасности, чем один, и во много раз большей, чем одинокая женщина.

– Давно миссис Нордьен работает у вас? – спрашивает он.

– С прошлого февраля.

Он ждет продолжения. Продолжения не следует. Спросить он мог бы о многом. Например: как получилось, что миссис Нордьен, мусульманка, если судить по ее головной повязке, пошла работать в еврейскую фирму, где нет ни одного сородича-мужчины, который мог бы присмотреть за ней, защитить?

– И как она справляется с работой? Она толковая?

– Очень. Очень добросовестная.

Он снова ждет продолжения. И снова его не получает.

Вопрос, задать который он не может, таков: что происходит с сердцем одинокого мужчины, который день за днем сидит в комнатушке, не превосходящей размерами тюремную камеру, бок о бок с женщиной, которая не только добросовестна и хорошо справляется с работой, но еще и женственна, как миссис Нордьен?

Ибо именно такое впечатление осталось у него от миссис Нордьен. Он называет ее женственной, поскольку не может подобрать другого слова: квинтэссенция женственности, сгущенной настолько, что она обращается в духовное начало. Как может мужчина, пусть даже сам мистер Нордьен, покрывать расстояние, отделяющее столь великолепные вершины женственности от приземленного тела мужчины? Спать с таким существом, обнимать такое тело, обонять его и пробовать на вкус – что все это делает с мужчиной? А находиться рядом с нею весь день, сознавать малейшее ее движение, – быть может, печальный ответ отца на вопрос доктора Шварца: «Удовлетворяли вас отношения с противоположным полом?» – «Нет» – как-то связан с тем, что в зимнее время своей жизни он встретился лицом к лицу с красотой, которой не знал прежде и обладать которой уже никогда не сможет – даже и надеяться нечего?

Вопрос: К чему говорить о любви отца к миссис Нордьен, когда сам он очевиднейшим образом влюбился в нее?

Недатированный фрагмент

Идея романа (повести?)

Мужчина, писатель, ведет дневник. Заносит в него мысли, идеи, значительные события.

Жизнь его меняется от плохого к худшему. «Плохой день», – записывает он, не вдаваясь в подробности. «Плохой день» – и так день за днем.

Устав называть каждый день плохим, он решает просто помечать такие дни звездочками, как некоторые люди (тоже мужчины, бабники) помечают крестиками дни, в которые им удалось переспать с какой-либо женщиной.

Плохие дни налезают один на другой, звездочки покрывают страницы, точно мушиные следы.

Стихи, если бы он мог писать стихи, возможно, позволили бы ему докопаться до корней этого недуга, процветшего в виде скопления звездочек. Однако источник поэзии в нем, судя по всему, пересох.

Остается полагаться на прозу. Теоретически она способна исцелять человека, очищать его ничуть не хуже поэзии. Однако он питает сомнения на этот счет. Проза, как говорит ему опыт, требует куда большего количества слов, чем поэзия. И браться за прозу, не питая уверенности в том, что ты сумеешь дожить до следующего дня и продолжить начатое, не стоит.

Он пробавляется мыслями вроде этой – мыслями о поэзии, мыслями о прозе, – находя в них оправдание тому, что вообще ничего не пишет. На последних страницах дневника он составляет разного рода списки. Один называется «Способы покончить с собой». В левом столбце перечисляются «Методы», в правом «Их недостатки».

Один из способов покончить с собой – тот, который он, по зрелому размышлению, находит наиболее предпочтительным, – состоит в том, чтобы утопиться, а именно: поехать ночью в Фисхук, остановить машину на пустынном конце пляжа, раздеться в ней, натянуть плавки (зачем, спрашивается?), пересечь полоску песка, войти в воду (ночь непременно должна быть лунная) и поплыть, рассекая грудью волны, в темноту, и плыть, пока хватит сил, а затем предоставить судьбе доделать остальное.

Все его сношения с миром осуществляются как бы через диафрагму. Вследствие чего оплодотворения не происходит. Интересная метафора, с обилием возможностей, однако и ей, насколько он в состоянии судить, привести его никуда не удастся.

Недатированный фрагмент

Отец вырос на ферме, стоявшей в Кару, и пил все детские годы артезианскую воду, богатую фтористыми соединениями. От них эмаль его зубов побурела и стала твердой, как камень. Он похвалялся тем, что никогда не был у дантиста. А в середине жизни зубы отца начали гнить, один за другим, и все их пришлось вырвать.

Теперь же, на седьмом десятке лет, у него заболевают десны. На них появляются гнойники, избавиться от которых не удается. Инфекция распространяется на горло. Отцу становится трудно глотать, да и говорить тоже.

Сначала он идет к дантисту, потом к специалисту по уху, горлу, носу, тот отправляет его на рентген. Рентген обнаруживает раковую опухоль гортани. И врач рекомендует отцу сделать операцию – как можно скорее.

Он навещает отца в мужском отделении больницы «Гроте Схур». Отец одет в больничную пижаму, глаза у него испуганные. Великоватая ему пижамная куртка сообщает отцу сходство с тощей птицей – кожа да кости.

– Операция простенькая, – успокаивает он отца. – Ты выйдешь отсюда через несколько дней.

– Расскажи все братьям, ладно? – с мучительной медлительностью шепчет отец.

– Я позвоню им.

– Миссис Нордьен – женщина способная.

– Конечно, очень. Она наверняка сможет продержаться до твоего возвращения.

Больше говорить им, собственно, и не о чем. Он мог бы взять отца за руку, сжать ее, успокоить старика, показать ему, что тот не одинок, что его любят, о нем заботятся. Но не делает этого. В их семье не принято было держать кого-либо за руку, да и вообще трогать, исключение делалось лишь для совсем малых детей, еще не сформированных. Впрочем, и этим все не исчерпывается. Если бы в нынешнем, действительно крайнем, случае он наплевал на семейную традицию и сжал руку отца, много ли искренности было бы в этом поступке? Действительно ли он любит отца, заботится о нем? Вправду ли отец не одинок?

Из больницы он идет домой пешком, прогулка получается долгая – сначала до Мейн-роуд, потом по ней до «Ньюлендса». Завывает, выметая сор из канав, юго-восточный ветер. Идет он быстро, ощущая крепость своих ног, бесперебойную силу, с которой стучит сердце. Воздух больницы еще стоит в его легких, нужно избавиться от него, выдышать.

Когда на следующий день он приходит в больницу, отец плашмя лежит на койке, грудь и горло его перебинтованы, из бинтов торчат трубки. Отец похож на труп, на труп старика.

Вообще говоря, он примерно такой картины и ожидал. Пораженную опухолью гортань пришлось иссечь, говорит хирург, избежать этого было нельзя. Говорить по-человечески отец больше не сможет. Однако в должное время, когда раны затянутся, его снабдят протезом, который сделает возможным голосовое общение – своего рода. Сейчас главное – не позволить раку распространиться по телу отца, а для этого потребуются дальнейшие исследования плюс радиотерапия.

– А отец знает об этом? – спрашивает он у хирурга. – Знает, что его ждет?

– Ну, я попробовал все ему рассказать, – отвечает хирург, – однако многое ли он понял, сказать не могу. Он в шоке. Чего, разумеется, и следовало ожидать.

Он стоит у койки отца.

– Я позвонил в «Апогей», – говорит он. – Поговорил с братьями, все им объяснил.

Отец открывает глаза. Вообще-то, к способности глазных яблок выражать сложные чувства он относится скептически, однако увиденное им сейчас его потрясает. Взгляд отца говорит о полном безразличии: к нему, к «Апогею», ко всему, кроме участи, которая ожидает его, отца, душу в предположительной вечности.

– Братья желают тебе всего самого лучшего, – продолжает он. – И скорого выздоровления. Они просили передать, чтобы ты не беспокоился. Миссис Нордьен будет вести дела, пока ты не вернешься.

Это правда. Братья, вернее, тот из них, с которым он разговаривал, вели себя более чем участливо. Они, может быть, и не доверяли своему бухгалтеру полностью, но людьми равнодушными не были.

– Сокровище, – вот что сказал тот брат. – Ваш отец – сокровище, место у нас будет ждать его возвращения, пока он жив.

Все это, разумеется, фикция. На работу отец уже не вернется, никогда. Через неделю, две, три его выпишут и отправят домой – излеченным или излеченным отчасти, – и начнется новая и последняя часть его жизни, во время которой возможность получать хлеб насущный будет зависеть от «Благотворительного фонда автомобильной промышленности», от правительства Южной Африки, а вернее, его пенсионной службы и от еще оставшихся в живых членов отцовской семьи.

– Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь принес? – спрашивает он.

Отец слабо шевелит пальцами левой руки с нечистыми, вдруг замечает он, ногтями.

– Хочешь написать что-то? – говорит он. И, достав из кармана записную книжку, открывает ее на «телефонах» и протягивает вместе с ручкой отцу.

Пальцы отца замирают, взгляд становится бессмысленным.

– Я не понимаю, – говорит он. – Постарайся снова сказать, чего ты хочешь.

Отец медленно покачивает головой, слева направо.

На тумбочках у коек палаты стоят вазочки с цветами, лежат журналы, на некоторых виднеются рамки с фотографиями. На отцовской – ничего, только стакан воды.

– Мне пора, – говорит он. – Ученики ждут.

Он покупает в киоске у входа пакетик леденцов и возвращается в палату отца.

– Вот, – говорит он, – это тебе. Если пересохнет во рту, пососи.

Две недели спустя машина «скорой помощи» привозит отца домой. Он уже ходит, волоча ноги и опираясь на палку. Добредает от входной двери до своей спальни и закрывается в ней.

Санитар «скорой» вручает ему отпечатанную на мимеографе инструкцию, озаглавленную: «Ларингэктомия – уход за больным», и бумажку с расписанием работы клиники. Он просматривает инструкцию. И первое, что видит, – контур человеческой головы с темным кружком вокруг шеи. «Уход за раной» – написано под кружком.

Он возвращает бумажку санитару.

– У меня это все равно не получится, – говорит он.

Санитары переглядываются, пожимают плечами. Не их это дело – уход за раной, уход за больным. Их дело – доставить его (или ее) по месту жительства. А остальное – дело больного, или его родных, или вообще ничье.

До сих пор ему, Джону, заняться было, строго говоря, нечем. Теперь все изменится. Теперь занятий у него будет по горло и намного, намного больше того. Придется отказаться от исполнения кое-каких его замыслов и обратиться в няньку.

Или – если он не захочет обращаться в нее – сказать отцу: «Я не могу ухаживать за тобой днем и ночью. Я ухожу, бросаю тебя. Прощай». Одно из двух: третьего не дано.

От переводчика

Ко времени, когда начинается действие автобиографического повествования в третьем романе, Джон Кутзее был женатым уже десять, без малого, лет, отцом двоих детей. Развелся он в 1980-м.

Примечания

1

Для детей от 8 до 10 лет. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Священник (афр.).

3

Ян Кристиан Смэтс (1870–1950) – южноафриканский государственный деятель, приверженец Великобритании.

4

Даниэль Франсуа Малан (1874–1959) – также южноафриканский государственный деятель, но сторонник независимости от Великобритании, заложивший, придя в конце 1940-х гг. к власти, основы апартеида.

5

Акт IV, сцена 1 (перев. Ю. Корнеева).

6

Three Stooges – трио американских комиков, выступавшее в 1922–1970 гг. и снявшееся в 190 короткометражных фильмах студии Columbia Pictures.

7

Der Schweizerische Robinson (1812) – детский приключенческий роман швейцарского пастора и писателя Йоханна Давида Висса (1743–1818) о семье, попавшей на необитаемый остров после кораблекрушения.

8

Дыра, отверстие (афр.).

9

Первая половина – испражнение, кал, попа (нидерл.), последняя половина – дыра, нора, анус (афр.).

10

Через тернии к звездам (лат.).

11

Ян Антонис Ван Рибек (1610–1677) – голландский колониальный деятель.

12

Симон Ван дер Стел (1639–1712) – первый голландский губернатор Капской колонии, основатель города Стелленбос, который он назвал своим именем.

13

Генерал лорд Чарльз Сомерсет (1767–1831) – губернатор Капской колонии в 1814–1826 гг.

14

Пит Ретиф (1780–1838) – вождь южноафриканских буров.

15

Начавшееся в 1835 г. переселение потомков голландских колонистов (буров) в центральные районы Южной Африки, приведшее в конечном счете к возникновению Южно-Африканской Республики и Оранжевого Свободного Государства.

16

Андрис Вильгельмус Якобус Преториус (1798–1853) – лидер буров, создавших Республику Наталь, а позже Республику Трансвааль.

17

Герт (Геррит) Мариц (1798–1838) – один из вождей «Великого трека».

18

Начистить (афр.).

19

«Эй, ты, подонок!» (афр.)

20

Ты (афр.).

21

Стреляй! (афр.)

22

Hamel (афр.) – холощеный баран.

23

Повести о подростках-детективах братьях Фрэнке и Джо Гарди публикуются издательским синдикатом Стратемейера с 1927 г. под коллективным псевдонимом Франклин У. Диксон.

24

О приключениях воздушного аса Джеймса Бигглсуорта по прозвищу Бигглс писал в 1932–1968 гг. английский пилот и писатель У. Э. Джонс (1893–1968).

25

Автобиографическая книга шведского врача Акселя Мунте (1857–1949).

26

Цикл рассказов и повестей шотландского писателя Арчибальда Джозефа Кронина (1896–1981) о сельском враче докторе Финлее публиковался с 1935 г. в журнале «Космополитен»; первый сборник, «Приключения черного саквояжа», вышел в 1943 г.

27

Уильям Вордсворт. «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства». Перевод В. Рогова.

28

«Макбет», акт I, сцена 7; цитата сильно искажена: «Если б злодеянье, все следствия предусмотрев, всегда вело к успеху» (перевод Ю. Корнеева).

29

«Макбет», акт V, сцена 1; опять-таки: «Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха» (перевод Ю. Корнеева).

30

Тридцать (англ.).

31

Налечь – в смысле: взяться за дело.

32

Провалиться – в смысле: потерпеть неудачу.

33

Вольрад Вольтемад (1708–1773) – южноафриканский фермер, в семь приемов спасший 14 моряков с корабля, потерпевшего во время шторма крушение в Столовой бухте, и утонувший, пытаясь спасти других.

34

Predikant (афр.) – проповедник.

35

Такие дела (афр.).

36

Непоколебимый, доблестный (англ.).

37

Акт III, сцена 2 (перевод П. Козлова).

38

В здоровом теле здоровый дух (лат.).

39

Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891) – ирландский землевладелец, политик, основатель и лидер Ирландской парламентской партии.

40

Роджер Дэвид Кейсмент (1864–1916) – британский дипломат, затем деятель ирландского национально-освободительного движения, поэт. В 1911 г. был возведен в рыцарское достоинство. В 1916-м, после двухлетних, практически безуспешных попыток получить у немцев оружие и офицеров для организации ирландского восстания, был по возвращении в Ирландию арестован, осужден за государственную измену и повешен.

41

Лк. 6: 29.

42

Лк. 19: 26.

43

Лк. 24: 5.

44

Муфта (афр.).

45

Если хочешь понять поэта, побывай на его родине. Гёте.

46

Канте хондо – наиболее древняя, относящаяся только к пению часть канте фламенко (группа песен и танцев Южной Испании и стиль их исполнения).

47

«Через тернии» (лат.).

48

Мартин Ван Бюрен (1782–1862) – восьмой президент США (1837–1841).

49

Малатеста – знатный род из Римини, игравший значительную роль в Италии XIII–XVI вв. Часть «Cantos» посвящена Сиджизмондо Пандольфо Малатесте (1417–1468).

50

Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) – английский поэт и католический священник, ритмически новаторскую поэзию которого по достоинству оценили уже в XX в.

51

Утроба, попечение, казна (англ.).

52

Высокомерие (греч.).

53

Склонность души к мудрости, добру (греч.).

54

Свобода (греч.).

55

«Дигенис Акрит» – византийский эпос XI–XII вв., воспевающий подвиги богатыря Дигениса.

56

Луций Элий Аврелий Коммод (161–192) – последний римский император из династии Антонинов, сын Марка Аврелия.

57

Радости жизни (фр.).

58

С необходимыми изменениями (лат.).

59

Прекрасной оружейницы (фр.).

60

21 марта 1960 г. в городке Шарпвилль (Южная Африка) были убиты 70 мирных демонстрантов. Этот день Генеральная ассамблея ООН провозгласила Днем борьбы с расовой дискриминацией.

61

Панафриканский конгресс, основан в 1959 г.

62

Африканский национальный конгресс, основан в 1912 г.

63

Фоортреккеры – буры, прокладывавшие в 1830–1840 гг. путь во внутренние районы Южной Африки.

64

Паулус Крюгер (1825–1904) – в 1883–1902 гг. президент бурской республики Трансвааль.

65

Название IBM расшифровывается как International Business Machines – «Международные деловые машины».

66

«Затмение» (ит.).

67

Страх, беспокойство (нем.).

68

Третья программа – до 1967 г. одна из трех основных программ Би-би-си: классическая и современная музыка, беседы на научные и литературные темы, радиопьесы.

69

Пять маршей композитора Эдуарда Элгара (1857–1934).

70

Зд.: заочник (лат.).

71

Эдвард Томас (1878–1917) – англо-валлийский писатель и поэт.

72

Отсылка к сборнику Артюра Рембо «Une Saison en Enfer» (1873), известному по-русски как «Пора в аду» или «Одно лето в аду».

73

Статья Т. С. Элиота «Традиция и индивидуальный талант» цитируется в переводе А. Зверева.

74

Помощница по хозяйству (фр.) – иностранка, работающая за жилье и стол, одновременно обучаясь языку.

75

«Дуинские элегии» Р. М. Рильке цитируются в переводе В. Микушевича.

76

Программа разработки экспериментального тактического бомбардировщика-разведчика TSR.2 началась в 1957 г. и была свернута в 1965-м.

77

Ингеборг Бахман (1926–1973) – австрийская писательница. Збигнев Херберт (1924–1998) – польский поэт, драматург и эссеист.

78

Хендрик Ферч Фервурд (1901–1966) – с 1958 г. премьер-министр ЮАР.

79

Ночные налеты немецкой авиации в 1940–1941 гг.

80

Ср.: «Только ограниченные люди не судят по внешности» (О. Уайльд. Портрет Дориана Грея. Перевод М. Ричардса).

81

Голливог – тряпичная кукла, изображающая чернокожего; популярная игрушка в Англии, США, Австралии в конце XIX – начале XX в.

82

Уютная (нем.).

83

После захвата Великобританией Капской колонии (окончательно в 1806 г.) большая часть буров покинула ее, основав на отнятых у африканского населения землях Республику Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство (теперь Фри Стейт).

84

«Банда аутсайдеров» (фр.). Фильм снят в 1964 г.

85

Около 1340 г. некто по имени Дан Майкл перевел с французского на кентский диалект книгу, названную в переводе «Agenbyte of Inwit» («Укоризны совести»).

86

Деревенское вино (фр.).

87

Главный герой плутовского романа Генри Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» (1749).

88

Ивиса (тж. Ибица) – курорт на острове в Средиземном море из принадлежащего Испании архипелага Балеарские острова.

89

Конголезская месса, сочиненная в 1950-х гг. голландским миссионером Удо Хаазеном.

90

«Городом дремлющих шпилей» назвал Оксфорд поэт Мэтью Арнольд в стихотворении «Тирсис» (1865).

91

Герой романа английского писателя Томаса Гарди (1840–1928) «Джуд Незаметный» (1895) – оксфордский каменщик, мечтающий стать ученым.

92

Пьер де ла Рамус (1515–1572) – французский философ-гуманист, логик и математик; резко критиковал схоластический аристотелизм. Рудольф Карнап (1891–1970) – немецко-американский философ и логик, ведущий представитель логического позитивизма и философии науки.

93

Фраза, не раз встречающаяся в «Улиссе» Джеймса Джойса (перев. С. Хоружего, В. Хинкиса). В оригинале Джойса стоит «Agenbite of inwit» – переиначенное название средневекового трактата «Ayenbite of inwit» – «Угрызения совести», написанного на кентском диалекте среднеанглийского. «Жагала», скорее всего, образовано переводчиками Джойса от псковского «сжагать» – ужалить, укусить или псковского же «жагать» – жечь.

94

Руритания – выдуманное европейское королевство, в котором разворачивается действие приключенческих романов английского писателя Энтони Хоупа (1863–1933).

95

День гнева, тот день [повергнет весь мир во прах] (лат.).

96

Невзирая на вышесказанное, вопреки вышесказанному (англ.).

97

Противостоять, препятствовать (англ.).

98

Наивность, простоватость (фр.).

99

Schlemiel, schlemihl, shlemiel (идиш) – растяпа, неудачник.

100

Достойно удивления, странно сказать (лат.).

101

Из стихотворения Роберта Геррика (1591–1674) «О платье, в котором явилась Джулия»:

Вдыхая аромат ее шагов,

Я онемел, я умереть готов —

Весь в благорастворении шелков.

(перевод Т. Гутиной)

102

Целуй-целуй (англ.).

103

Самолюбие, чувство собственного достоинства (фр.).

104

Исправительная колония, поселение ссыльных (нем.).

105

Оптическая иллюзия, обман зрения (фр.).

106

Благонамеренная (фр.).

107

Обеденный зал, столовая (фр.).

108

Уильям Тревор (1928–2016) – ирландский писатель, пятикратный финалист Букера, своего рода «местный Чехов». Мюриэл Спарк (1918–2006) – британская писательница, прославившаяся романом «Мисс Джин Броуди в расцвете лет» (1961).

109

Bagatellenmeister (нем.) – сочинитель музыкальных пустячков.

110

Конец (фр.).

111

Мельктерт (тж. молочный тарт) – африканерский десерт, пирог из песочного теста с начинкой из заварного крема; возник в голландской Капской колонии в XVII в.

112

Сельская местность, деревня (афр.).

113

Кагген – бог-шаман южноафриканских бушменов, часто принимающий облик богомола.

114

Эжен Марэ (тж. Юджин Марэ; 1871–1936) – южноафриканский юрист, естествоиспытатель, писатель и поэт, классик литературы на африкаансе.

115

Муфта (афр.).

116

Дом, жилище (нем.).

117

Курево (афр.).

118

Добрый день, молодые люди (афр.).

119

Добрый день, господин (афр.).

120

Точная цитата из пьесы Сэмюела Беккета «В ожидании Годо» выглядит так: «Л. – (монотонно) Дано существование Бога личного, каковым оно представлено в работах Штампа и Ватмана какакака седобородого кака вне времени и протяженности что с высот своей божьей апатии своей божьей атамбии своей божьей афазии нас любит за редким исключением…» (перевод А. Михаиляна)

121

Досл.: медленная дырка (афр.).

122

Покладистый (афр.).

123

Покладистость (афр.).

124

Сельский люд (афр.).

125

Хозяин (афр.).

126

Мадам (афр.).

127

Местоположение (афр.).

128

Ср.: «Однако не ты построишь храм, а сын твой, исшедший из чресл твоих, он построит храм имени Моему» (3 Цар. 8: 19).

129

Меланхолия (афр.).

130

Вот так! (афр.)

131

Werf (афр.) – двор.

132

Из формулы католического и протестантского брачного обета.

133

«Уинтербергская торговая компания» (афр.).

134

Ярость (афр.).

135

Говно! (афр.)

136

Возможно, Кристиан Барнард (1922–2001), возглавлявший хирургическое отделение этой больницы и проведший в 1967 г. первую в истории операцию по пересадке сердца.

137

Начало «Оды соловью» Дж. Китса (перевод Е. Витковского).

138

Быстрая лодка (браз. порт.).

139

Холостой (фр.).

140

Грузовик (браз. порт.).

141

Благопристойный, надлежащий (фр.).

142

Мамочка (браз. порт.).

143

Военные, хунта (браз. порт.).

144

Между нами (фр.).

145

Возгонка, возвышение (порт.); величественный, гордый, возвышенное (браз. порт.).

146

Навязчивая идея (фр.).

147

Dago (англ.) – презрительное обозначение итальянца, испанца, португальца, латиноамериканца вообще.

148

Мама (браз. порт.).

149

Он не смог бы станцевать даже ради спасения собственной жизни (англ.).

150

Бразильский, бразилец (браз. порт.).

151

Хью Макдиармид (Кристофер Мюррей Грив, 1892–1976) – писатель и поэт, один из лидеров «шотландского возрождения».

152

Уоллес Стивенс (1879–1955) – американский поэт, драматург, юрист; лауреат Национальной книжной премии США (1951) и Пулицеровской премии (1955).

153

Франкофония; страны французского языка (фр.).

154

«Агреже» – диссертация на получение высшей степени преподавателя средней школы.

155

Эме-Фернан-Давид Сезер (1913–2008) – франкоязычный писатель и поэт с Мартиники, антиколониалист, стоявший у истоков концепции негритюда (самоценности и самодостаточности негроидной расы).

156

Ангажированный (фр.).

157

Кровь и почва (нем.).

158

Дирижистов (фр.) – сторонников «дирижизма», политики активного вмешательства государства в экономику.

159

Ария Рудольфа из первого акта оперы Джакомо Пуччини «Богема».

Content

Джон Максвелл Кутзее
Летнее время

* * *

От автора

Отрочество

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Молодость

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Летнее время

Записные книжки 1972–1975

Джулия

Марго

Адриана

Мартин

Софи

Записные книжки недатированные фрагменты

От переводчика

Примечания