Ли Чайлд

Герой: эволюция, или Как мы стали теми, кто мы есть

The Hero.

Lee Child.

TLS.

#ЭКОПОКЕТ.

Права на издание получены по соглашению с HarperCollins Publishers Limited. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title The Hero.

© Lee Child 2019.

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2021.

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2021.

Пожалуй, я начну с опиума

Пожалуй, я начну с опиума. После отступления последнего ледникового периода это почтенное маковое растение привольно росло в естественных условиях на широкой полосе территорий, простиравшихся от Малой Азии до Средиземноморья и Северной Африки. Свидетельства археологов говорят нам, что маком интересовались еще земледельцы каменного века. На берегу Средиземного моря нашли тайник с тщательно законсервированными маковыми семенами, оставленный примерно семь тысяч лет назад. На семнадцати неолитических стоянках на месте современной Европы были обнаружены следы опиума пяти- или шеститысячелетней давности. Кажется, впервые его стали именно выращивать, а не просто собирать более пяти тысяч лет назад в Месопотамии. Местные шумеры называли эту культуру «хал гил», что переводится как «растение, приносящее радость».

Хотел бы я знать, кто первым его попробовал. Хотел бы я знать, кому первому пришла мысль в принципе попробовать что-либо на вкус. Что это был за человек, который, выкопав какой-то странный клубень, вдруг подумал: «О, а знаете что — давайте-ка я его сварю и съем»? И еще интересно было бы узнать, сколько человек погибло, пробуя что-то новое.

Наши предки, по-видимому, были любознательны и беспокойны до сумасбродства. Недавние исследования показали, что неандертальцы были вовсе не такими, как мы долгое время предполагали: они были умнее и сообразительнее нас, сильнее, здоровее, быстрее, выносливее. Они делали лучшие инструменты, заботились о других, были сострадательны, добры, артистичны и организованны.

Однако вместе с тем их характеру, по всей видимости, была свойственна робость. Они перекочевывали на новые места неохотно и с опаской; зачастую новое поселение основывалось в пределах видимости предыдущего. По воде передвигались только в том случае, если был отчетливо виден берег. Наши же предки, Homo sapiens, напротив, бродили везде и всюду — многие, как следует предположить, с печальным исходом. Никакого намека на здравомыслие и осторожность. Психологическая археология, если ее можно так назвать, считает, что Homo neanderthalensis[1] была свойственна болезненная рациональность, в то время как Homo sapiens были просто чокнутые.

Чокнутые настолько, что, когда один из них заметил симпатичный красный цветок, поскреб его незрелую семенную коробочку и увидел выступивший липкий млечный сок, ему пришла в голову идея: «Отлично, соберу-ка я это дело, высушу, а потом буду сосать, жевать или курить». Мне бы хотелось познакомиться с этим человеком. Несомненно, вдохновлявшие его соображения были не столь примитивными, как если бы он, к примеру, нашел морковку и решил откусить кусок. Вот уж воистину, любознательность и беспокойство! (Впрочем, «курить» — не совсем верное слово: маковое молочко не подвергалось непосредственному воздействию огня. Его сперва аккуратно нагревали, а затем вдыхали выделяющиеся пары. Вейпинг пятитысячелетней давности! Ничего нового под солнцем…) Опиум глубоко расслаблял, погружал в состояние блаженства, неудержимой волной накатывал на человека, оставляя его на многие часы в бездействии и бесконечном созерцании. Именно поэтому научное название опийного мака — Papaver somniferum, то есть «мак, который погружает в сон».

Конечно, трудность была в том, чтобы определить правильную дозировку. Даже если это был не дикий, а выращенный человеком мак, предсказать результат было невозможно. Габриэль Фаллопий[2], врач XVI века, сокрушался, что опиум все время получается либо слишком слабым, и тогда он не помогает, либо чересчур сильным, что делает его чрезвычайно опасным. При передозировке пациент начинал дышать все медленнее, пока дыхание не останавливалось совсем. Разумеется, это никуда не годилось. Так начался поиск способов выделения из опиума действующих ингредиентов, которые можно было бы применять в рассчитанных и надежных дозировках.

Как нередко происходит в практической химии, вопрос оставался нерешенным вплоть до XIX века, а точнее, периода между 1804 и 1817 годами, когда немецкий химик Фридрих Сертюрнер[3]сосредоточил внимание на исследовании определенной группы веществ в составе опиумного молочка. Они составляли около 12 %. Судя по всему, активное вещество находилось именно там, а остальные 88 % были всего лишь упаковкой. Сертюрнер преуспел в выделении нужного ингредиента, но методы его экспериментов не отличались тонкостью: своими необдуманными опытными дозировками он едва не убил себя и трех мальчишек, нанятых им в помощь. Все то же самое — любознательность и беспокойство, граничащие с безумием. Однако в конечном счете Сертюрнер дожил до того дня, когда смог объявить, что успешно выделил субстанцию, которая отныне могла надежно применяться для получения прилива неизъяснимого блаженства. Кроме того, у вещества имелся приятный дополнительный эффект: оно оказалось сильнейшим из известных на то время обезболивающим. Свое новое открытие Сертюрнер решил назвать морфином, в честь греческого бога грёз.

В последующие десятилетия морфин не терял своей популярности, особенно после изобретения шприца для подкожных инъекций в качестве средства доставки вещества в организм. Гражданская война в Америке предоставила обширное поле для изучения обезболивающих возможностей морфина. Они оказались великолепными. Раненые солдаты называли морфин «лекарством Господа Бога». Однако это лекарство вызывало неизбежное привыкание. Об опиуме и раньше было известно, что от него не отказаться: в XVI веке один путешественник, посетивший Венецию, наблюдая пристрастившихся к опиуму турок, замечал, что без своей дозы они «очень быстро умирают». Причем тогда речь шла о составе, включавшем 88 % упаковки! С морфином же и подавно были шутки плохи. В Америке к концу 1860-х годов уже насчитывались миллионы людей, попавших к нему в плен. То же относилось и к другим местам, разве что цифры были менее впечатляющими. Так начался новый поиск: теперь задача состояла в том, чтобы убрать привыкание к веществу, сохранив обезболивающий эффект и способность приносить блаженство.

В истинно британском стиле решение (точнее, тогда его посчитали решением) случайно нашел в 1874 году химик Чарльз Ромли Элдер Райт, который вскорости забросил исследования, очевидно, сочтя их бесперспективными. Спустя 20 лет и тоже случайно такое же открытие независимо от Элдера Райта сделал немецкий химик Феликс Хоффман. Он пытался синтезировать кодеин[4] — это младший брат морфина, химически аналогичное вещество, но менее сильное и не вызывающее такого привыкания. Вместо этого его новое средство оказалось вдвое сильнее морфина, доставляло вдвое больше блаженства — и совершенно не вызывало привыкания. По крайней мере, так заявлял Хоффман в то время.

Его продукт разошелся по всему миру, даруя то же самое желанное чувство — глубокое тепло, полное удовлетворение, неудержимый эффект. Он выполнял свою функцию вдвое лучше морфина и был гораздо сильнее опиума. Его добавляли в детский сироп от кашля, в успокаивающую настойку для женщин. Впрочем, быстро выяснилось, что утверждение об отсутствии привыкания было враньем. Изобретение Хоффмана вызывало ужасающую зависимость. Многие жизни были разрушены, люди умирали, свирепствовала преступность. (Однако корпорации уже сделали на этом деньги.)

И как же назвал Хоффман свое изобретение, из-за которого люди в лучшем случае часами лежали без движения, апатичные, погруженные в бесконечное созерцание, а в худшем — оно разрушало их жизни и понемногу убивало? Он дал ему имя «героин» — от немецкого слова, означающего «героический»[5].

Почему именно это слово?

Лучший лингвист, которого я знаю…

Лучший лингвист, которого я знаю, — это моя дочь Рут. Больше всего она увлечена внутренней структурой языка, но также ей интересна английская этимология, она очарована происхождением слов, их меняющимися значениями и тем, как они незаметно влияют на характер и настроение текста. Как-то мы ехали из Нью-Йорка в Филадельфию — я на литературный вечер в Свободной библиотеке, а она присоединилась ко мне, чтобы встретиться со старыми друзьями по колледжу, — и мы целых два часа проболтали об употреблении герундия[6]на рекламном плакате, который увидели у дороги. В чем его функция? Располагает ли он к большей открытости, создает ли более теплую атмосферу, вызывает ли чувство вовлеченности и участия? В основном говорила она, а я слушал. Я вообще очень редко могу сказать что-либо новое для нее.

Единственное, чем я смог блеснуть за последние годы в этой области, — это происхождение английского слова rival[7], но здесь у меня незаслуженное преимущество. Я юрист по образованию и изучал историю английского права, поэтому мне известно, что в древности основным предметом всевозможных исков о гражданских правонарушениях и долговых обязательствах были водоемы — истощение запасов воды в верховьях или, наоборот, затопление низовий и тому подобное. Соответственно, английское слово rival происходит от латинского rivalis — тот, кто имеет тяжбу по поводу реки.

Несмотря на исключительную строгость к самой себе и грамматически-взыска-тельное отношение к языковым структурам, в спорах сторонников прескриптивной и дескриптивной лингвистики[8] Рут занимает очень терпимую позицию. Она не против, чтобы слова меняли значения. То же относится и к общепринятым грамматическим правилам. Она считает, что язык формируется его носителями согласно их потребностям. Рут никогда не станет отталкивать людей только за то, что они говорят недостаточно красиво или бегло, — в отличие от древних греков, которые презирали всех, кто не говорил на их языке. «Варвар» — это греческое слово, означающее «дикарь», причем имелись в виду не обязательно жестокие и грубые люди, склонные к физическому насилию, но и все те, чья дикость заключалась единственно в том, что они не умели говорить по-гречески. Грекам казалось, что эти люди способны издавать лишь бессмысленные звуки наподобие блеянья — «вар-вар-вар», поэтому они назвали их «варварами». Рут не такая, как эти греки.

Сам я нахожусь где-то посередине между двумя полюсами. Я считаю, что у слов должны быть общепринятые значения, иначе мы и не сможем сказать ничего, кроме «вар-вар-вар». Если мне назначат встречу на бейсбольной площадке, я не приду на хоккейный стадион. Если у меня попросят сигарету, я дам сигарету, а не ключи, авторучку или носовой платок. Словам надлежит прояснять смысл, а не затуманивать его, но это вовсе не означает, что они никогда не должны меняться. Меня вполне устраивает миграция значений в таких словах, как rival. Не сомневаюсь, что в современном смысле оно впервые появилось как метафора или, более вероятно, как сравнение. Кто-нибудь сказал: «Вы двое так спорите, словно… словно у вас тяжба из-за реки!» Сравнение оказалось удачным, и в результате произошла миграция смысла, сохранившая основное эмоциональное содержание оригинала, но перенесшая его на другой контекст.

Также я ничего не имею против заимствований. Например, возьмем английское слово addict — человек, питающий болезненное пристрастие к чему-либо (поскольку уж мы упомянули здесь миллионы таких людей). Это слово произошло от латинского addictus, которое обозначало должника, отданного за долги в рабство своему кредитору.

Хотя ничего подобного уже давно не происходит, когда понадобилось новое слово (вскоре после открытия Сертюрнера, что неудивительно), слово addict оказалось наиболее удачным выбором: позор человека, не платящего долг, сменился позором того, кто покорился своей зависимости, причем оба значения сохранили связь с выразительной, практически буквальной, метафорой рабства. Меня вполне устраивает, что слово nice[9] за многие века сменило значение неодобрительной оценки на похвалу, а слово bully [10] мигрировало в противоположном направлении[11]. Я запросто могу использовать выражения, изобретенные пять минут назад. Когда я был мальчишкой, слово sick[12] означало то, чем ты притворялся, чтобы не идти на работу. Теперь оно значит нечто замечательное, превосходное[13]. Вскоре и это значение изменится. Его позабудут, как забыли множество модных словечек, которые мы употребляли в давние годы. Ну и бог с ними!

Однако необходимо заметить, что время от времени здравый смысл все же уступает дорогу педантизму. Лично меня больше всего раздражает слово dilapidated — «ветхий, полуразвалив-шийся». Вот же, прямо посередине слова, стоит латинское lapis — «камень»! То есть когда о здании говорят dilapidated, это значит, что в нем не хватает камней: может быть, они вывалились или их специально вынули, украли, чтобы использовать в других постройках. Следовательно, ни дощатая хибара, ни кирпичный дом не могут быть dilapidated — в них ведь никогда и не было камней! Такие вещи могут вызывать раздражение.

Вот они, опасности классического образования. Сейчас ничему подобному уже не учат, но учили на протяжении доброй пары веков до моего рождения. Любой образованный человек в Европе получал солидные знания в области классических языков. Конечно же, был с ними знаком и тот, кто изобрел слово addict. Думаю, не будет преувеличением сказать, что латынь и греческий были известны в любом доме, где имелись хоть какие-то книги помимо Библии. А если владелец такого дома еще и проучился какое-то время в университете, то к накопленным знаниям о классических языках добавлялась и культура народов, которые на них говорили, их истории, мифы и легенды. Несомненно, и Габриэль Фаллопий был со всем этим знаком. И Фридрих Сертюрнер, конечно же, знал о греческом боге грез (и, скорее всего, не отказался бы потратить 45 минут на дискуссию о том, почему это бог именно грез, а не сна). В Германии XVIII–XIX веков любой человек, имевший квалификацию фармацевта, конечно же, знал такие вещи.

Это относится и к Феликсу Хоффману. Итак, почему же он назвал открытое им вещество героином?

Еще до того, как я узнал, что это действительно так…

Еще до того, как я узнал, что это действительно так, я всегда смутно предполагал, что «герой» — древнегреческое слово. Мне казалось, что у него подходящее звучание. Кроме того, еще я смутно предполагал, что и в нынешнее время это слово может обозначать что-то сложное, значимое и до сих пор отдаленно актуальное для современного греческого наследия. Поэтому я наивно решил, что нашел доказательство своей правоты, когда впервые прибыл в Нью-Йорк в 1974 году. Я тогда питался в греческих столовых с пышными классическими названиями наподобие «Парфенон» или «Акрополь», а также в греческих уличных лавках, зачастую не имевших вообще никакого названия. Тем не менее в меню любого из таких заведений имелись hero sandwiches[14]. «Видимо, это дань уважения традиции, — решил я, — наподобие сине-белых стаканчиков для кофе навынос[15], и заодно веление культурного наследия, нечто вроде ритуального коленопреклонения». Хотя, скорее всего, это просто рекламный ход, что-то вроде: «Съешь этот великолепный сэндвич — и ты тоже станешь легендарным героем, которого будут прославлять тысячи лет». Как слоган «Завтрак чемпионов» в рекламе хлопьев Wheaties.

Ничего подобного! Как выяснилось, слово hero было всего лишь нью-йоркским вариантом произношения греческого gyro[16] Сэндвич-герой оказался просто сэндвичем с начинкой из мяса, которое срезали тонкими ломтиками с большого куска, медленно вращающегося на вертеле над жаровней. То же самое появилось в Британии несколько лет спустя под названием «кебаб» — может быть, действительно значимое для современной культуры явление, но не имеющее никакого отношения к античному наследию.

Тем не менее «герой» — все же действительно древнегреческое слово. И несомненно, как и в слове «варвар», стоящая за ним концепция определена — а точнее, бессознательно вылеплена в мельчайших подробностях — нуждами, заботами, желаниями, предрассудками, стремлениями и страхами, характерными для этой древней культуры. У всех историй есть свое предназначение, и чем история старше, чем больше испытаний она прошла, тем ее предназначение ближе к каким-то базовым понятиям. Определить, в чем именно оно состоит, может быть затруднительно. Воображение — странное изобретение человечества. Совместить его с беспощадной логикой эволюции не всегда просто.

Сегодня нам известны потрясающие вещи о происхождении человека. Когда я был студентом-юристом, моя подруга (а впоследствии и поныне моя жена) Джейн параллельно изучала первобытную историю и археологию. Юриспруденция, кажется, никогда не была особенно популярным предметом, а вот ее область исследований в то время переживала небывалый подъем. Вот-вот должны были найти «Люси» — окаменелые останки Australopithecus afarensis[17], представителя семейства гоминидов женского пола. «Люси» была двуногой прямоходящей, полностью сформировавшейся женской особью 12 лет. Возможно, она погибла, упав с дерева.

Почему-то эта находка захватила воображение людей. Совершенно не похожая на нас, «Люси», находясь в своем отдаленном первобытном прошлом, тем не менее чем-то была нам созвучна.

Как выяснилось, ее прошлое было не таким уж и отдаленным. Все сорок с чем-то лет после окончания нами университета представляли собой непрерывный шквал открытий и исследований. Я до сих пор живо интересуюсь всем этим и стараюсь, насколько могу, оставаться в курсе новостей. Возраст самого древнего общего предка, которого мы разделяем со всеми остальными видами, составляет около семи миллионов лет. С тех пор мы эволюционировали уже самостоятельно, поколение за поколением, в непрерывной борьбе. Сперва наша продолжительность жизни была короткой, как у животных, но постепенно она росла, дойдя до современного уровня, когда за время существования одного поколения считают период около 25 лет. Таким образом, арифметика здесь представляет собой, так сказать, движущуюся мишень, и какие-либо точные подсчеты затруднительны. Но можно с достаточной уверенностью предположить, что за время самостоятельной эволюции нашего вида сменилось 400 тысяч поколений.

Я представляю себе: вот стоит моя мать, за ней — моя бабушка, которая во многом на нее похожа, дальше — прабабушка, тоже не очень сильно от них отличающаяся… И далее бесконечный ряд из 399 997 других женщин, стоящих друг за другом, — каждая очень похожа на свою соседку спереди и сзади. Однако постепенно изменения накапливаются, уходя к маленькой обезьяноподобной фигурке в самом конце. «Люси» в этом ряду должна находиться примерно под номером 200 тысяч, если она, конечно, вообще относится к нашей ветви. (Есть мнение, что это не так.) Этот ряд, в целом и по отдельности, представляет собой поразительный, невероятный репродуктивный успех: каждая из этих 400 тысяч женщин выжила, успела родить дочь, и ее дочь тоже выжила и родила дочь. И эта последовательность продолжалась на протяжении миллионов лет — через ледниковый период, засухи, голод, эпидемии, пока в конце не появилась моя мать. На этом женская линия, длившаяся семь миллионов лет, внезапно прервалась: хотя моя мать выжила и родила четверых детей, все они оказались мальчиками. Ничего особенного. Так происходит сплошь и рядом. Но тем не менее думать об этом грустно: после 400 тысяч поколений внезапно не оказалось женщины, которая бы встала перед моей матерью, чтобы принять эстафету.

Эти семь миллионов лет прошли не очень-то весело. Они вовсе не были неудержимым триумфальным шествием к той точке, где мы находимся сейчас. По большей части мы находились в самом низу пищевой цепочки. Ранние останки древнего человека чаще всего находят в логовах гиен и других подобных местах, куда затаскивали альфа-хищники, чтобы расправиться. Мы были слабыми, медлительными, часто ослабленными из-за голода и ран. В целом мы никуда особо не двигались. А потом произошло нечто непредвиденное.

Вся эволюция основывается на случайных мутациях. Каждая из этих 400 тысяч женщин похожа на свою предшественницу и последовательницу, но они не являются копиями. Чаще всего мутации проявляются в виде незначительных, не слишком-то и важных, почти незаметных изменений, сменяющих друг друга. Некоторые мутации ослабляют вид — они быстро исчезают. Другие оказываются благоприятными — такие мутации широко распространяются и благодаря более перспективной генетике могут задержаться на сотни поколений. Некоторые крайне успешны, ввиду чего распространяются еще быстрее. Именно это, по-видимому, произошло с мутацией нашего мозга: внезапно он стал увеличиваться в размерах. Хотел бы я лично понаблюдать за ранними стадиями этого развития! Некоторые из наших предков, должно быть, вели себя как настоящие бандиты. Их генетическое развитие оказалось настолько ошеломляющим, что на протяжении какой-то секунды — с нашей отдаленной точки зрения — наш мозг, согласно археологическим свидетельствам, стал просто огромным.

На этот счет идет давний спор о курице и яйце: то ли увеличившийся объем нашего мозга стимулировал развитие мозговой деятельности, то ли, наоборот, развитие мозговой деятельности привело к увеличению объема мозга. Или, может быть, эти процессы происходили параллельно? Как бы там ни было, одна из новоприобретенных способностей наших предков оказалась решающей. Из слабой никчемной жертвы мы превратились в самое сильное животное на планете. И этой решающей способностью было развитие речи.

Это была не обычная речь, которая, скорее всего, к этому моменту у нас уже имелась. Она есть у многих животных; например, луговые собачки, вид североамериканских грызунов, подают друг другу разные сигналы в зависимости от того, находится хищник в небе или на земле. Но наш язык был синтаксическим. Огромное расширение диапазона позволило нам рассуждать, строить стратегии, координировать свои действия, спорить, предугадывать события и заранее планировать варианты на случай непредвиденной ситуации. Если прежде группа из одиннадцати человек практически не имела шансов на победу, теперь она внезапно превратилась в одно большое существо, которое действует слаженно и которое смертельно опасно.

«Внезапно» — это, конечно, преувеличение; даже настолько стремительные эволюционные изменения в тот момент наверняка казались медленными.

Все это случилось примерно 10 тысяч женщин назад. Предыдущие 390 тысяч человечество не умело рассуждать, строить стратегии, координировать свои действия, спорить, предугадывать события и заранее планировать варианты на случай непредвиденной ситуации. Теперь все стало по-другому. Преимущества были очевидны. Одной из книг, валявшихся в нашей спальне в студенческие годы, была «Экономика каменного века» Маршалла Салинса[18].

В ней он делает удивительное утверждение: никто и никогда не будет жить в таком изобилии, как жили люди каменного века в лучшие времена этого периода. На протяжении тысячелетий вокруг них имелось в избытке все, что им было необходимо, и они прекрасно научились добывать это. Их секретным оружием была развитая речь.

Нынешние ученые, как им и положено, опираются только на факты и — «ничего кроме фактов, мэм»[19] — только на то, что можно доказать. Они говорят о подъязычной кости, доказывая, что переход к прямохождению изменил положение нашей гортани и некоторых мягких тканей, сместившихся вниз, что впоследствии оказалось очень кстати, поскольку открыло новые возможности для произнесения более разнообразных и сложных звуков, которых требовала развитая речь. Таков научный подход к вопросу. Писателю же интереснее попытаться представить: а что, собственно, говорили эти люди? Допустимо ли строить такие предположения? Честно говоря, мне все равно. Подобные размышления — личное дело каждого. Я не пытаюсь никого ни в чем убедить и не претендую на вклад в академическую науку.

В любом случае иногда такие предположения приводят к интересным результатам. Еще одна книга, валявшаяся у нас в спальне, называлась «Происхождение женщины». Ее автор, валлийка Элейн Морган, в основном писала киносценарии. Помимо множества других работ, она написала несколько эпизодов для телесериала «Дневник доктора Финли». У нее было множество наград: две премии BAFTA, две премии американской Гильдии сценаристов, премия фестиваля Prix Italia и звание «Сценарист года» от британского Королевского телевизионного общества за сценарий для сериала «Завет молодости»[20] по книге Веры Бриттен. Также она по-любительски, но с большим энтузиазмом интересовалась вопросами эволюционной антропологии и происхождения человека. Ее раздражал принятый в современной популярной науке подход, который разделял, в частности, Десмонд Моррис[21], отводивший мужчинам главенствующую роль.

Элейн Морган считала Морриса классическим примером взгляда на историю как на историю мужчин. Так, Моррис доказывал, что мужчины лишились волосяного покрова на теле, поскольку были охотниками и носились по саваннам, преследуя дичь, для чего требовалось интенсивное потоотделение. Хорошо, возражает Морган, но почему же женщины тоже лишились волос — и еще в большей степени, чем мужчины, — если они бездельничали дома, сидя на собственном заду, который, по утверждению Морриса, именно для этой цели приобрел обширные размеры?

В своей книге Морган брала известные факты и подключала писательское воображение, чтобы понять, как мы проделали свой эволюционный путь.

Почему люди — единственные млекопитающие с рудиментарными перепонками между пальцев?

Почему люди — единственные млекопитающие, которые плачут солеными слезами?

Почему оставшиеся на нашем теле волосы не создают сопротивления при плавании в воде? Задавая себе эти и другие подобные вопросы, Морган пришла к выводу, что многие наши предки должны были провести достаточно долгий период — не меньше нескольких сотен тысяч лет — на берегу моря, подолгу находясь в воде. Очевидно, они были вынуждены уйти из лесов и саванн, либо изгнанные соперниками, либо в поисках убежища от повышающихся температур. Именно Морган внесла наибольший вклад в то, что получило название «теория водной обезьяны»[22]. Разумеется, ее рассуждения подверглись насмешкам как выдвинутые любителем и, что гораздо хуже, — женщиной. Однако сейчас, спустя почти 50 лет, эта теория начинает находить некоторое признание. Содержащиеся в морепродуктах питательные вещества и правда замечательно способствуют развитию мозга. Для того, кто плавает на мелководье, язык тела и жесты практически бесполезны, что могло стимулировать общение при помощи голоса. У некоторых ископаемых гоминидов описаны выросты и деформации ушных раковин, аналогичные тем, что встречаются у современных дайверов и серферов. Тела новорожденных детей покрыты vernix caseosa — первородной смазкой, воскоподобной водоотталкивающей субстанцией, которая защищает кожу первое время. Такая же смазка имеется у тюленей и морских львов. Есть и другие аргументы. Как я уже сказал, иногда любительские предположения приводят к интересным результатам.

Итак, о чем же говорили люди 10 тысяч поколений назад? Не забывайте, они еще не были похожи на современного человека. Согласно подсчетам палеоантропологов, умственные способности, поведение и психика древних людей стали близки к нашим лишь около 1750 женщин назад. В том смысле, что если бы мы отправились на машине времени в тот период, взяли какую-нибудь сиротку и привезли к себе домой, то она выросла бы такой же, как и все другие современные дети с их айпадами, айфонами, соцсетями и мелкими школьными драмами. Но если бы мы отправились дальше в прошлое, это бы не сработало: девочка никогда не стала бы своей в нашем мире. Десять тысяч поколений — гораздо более ранняя отметка.

В те времена люди были еще очень примитивны, хотя и пользовались речью. Как мне кажется, у тех людей речь должна была быть строго функциональной, использовавшейся только для передачи информации.

То, что я говорил об изобилии каменного века, касается только соответствия запросов и возможностей, и то лишь в лучшие времена. Это вовсе не значит, что люди жили беззаботной жизнью, полной наслаждений. На протяжении большей части каменного века каждый их день был наполнен тяжелой работой, опасностями и проблемами. Охота на крупную дичь была изматывающим, смертельно опасным занятием. Сбор подножного корма требовал исключительной организованности, чтобы быть эффективным. Тем временем другие хищники также старались удовлетворить свои запросы и пробовали имеющиеся возможности. Настораживающе большой процент человеческих останков каменного века носит следы чьих-то зубов. Возможно, нашим предкам приходилось поддерживать огонь по ночам и кто-то всегда стоял на страже.

Другими словами, как мне кажется, эти люди ничего не выдумывали. Думаю, вначале это было просто неизбежно. Все могущество сложного языкового общения, обеспечивавшего выживание вида, основывалось на том, что все говорили правду. Или, если точнее, на том, что люди тогда еще не осознавали, что речь можно использовать как-то иначе. Если бы кто-то сказал, что видел в соседней долине мамонтов, зная, что на самом деле их там нет, то это утверждение, каким бы оно ни было великолепным само по себе в смысле беглости, разнообразия используемых слов и сложности выражений, немедленно и фатально подорвало бы саму эволюционную ценность речи. Ведь в таком случае речь не имела бы никакой практической пользы для решения ситуации, а следовательно, очень быстро превратилась бы в еще одну незначительную, не слишком-то и важную, почти незаметную диковину. Но этого не произошло, поскольку моя 9998-я прабабка воспринимала все сказанное всерьез.

И здесь, поскольку я не только любитель, но к тому же еще и мужчина, кто-нибудь наверняка заметит, что моя теория изначальной правдивости языка наивна. «Даже шимпанзе врут», — скажут они. (И это действительно так: было замечено, как плохие шимпанзе верещат на своем обезьяньем языке: «Беги! Беги! Хищник идет!» — когда в действительности никакого хищника нет. Хорошая обезьяна в панике бросает свой банан, а плохая его подбирает и съедает.) И я соглашусь: наверняка мы поступали так же когда-то давным-давно, это было нечто вроде древнего животного рефлекса, существовавшего где-то в самом начале, среди первых 390 тысяч женщин, когда наше сознание еще находилось на уровне шимпанзе.

Но не 10 тысяч женщин назад. В то время наши предки были уже слишком умны, чтобы так поступать. Сколько других явных эволюционных выгод было упущено из-за внутреннего саботажа?

Каменный век, или палеолит…

Каменный век, или палеолит, длился очень долго. Как можно догадаться по его названию, он начался с изобретения каменных орудий, что произошло около 200 тысяч поколений назад, примерно в то же время, когда «Люси» упала с дерева. Разумеется, пока наши предки развивались и эволюционировали, прогресс сначала был очень медленным и оставался таким долгое время, потом он начал набирать обороты, пока около 10 тысяч женщин тому назад не произошел рывок в развитии (именно тогда, что неудивительно, у нас появилась речь). Был открыт новый способ изготовления орудий — техника подготовленного ядра, которая чем-то отдаленно напоминала современные методы серийного производства. До этого обработчики кремня делали, скажем, ручной топор из любого подвернувшегося под руку камня. Теперь все камни подвергались предварительной сортировке согласно форме, размеру и текстуре, так что для изготовления конечного продукта требовалась лишь минимальная доработка. Производительность резко подскочила. Были также изобретены крошечные каменные орудия — микролиты, которые использовались для изготовления первого составного оружия, такого как наконечники копий и стрел.

Вероятно, лишь очень немногие из этих прогрессивных технологий были почерпнуты из контактов с соседними племенами и народами. В то время популяция людей была все еще крошечной и находилась под постоянной угрозой со стороны климата. Примерно две тысячи поколений назад наступили суровые холода (я представляю себе свою 1998-ю прабабку, терпеливо стоящую в ряду в тяжелой меховой шубе), а спустя еще 800 поколений моя прабабка была одной из каких-нибудь двух тысяч женщин, оставшихся в живых на территории, которую мы сейчас называем Европой. Только самые сильные смогли пройти через этот жестокий критический период — те, кто лучше всего мог рассуждать, строить стратегии, координировать свои действия, спорить, предугадывать события и заранее планировать варианты на случай непредвиденной ситуации. (Учитывая обстоятельства, вариантов должно было быть как можно больше.) Правдивость речи заправляла всем.

Однако постепенно с речью начинало происходить нечто странное и новое. В какой-то момент женщины стали рассказывать придуманные истории о несуществующих людях. Причем это была не ложь, которая угрожала бы эволюционной ценности речи, — это был радикальный скачок мышления в совершенно новом, доселе неслыханном направлении. Возник параллельный, выдуманный мир, где происходили события, основанные на опыте, но не ограничиваемые фактами. Другими словами, была изобретена фантазия. Сложно сказать, когда именно это случилось; слово не артефакт, который можно раскопать и поместить в музей. Когда умолкают последние отзвуки слова, оно исчезает навсегда. Но, возможно, нам удастся вычислить этот момент, сопоставив его с другими видами зарождающихся искусств. Мы знаем, что женщина, стоявшая на 2998-м месте перед моей прабабкой, уже играла на музыкальных инструментах: были найдены относящиеся к этому времени костяные флейты с просверленными отверстиями для пальцев. Мы также знаем, что женщина, стоявшая за 500 позиций до этой флейтистки, уже рисовала: мы видели ее жутковатые работы в самых различных местах. И для музыки, и для рисования нужны специальные инструменты: флейты и барабаны, краски и кисти. А чтобы рассказывать истории — только голос. Голоса у наших предков уже имелись, и они были способны выражать самые различные и сложные понятия. Поэтому можно предположить, что сочинять истории стали до изобретения музыки и рисования — возможно, гораздо раньше. Может быть, женщина, стоявшая на 4998-м месте перед моей прабабкой, уже рассказывала придуманные истории о несуществующих людях. Но зачем?

Она все еще жила в доисторическую эпоху, дарвиновские законы никто не отменял. Никакие модели поведения не могли остаться актуальными, если они хотя бы чуть-чуть не повышали вероятность, что их носитель будет жив на следующее утро. Для легкомыслия не было места. Лучшие времена прошли, золотой век закончился. Климат понемногу менялся, представители мегафауны вымирали, другие хищники действовали все отчаяннее. Чем тут могла помочь фантазия? А она наверняка играла какую-то роль, в противном случае ей пришлось бы выродиться в незначительную, не слишком-то и важную, почти незаметную побочную тропинку эволюции. Как мы знаем, этого не произошло. Как ни удивительно, фантазия стала едва ли не стержнем нашей натуры. Официально мы называем себя Homo sapiens, но кое-кто говорит, что лучше бы подошло имя pan narrans — «обезьяна, рассказывающая истории». Должно быть, эти истории нам чем-то очень помогали, иначе почему они возникли именно тогда, когда снова подступили голод и опасность? Сперва у нас увеличился в размерах мозг, потом возник сложный язык, затем были тысячелетия тренировок по построению стратегий в реальных условиях, и вот теперь появилась фантазия — как раз тогда, когда ледяные поля двинулись на юг и перед нами замаячило время сурового отбора. Именно творческое применение всех этих четырех факторов вместе обеспечило нашим немногочисленным предкам выживание.

И истории играли в этом не последнюю роль. Дающие вдохновение, вселяющие уверенность и силу истории каким-то образом повышали вероятность, что тот, кто их слушает, на следующее утро будет все еще жив. Возможно, в первой из таких историй рассказывалось о девочке, которая вышла из пещеры и встретила саблезубого тигра. Однако она не растерялась, повернулась и убежала обратно в пещеру! Другими словами, это было некое иносказание, дающее поддержку, обучающее, как можно справиться с опасностью и выжить. Даже если ты и окажешься на краю скалы, тебе не обязательно падать. Вдохновение, уверенность и сила. Прошла еще сотня поколений, и история получила развитие. Девочка выходит из пещеры, встречает саблезубого тигра, но у нее с собой топор, и она убивает тигра с одного удара! Она возвращается домой с победой! Так родился триллер — прямо там, 4900 женщин назад.

Тут стоит спросить: а что все это время делали неандертальцы? Имелся ли и у них развитый язык? Почти наверняка. Их мозг был больше, чем у нас. Очевидные инженерные преимущества их поселений трудно объяснить, не предположив наличия у них развернутого общения. Итак, они тоже, как и мы, подходили к критическому периоду, обладая мозгом, речью и способностью строить стратегии в реальных условиях. Но сочиняли ли они еще и истории? Или же они оказались чересчур рациональны, чтобы одобрять придуманные истории о несуществующих людях? Может быть, они просто не были способны на такой радикальный скачок в мышлении? Возможно, у них не хватило нейронных связей? Разумеется, мы никогда не узнаем наверняка, но стоит отметить, что через некоторое время после того, как льды и холода усилили хватку, неандертальцы перестали существовать. Наша собственная популяция тоже стремительно сокращалась, но их численность падала быстрее, и в конце концов они просто вымерли. Теперь конец их линии лишь смутно виднеется где-то вдалеке, примерно наравне с женщиной, стоящей на 1800-м месте перед моей прабабкой.

Возможно, трех факторов оказалось недостаточно. Возможно, именно фантазия оказалась необходимым четвертым пунктом. Все, что мы знаем наверняка, — это что во всей Европе лишь около двух тысяч мужчин и двух тысяч женщин сумели выбраться с той стороны критического периода. Все они были абсолютно безумны. И как нам известно, поскольку мы переняли от них эти качества, все они были вооружены свирепой волей к жизни и огромной любовью к историям.

Человеческое население Европы…

Человеческое население Европы восстанавливало свои силы на протяжении многих поколений, пока женщина, стоявшая, скажем, на 500-м месте перед моей прабабкой, не обнаружила себя в относительно стабильной обстановке. Некоторые обстоятельства ее жизни претерпели незначительные изменения в сравнении с жизнью ее предшественниц. Люди реже охотились на больших животных и чаще на маленьких, росло мастерство изготовления инструментов и оружия из очень мелких камней — микролитов. Собирательство было более широко распространено и более разнообразно. Вероятно, она жила на берегу океана или реки, где имелось множество самой разной еды. Хотя она этого и не знала (а если бы и знала, ей наверняка было бы все равно), но к этому времени она уже жила в периоде, который археологи будущего назовут мезолитом, то есть средним каменным веком (от греч. mesos — «середина» и lithos — «камень»). Это был короткий интервал длиной в 10 тысяч лет до того, как все поменялось снова. Жизнь в ту пору была проста, незатейлива и вполне комфортна.

Место, где она жила, имело лишь один серьезный недостаток. Далеко к северу от нее, вне поля ее зрения (и уж конечно, за пределами ее мезолитического понимания), продолжали таять пласты льда в милю толщиной, отчего уровень моря понемногу поднимался. Возможно, она жила в плодородной долине рядом с быстрой речкой, в которой было полно рыбы, в рощах водилась дичь, по диким пастбищам бродили стада травоядных животных, было сколько угодно ягод и корешков. Все это было отлично, за исключением одного момента: сейчас эта долина находится на дне Северного моря. Может быть, лишь 50-я по счету из ее потомков заметила, что что-то не так. Ей пришлось перебраться немного выше по своей долине. Потом еще выше.

Совершенно случайно выбранное ею направление оказалось западным. На запад продолжала перемещаться и ее дочь, а за ней внучка и правнучка и так далее, пока, наконец, женщина, стоящая на 400-м месте перед моей прабабкой, не добралась до земли, в очертаниях которой мы могли бы смутно опознать современную Британию.

Она взяла с собой все, что унаследовала от тех двух тысяч пар, которые пережили ледниковый период, плюс все то, чему научились последующие четыре сотни поколений, передав эти знания ей. У нее имелся развитый мозг, сложная речь, умение строить стратегии в реальных условиях, свирепая воля к жизни — и огромная любовь к историям.

Историям нужны действующие лица…

Историям нужны действующие лица. Как мне представляется, вначале это были абстрактные, символические фигуры. Девочка, которая ушла из деревни; мальчик, убежавший от медведя; старик, который обязательно должен прийти, буквально со дня на день, чтобы рассказать, где искать диких быков. Видимо, одни истории оказывались популярнее других, поскольку были более вдохновляющими и поучительными. Я думаю, наибольшим спросом пользовались рассказы о тех, кто смог избежать неминуемой смерти. Или о тех, кого удалось спасти в последнюю минуту, когда казалось, что все потеряно. Через какое-то время главные персонажи этих историй стали нарицательными: та самая девочка, тот самый мальчик, тот самый мужчина, та самая женщина. Не второстепенные персонажи — если они вообще были. Не тот мальчик, который поступил неправильно, и не та девочка, которую съел медведь. Как мне думается, именно с этих давних времен и вплоть до настоящего времени в историях появились главные персонажи. Вначале, вероятно, это были просто типажи. Сами истории стали называть по тому типажу, который играл в них главную роль: история о храброй девочке, об искусном охотнике, о мудрой старухе.

Разумеется, следует помнить, что никто из них не существовал на самом деле. Они все были выдуманными. В любой истории есть только два настоящих человека — рассказчик и слушатель. У рассказчика имеются свои цели, а у слушателя — потребности, и на этом строится история. Если слушатель хочет просто развлечься, а рассказчик — понравиться, история получится легкой и незамысловатой. Но если слушателю требуется ободрение или утешение, а рассказчик, допустим, стремится подготовить свою семью к грядущим тяжелым испытаниям, то история, скорее всего, окажется драматической, напряженной, полной опасностей и преград, которые главный герой станет преодолевать, чтобы в конце концов одержать решительную победу. В конце таких историй на губах слушателя играет напряженная и решительная улыбка, а влажные от слез глаза устремлены на далекий горизонт.

Чтобы сделать главных героев яркими и запоминающимися, рассказчики придавали им все больше возможностей, а их характерам — все больше сложности. В какой-то момент у них появились имена, своя предыстория и родословная, вероятно, даже родственные связи с героями ранее рассказанных историй. Также они понемногу начинали обладать все большей силой и могуществом, потрясающей выносливостью и благородством целей. Они превратились в невероятных, легендарных личностей, заметных издалека, способных вести за собой. Если они получались слишком уж невероятными, их способностям давались сверхъестественные объяснения.

Короче говоря, они стали идеализированными фигурами, образцами желаемого поведения. Однако кто создавал эти идеалы? Чьи это были желания? Вспомним, что все герои в истории выдумываются рассказчиком, причем с определенной целью, которая может быть неосознанной, идущей из глубин подсознания, а может быть изначально четко поставленной.

Кто были эти рассказчики? Мы очень мало знаем об устройстве палеолитического и мезолитического общества. Возможно, там и знать-то было особо нечего. Стиль жизни охотников и собирателей предполагает сотрудничество и равноправие. Возможно, от членов группы или племени и требовалась лояльность к своему сообществу, но внутри таких сообществ, скорее всего, царили неформальные отношения. В таком случае успех флейтистов, художников и рассказчиков зависел только от их собственного мастерства. Для сказителей успех должен был складываться из двух частей. Прежде всего, нужно было придумать захватывающую историю, иногда экспромтом. (Впрочем, в наше время лучшие «импровизированные» истории бывают отрепетированы до мельчайших деталей, и не думаю, что в каменном веке было как-то по-другому.) Второй фактор, влияющий на успех, — это талант рассказчика. Вполне возможно, что речь шла не просто о рассказе, но о драматическом, экспрессивном, ритмически выдержанном исполнении истории. Это сейчас речь считают всего лишь каким-то стилистическим приложением к письменности. А тогда речь была в буквальном смысле человеческим голосом, теплым, живым, завораживающим, увлекающим за собой. Аналог бестселлера «Нью-Йорк таймс» в то время представлял собой рассказчицу, у ног которой сидят двадцать жадных слушателей. Не то что парень в соседней хижине — у него всего пять человек, да и те беспокойно ерзают. Понятное дело, что парню ничего не светит; он уже наполовину погрузился в забвение. Пятеро его последователей вскоре присоединятся к аудитории нашей сказительницы, и она станет местной звездой наряду с мальчиком, умеющим находить трюфели, и хозяйкой собаки, которая охотится на оленей.

А затем произошло нечто совсем странное, еще более непонятное, чем возникновение речи и фантазии. Фактически это событие почти невозможно объяснить, поскольку оно было абсолютно иррациональным. Неандертальцам такое бы и в голову не пришло. Женщина, стоявшая на 248-м месте перед моей прабабкой, внезапно решила заняться земледелием! Что положило начало куче самых разных проблем. Пришлось изобрести понятие права владения землей. Кочевой образ жизни оказался заброшен. Мы начали питаться тем, что выращивали, и порой еды оказывалось в избытке, а порой вовсе не хватало.

Это не принесло нам ничего хорошего. Археологические исследования показывают, что, занявшись земледелием, люди стали меньше, слабее, болезненнее. Еще одна из книг, валявшихся у нас в спальне, когда нашему браку было уже за сорок, называлась «Путем зерна». Ее автор Джеймс К. Скотт[23] оспаривает необоснованное, поверхностное суждение — и я задним числом признаю себя виновным в том, что разделял его, — что земледелие было чем-то прогрессивным, естественным и неизбежным. Скотт утверждает, что это не так. Он недоумевает, зачем нам понадобилось бросать относительно приятный образ жизни — поиск трюфелей, охоту на оленей, неторопливое рассказывание историй — ради изматывающей работы, болезней и скудного питания. Впрочем, в конечном счете он оправдывает ту женщину, что стояла на 248-м месте перед моей прабабкой. Как выясняется, на самом деле вовсе не она начала возделывать землю. По крайней мере, не добровольно. Ее ошибкой было то, что она не взбунтовалась, когда ее заставили этим заниматься.

Анализируя источники, Скотт говорит, что на протяжении 500 поколений после ледникового периода охотники и собиратели эпохи мезолита жили простой, стабильной, незамысловатой, достаточно комфортной жизнью, в которой не последнюю роль играло сотрудничество, взаимопомощь и неформальное общение на равных. Однако в то же самое время в мозгу людей понемногу формировались понятия об иерархии и элитаризме. Находились те, кто стремился к власти и контролю. Эти идеи зрели на протяжении долгого времени, пока, наконец, в результате маловероятного сочетания различных причин не наступил подходящий момент. Людям внушили идею заняться натуральным земледелием, поставив себя в зависимость от погоды и непредсказуемых зерновых культур. По сути, а порой и в буквальном смысле, они стали рабами. Тех, кто колебался, не желая принять новый порядок, вынудили силой. В качестве основной культуры представители новоявленной элиты избрали пшеницу, поскольку она имела большую питательную ценность и к тому же ее было просто собирать, а следовательно и учитывать, чтобы облагать налогом. Один мешок тебе — один мне, или какая там норма у них была принята в то время. (Возможно, как раз после этого боссы отходили в сторонку, чтобы расслабиться и покурить опиум? Археологи говорят, что его начали употреблять именно в то время и в тех местах.) Начались рейды по выбиванию налогов из простого населения, наказания за недовес и просрочку уплаты.

Судя по всему, новый порядок навязывался людям очень агрессивно. Недавние исследования на Средиземноморском побережье показывают, что возможным фактором был рост численности населения. Встречи с другими кочующими племенами становились все более частыми и, вероятно, все менее приятными, возможно, даже враждебными. Людям внушили, что им следует, даже вопреки своим личным интересам, держаться ближе друг к другу, желательно в каком-нибудь защищенном месте, чтобы можно было организовать отпор внешнему врагу. Если это действительно так, то именно этот момент — пять тысяч лет назад — и знаменует рождение фашизма. (От лат. fascis — «пучок отдельных прутьев, туго связанных вместе».)

И наверняка какую-то роль в этой агрессивной сделке должны были играть истории. Любая история придумывается затем, чтобы манипулировать слушателем. До этого времени личность манипулятора не имела большого значения. Это был самый обыкновенный человек, обладавший достаточным талантом и энергией, и у него не было никакой специальной цели помимо того, чтобы подбодрить людей и вселить в них уверенность, что в любом случае делалось ради помощи всему сообществу в целом. Но теперь времена изменились, появились зачатки государства и правительства. Появилась элита и иерархическая структура, охватившая все нижестоящие слои общества. Появились власть и контроль. Наступил неолит — новый каменный век, и с ним пришло новое общественное устройство. Возможно, это происходило слишком давно и было слишком незначительно и примитивно, чтобы называть эти вещи именами, взятыми из более поздних периодов, но любое авторитарное или тоталитарное правительство всегда стремится контролировать истории. Начиная с этого момента стало иметь большое значение, кто именно осуществляет манипуляцию. Начиная с этого момента появился истеблишмент, обладающий властью одобрять и запрещать, вначале совсем незаметно, затем посредством убеждения, а потом и прибегая к грубой силе. Начиная с этого момента (позволю себе на минутку забежать вперед) появились герои официальные и герои народные.

Первые истории, которые известны нам…

Первые истории, которые известны нам более или менее детально, были рассказаны приблизительно в то время, когда жила женщина, стоявшая на 138-м месте перед моей прабабкой. Это были знаменитые древнегреческие мифы, в первую очередь Гомеровы «Илиада» и «Одиссея» — соответственно, самый древний и следующий по старшинству из сохранившихся до наших дней памятников западной литературы. Гомер (кем бы он ни был или сколько бы людей ни скрывалось под этим именем) под словом «герой» подразумевал воина, который жил и умирал, преследуя благородную цель, — в первую очередь того, кто сражался в Троянской войне. Впрочем, Рут, моя дочь-лингвист, считает, что последнее условие накладывает на этот термин необоснованные ограничения. По ее утверждению, слово «герой» несомненно происходит от греческого heros, означавшего «защитник» или «покровитель» и восходившего к тому же протоиндоевропейскому корню, что и латинский глагол servare — «служить», «охранять».

Что же именно защищали и охраняли гомеровские герои? Очевидно, не наши современные представления о вежливости и доброжелательности. Ахилл, главный из персонажей «Илиады», был откровенным психопатом, подверженным приступам человекоубийственной ярости. Едва ли его можно назвать образцом греческого гражданина. Троянский сын царя Гектор, самый могучий из бойцов троянского войска — иными словами, главный враг — играет в «Илиаде» роль звезды второй величины. Гомер описывает его как человека храброго, отважного, благородного, благовоспитанного, миролюбивого, рассудительного; он хороший сын, муж и отец, практически без единого темного пятна в своем характере. Абсолютно никаких сомнительных наклонностей. То есть, говоря без прикрас, возвращаясь к вопросу о манипуляции, нам предлагается взглянуть на кровавую распрю между двумя национальными государствами как на необходимое и благородное деяние. «Dulce et decorum est pro patria mori», — если допустить здесь двойную цитату из будущего[24].

«Одиссея» является продолжением «Илиады», где — даю краткий пересказ — рассказывается о греческом воине по имени Одиссей, который десять лет сражался, а потом еще десять лет добирался обратно домой. По пути ему пришлось перенести множество испытаний и невзгод. Ставки были высоки: дома его дожидалась жена Пенелопа вместе с их сыном Телемахом, причем ее осаждала толпа буйных и распущенных женихов. Более чем кто-либо другой, Одиссей воплощал в себе сложившийся за многие годы общепринятый образ «героя» — того, кто страдает, кто переносит тяготы, кто выживает в длительном и сложном путешествии, полном трудностей и опасностей, которые он преодолевает, не запятнав чести и доброго имени. Несомненно, именно так инстинктивно понимали это слово знатоки классических наук XIX века. Любой образованный человек согласился бы с таким толкованием, возможно, лишь слегка споткнувшись на сопутствующих понятиях «защитника», «покровителя» и «охранника», которые, впрочем, вполне согласовывались с нормами конца XIX века касательно noblesse oblige[25] и представлениями об общем благе. Хотя в действительности Одиссеем двигали исключительно гордыня, высокомерие и самонадеянность, в XIX веке предпочитали видеть в его страданиях элементы альтруизма. Таким образом, скажем, к концу 1880-х годов (когда было впервые отмечено употребление слова «одиссея» как нарицательного в значении «длительные блуждания или путешествие, отмеченное множеством испытаний») слово «герой» фактически означало того, кто страдает, переносит тяготы и выживает в длительном и сложном путешествии, полном трудностей и опасностей, ради некой благой цели, которая, впрочем, остается расплывчатой и неопределенной.

В конце 1880-х в Мюнхенском университете обучался Феликс Хоффман — тот самый немецкий химик, который пытался синтезировать кодеин, а в результате изобрел нечто совершенно иное. Он окончил его с отличием, а затем, два года спустя, защитил докторскую степень, также с отличием. Без сомнений, это был человек образованный. Так что же «героического» было в его изобретении? Мне кажется, в контексте XIX столетия можно рассматривать два вероятных объяснения. Либо он пытался представить свой продукт как проделавший долгое и сложное путешествие, полное трудностей и опасностей, которые он преодолел, чтобы творить благо — в виде облегчения страданий и принесения радости людям. Или, возможно, он имел в виду свою собственную работу над проектом, которую представлял в виде такого долгого путешествия сквозь трудности и опасности. Любое из этих двух объяснений кажется абсурдным, учитывая случайный характер его открытия, но такова уж природа тщеславия, не знающего границ.

Моя бабушка родилась два года спустя…

Моя бабушка родилась два года спустя после того, как изобретение Хоффмана появилось на британском рынке. (Возможно, ее тоже успокаивали перед сном при помощи его сиропа от кашля.) Перед ней стояло 399 998 женщин, после нее оставалась только одна. Слово «герой» вместе со множеством других слов собиралось пуститься в собственное долгое и трудное путешествие сквозь испытания и невзгоды. Это был век высокоскоростных печатных машин, многотиражных газет и ежемесячных журналов, желтой прессы и бульварных романов. К этому моменту целое поколение уже прошло через систему обязательного образования и за партами сидело второе. Никогда доселе в истории столько людей не поглощало столько слов с такой быстротой и жадностью.

Само слово «герой» разделилось на три отдельных понятия. Одно осталось там же, где и было всегда, — в обшитых дубовыми панелями кабинетах Оксфорда и Кембриджа вместе со своим классическим определением, подвергающимся бесконечным уточнениям и оспариваниям. Еще одно прибрали к рукам правящие круги и те, кто говорил от их имени, для политического использования. И наконец, последняя треть стала означать всего-навсего основное действующее лицо в популярной книжке. Каждое из определений находилось в постоянном противоречии с остальными двумя; особенно напряженными были отношения между правительственным и народным значениями. К этому моменту, спустя пять тысяч лет после зарождения первых правительств, раскол между официальными и народными героями дошел до решительной стадии.

Этот раскол намечался на протяжении многих столетий. Народ Британии (как и всей Европы) жил под властью правителей уже долгое-долгое время. Порой правители оказывались слабыми и незначительными, но чаще это были требовательные, властные тираны, невыносимые настолько, что это трудно вообразить нам, привычным к нынешней демократии и приоритету закона. Еще одной из книг в нашей студенческой спальне была книга Яна Котта[26] «Шекспир — наш современник». Котт был польский ученый, проживший всю жизнь при коммунистическом режиме. Он считал, что такой опыт необходим для понимания параноидального политического подтекста, присутствующего во множестве шекспировских творений. По его представлениям, елизаветинская Англия была мрачным, непредсказуемым полицейским государством, вполне сравнимым со сталинской Россией. Вероятно, он был прав. Правление Генриха VIII было немногим лучше. А задолго до него были времена регентства принца Джона[27], пока его брат Ричард был занят крестовыми походами. И на протяжении этого времени Джон правил страной не лучше, чем глава какой-нибудь мафиозной семьи. Именно тогда был придуман образ Робина Гуда.

Точнее, не совсем так. Этот образ был сперва позаимствован, затем адаптирован, затем он прижился на местной почве, после чего его переосмысливали снова и снова в течение сотен лет. Люди постоянно оглядывались на него из своего более позднего времени и думали:

«Наверняка ведь такой человек должен был сделать еще и то, и это тоже», — и к легенде добавлялись все новые детали. В целом это отличный, практически идеальный пример всего, что мы знаем о том, как строятся истории, начиная еще с каменного века.

Зачем вообще нужен вымысел? Думаю, ответ можно суммировать в одной простой фразе: чтобы дать людям то, чего у них нет в реальной жизни. Изначально это была храбрость и чувство безопасности; теперь таких вещей накопилась целая куча. Одно время я жил в многоквартирном доме, где также располагалось модельное агентство. Каждый раз, садясь в метро, я оказывался напротив какой-нибудь сногсшибательной девятнадцатилетней девушки. Понятное дело, что в реальном мире я так и не заговорил ни с одной из них. Я не пригласил ни одну из них пообедать со мной, мы не слетали на море, чтобы провести там несколько дней, полных неги и страсти. В книге все это было бы возможно. Любая романтическая история кишит подобными сюжетами. Поэтому, занимаясь моим собственным делом (я пишу триллеры), я отдаю себе отчет, что читателям требуется какое-то средство против их скучной повседневной реальности. Если у них угонят машину, ее никогда не вернут обратно. Если их дом ограбят, они никогда больше не увидят украденных вещей и полиция никогда не поймает преступников. Однако в книге это практически неизбежно. Вместо нудного зудящего фона ежедневной неудовлетворенности в книге будет иметься начало, середина и конец, где порядок будет вновь восстановлен. Это параллельная или теоретическая вселенная, где происходят события, основанные на опыте, но не ограничиваемые фактами, и откуда чувство искреннего удовольствия в связи со счастливым завершением рассказа станет затем просачиваться обратно в реальный мир, превращаясь в чувство удовлетворения, полноты и утешения.

Точно так же крестьяне, страдавшие от жестоких поборов и бесчеловечных наказаний принца Джона, без сомнения, в глубине души мечтали, что объявится какой-нибудь смелый и сильный молодец и все исправит. И разумеется, сочинители историй и баллад поспешили прийти им на помощь. Как поступают все настоящие профи, они вытащили с полки то, что у них было припрятано на черный день, и адаптировали для нужд момента. Имя и основные свойства характера они позаимствовали из уже существовавших chansons[28], после чего принялись переделывать их так, чтобы дать своим слушателям желаемое. Без сомнения, они начали с принципов, открытых еще в каменном веке: драматическая напряженная история, полная опасностей и преград, которые главный герой преодолевает, чтобы в конце концов одержать решительную победу; такая история, в конце которой на губах слушателя играет мужественная улыбка, а влажные от слез глаза устремлены на далекий горизонт… И конечно, по ходу рассказа они импровизировали в режиме реального времени, подстраиваясь под настроение слушателей, по мере необходимости что-то добавляя или выбрасывая. Робина наделили суперспособностью — он стал искусным лучником — и сузили круг антагонистов, сведя его к одному-единственному местному лизоблюду (шерифу Ноттингемскому). Это было сделано ради фокусировки композиции, а также чтобы добиться большего отклика среди местного населения. И еще, возможно, ради безопасности, поскольку, если ты поносишь кого-то, всегда лучше, чтобы это был кто-нибудь, стоящий на иерархической лестнице хотя бы на пару ступенек ниже короля.

Вначале Робин Гуд был самым обычным парнем. В ранних балладах его называют йоменом. У этого слова несколько расплывчатое значение, колеблющееся от искусного сельскохозяйственного работника (типа мельника) до мелкого свободного землевладельца, однако при любом определении йомен — это человек простой, не имеющий никакого официального ранга. То, что Робин питает симпатию к угнетенным, было ясно с самого начала, так же как и его нетерпимое отношение к священникам и клирикам, его уважение к женщинам и его оппозиция по отношению к шерифу Ноттингемскому. Некоторые из его лесных братьев тоже уже имелись в виде прототипов: Маленький Джон (с самого начала игравший роль его помощника), Мач, сын мельника, и Уилл Скарлетт (хотя вначале его имя не имело столь определенного звучания, его называли также Скарлоком или Скейтлоком). Сначала у Робина не было никаких собственных взглядов касательно некомпетентности принца Джона как правителя или благородства Ричарда Львиное Сердце. В самых ранних балладах вообще не идет речи о монархии (для целей повествования было вполне достаточно локальной конфронтации с шерифом Ноттингемским), а в одной из версий, где упоминается правящий король, его зовут Эдвардом, а вовсе не Ричардом.

Затем прошли сотни лет исправлений и редактур, которые в совокупности являют собой превосходный пример того, как видоизменяется история под влиянием всевозможных заинтересованных лиц. Это похоже на движение лодки, в которой много людей гребут в разные стороны. Повествование имело настолько неоспоримый отклик у людей, что правящие круги не могли себе позволить просто запретить его. Вместо этого, как поступают все настоящие профи, они его адаптировали. Действие было закреплено во времени регентства принца Джона, то есть на безопасной исторической дистанции. Если подумать, эти истории ничем не вредили самой идее монархии. Фактически они даже укрепляли ее, учитывая подразумевающееся представление о том, что все проблемы были вызваны отсутствием истинного правителя.

Далее от аудитории пришел запрос на большее количество персонажей. Сейчас в таких случаях нам звонят по телефону издатели и продюсеры: «Нельзя ли вставить туда любовную линию?» А тогда рассказчики, очевидно, сами ощущали, что их слушателям чего-то не хватает. Так на сцене появилась дева Мэриан. Затем авторы, как всегда бывает с рассказчиками историй, поняли, что им необходим комический персонаж, и был придуман брат Тук.

Больше всего правящие круги поработали над фигурой самого Робина. Для начала они сделали его ярым сторонником короля Ричарда (как было сказано выше: сбросить Джона с корабля ради сохранения монархии). Затем его начали дюйм за дюймом поднимать по социальной лестнице.

По-видимому, любое английское повествование, будь оно правдивым или выдуманным, подвергается непрерывному и непреодолимому давлению в этом направлении. Видимо, это что-то классовое. Так было с Шекспиром: конечно, такой гений не может быть каким-то олухом из центральных графств; понятное дело, что в действительности это граф Оксфордский! С Робином случилось точно так же: настолько бравый и всеми любимый английский молодец просто не мог быть обычным йоменом, так что к концу XVI века он уже превратился в графа Хантингтонского. Публике эта выдумка пришлась по вкусу, и основные черты фольклорного героя оказались окончательно закреплены: теперь это был человек высокого положения, по какой-то причине ставший изгоем и нарушающий закон ради справедливости.

Эта же схема уже была опробована прежде и будет еще не раз повторяться вновь. Например, я помню, как в школе на уроке латыни мы читали легенду о Тесее[29], пересказанную Овидием. Потом в автобусе по дороге домой я взялся за «Доктора Но» Яна Флеминга[30] и вдруг заметил, что читаю ту же самую историю, только рассказанную две тысячи лет спустя. Человек со статусом (в одном случае царь, в другом — коммандер британского флота), не то чтобы изгой, но его не одобряют и едва терпят в обществе, вступает в схватку с чудовищным противником в его тайном подземном логове; ему помогает женщина, находящаяся в союзе с его врагом (Ариадна; Хани Райдер), он прибегает к технологическим инновациям (клубок ниток, арсенал «Q») и по возвращении встречает не очень теплый прием. Форма оказалась весьма устойчивой.

Я и сам бессознательно прибегал к ней, когда только начинал писать. Мне был необходим главный персонаж, но я чувствовал, что, если буду слишком дотошно продумывать все детали его характера, это сделает его безжизненным, поэтому я писал, основываясь на интуиции — другими словами, на всем том, что я когда-либо читал и что отложилось в моем подсознании. И разумеется, мой Джек Ричер оказался человеком со статусом (майор, выпускник Вест-Пойнта), ныне живущим вдали от общества (хотя и по собственной воле) и вершащим суровое правосудие за границами общепринятых законов. (Правосудие у него поистине суровое: мне доводилось видеть в интернете синопсис к серии моих романов о Джеке Ричере, где говорилось: «Это детективный сериал, где детектив совершает больше преступлений, чем раскрывает».) Таким образом, Ричер очень четко вписался в традицию фольклорных героев, а конкретно — в подгруппу странствующих рыцарей, находящую своих приверженцев по всему миру. Например, в Японии существуют популярные истории о ронинах — самураях, которые были отвергнуты своим сюзереном и приговорены бродить по стране, делая добрые дела. Для меня этот образ оказался настолько притягательным, что он перевесил здравый смысл и банальную реалистичность повествования: практический опыт, упоминаемый в предыстории Ричера, годится для сержанта или младшего офицера, но никак не для офицера на комиссии, и уж тем более для выпускника Вест-Пойнтской академии. Однако мое подсознание упрямо вело меня в сторону мифа о странствующем рыцаре, а такой рыцарь для начала должен в принципе быть рыцарем — соответственно, его пришлось сделать майором. Мои читатели из числа военных прекрасно осознают это несоответствие, что не мешает им получать удовольствие от повествования. Я считаю доказательством власти, которую имеет над умами людей эта древняя, неоднократно эволюционировавшая структура рассказа.

Употребление слова «герой» в политическом значении…

Употребление слова «герой» в политическом значении началось с зарей эпохи СМИ и продолжается по сей день. Для начала этот термин отделили от классического представления о длительных путешествиях и испытаниях и стали наделять этим званием любого, кто совершил какое-либо храброе и благое деяние. Причем правом даровать такую честь всегда обладали лишь представители правящих кругов.

Нисходящее в социально-классовом смысле направление этого действия лучше всего наблюдать, просматривая старые кинохроники или, скажем, репортажи с финала Кубка Футбольной ассоциации[31]. Сперва сочный голос на потрескивающем фоне покровительственно упоминает зрителей (как правило, это северяне — «гости Лондона», приехавшие «на Кубок»). Затем начинается игра, сопровождающаяся комментарием, и вот мы слышим полную иронии фразу, что-то вроде: «Наш сегодняшний герой — Стэнли Мэтьюз[32]!» Полную иронии — чтобы подчеркнуть, что слово используется исключительно в метафорическом смысле. Комментатор как бы говорит: «Конечно, обычный футболист не может быть героем, но мы все равно его так назовем, чтобы показать, что мы разделяем страсть рабочего класса к футболу». (Хотя впоследствии Мэтьюз был награжден рыцарским званием, тем самым, вероятно, получив право на звание героя безо всякой иронии.)

Больше опасений внушает миграция термина от обычного описания (будь оно ироническим, притворным или вполне искренним) в сторону предвзятости и давления на собеседника. Закон о жилье 1919 года[33], предполагавший значительные траты со стороны населения, продвигался под лозунгом «Героям — достойные дома!» Сейчас такие вещи трудно говорить вслух (поскольку прошло уже целое столетие, полное предвзятости и давления), но, разумеется, большинство солдат, воевавших в Первой мировой, вовсе не были героями ни в каком смысле; многие из них воевали против воли и всячески стремились уклониться от этой повинности. В армейском сленге полно терминов для обозначения симулянтов. Без сомнения, этим людям довелось пережить страшный, чудовищный опыт, но все же автоматическое сопоставление слова «солдат» со словом «герой» носило (как носит и до сих пор) откровенно политический характер и служило (как служит и до сих пор) для прекращения любых возможных дискуссий. Так, правительственная пресса в ответ на, скажем, дебаты касательно действий некоторых солдат во время ирландских волнений может начать кампанию «Руки прочь от наших героев!» Слово «герои», рассчитанное вызывать определенные ассоциации, сопровождается здесь словом «наши» — самодовольным, лестным для слушателя намеком на существование некоего соглашения. Это слово приглашает и едва ли не силой затаскивает слушателя на свою сторону, одновременно предполагая существование неких «других», которые не разделяют «наших» ценностей. Таким образом, очень быстро создается губительная, удушающая атмосфера, как в прямом смысле (в 1918 году в Финиксе, штат Аризона, толпа забила до смерти человека, который отказался покупать выпускаемые правительством военные облигации, поскольку у него не было на них денег), так и в смысле психологическом, когда любая критика военных действий и начинаний оказывается, по сути, под запретом (как происходит сейчас в Америке). Вместо этого нам предлагается «салютовать нашим героям» и пропускать их первыми в самолет, даже если объект нашей вынужденной любезности фактически является каким-нибудь складским чиновником, направленным по службе в Нью-Джерси.

Раздача рукоплесканий с вышестоящих позиций неизбежно ведет к уничижительному эффекту. Какого-нибудь регулировщика на переходе перед школой могут назвать «героем» за то, что он проработал 40 лет. Сборная Англии по футболу проходит групповой этап международного чемпионата, и игроков называют «героями». Совмещая тривиальный и принудительный оттенки этого термина: мне только что пришла по почте листовка из департамента автотранспорта штата Вайоминг, где я иногда живу, озаглавленная «Героем может быть каждый». В ней говорится, что если у вас на водительском удостоверении есть отметка донора (у меня она есть), то это значит, что вы «приняли героическое решение спасать жизни и исцелять людей, жертвуя им свои органы, глаза и мягкие ткани в момент вашей смерти». То есть теперь, если твой труп разрежут на куски после того, как ты уже умер, этого будет достаточно, чтобы гарантировать тебе статус героя.

По этим и многим другим причинам я стараюсь избегать этого слова и не доверяю самой этой концепции. В моих книгах нет героев, и я не признаю их у других писателей. «Основной персонаж популярной книги» — этого для меня вполне достаточно, особенно если этому персонажу удается пустить ток по проводам, заложенным в меня эволюцией. Мне, как и любому другому, требуется, чтобы меня вдохновляли, поддерживали, вселяли в меня смелость и утешали. К счастью, имеется куча писателей, которым это известно. Они не дураки. У меня есть потребности — у них есть цели. Вместе мы составляем систему, разработанную на протяжении веков, и мы урчим рядом друг с другом, как довольные коты. Система работает.

Вот только это не совсем так. Есть одна проблема, связанная с моей 1198-й прабабкой. Существует априорное предположение, что эволюция всегда прогрессивна, естественна и неизбежна — как в случае с земледелием. Ученые никогда не подвергали это предположение сомнению, для них это просто невозможно. «Факты и ничего кроме фактов, мэм» — только то, что можно доказать. Они могут в мельчайших деталях объяснить научную сторону вопроса, показать вам потрясающие результаты исследований ДНК, авторитетно утверждать, что, вероятно, после последнего оледенения на всей территории, которую мы сейчас зовем Европой, осталось в живых всего лишь две тысячи человеческих пар. Однако их привычная научная скороговорка звучит слишком успокаивающе, они слишком быстро переходят к следующему кадру. Они говорят: «Выжило четыре тысячи счастливчиков». На этом месте сочинитель романов должен остановиться и задуматься: «О’кей, но кто были эти люди?»

Принято считать, что наше долгое, полное событий эволюционное путешествие длиной в семь миллионов лет было неизбежным восхождением к некоему идеалу, с каждым шагом становящемуся все более совершенным. Возможно, это действительно так. Но может быть, и нет. Чтобы это понять, необходимо увидеть, с чего мы начали. От кого мы произошли? Кто была моя 1198-я прабабка? Что за люди могли выжить после ледникового периода, длившегося 800 поколений? Такие вещи не происходят чисто случайно. Те, кто хотел выжить, не сидели сложа руки, надеясь, что все обернется к лучшему: все эти 800 поколений — они дрались и кусались, убивали и грабили. Возможно, сначала неандертальцев, затем — друг друга. Условия становились все хуже. Милые и приятные ребята умирали первыми. Под конец население человечества сократилось до горстки самых злобных отморозков. Моя 1198-я прабабка была одной из них — членом дикой, безжалостной, расчетливой банды.

Эти люди могли убить вас на месте, отобрать у вас еду, выгнать из дома. Вот уж действительно, свирепая воля к жизни — с акцентом на первое слово.

Таковы были мои предки. Будем надеяться, что последующие случайные мутации несколько разбавили этот состав, но, по крайней мере до какой-то степени, они всегда являются частью меня самого, а также персонажей, о которых я люблю читать, — и персонажей, о которых я люблю писать.

Примечания

1

В ученых кругах долгое время считалось, что неандертальцы — наши прямые предки: первыми были питекантропы, они эволюционировали в неандертальцев, те превратились в кроманьонцев, из которых уже сформировался современный человек. Была и другая теория, согласно которой неандертальцы являлись тупиковой ветвью в развитии человечества и не имели никакого отношения к Homo sapiens. На сегодняшний день установлено, что неандертальцы действительно были тупиковой ветвью, тем не менее они оставили небольшую примесь в наших генах. Общий предок Homo neanderthalensis и Homo sapiens точно еще не установлен.

Неандертальцы были ниже и шире в плечах, чем современные люди, при этом они обладали большим объемом мозга и, возможно, владели речью. Последние представители жили около 40–28 тысяч лет назад. — Примеч. ред.

2

Габриэль Фаллопий (1523–1562) — итальянский анатом, хирург и ботаник XVI века. Сборник работ ученого был опубликован после его смерти в 1606 году в Венеции и содержал более 1500 страниц. Габриэль Фаллопий дал первое подробное описание развития и строения ряда органов. Его именем были названы изученные им маточные (фаллопиевы) трубы. — Примеч. ред.

3

Фридрих Вильгельм Сертюрнер (17831841) — немецкий фармацевт, доктор философии. В 1803–1805 годах из неочищенного опия выделил белый кристаллический порошок — «опиумную, или меконовую, кислоту», алкалоид, названный им за снотворный эффект морфием. Действие морфина проверялось Сертюрнером на себе самом, что чуть не стоило ему жизни (1817), после чего он стал проводить испытания на своих собаках. Ученый выявил и описал психическую зависимость и толерантность при хроническом введении морфина. — Примеч. ред.

4

Кодеин был открыт в 1832 году французским химиком Пьером Робике. Название препарата происходит от греческого слова kodia («маковая головка»). По данным Всемирной организации здравоохранения, кодеин является наиболее широко и часто используемым опиатом в мире. Он считается самым безопасным из всех опиоидных анальгетиков. — Примеч. ред.

5

Heroisch (нем.) — героический. — Примеч. ред.

6

Герундий (лат. gerundium, от лат. gero — «несу») — отглагольное существительное на — ing в английском языке, сохраняющее глагольное управление и входящее в систему форм глагола. Термин заимствован из латинской грамматики, где обозначал отглагольное существительное. — Примеч. ред.

7

Соперник. — Примеч. пер.

8

Прескриптивная (нормативная) лингвистика — правила в языкознании, предписывающие, как следует говорить. Противопоставляются дескриптивным правилам, описывающим наблюдаемые в реальной речи явления. — Примеч. ред.

9

Приятный, милый. — Примеч. пер.

10

Задира, хулиган. — Примеч. пер.

11

Английское слово nice восходит к латинскому nescius — «невежда»; а слово bully произошло от датского boele — «любовник». — Примеч. пер.

12

Больной. — Примеч. пер.

13

Автор имеет в виду современное сленговое значение слова sick — «потрясно, классно» (то же, что cool), существующее наряду с основным. — Примеч. пер.

14

Героические сэндвичи. — Примеч. пер.

15

В честь сине-белого флага Греции. — Примеч. пер.

16

В России эта еда известна под названием «шаверма» или «шаурма». — Примеч. пер.

17

1Афарский австралопитек (лат. Australopithecus, от лат. australis «южный» + др. — греч. пгбцкод «обезьяна») — вымерший вид австралопитека, живший около четырех миллионов лет назад. Австралопитеки являются вероятными предками рода Homo. Они обладали признаками прямохождения и антропоидными чертами в строении черепа. Их кости впервые были обнаружены в пустыне Калахари (Южная Африка) в 1924 году, а затем в Восточной и Центральной Африке. — Примеч. ред.

18

Маршалл Дэвид Салинс (род. 1930) — американский антрополог. Известен своей этнографической работой в Тихом океане, внес большой вклад в антропологическую теорию. В своих работах стремился показать значимость культуры в формировании структуры общества и культурную специфичность экономических систем, исследовал взаимоотношение истории и антропологии. Салинс ввел понятие общей и специфичной эволюции. В настоящее время является заслуженным профессором антропологии и социальных наук в Чикагском университете. — Примеч. ред.

19

Just the facts, ma’m (англ.) — цитата из популярной франшизы Dragnet («Сети зла» и др.), 1949–2003 годы. Эту фразу произносит один из главных героев, детектив Джо Фрайдей. — Примеч. пер.

20

Testament of Youth. Не путать с одноименным фильмом 2014 года по той же книге, вышедшим в России под названием «Воспоминания о будущем». — Примеч. пер.

21

Десмонд Джон Моррис (род. 1928) — британский зоолог и этолог, популяризатор науки, а также художник-сюрреалист и телеведущий. Получил широкую известность прежде всего как автор скандальной книги «Голая обезьяна» (1967), подвергшейся сильной критике со стороны других ученых-этологов. В ней он изложил свою версию происхождения человека разумного, а также то, как звериные инстинкты и животное начало определяют развитие современного человеческого общества. — Примеч. ред.

22

Иначе — «акватическая теория», англ. Aquatic Ape Theory (AAT). — Примеч. пер.

23

Джеймс К. Скотт (род. 1936) — американский антрополог и политолог. В своих работах исследовал аграрные и примитивные общества, изучал проблемы угнетенных слоев населения и анархизм. Основное внимание ученого было сосредоточено на крестьянах Юго-Восточной Азии и их сопротивлении различным формам господства. Скотт является профессором политических наук Йельского университета и руководит программой аграрных исследований с 1991 года. — Примеч. ред.

24

«Сладка и прекрасна за родину смерть» (лат.). В другом переводе: «Отрадно и почетно умереть за отечество» — строка из оды Горация, ставшая крылатым выражением. Автор называет цитату двойной, видимо, имея в виду известное антивоенное стихотворение Уилфреда Оуэна 1917 года, цитирующее эту фразу. — Примеч. пер.

25

«Положение обязывает» (фр.). Этическая норма, принятая в светском обществе: представление, что любое высокое положение неизбежно влечет за собой определенную ответственность. — Примеч. пер.

26

Ян Котт (1914–2001) — польский литературный и театральный критик, авторитетный шекспировед, теоретик театра, публицист, драматург, эссеист, переводчик. Его самая известная работа — «Шекспир — наш современник» (1964) — вызвала большой резонанс в обществе. Котт писал о японском театре, театральных поисках Тадеуша Кантора и Ежи Гротовского, переводил Мольера, Дидро, Сартра, Ионеско. — Примеч. ред.

27

Имеется в виду Иоанн Безземельный, король Англии с 1199 по 1216 год — Примеч. пер.

28

Песен (фр.). — Примеч. пер.

29

Тесей — величайший герой Афин, рожденный трезенской царевной Эфрой сразу от двух отцов — земного (царя Афин Эгея) и божественного (морского бога Посейдона). До 16 лет Тесей воспитывался своим дедом Питфеем. Когда Тесею исполнилось 16 лет, никто не мог сравниться с ним в силе, ловкости и умении владеть оружием. Тогда он отправился к своему отцу в Афины. По пути он совершил множество подвигов, в том числе победил легендарного Прокруста. Когда Тесей прибыл в Афины, полис был погружен в глубокую печаль. Выяснилось, что каждые девять лет афиняне должны были посылать на Крит семь юношей и семь девушек. Там их запирали в громадном дворце Лабиринте, и их пожирало ужасное чудовище Минотавр, с туловищем человека и головой быка. Такова была дань афинян критскому царю Миносу, который наложил ее за то, что афиняне убили его сына Андрогея. Настал черед в третий раз посылать дань. Тесей решил помочь афинянам. Для этого следовало убить Минотавра. В этом герою помогла дочь Миноса Ариадна, которая дала Тесею клубок и отцовский меч. Клубок помог герою не заблудиться в Лабиринте, а мечом он убил чудовище. С радостью Тесей отправился в обратный путь. Однако он забыл сменить на своем корабле траурный парус на белый, из-за чего Эгей, решив, что сын погиб, покончил с собой. Убитый горем Тесей с почестями похоронил отца, а после принял власть над Афинами. — Примеч. ред.

30

Ян Ланкастер Флеминг (1908–1964) — британский журналист, офицер военно-морской разведки и писатель. Автор романов о Джеймсе Бонде. «Доктор Но» (1958) — шестой роман Флеминга о приключениях агента 007, который стал первым в серии фильмов про Бонда и дебютом Шона Коннери в роли супершпиона. — Примеч. ред.

31

Кубок Футбольной ассоциации, или Кубок Англии (англ. The Football Association Challenge Cup), — национальный кубковый турнир в английском футболе. Кубок Англии является старейшим футбольным соревнованием в мире: первый розыгрыш Кубка состоялся в сезоне 1871/1872. Самым титулованным клубом турнира является «Арсенал», на счету которого 13 побед. — Примеч. ред.

32

Стэнли Мэтьюз (1915–2000) — один из известнейших английских футболистов. Прославился своими спортивными достижениями и джентльменским поведением. Сыграл более 700 игр и не получил ни одного предупреждения. — Примеч. ред.

33

Акт британского парламента 1919 года «О застройке и городском планировании» (известный также как Акт Аддисона., по имени министра здравоохранения Кристофера Аддисона) — проект типовой застройки в послевоенной Британии. Причиной принятия акта послужили плохие условия жизни у солдат, вернувшихся с Первой мировой войны. Согласно плану, в течение трех лет в Британии должны были появиться 500 000 новых домов. В конечном итоге на строительство была выделена лишь часть необходимых средств, поэтому через три года было построено лишь 213 800 домов. — Примеч. ред.

Content

Ли Чайлд
Герой: эволюция, или Как мы стали теми, кто мы есть

Пожалуй, я начну с опиума

Лучший лингвист, которого я знаю…

Еще до того, как я узнал, что это действительно так…

Каменный век, или палеолит…

Человеческое население Европы…

Историям нужны действующие лица…

Первые истории, которые известны нам…

Моя бабушка родилась два года спустя…

Употребление слова «герой» в политическом значении…

Примечания