Мириэл Бьюкенен

Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России

MERIEL BUCHANAN

THE DISSOLUTION OF AN EMPIRE

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

От автора

Огромное количество выходящих в наше время книг заставляет меня браться за перо с осторожностью, чтобы не навлечь на себя обвинения в подражании дурным примерам. Но если я тем не менее выпускаю эту книгу, то делаю это не столько для того, чтобы описать все, что видела в течение этих лет, проведенных с моим отцом на дипломатической службе, но чтобы осветить некоторые политические и международные события, с которыми я близко соприкасалась, а также чтобы защитить память моего отца от нападок, которым, к сожалению, еще до сих пор придают значение.

Мне довелось быть свидетельницей всех событий, подготовивших русскую революцию, а также и самой революции.

Из уважения к памяти моего отца не следует говорить, как я сожалею о печальной необходимости упоминать о многом, что здесь описано. У меня нет и в мыслях кого-либо в моем труде оскорбить или же задеть.

Часть первая

Глава 1

Прибытие в россию

Полдня поезд мчался по равнинам Восточной Пруссии. Перед глазами проносились реки, сосновые леса, городки из серого камня с возвышавшимися над ними крышами церквей и замков, беленькие деревушки с красными черепичными крышами, а между ними все время – однообразный простор полей, серое шоссе с крестьянской телегой, трясущейся по грязи, или же одинокая фигура с головой, наклоненной навстречу ветру.

Со странной внезапностью наступила ночь, и поезд казался единственным предметом, в котором была жизнь, в этом таинственном и как будто пустом мире. Я прекрасно воображала себе, как представлялся наш поезд людям там, на полях, – большой огненной змеей, которая летела в темноте с длинным рядом ярко освещенных вагонов, качавшихся из стороны в сторону, и с искрами и пламенем, вырывавшимися из трубы паровоза.

Вероятно, какой-нибудь фермер с длинным, узким лицом, серо-стальными глазами и русыми волосами, возвращаясь с базара домой, следил за нашим поездом. «Вот идет экспресс из Берлина в Россию», – думал он. И быть может, он завидовал этим людям, которые покачивались на мягких сиденьях вагонов, потому что они были в тепле, а ему еще придется плестись несколько верст через ветреную равнину к себе домой. Или, быть может, какая-нибудь женщина следила за нами из окна одного из этих маленьких беленьких домиков, отдернув занавеску, и думала: «Вот идет экспресс из Берлина в Россию» – и затем возвращалась готовить ужин своему мужу, задумываясь над тем, как это люди ухитряются готовить в поездах на таком быстром ходу и как хорошо ей готовить в ее уютной кухне с блестящими кастрюлями, большой плитой и мурлыкающей пестрой кошкой, свернувшейся на своей подушке.

Мимо нас проносились освещенные станции, на которых краснощекие прусские железнодорожники в ярко-красных фуражках отдавали честь проходившему экспрессу. Несколько усталых женщин в платках на голове ждали прихода местного поезда.

– Эйдкунен. Русско-немецкая граница.

По коридорам слышен топот ног и крики «паспорта». Невольно я припоминаю все прочитанные мною книги о нигилистах и революционерах, о фальшивых паспортах, о русской охранке, тюрьмах и ссылке в Сибирь. И я думала о том неизвестном, который, быть может, сидел в нашем поезде в этот момент с сильно бившимся сердцем в ожидании того, что ему зададут вопрос, на который он не сумеет ответить, и его инкогнито будет раскрыто.

Поезд, наконец, двинулся. Темнота ночи казалась еще более непроницаемой. Мы надели шубы, но все же дрожали нервной дрожью, как будто ветер, пролетавший снаружи, проникал и в наши жарко натопленные купе. Через несколько минут заскрипели тормоза, раздался протяжный свисток, за окном блеснул яркий свет. Вержболово. Граница Российской империи.

Здесь мы должны были пересесть в другой поезд, так как колея в России шире, нежели колея на европейских железных дорогах, и у меня с болью сжалось сердце, когда я окинула взглядом наше купе. Оно казалось теперь последним звеном, соединявшим меня с миром, который мне был знаком. Это было воспоминание обо всех путешествиях, совершенных нами из Голландии в Вену, из Остенде на Балканы, из Кале в Рим. Позади осталась знакомая нам Европа, впереди была незнакомая, таинственная страна.

Несколько носильщиков, в меховых шапках, шароварах и высоких сапогах, собрали наш багаж, группа военных, в серых шинелях с серебряными пуговицами и красными кантами, подошла к моему отцу, кто-то подал матери большой букет цветов. Когда мы вышли из поезда, собралась большая толпа, наблюдавшая, пока мы направлялись в ярко освещенный зал станции, в императорские комнаты, которые всегда открывали при проездах иностранных послов.

У меня сохранилось смутное воспоминание о большом количестве людей в форме, о нагруженных багажом носильщиках, о ярком электрическом свете, о гуле голосов – об атмосфере, которая ничем не походила на то, что я до сих пор видела.

Мы очутились в большой гостиной, где нам предложили обед за круглым столом. Там же находилась другая комната, устроенная как спальня и ванная. Умывшись и приодевшись, мы сели за хорошо накрытый стол, и маленький желтолицый татарин, с совершенно выбритой головой, стал обходить нас с блюдами замечательных закусок, тарелками дымящегося борща и расстегаев с рыбой.

После двухчасовой стоянки на границе мы заняли места в новом поезде, где нам уже были приготовлены на ночь постели, и очень скоро заснули. Раза два я просыпалась ночью и слышала гул голосов, говоривших на непонятном языке, и, выглянув через занавеску, видела, что поезд стоял на какой-нибудь освещенной станции и что мимо вагона проходили неясные фигуры в толстых шубах и высоких сапогах. Потом резко звенел звонок, и поезд снова двигался в темноту. Как только забрезжил свет, я подняла штору в надежде увидеть какую-нибудь иную страну. Но мы проезжали через такой же ландшафт, как и накануне: плоские поля, сосновые и березовые леса, грязные дороги, вившиеся по бесконечным равнинам, с тою лишь разницей, что здесь кое-где уже виднелся снег, населения было гораздо меньше, меньше обработанных полей и домиков и заметно было отсутствие благоустроенных ферм.

К десяти часам утра мы проехали Гатчино, вскоре показались первые дома Санкт-Петербурга, и почти что сейчас же мы очутились на Варшавском вокзале, который, по русскому обыкновению, находился вдали от центра города.

Опять у меня сохранилось смутное воспоминание о большой толпе людей в форме, других в толстых шубах с меховыми воротниками, о красной полоске постланного на перроне ковра, о новых знакомствах, приветствиях и цветах. Раздавалась французская и английская речь. Люди смотрели на нас с любопытством. Наконец, за нами закрылись дверцы кареты, запряженной парой лошадей с длинными хвостами, с толстым кучером в синем армяке на козлах.

В тот день Петербург показался мне огромным. Широкие улицы, покрытые грязным, оттаявшим снегом, дома, стоявшие рядами, словно ища защиты друг у друга, переполненные трамваи с резкими звонками, люди, спешащие куда-то, закутанные в шубы. Потом, по мере приближения к лучшей части города, улицы стали шире, в окружающем сером тоне мелькнуло несколько ярких пятен, собор с голубым куполом, усеянным золотыми звездами, большой красивый дворец, кареты и кучера в фетровых шляпах с яркими поясами, городовые в шинелях, отделанных черным барашком, большое желтое здание с бледно-зеленой крышей, золотой шпиль крепости, блестевший на солнце, громадный мост, перекинутый через широкую реку. И на углу площади, на которой всегда ветрено, большой красный дом английского посольства, в тот день казавшийся неприветливым и немного мрачным, но который позднее я полюбила так, как не любила ни один дом, в котором мы жили.

В то время английское посольство помещалось в доме графа Салтыкова, половина которого снималась английским правительством внаем. В другой же половине жила семья графов Салтыковых. Это было громадное здание, построенное Екатериной Великой для ее фаворита графа Салтыкова, просторное и очень удобное, хотя и не щеголявшее внешней красотой. От входа длинная лестница вела в первый этаж. В первом этаже слева находилась канцелярия посольства, а справа – спальни, интимные гостиные и ванная. Во втором этаже был кабинет моего отца, три официальных гостиных, бальная зала и большая и малая столовые.

Все окна посольства выходили либо на Суворовскую площадь, либо на Неву; окна же коридора выходили во двор, заваленный штабелями дров, на который выходили также конюшни, прачечная и комнаты для прислуги.

У состоятельных русских всегда бесконечное количество прислуги, и наш дом в этом отношении не составлял исключения, так как, кроме английского метрдотеля и лакеев и наших личных камеристок, в посольстве имелся еще итальянский повар, при котором состояло два или три помощника, две горничных, две девушки на кухне, прачки и бесчисленное количество мужиков в ярких рубашках и высоких смазных сапогах, которые чистили ковры, мыли окна, топили печи, мыли посуду и таскали дрова со двора в наши комнаты.

Мы привезли с собой автомобиль из Англии и английского шофера, но у нас также имелось ландо, две пары саней, открытая «виктория», пара обыкновенных гнедых лошадей и пара серых в яблоках с дрожащими ноздрями и длинными хвостами, которыми очень гордился наш кучер Иван. Он пускал их во весь дух, чтобы, прибыв к месту назначения, сдержать внезапным сильным порывом. Сам Иван, с его бородой лопатой и маленькими бегающими глазами, представлял собою очень внушительную фигуру. Как и все русские кучера, он старался казаться на козлах как можно толще, и его длинный синий армяк, похожий на восточный халат, стянутый в талии золотым поясом, был подбит мехом и навачен так, что когда Иван сидел на козлах, то казался похожим на шар. Эта толщина русского кучера являлась необходимостью не столько для согревания самого кучера, сколько для того, чтобы защитить седоков кучерской спиной от встречного ледяного ветра.

Зимой Иван носил голубую бархатную четырехуголку, отделанную золотым позументом и мехом, с маленькой посольской кокардой английских национальных цветов наверху, а летом старомодный низкий цилиндр, который, впрочем, носили в то время все русские кучера. Его спина была обшита тремя рядами золотого галуна, которые представляли собою отличительные знаки посольского кучера. Кучер полномочного министра и посланника имел два галуна, а секретарь посольства только один. Подобно всем русским кучерам, Иван правил, вытянув руки в белых замшевых перчатках вперед и обмотав их голубыми вожжами, и был глубоко убежден, что все обязаны уступать ему дорогу, а потому, ничем не стесняясь, въезжал с экипажем в самую гущу движения, громко покрикивая на вагоновожатых трамваев, шоферов автомобилей, извозчиков и пешеходов и требуя, чтобы все они сторонились, что, конечно, не всегда делалось охотно. Ему никогда не надоедало ожидать нас часами на жаре и на холоде, дожде и снеге. Иногда он засыпал на козлах, иногда покуривал коротенькую трубочку, которую торопливо засовывал за пазуху армяка, даже не вытряхивая из нее пепла, когда надо было ехать. Я всегда задумывалась над тем, как при этом не загорится его набитый ватой армяк?

Мажордомом был камердинер отца Вильям. Его главною обязанностью была охрана моего отца. Он должен был сопровождать моего отца во всех его поездках, вооруженный палашом, в треуголке с высоким плюмажем.

К этой обязанности он присоединял еще заботу и ответственность за благополучие всей нашей семьи и за порядок в доме.

Вильям составил список визитов, которые нам предстояло делать ежедневно. Вильям знал также все адреса, а также приемные дни всех жен дипломатов, министров и придворных дам. Вильям следил за нашими шубами и калошами и никому не позволял до них дотронуться. Он вводил нас в нашу ложу, когда мы отправлялись в балет, и он же, когда мы ходили за покупками, указывал нужные нам магазины или покупал при наших путешествиях нам билеты и следил за багажом.

Он носил темно-зеленую ливрею с золотым эполетом на правом плече, а в торжественных случаях – треуголку с темно-зелеными петушиными перьями. Когда же мы участвовали в каком-нибудь официальном приеме, то зеленый плюмаж менялся на белый, который придавал Вильяму сходство с маршалом прошлого столетия. Он всецело разделял взгляды нашего шофера и кучера Ивана, что все должны на улице уступать дорогу послу, и образ речи, к которому он прибегал в тех случаях, когда возница, сидя наверху какой-нибудь телеги, не обнаруживал слишком большой готовности повиноваться, был полон силы и убеждения, хотя мы и не всегда понимали значения отдельных слов.

У него были замашки диктатора, и лицо его было непроницаемо неподвижно, когда он на чем-либо настаивал. Так, например, если, после серии визитов, моя мать, утомленная, приказывала ехать домой, Вильям говорил строго: «Сегодня приемный день у графини М., и ваше превосходительство еще у нее не были!» Моя мать устало возражала, что визит к графине М. можно было бы отложить до будущей недели. Однако Вильям оставался непреклонным. «Я полагаю, что было бы лучше, если бы ваше превосходительство сочли возможным посетить ее сегодня», – обыкновенно говорил он, и как-то так выходило, что мы уступали ему.

Или же иногда, если собирались нанести визит кому-нибудь, кто, по своему положению, казался Вильяму (который был не лишен снобизма!) недостойным такой высокой чести, он почтительно кланялся, когда моя мать просила его справиться, принимает ли хозяйка, входил в дом, оставался там несколько секунд и, возвратившись, заявлял с каменным лицом, что «госпожи такой-то» нет дома и он оставил карточки. Мы, конечно, догадывались, что он говорил неправду, но спорить с ним было бесполезно, и нам приходилось подчиняться его причудам.

Трудно описать первые впечатления о незнакомой стране и, в особенности, о такой стране, как Россия. Можно было жить в доме, называемом английским посольством, который был устроен всецело на английский лад и в котором постоянно слышалась английская речь, и тем не менее дом этот оставался типично русским домом, построенным Екатериной Великой для фаворита своей юности, выкрашенным в краску, в которую не окрашивают ни один из английских домов, и отличавшимся своеобразной архитектурой.

Парадные комнаты посольства были меблированы в стиле барокко и Людовика XVI, с золочеными стульями, большими канделябрами, резными столами и тяжелыми штофными занавесями. Все это, конечно, придавало этим комнатам чрезмерно официальный и пышный вид. Мои родители, которые во всех странах нашего пребывания собирали старинную мебель, перевезли ее и сюда, и, когда мы развесили по стенам и наши картины, и гравюры и заменили часть мебели старинной английской мебелью, комнаты сделались очень уютными, и если шторы были спущены, то можно было вообразить, что находимся в Англии. Достаточно было, однако, выглянуть в окно, чтобы иллюзия пропадала. Наше посольство находилось на углу Суворовской площади и Дворцовой набережной, напротив Троицкого моста. Во всем этом, конечно, не было ничего английского. По быстро катившей свои воды Неве плыли из Ладожского озера глыбы льда, а на противоположном берегу находилась Петропавловская крепость, построенная Петром Великим в 1704 году, над серыми, угрюмыми бастионами которой возвышались купола собора и мавзолея, в которых покоились останки всех русских императоров, а над всем этим возвышался к небу тонкий, остроконечный золотой шпиль колокольни. По другую сторону Суворовской площади находился знаменитый Мраморный дворец, принадлежавший великому князю Константину Константиновичу. Площадь все время была в движении. Взад и вперед проезжали бесконечные вереницы карет и экипажей с придворными кучерами, автомобили со значками различных посольств и миссий, извозчичьи дрожки, запряженные маленькими, быстрыми лошадками, проходили солдаты в разнообразных формах, офицеры в длинных серых шинелях с бобровыми воротниками, простолюдины в ярких рубашках и меховых полушубках, женщины в платках, молодые барышни в шубках и ботиках, гулявшие с гувернантками англичанками и француженками. И над всем этим возвышались золотые купола, расстилалось вокруг величие и простор Невы и чувствовалось незримое, вечное присутствие великого человека, превратившего свою мечту, благодаря упорству и труду, в реальность.

Было невозможно забыть личность Петра Великого в этой столице, которую он построил. Мне всегда казалось, что дух его, сотканный из странной смеси великодушия и жестокости, гениальности и детской наивности, витал над городом. Глядя на памятник Петра, созданный Фальконе, невольно представляешь, что лошадь, им управляемая, остановилась только на мгновение, что в складках его одежды играет ветер и что рука, гордо простертая над городом, указывала: «Это мой город. Я им повелеваю…»

Существует легенда, что над Петербургом лежит проклятие из-за того большого количества человеческих жизней, которое потребовала его постройка, что он погибнет за страдания людей, умерших от болотной лихорадки или же сломившихся под железной энергией императора, который, не перенося ничьей медлительности, сам копал канавы, таскал камни и клал из кирпичей стены. Выдавались дни, когда казалось, что небо, река, здания, камни набережной были пропитаны безысходной тоской, когда действительно можно было подумать, что какое-то проклятие лежит над этим царственным городом, и ощущалось приближение злого рока. Но проглядывал луч солнца, золотые купола начинали блистать в безоблачном небе, реяли флаги, куранты на колокольне Петропавловского собора играли «Коль славен» в торжественной тишине, и сразу ощущение страха и безнадежности исчезало бесследно.

Глава 2

Петербургский свет

Мы приехали в Россию осенью 1910 года, так что были еще в полутрауре по королю Эдуарду VII и не могли вручить царю свои верительные грамоты. Царь должен был дать большой, официальный прием, на который являлось все петербургское общество, чтобы быть официально представленным. Прием этот был всецело организован заведующим церемониальной частью Министерства императорского двора, и, хотя прием этот происходил в нашем доме, мы не принимали в его организации никакого участия, будучи марионетками в руках церемониймейстера Евреинова.

Суетливый, полный собственного достоинства и официальности, Евреинов составлял списки приглашенных, давал нам указания, как стоять, где стоять, где должен будет находиться буфет, что именно следует приготовить и какое количество шампанского, крюшона и лимонада. Он даже сказал, как мы должны быть одеты. Черные или темные цвета не были приняты при дворе и на официальных приемах, и, так как мы были в полутрауре, мы должны были выбирать между бледно-серым и лиловым. Мы не должны были сказать более нескольких слов каждому. С некоторыми из гостей мы должны были здороваться за руку, но были некоторые, которые должны были быть приглашены из-за своего политического положения, но которые, однако, не были приняты в придворных кругах, и этим лицам мы должны были просто кланяться. Брови Евреинова поднялись в виде протеста кверху, когда моя мать заявила, что будет всем тем, которые находятся в ее доме, жать руку, каково бы ни было их социальное положение. И когда наступил вечер, Евреинов был страшно взволнован, как бы мы не забыли его предписания или, еще хуже, не сделали что-нибудь противного его указаниям. С большой старательностью он сгруппировал моих мать и отца в центре первой приемной, велел мне встать немного в стороне около двери, ведущей во вторую гостиную, и распределил чинов посольства позади нас в точном порядке их положения и ранга.

В своей книге «Мои русские воспоминания» сэр Бернард Перс упоминает о том, будто он слышал от моей матери, что на этот прием было разослано три тысячи приглашений, в том числе членам английской колонии, весьма обширной в Санкт-Петербурге. Я лично точно не помню, сколько было человек, и не думаю, что их столько было, но, во всяком случае, казалось, что мы стоим долгие часы, пока мимо нас проходили бесконечные генералы в блестящих формах и орденах, старые дамы в шуршащих платьях, украшенных драгоценным жемчугом, адмиралы, камергеры, чиновники различных ведомств, члены Академии наук, коммерсанты и пр. Евреинов стоял возле нас и называл по имени каждого гостя. Поздоровавшись, они проходили во вторую гостиную, а оттуда в столовую, где были установлены длинные столы с угощением…

Официально зимний сезон начинался с рождественского благотворительного базара, устраиваемого великой княгиней Марией Павловной, в то время вдовой великого князя Владимира Александровича. Базар этот устраивался в Дворянском собрании, продолжался четыре дня и был открыт с двух часов дня до полуночи. Все выдающиеся члены петербургского света имели свои киоски, сгруппированные вокруг главного киоска великой княгини. Весь Петербург толпился здесь, чтобы купить какую-нибудь дорогую безделушку, внимательно осмотреть туалеты присутствовавших и получить благосклонную улыбку великой княгини.

Как только кончались рождественские праздники, начиналась серия балов и вечеров, и промежуток времени между Рождеством и Великим постом был наполнен самыми разнообразными развлечениями. Великосветских барышень отделяла строгая граница от молодых замужних дам: они редко бывали на одних и тех же балах и не имели тех же самых кавалеров. То, что называлось «Ьа1 Ыанс», давалось только для молодых барышень, иностранцев на них не приглашали, и вдоль стен сидели ряды страшных дуэний, зоркими глазами следивших за танцующими и готовых делать не слишком благосклонные замечания, если какая-нибудь из барышень танцевала более двух раз с одним и тем же кавалером. Каждая из барышень должна была подойти поздороваться и сделать реверанс каждой из этих старух прежде, чем начать танцевать. Если же она не знала кого-нибудь из них, то ее надо было церемонно представить. Для иностранки они все казались безнадежно одинаковыми, были всегда одинаково одеты в черный, серый или же фиолетовый атлас, носили на плечах меховые палантины и имели изумительный жемчуг. Их волосы были всегда гладко зачесаны. Я скоро заметила, что совершала непростительные ошибки: то меня представляли два раза в один и тот же вечер одной даме, то я подходила к особе, с которой не была знакома, и меня встречали холодные, наставительные взгляды.

Преимущество «белых балов» заключалось в изобилии кавалеров, так как дирижер танцев должен был строго следить за тем, чтобы барышни не сидели. Кавалеров даже не спрашивали, желает ли он танцевать или нет; ему ставился лишь вопрос: есть ли у него дама или же нет, и, если кто-нибудь отвечал отрицательно, несчастного молодого человека, внешне покорного, но в душе проклинающего все и вся, подводили к даме, и он должен был ее пригласить.

Другой характерной чертой «белых балов» было то, что на них очень редко играл оркестр. Обычно его место занимал старый и седой тапер, который играл уже несметное количество лет на всех балах Санкт-Петербурга и который, вероятно, знал все тайны знатных семей так интимно и под таким необыкновенным углом, что остается только пожалеть, что он не написал книгу своих воспоминаний.

Старые дамы, сидевшие на своих жестких стульях, бросали на него взгляды, полные сентиментальных воспоминаний. «Как хорошо он играет, – говорили они, покачивая головой в такт музыке. – Помните, когда он играл на балу, который давали шатан? Тогда я впервые встретила Сержа. На мне было розовое платье и яблочный цвет в волосах. Великий князь Павел был тогда на балу. Он еще не был женат и такой красавец. Ах, моя дорогая…» И они уплывали на волнах давно умерших воспоминаний, в то время как их дочери танцевали под ритмичную музыку старика, а они следили за ними серьезными, внимательными глазами, которые, казалось, знали все тайны юности.

На «белых балах» танцевали обычно вальс, кадриль и мазурку; на тустеп смотрели как на танец недостаточно элегантный, а офицерам было запрещено танцевать уанстеп и танго, так что весь вечер был занят бесконечными кадрилями. Для этой цели вокруг зала были расставлены маленькие золотые стулья, на которых все сидели в ожидании команды запыхавшегося дирижера: «Avancez! Reculez! Grand rond! Chaine!»[1] Обыкновенно эти кадрили начинались очень чинно и кончались бешеным темпом.

К концу вечера объявляли начало котильона. Это была самая важная часть каждого бала. И здесь также ставили золотые стулья вокруг зала, и несчастный дирижер должен был составлять не только пары, но и находить визави, устранять споры, преодолевать осложнения и улаживать взаимные обиды между молодыми людьми, которые желали танцевать с одними и теми же барышнями.

Фигуры котильона не отличались особенно от фигур кадрили, но они обычно сопровождались раздачей лент, цветов и прочих бальных украшений и сюрпризов. Кавалеры раздавали барышням широкие атласные ленты с бубенчиками, а те в свою очередь дарили своим избранникам розетки и ордена. Посреди зала ставили высокие изгороди из красных роз, и через них надо было поймать руку невидимого кавалера. Пускали пестрые воздушные шары. Вносили корзины золотистых нарциссов, тюльпанов и ландышей, парижских фиалок, нежной сирени, букетов роз, гвоздики, тюльпанов и гиацинтов. Эти цветы привозили с юга Франции в специально отапливаемых вагонах, и стоили они массу денег.

Но котильон не был концом вечера. После него подавали горячий ужин, за который садились парами за маленькими круглыми столами, а старшие – помещались за длинными столами каждый по своему рангу. Своею строгой формой ужины эти скорее напоминали официальные обеды, и хотя за круглыми столами царило некоторое веселье, старые же дамы, вероятно, радовались концу бесконечного бала. У подъезда ожидали экипажи с кучерами, одетыми в шубы, и терпеливыми долгогривыми конями, дремавшими в пару. Мигающий свет зажженных больших костров бросал смутные тени на занесенные снегом улицы. Закутанные в меховые шубы, в ботиках, нагруженные цветами, лентами и воздушными шарами, выходили раскрасневшиеся барышни со своими мамашами. Сходили с лестницы группы офицеров, звеня шпорами и весело желая спокойной ночи друг другу. Лошади гремели упряжью, кучера кричали, двери открывались и закрывались. Постепенно гасли огни, и, наконец, в большом доме наступала тишина.

На балах, которые давали для молодых замужних дам и на которые меня иногда приглашали, все было менее церемонно, а следовательно, и более интересно. Там, например, не было мрачных рядов пожилых дам, которые сидели вокруг залы, почти не было кадрилей, и оркестр Леонарди или Коломбо играл вальсы и уанстепы столько, сколько мог пожелать самый завзятый танцор. Играл румынский оркестр Гулеско так, как могут играть только румыны, когда вам кажется, что у вас на ногах выросли крылья, а голова витает в облаках. Если бывал еще котильон, то он никогда долго не продолжался, и за ним следовал совершенно не церемонный ужин, и так как он бывал обычно не слишком поздно, то после него можно было еще танцевать.

С началом Великого поста танцы прекращались. Поэтому последняя неделя перед первой неделей поста была сплошь посвящена балам и развлечениям, кульминационным пунктом которых являлось воскресенье, так как, по православным обычаям, первая неделя поста проводилась в посте и воздержании, и начиналась она после полуночи в воскресенье на Масленой.

Таким образом, воскресенье являлось folle journee[2], и надо было пользоваться каждым моментом этого дня. Молодежь проводила этот день, посещая один дом за другим, завтракала в одном месте, пила чай в другом, урывая минуту для балета между ранним обедом и поздним ужином, потом пила чай на the dansant[3], который кончался обычно не то ужином, не то обедом, где ели сколько могли в предвидении близкого поста. Семьи, которые имели поместья под Петербургом, приглашали в этот день к себе. Этот день начинался с грандиозного завтрака, после которого ехали кататься в лес, покрытый снегом, или же скатывались на салазках с ледяных гор в саду. За этим следовал обильный чай, после которого играли в разнообразные игры, потом ранний обед и танцы до полуночи, когда все внезапно смолкало, когда усталый оркестр складывал свои инструменты, тапер переставал играть, и молодежь вздыхала с сожалением, а старики, быть может, с облегчением. Еще один большой сезон подошел к концу.

Однако после первой же недели строгого поста опять начинались обеды, за которыми следовали бриджи или же концерты. Балет, опера и французский театр были переполнены, и five о’Доск[4], приемы и концерты заполняли все дни.

Иногда светские обязанности были очень утомительными, и официальные обеды представлялись чересчур длинными и однообразными. Казалось странным, что от них можно было ожидать веселья и разнообразия. Обычно на них приходилось сидеть рядом с третьим секретарем какого-нибудь восточного посольства, который умел только улыбаться или же издавать какие-то загадочные звуки, когда я к нему обращалась. Или же – с пожилым господином, который разговаривал свысока и задавал нелепые вопросы вроде: «А как вы переносите петербургский климат? Вам нравится Россия? Находите ли вы наше общество интересным? Вы, вероятно, очень огорчены тем, что „большой сезон“ окончился?»

Еда на этих обедах была всегда по одному и тому же образцу. Шампанское было слишком сладким, цветы плохо разложены по столам, разговоры какие-то напряженные. Дамы рассматривали незаметно туалеты друг друга, как это принято во всем мире, запасаясь критическими замечаниями, чтобы поделиться ими с мужем или же с интимным другом: «Подумай, мой дорогой, мадам Ж. была в новом платье. Я думаю, что она сшила его у маленькой портнихи на Шпалерной, хотя я уверена, что она скажет, будто получила его из Парижа. У мадемуазель Д. новая прическа. Очень шикарно, но она выглядит с ней на десять лет старше. Я уверена, что графиня Д. выкрасила в черный цвет и переделала свое старое шелковое платье».

После обеда все общество садилось за бридж, мужчины рассаживались по углам, разговаривая о политике, женщины говорили о детях и прислуге, и время медленно ползло к одиннадцати часам, когда можно было уйти.

Однако не все обеды проходили одинаково. Бывали вечера, когда часы бежали слишком быстро, когда было оживленно и весело и когда даже самые скучные люди казались приятными. Один из таких обедов, оставивший во мне яркое воспоминание, был обед, данный великой княгиней Марией Павловной в ее большом дворце, построенном в 1870 году, который своей флорентийской архитектурой казался построенным не на месте на Гранитной набережной против покрытой льдом реки. На этих обедах присутствовали обыкновенно самые красивые женщины, самые интересные мужчины, самые занятые члены дипломатического корпуса. Большие белые залы были переполнены колышащейся массой людей, яркими цветами дамских платьев, разнообразными формами военных, сиянием драгоценностей и отличий.

Прежде чем сесть за стол, гости шли в отдельную комнату, где стоял закусочный стол. Там каждый запасался тарелкой и брал со всех блюд: грибы в сметане, икру трех сортов или копченого сига, волжскую рыбу, соленые огурчики или жареную колбасу, салат оливье, семгу, ветчину, яйца и т. д. Прислуга обносила подносы с рюмками водки. Стоял шум от разговоров, слышался женский смех, и создавалась легкая, приятная атмосфера. Потом переходили в столовую, и, хотя все уже порядком закусили, никто не мог устоять против тарелок дымившегося борща или русских щей, которые подавались со сметаной и пирожками. Все отдавали также честь стерляди, жареным рябчикам, за которыми следовала гурьевская каша, искусно перемешанная фруктами и орехами, на приготовление которой требовалось 24 часа. Между блюдами подавали маленькие желтые папиросы, и сквозь их голубоватый дым сияли драгоценности на руках женщин, свет отражался тысячами бликов на орденах или же сиял на золотых аксельбантах на плече какого-нибудь великого князя.

Мне кажется, что я была очень избалована, потому что помню, как мне иногда надоедала вся эта напыщенность и церемонность. Я мечтала о простоте, и мне казалось забавным пообедать в кресле у камина или же за кухонным столом. Но когда я однажды вечером заговорила об этом с сидевшим со мною рядом французским послом, он взглянул на меня серьезными, проницательными глазами и тихо вздохнул. «Какая вы глупенькая, – медленно сказал он, сглаживал тоном своего голоса резкость этих слов. – Вы не знаете, сколько людей вам завидуют, и вы не знаете, с каким сожалением вы это будете вспоминать. У вас теперь так много всего, что оно кажется вам обыкновенным, даже немного утомительным. Но когда-нибудь вы узнаете цену всему этому. Кто знает, несмотря на все, сколько времени это может продлиться. Кто знает, какие бури могут унести все это. Этот казак, стоящий за стулом великой княгини, – какое красочное пятно его черкеска – это символ умирающей традиции, и скоро, быть может, все это будет воспоминанием, и вся эта роскошь и богатство, которые кажутся нам теперь обеспеченными и несокрушимыми, могут исчезнуть вместе с ним».

В тот момент, мне кажется, я не обратила никакого внимания на его слова, приняв их за мрачные размышления человека, который любит высказывать вслух свои впечатления. Но теперь я вспоминаю их с чувством боли, с бесполезным сожалением о прошлом, которое теперь нельзя возвратить.

В России было правило, что жена каждого посла имела свой приемный день раз в неделю, и, хотя этого «ада» моей матери удавалось некоторое время избегать, ей все же пришлось подчиниться обычаю. Мне кажется, что я так же ненавидела эти среды, как и моя мать.

Эти среды означали, что мне следовало подняться в большую гостиную и сидеть там от двух часов дня до шести-семи часов вечера. Это означало – принимать мало знакомых людей, приходивших толпой. Среди них были два-три странных типа, приходившие аккуратно каждую неделю, для которых посещение нашей гостиной было единственным видом развлечения. Это означало бесконечные чашки чаю, бесконечные тарелки с пирожными и бисквитами, а для меня лично – попытки разговаривать с рядом молодых барышень, которые сидели, вытянувшись на своих стульях, в скромных шляпах. У них были блестящие носы, прямые волосы, и они не умели разговаривать. Все, конечно, знали, что это только напускное и, что в своем интимном кругу, когда они станут разговаривать о религии, философии, любви, отношениях между полами и политике, не будут стесняться, и что, как только они выйдут замуж, в их внешности произойдет полная метаморфоза: они начнут пудриться, причесываться к лицу, научатся флиртовать, поддерживать разговор и носить платья из Парижа. Но хотя я все это знала, мне от этого не было с ними легче разговаривать, и это не разряжало скуки этих длинных зимних приемов.

Еще одной особенностью русской жизни был балет, который являлся государственным учреждением и поддерживался правительством. В Англии все знают русский балет, но имеют весьма слабое представление о технической стороне танцев, между тем как в России каждое движение, каждый жест балерины были известны, и ни малейшая ошибка в танце не проходила не замеченной орлиными взглядами критиков, которые сидели в зале. Если на частицу секунды был упущен такт или же в позе балерины было недостаточно гармонии, зала встречала танец ледяным молчанием. Зато громкие аплодисменты встречали исполнение какого-нибудь трудного пируэта или же арабеска.

Обучаясь с раннего детства в Императорской балетной школе, русские танцовщицы посвящали всю жизнь своему искусству, со всем пылом и энтузиазмом, на которые они были только способны. Было далеко не легко приобрести ту легкость, которая делала их похожими на порхающих по сцене мотыльков, или же выработать силу мускулов, необходимую для гармонии движения. Это означало бесконечные усилия, ежедневно долгие часы утомительных упражнений, вечные уроки, даже один пропущенный урок влек за собою уже некоторую медлительность, движения становились незаконченными, шероховатыми, вместо мягких и плавных, и весь образ танцовщицы становился затуманенным, вместо того чтобы быть очаровательно ясным.

Когда я была в России, брала уроки танцев у Соколовой, бывшей прима-балериной Императорского балета. Она считалась одной из лучших преподавательниц балетных танцев Санкт-Петербурга. Павлова и Карсавина брали у нее ежедневно уроки. Кипы пыльных балетных афиш висели у нее в передней. Картонки, переполненные балетными туфлями, стояли во всех углах, и повсюду чувствовался слабый запах пудры, мыла и одеколона. Иногда, пока я одевалась, слышен был урок в соседней комнате, раздавались звуки дешевого пианино, на котором играли Шопена или Чайковского, доносились равномерные удары танцующих ног, которые время от времени прерывались строгим голосом: «Па-де-ша. Па-де-бурэ![5] Нет, нет, левую ногу вперед!» Потом появлялась какая-нибудь разгоряченная фигура и, усталая, опускалась со слабой улыбкой в кресло. «Теперь ваша очередь, мадемуазель. Мадам готова». И я входила в большую залу, в которой находились один стул с прямой фигурой Соколовой, пианино и ваза с цветами на подоконнике.

Балет бывал каждое воскресенье и каждую среду в Мариинском театре, и почти все кресла и ложи на этом спектакле были заняты по абонементу, который было очень трудно получить, так как эти абонементы буквально переходили по наследству от отца к сыну. В опере можно было сидеть где угодно, но в балете ни одна дама не могла сидеть нигде, кроме лож. Также считалось неприличным стоять у барьера ложи в продолжение антракта, так что, как только опускался занавес, все удалялись в аванложу, где курили, разговаривали и принимали знакомых, которые сидели в партере.

Когда я закрываю глаза, все еще чувствую особенную атмосферу этого красивого театра, аромат амбры и шипра, шоколада и папирос, едва уловимый запах отопления, кожи и вековой пыли, поднимаемой на сцене танцующими ногами. Я вижу пред собою белую с золотом и голубым отделку театра, ложи, далекую галерею, партер, переполненный артистами, музыкантами, молодыми дипломатами, офицерами в блестящих формах и старыми генералами. Иногда, вопреки всем правилам хорошего тона, молодые барышни наклонялись из ложи, посылая улыбку какому-нибудь молодому человеку. Несколько старых господ разговаривали серьезно не о политике, а спорили о технике какой-нибудь балерины, горестно покачивая головой и соглашаясь с тем, что искусство хореографии клонится к упадку, и последние балеты хуже предыдущих. Полные дамы купеческого звания жевали шоколад, преподнесенный им в перевязанных лентами коробках стройными мужчинами; в фойе гуляли молоденькие барышни и молодые люди, занимавшие места на галерее, и за ними наблюдали боязливые мамаши, заедая слабый чай пирожными с кремом.

Внезапно оркестр рассаживался по местам, резко звучал звонок, люди спешили по коридорам, открывались и захлопывались двери лож, слышалось шуршание платьев и движение, в то время как постепенно угасал свет, и большой занавес поднимался, вновь унося в «страну грез».

Глава 3

Придворный быт

Жизнь в России тесно переплетена с исповеданием православия. Если кто-нибудь переезжает на новую квартиру, открывает магазин, школу или же какое-нибудь здание для общественного пользования, то обыкновенно здесь служится молебен, и никто бы не осмелился отправиться в путешествие или начать новое дело, не помолившись пред иконой Божией Матери или одному из бесчисленных русских святых, которые висели в каждом русском доме на самом почетном месте. Быт древних русских царей являлся странной смесью византийской пышности, распущенности и чисто монастырской суровости. Московский Кремль, в котором величайшие народные святыни расположены в непосредственной близости к царским дворцам, является нагляднейшим доказательством, как тесно было связано православие со всей жизнью русских царей. Вся пышность и великолепие московского периода русской истории носила строго религиозный отпечаток. Одним из особенно чтимых праздников был праздник Крещения и водосвятия, когда царь сходил из Кремля к берегам Москвы-реки в сопровождении бояр и стрельцов в ярких кафтанах. Здесь ожидало царя духовенство в блестевших золотом облачениях, и царя перевозили трижды в лодке по длинной проруби, специально вырезанной для этого случая во льду. Особые люди строго следили за тем, чтобы прорубь не замерзла.

В течение столетий этот обряд в точности воспроизводился в Москве и был перенесен в несколько измененном виде и в Санкт-Петербург. Из года в год на Дворцовой набережной на Неве строилась Иордань, в которой 6 января служили молебен, освящали знамена гвардейских полков, после чего происходил церковный парад. В 1905 году во время крещенского парада едва не произошло большого несчастья. Как можно предположить, из-за недосмотра военного начальства в числе солдат Лейб-гвардии Конной артиллерии оказались злоумышленники, которые зарядили одно из орудий батареи, стоявшей у Биржи на Васильевском острове, не холостым, а боевым, шрапнельным снарядом. В результате этого несколько окон в Зимнем дворце было разбито, один городовой и солдат тяжело ранены. Во время возникшего по этому поводу переполоха государь Николай II оставался совершенно спокойным и только отметил в своем дневнике: «Во время салюта очередь шрапнели из одного орудия первой батареи Гвардейской Конно-артиллерийской бригады попала в Иордань и во дворец. Один полицейский был ранен, осколки были найдены на площади пред дворцом, и знамя Гвардейского Экипажа порвано. После завтрака я принимал дипломатический корпус и министров в золотой гостиной. В 4 часа дня я возвратился в Царское Село и гулял».

Это происшествие так никогда и не было раскрыто, так как государь приказал дело замять и ни на кого не было наложено никакого взыскания.

Говорят, что, однако, в следующие годы государь не присутствовал при водосвятии на Неве, и тогда среди населения столицы пошли толки, что это будет причиной самых тяжелых бедствий. И как это ни странно, но летом 1908–1909 годов в Санкт-Петербурге вспыхнула сильная эпидемия холеры, и народная молва утверждала, что это Божье наказание, так как вода на Неве не была освящена молитвами царя и что поэтому она заражена холерными вибрионами. Поэтому в 1911 году государь решил снова принять участие в церемонии водосвятия, которая должна была произойти с традиционной пышностью, и действительно летом того же года холерной эпидемии в Санкт-Петербурге не было.

Крещение пришлось в чудесный солнечный день. Снег, густо выпавший за неделю пред этим, превратил серый, грустный город, который нас встретил, в нечто совершенно сказочное. Нева лежала между гранитными берегами, одетая сплошным покровом девственного снега. Золотые купола церквей и шпили крепости и адмиралтейства сияли ослепительным светом. На фоне ясного голубого неба развевались трехцветные флаги. Всюду чувствовался подъем, движение, нарастание праздничного настроения.

В Зимнем дворце тишина нарушалась неясным гулом голосов, шелестом атласа, звяканьем шпор и оружия. Придворный скороход, в темно-зеленой ливрее с головным убором, украшенным черными и желтыми страусовыми перьями и посаженным набекрень, провел нас по лестнице Иорданского подъезда, по длиннейшим коридорам и громадным залам, переполненным военными и гражданскими чинами в самых разнообразных формах. Лейб-гусары, в красных венгерках, вышитых золотом, с белыми доломанами, отороченными бобровым мехом, кавалергарды в белых мундирах с серебром, конногвардейцы в белом с золотом, похожие на Лоэнгринов, гвардейские казаки в ярко-красных, синих и голубых мундирах, конвойцы в красных черкесках с белыми бешметами, офицеры гвардейской пехоты, артиллеристы, офицеры Генерального штаба. Казалось, не было конца разновидностям этих молодых людей, с обветренными лицами и высокими, стройными фигурами. Мы шли чрез Георгиевский зал, с мраморными колоннами, Тронный зал, завешанный алым бархатом, Малахитовую гостиную, Фельдмаршальский зал, Гербовый зал, пока, наконец, не достигли громадной галереи, где был собран дипломатический корпус. Солнце освещало ярким светом всю эту залу, играя на туалетах дам, мундирах дипломатов, ярко-красном мундире британского военного агента, старинном венгерском костюме австро-венгерского посла и разнообразных формах французских, немецких, итальянских и испанских военных агентов.

Некоторое время мы прогуливались без цели по галерее, рассматривали павильон Иордани, выстроенный на набережной, любовались прямыми линиями войск, которые вытянулись вдоль набережной, низкими серыми стенами крепости, пошептались о том, будут ли сегодня пушки вести себя так, как подобает вести себя на церковных парадах, старались припомнить, с кем мы еще не здоровались, и избегали скучных людей, которые лезли с комплиментами.

И вдруг где-то громко распахнулись двери, послышался стук жезлов церемониймейстеров о блестящий паркет, и обер-церемониймейстер медленно прошел вдоль зала, возвещая начало Высочайшего выхода. Это обозначало, что обедня в церкви Зимнего дворца окончилась. Мы старались протиснуться вперед, чтобы увидеть вдовствующую императрицу, великих княгинь и придворных дам, которые шли из церкви во внутренние покои дворца.

Во главе длинной процессии шла вдовствующая императрица, миниатюрная, стройная и в то же время поразительно величественная в своем белом атласном, отделанном серебряной парчой платье, с длинным шлейфом, отороченным таким пышным и темным соболем, что он казался почти черным. Ее серебряная диадема сияла бриллиантами, тройное жемчужное ожерелье – дар покойного императора Александра – обвивало ее шею, платье было вышито бриллиантами, и нити жемчуга спадали с ее плеч. Позади шла великая княгиня Мария Павловна, тоже вся в белом с серебром, две сестры государя великие княгини Ксения и Ольга, великая княгиня Виктория Федоровна – в платьях василькового бархата, к которому чрезвычайно подходило замечательное сапфировое ожерелье супруги великого князя Кирилла Владимировича, потом шли так называемые «

черногорки» – великие княгини – Анастасия и Милица Николаевны, великая княгиня Елена Владимировна – принцесса греческая, в голубом платье с золотом, и молодая великая княгиня Марина Петровна в светло-розовом бархатном платье. За ними шли статс-дамы в оливковых придворных платьях и молодые фрейлины в бархатных платьях рубинового цвета. Все платья были освещенного традицией так называемого «русского» покроя: плотно облегавшие фигуру лифы с большими вырезами и без рукавов, отделанные жемчугами, широкие юбки с треном, накидки, отороченные мехом, спадавшие с плеч на трен, тюлевые вуали, прикрепленные к русским кокошникам, которые были того же цвета, что и платье, и все это было отделано драгоценными камнями и жемчугом.

Медленно в полном молчании, нарушаемом лишь шелестом материи, процессия эта прошла мимо нас, и золотые двери в конце галереи за нею закрылись.

Только теперь раздался шепот восхищения и зависти, смешанный с замечаниями удивления и критики: «Эти шлейфы, вероятно, очень тяжелые? Вы видели бриллианты вдовствующей императрицы? Поразительно! А вы видели изумруды великой княгини Ксении? Там был один величиной с кулак. А вы заметили сапфиры на великой княгине Виктории? Какие поразительные костюмы! Я бы хотела, чтобы и у нас при дворе носили бы нечто подобное. Если бы я вышла замуж за русского, я носила бы тоже такое платье. Как хороша была княжна Марина Петровна. Да, дочь великого князя Петра Николаевича. Приятно быть русской великой княгиней. Вы видели молодую графиню Гендрикову? Ее только что назначили фрейлиной. Это красное бархатное платье ей поразительно идет!»

Между тем начиналась церковная служба в павильоне на Иордани. Мы прилипли к стеклам, втайне довольные, что нам не приходится стоять, подобно всей этой массе военных и гражданских чинов и солдат, там на набережной, с непокрытой головой, в одних мундиpax, на морозе и ветре. Сквозь двойные рамы до нашего слуха слабо доносилось церковное пение и звуки оркестров, игравших «Коль славен». Длинная вереница знаменщиков с офицерами-ассистентами несли знамена и штандарты гвардейских полков, потом раздался резкий звук команды, и вдруг появилась стройная фигура императора Николая II в сопровождении великих князей, блестящей свиты, казаков-конвойцев, камер-пажей и генералов. Духовенство встретило государя на ступенях Иордани, войска обнажили головы. Государь сошел по красному ковру на лед, к вырезанному на нем четырехугольнику. Митрополит окунул большой золотой крест три раза в воду, окропил святой водой знамена, раздался торжественный трезвон с Петропавловского собора, потонувший в салюте артиллерии с верхов крепости. Все вздохнули облегченно – на этот раз все сошло благополучно.

После церковного парада старые сановники и генералы радостно накрыли свои лысые головы, и вся процессия в том же порядке возвратилась во дворец. Мы снова отвернулись от окон, чтобы видеть, как государь и великие князья возвращались к вдовствующей императрице и великим княжнам.

Затем средние двери широко распахнулись, и камергер пригласил нас войти в большой зал, где был сервирован завтрак. Послы и министры с женами заняли места по старшинству за большим столом. Остальные могли сидеть или стоять, как им было угодно. Около круглых столов образовались довольно непринужденные кружки. Громадная толпа обступила роскошный буфет, занимавший весь конец зала. Здесь можно было наблюдать, как маленький секретарь китайского посольства пробирался под рукой огромного полковника в гусарской форме, чтобы достать особенно лакомый сэндвич. Секретарь австрийского посольства был до того увлечен разговором с кавалергардским офицером, что не замечал, что его бокал с шампанским достался турецким военным атташе. Далее болгарский и сербский дипломаты почти одновременно тянулись к шоколадному мороженому, потом замечали друг друга, нахмуривались и с преувеличенной вежливостью начинали уступать друг другу место. Красавец-конвоец в красной черкеске почтительно кланялся перед смущенным японским дипломатом. Высокий испанский дипломат поедал фруктовый компот, прислушиваясь к белокурому скандинаву, который на ломаном французском языке старался ему объяснить прелести зимнего спорта. А между тем придворные в золотых мундирах старались не терять драгоценного времени и отдавали честь омарам, цыплятам и тортам со сбитыми сливками.

В это время рабочие уже стали разбирать на набережной Иордань, и прорубь на Неве начинала затягиваться слоем льда.

Кроме этой ежегодной церемонии в день рождения и именин государя происходило торжественное богослужение в Казанском соборе. Золотые иконы, зеленые, алые, фиолетовые облачения духовенства, шитье и пестрота разнообразных форм военных и дипломатов, мерцание тысяч свечей, рваные знамена, украшенные наполеоновскими орлами, которые висели между мраморными колоннами величественного собора, – все это делало эту русскую святыню похожей на какой-то ларец с драгоценностями. Обыкновенно эти службы казались бесконечными. Иностранные дипломаты раздраженно жаловались на духоту и на отсутствие стульев в православных храмах и не могли переносить запаха ладана. Я же была тогда еще молода, и мне очень нравились окружавшее нас великолепие, яркие краски, поразительное пение хора и глубокая октава протодиакона, возглашавшего царское многолетие.

Однажды происходили похороны одной старой великой княгини в Петропавловском соборе, где хоронили всех членов династии Романовых, начиная с императора Петра Великого. Был прекрасный безоблачный летний день. Служба длилась в течение трех часов. Темный полумрак собора рассеивался неясным мерцанием свечей, которые должны были во время панихиды держать в руках присутствовавшие. Под черным бархатным балдахином, отороченным горностаем, стоял открытый гроб, около которого находились на дежурстве четыре статс-дамы в черных платьях со шлейфами. Все присутствовавшие дамы были в глубоком трауре, также со шлейфами и креповыми вуалями. Яркими пятнами выделялись парадные мундиры военных. Торжественное пение хора поднималось к куполу и оттуда падало волнами удивительной гармонии. Время от времени кто-нибудь из присутствовавших неловко переминался с ноги на ногу и слышался усталый вздох. Одна из статс-дам, дежуривших у гроба, упала в обморок, и ее пришлось вынести. Жена секретаря американского посольства чуть не выронила горящую свечу, и это обстоятельство вызвало волнение в среде окружающих.

По окончании отпевания все члены императорской фамилии должны были подходить к гробу и целовать открытое лицо мертвой великой княгини. Затем гроб был закрыт, и вся процессия двинулась к мавзолею. Здесь в полу был приготовлен склеп для последнего упокоения усопшей; гроб был опущен в могилу и засыпан цветами. Наконец все было окончено, и мы, жмурясь от яркого солнечного света, вышли из собора. Вернувшись домой, мы с наслаждением сняли траурные черные платья и длинные креповые вуали.

Мне случалось присутствовать и на более радостных празднествах, как, например, на блестящих смотрах в Красном Селе, когда бесконечные ряды русских гвардейцев проходили церемониальным маршем мимо государя, на открытии памятников и на ежегодных полковых праздниках Конной Гвардии, когда гиганты, в белых мундирах, золотых кирасах и касках с золотыми орлами, встречали государя и великих князей звуками полкового марша и криками «ура».

С января 1913 года в Петербурге началось торжественное празднование трехсотлетия Дома Романовых – большой исторический юбилей, к которому задолго готовились и который с нетерпением ждали.

Все надеялись, что во время этих празднеств царская семья несколько выйдет из своего обычного уединения и что государь расширит полномочия Государственной думы. Однако эти надежды не оправдались: государь в своем манифесте совершенно не коснулся этого вопроса, бал состоялся лишь в Дворянском собрании, а в Зимнем дворце было устроено два приема для высших чинов империи и дипломатического корпуса, на которых присутствовала вдовствующая императрица. Молодая же императрица в этих приемах не участвовала.

Когда 6 марта по новому стилю в Казанском соборе служили торжественный молебен, столица была украшена флагами, но толпа, стоявшая на тротуарах во время проезда государя с наследником, была странно сдержанна и кричала «ура» только при виде молодых великих княжон, которые приветливо улыбались из-под своих широкополых, отделанных цветами весенних шляп. Богослужение отправлял митрополит Владимир, в высокой митре, осыпанной драгоценными камнями. Собор был переполнен. Чудесно пел хор.

Но заметная нервность молодой императрицы и угрюмая сосредоточенность государя не придавали торжеству радостного настроения.

В тот же вечер в Мариинском театре состоялся торжественный спектакль. Большая часть лож сияла драгоценностями. Партер был переполнен придворными и военными мундирами и был похож на громадное поле ярких цветов. Когда государь вошел, все поднялись и оркестр заиграл национальный гимн.

Государь и царская семья занимали места в большой центральной ложе. В четырех царских ложах около сцены находились члены царской фамилии. На этот раз молодая императрица сопровождала государя, и это был ее первый визит в Мариинский театр после долгих лет. Войдя, она поразила всех своею бледностью. Голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного очень гармонировала с ее диадемой, украшенной бриллиантами и замечательной бирюзой. Мягкие складки белого бархатного платья обрисовывали ее стройную фигуру. Но прекрасно грустное лицо было неподвижно сурово, а загадочные темные глаза, казалось, постоянно направлены на какую-то навязчивую идею, которая делала ее далекой всем этим разряженным людям, которые шумно приветствовали ее. Она стояла неподвижно, пока великолепный оркестр Мариинского театра играл национальный гимн. Ни разу улыбка не смягчила сурового выражения ее лица. Когда же гимн кончился, она наклонила голову в знак благодарности за шумные приветствия и устало опустилась в приготовленное для нее золотое кресло.

Дипломатическому корпусу были отведены ложи в первом ярусе, и наша ложа находилась как раз рядом с императорской. Сидя так близко к государю и государыне, мы могли видеть, как дрожал белый веер в руках императрицы и как ее бледное лицо вдруг покрывалось красными пятнами, могли почти слышать порывистое дыхание, которое заставляло трепетать и переливаться сотнями огней драгоценные камни, украшавшие ее корсаж. И вдруг нам показалось, что она уже не могла побороть своего волнения. Она шепнула что-то на ухо государю и вышла в аванложу. В этот вечер она уже более не показывалась.

По театру как бы пронеслась волна неудовольствия. Дамы перешептывались, пожимая плечами, мужчины переглядывались. Всегда повторялась одна и та же история: императрица ненавидела Санкт-Петербург, не любила большого света, общества и всего, что имело к нему отношение. Она не хотела занять в окружавшей ее среде подобавшее ей место, не умела скрывать своих личных чувств и быть любезной. Позднее мои родители объяснили мне, что у государыни были серьезные причины, чтобы отдаляться от общества, и что это не было ее капризом. Но это не могло ослабить дурного впечатления, которое оставляла нелюдимость императрицы.

На следующий день был бал в Дворянском собрании. Следуя обычаю, его открыли царь, под руку с женою губернского предводителя дворянства Сомовой, и царица, которую вел предводитель Сомов – красивый старик в придворном мундире. Это был полонез из «Жизни за царя» – самый торжественный и красивый танец, который я видела. Во главе длинной процессии великих княгинь и уездных предводителей дворянства, царь и царица медленно шли вокруг громадного зала. Императрица была прекрасна – вся в белом с серебром, с бриллиантовой диадемой в светлых волосах и каскадом драгоценных камней, ниспадавших с ее плеч. И опять лицо ее было сурово, и она снова удалилась до окончания вечера, оставив государя с великой княжной Ольгой, у которой в этот вечер был первый публичный бал. Зато Ольга Николаевна, одетая в светло-розовое платье, со светлыми волосами, отливавшими золотом, и раскрасневшимися щеками, была очень оживлена. Она танцевала каждый танец и веселилась, как обыкновенная барышня на ее первом балу. Я очень хорошо помню, как она стояла на ступенях, которые вели в зал, и старалась уладить спор между тремя молодыми великими князьями, которые все хотели с нею танцевать. Смотря на нее, я старалась представить себе, что ждет ее в будущем и за кого из многочисленных поклонников она выйдет замуж. В этот вечер веселья и смеха мне не приходила в голову грядущая кошмарная трагедия.

Глава 4

Высочайшие особы

Говорят, что императору Николаю II была предсказана трагическая судьба и что его царствование началось под знаком несчастья и злого рока. Когда скончался его отец император Александр III, сразу же почувствовалась какая-то пустота, невознаградимая потеря, смутное предчувствие приближающейся катастрофы.

На самом же деле наибольшего блеска достигала жизнь русского двора в царствование не Александра III, а Александра II. В годы этого царствования постоянные празднества ярко освещали окна Зимнего дворца, и, когда семь или восемь тысяч человек садились после бала за богато украшенные столы в дворцовых залах, это были не просто торжественные придворные приемы, но собрания, на которых царило непринужденное веселье. Несомненно, император Александр II был последним русским монархом, который пользовался благами жизни так, как умели это делать его предки. И в то же самое время Александр II был последним императором, который был действительно близок к русскому народу. Он разговаривал как с высокопоставленными людьми, так и с самыми обыкновенными смертными с той чарующей фамильярностью, которая составляет основную черту русского характера.

И этому русскому царю, который освободил крестьян от крепостной зависимости и был самым либеральным русским государем, революционеры отравили последние годы царствования своими вечными покушениями на его жизнь. Дело дошло до того, что он запретил членам царской фамилии сопровождать его на официальных выступлениях, чтобы не подвергать их жизни опасности.

1 марта 1881 года козни нигилистов увенчались успехом. Хотя первая бомба, брошенная в сани государя, ранила лишь несколько солдат из его эскорта, и самому императору удалось бы избежать гибели, если бы он не вышел из экипажа и не подошел к раненым, чтобы им помочь. В это время была брошена вторая бомба, которая ранила Александра II смертельно. Императора принесли в Зимний дворец совершенно изувеченного, где он и скончался. А в это время толпа его верноподданных, собравшаяся на Дворцовой площади под окнами Зимнего дворца, в молчании слушала заунывный благовест Исаакиевского собора.

Говорят, что в день своей смерти Александр II подписал указ о даровании русскому народу конституционного образа правления. Акт этот так и не был приведен в исполнение. Сторонники либеральных реформ утверждали, что, если бы России была бы тогда дана конституция, русская история пошла бы по совершенно иному руслу и революция прекратилась бы.

В громадном и внушительном Александре III не было живости и доступности его отца. Он жил в полном уединении в Гатчине, приезжая в столицу только для придворных приемов и дел. Его супруга императрица Мария Федоровна отличалась, наоборот, очень веселым нравом, и многие представители аристократии даже ставили ей в вину ее живость и любовь к развлечениям. Но она была слишком популярна, чтобы мнения критиков могли бы изменить ее положение в обществе. Где бы она ни появлялась, сияние ее глаз, ее жизнерадостность и тонкий юмор привлекали к ней симпатии всех окружающих.

Она имела влияние на своего сына и после смерти Александра III, хотя, к великому несчастью для России, влияние молодой императрицы находилось неизбежно в оппозиции влиянию Марии Федоровны и с годами все увеличивалось, пока под конец не взяло верх, уничтожив совершенно власть матери над слабой и колеблющейся натурой Николая II. Однако он был искренно привязан к Марии Федоровне, и не проходило дня, чтобы они не виделись. В то время как молодая императрица все более уединялась, вдовствующую императрицу всегда можно было видеть на людях. Очень часто можно было встретить на улицах столицы ее миниатюрную фигуру, одетую в черное, в санях или же в экипаже, с чернобородым камер-казаком на запятках. Или же, наоборот, вся в белом, сияя бриллиантами, занимала Мария Федоровна место своей невестки рядом с государем на каком-нибудь торжественном приеме. Иногда ее можно было видеть на каком-нибудь обеде или же балу, следящей своими удивительными глазами, которые не теряли блеска, за всеми окружающими. Она непринужденно и приятно со всеми беседовала, всех помнила и каждому умела сказать то, что было нужно.

Когда в 1914 году началась война, императрица Мария Федоровна жила с своей сестрой, королевой Александрой, в Мальборо-Хоузе, и несмотря на все просьбы и уговоры, немедленно отправилась в Россию, хотя ее поезд и был задержан в Берлине и ей не позволили проехать дальше. В этот томительно душный августовский день императрица сидела в течение долгих часов в вагоне с опущенными шторами, прислушиваясь к крику и смеху солдат на вокзале, пока не явился чиновник церемониальной части и не слишком вежливо предложил либо возвратиться в Англию, либо проехать через Данию. Без всякого колебания она согласилась на последнее, но немедленно, по прибытии в Копенгаген, продолжала свое путешествие далее чрез Швецию и Финляндию в Россию.

Во время войны она все свое время посвятила работе по оказанию помощи раненым до того момента, когда государь отказался последовать ее советам освободиться от пагубного влияния Распутина. Тогда вдовствующая императрица удалилась в Киев. Когда же, после переворота, в этом городе уже стало также неспокойно, Временное правительство разрешило ей переехать в небольшой крымский дворец Дюльбер, в котором она прожила первые месяцы революции в сравнительном комфорте. Но когда большевизм распространился и на Крым, Дюльбер был занят вооруженными матросами. Они обращались с обитателями дворца Марией Федоровной, великой княгиней Ксенией Александровной и ее семьей как с пленными, подвергая их всех оскорблениям и заставив однажды императрицу подняться в 5 часов утра, для того, чтобы устроить во дворце обыск.

И даже тогда мужество и бодрость не покидали государыню. Она оставалась спокойной, бодрой, несмотря на то что в непосредственной близости к ее комнате постоянно дежурили два матроса, наблюдавшие за ней. Иногда она делала иронические замечания, как это было в тот раз, когда матросы делали перекличку всех обитателей Дюльбера и ее вызвали последней. Тогда она подняла с полу свою комнатную собачку и произнесла: «Вот кого вы еще забыли внести в ваш список».

Было ясно, насколько далеки были ее взгляды и симпатии от взглядов и симпатий ее невестки. Императрица Мария Федоровна была олицетворением движения и веселости нрава. Наоборот, императрица Александра была холодна, сдержанна и официальна, не любила веселья, не имела насмешливого образа мыслей и видела все в мрачном свете.

Про эту трагическую императрицу было написано много книг, мемуаров и статей, и все авторы единодушно порицали Александру Федоровну за ее пагубное влияние на государя и считали ее одной из главных причин революции. Да и нельзя было иначе смотреть на ее безрассудную и ошибочную политику. Я знаю также, что она очень недолюбливала моего отца за ту правду, которую он говорил государю, и что она неизменно противилась тому, чтобы эта правда имела какое-либо благотворное влияние на общий ход событий. И все-таки, когда я вспоминаю теперь императрицу, забываю эту надменную, озлобленную женщину, которой она была в России, и вижу пред собою златокудрую девушку, принцессу Аликс Гессенскую, которую жители ее герцогства называли принцессой Солнечный Луч и которую вся ее семья назвала Солнышко. Я вижу перед собою девушку, которая ежедневно сидела в Дармштадте у моей постели, когда я чуть не умерла от детской болезни. Ее прелестное лицо я увидела впервые, когда пришла в себя после долгого беспамятства. Я никогда не забуду ее ласковые слова: «Смотрите, леди Джордж, она открыла глаза. Она мне улыбается». И несмотря на всю бесспорность фактов и трагических последствий, я вижу Александру Федоровну только в роли этой очаровательной сиделки, и никакие доводы логики и здравого смысла не изгладят этой картины из моих воспоминаний.

Не подлежит никакому сомнению, что брак принцессы Аликс Гессенской с наследником русского престола был браком по любви и что союз этот был полон гармонии и безоблачного счастья, – об этом свидетельствуют «Письма императрицы», изданные несколько лет тому назад. Не предназначенные для широких кругов, написанные детским стилем, письма эти раз и навсегда освобождают императрицу от обвинения в сношениях с немцами. Вместе с тем они доказывают, что, несмотря на свою наивную простоту, императрица была сильной и властной женщиной. С самого начала своей супружеской жизни она оказывала на своего мужа влияние, где находила это нужным. Чрез все письма красной нитью проходит элемент побуждения: «Ты должен быть твердым. Покажи, что ты царь. Не позволяй им тебя учить. Ты должен доказать народу, что все будет, как ты хочешь». Неограниченное самодержавие являлось, по ее мнению, единственной политической формой, спасительной для России, и никакие доводы не могли бы ее убедить в том, что время абсолютизма прошло.

Если бы Николай II женился на французской принцессе, как того хотела его мать, то, вероятно, история России сложилась бы иначе, так как он следовал бы указаниям женщины с более широким кругозором и избежал бы истерической атмосферы. Однако невозможно до конца разгадать характер Николая II.

Иногда он невероятно колебался в своих решениях, иногда же проявлял удивительное упорство, когда нельзя было сломить его воли ни уговорами, ни мольбами. Спокойное и как бы бесстрастное равнодушие, которое он в некоторых случаях проявлял, апатичный тон некоторых его писем и личного дневника могут заставить сделать вывод о его бессердечии.

Но если принять во внимание обстановку, в которой он вырос и был воспитан, где совершенно исключались оригинальность мысли или свобода действий, то нельзя не удивляться тому, что многие его слова и поступки были безупречны. С таким человеком, как Победоносцев в роли премьер-министра, с влиянием двора, подавлявшим всякое умственное развитие, и, наконец, с прогрессирующим ханжеством императрицы, незаметно влиявшим на каждую его мысль, на каждое его действие, император Николай II никогда не был свободным человеком и всегда, со дня своего рождения и до самой смерти, находился под гнетом людей и обстоятельств, его окружавших.

Слепо веруя в судьбу, Николай II никогда не хотел бороться против всех этих обстоятельств, и это один из главных упреков, которые ему ставят его недоброжелатели, обвиняющие его в том, что он отдал Россию и престол без борьбы. Ища объяснения этой пассивности, невозможно определить, чем он в своем поведении руководствовался: была ли это религиозная покорность, врожденное слабоволие или же мистическая вера в чудо. Последнее было особенно сильно в его характере, и еще в ранней молодости он проявлял большой интерес к потустороннему. Этот интерес разделяла императрица, и поэтому неудивительно, что шарлатан – знахарь, доктор тибетской медицины или же темный, неграмотный мужик, хвалившиеся своими сверхчеловеческими способностями, могли иметь влияние при дворе.

И вместе с тем государь обладал доступным и любящим сердцем. Он находил утешение в уединении и простых, несложных развлечениях. Приятнее всего для него было находиться в семейном кругу, когда он мог вести образ жизни помещика средней руки. В роли властелина необъятной империи ему было не по себе. Однако, несмотря на все это и свой средний рост, не производивший на его подданных того впечатления, которые оставляли громадные фигуры его дедов, отца и остальных членов семьи Романовых, – все же во внешности Николая II было истинное благородство и обаяние, которое, по всей вероятности, скорее таилось в его серьезных голубых глазах, чем в живости и веселости характера.

Великая княгиня Мария Павловна являлась третьей дамой в империи после молодой императрицы и вдовствующей императрицы. Рожденная немецкой принцессой Мекленбург-Шверинской, она вышла замуж за великого князя Владимира Александровича, брата Александра III и дядю Николая II, и с увлечением постаралась сделаться русской. Великий князь Владимир, высокий красавец, обладавший звонким голосом и манерой говорить все, что взбредет ему в голову, любил жизнь, веселье, удовольствия, хотя и не всегда был идеальным мужем. Каковы бы ни были ее супружеские разочарования, великая княгиня умело скрывала их под обворожительной улыбкой и с твердой решимостью завоевала себе прекрасное положение в петербургском свете, ведя борьбу как со снисходительной бдительностью вдовствующей императрицы, так и с нескрываемой враждебностью императрицы молодой.

Старший из их трех сыновей – великий князь Кирилл Владимирович – служил во флоте и был одним из тех немногих, которые спаслись после взрыва «Петропавловска» под Порт-Артуром во время Русско-японской войны. Он подвергся немилости государя, так как женился на разведенной жене великого герцога Гессен-Дармштадтского. Герцог Гессенский приходился родным братом молодой императрице, а ее мать была родной сестрой императора Александра II. Браки между двоюродными братьями и сестрами были строго воспрещены правилами православной церкви и русскими гражданскими законами. За свой проступок великий князь Кирилл Владимирович был уволен в отставку и выслан за границу, где он жил в Кобурге до 1910 года, когда ему и его жене было разрешено вернуться в Россию. Великий князь Борис Владимирович был в молодости необыкновенно красив, но разгульная жизнь, которую он вел, не могла не отразиться на его внешности, и он за последние годы очень растолстел. После войны он женился на даме, которую он, еще будучи великим князем, искренно любил. Младший их брат – великий князь Андрей Владимирович – был высоким блондином, скорее похожим на англичанина. Не отличаясь очень крепким здоровьем, он был скромнее и сдержаннее своих старших братьев. Он женился после войны на госпоже Кшесинской, известной балерине.

Великий князь Владимир Александрович скончался в 1907 году. Таким образом, великая княгиня Мария Павловна заняла место во главе петербургского света, так как молодая императрица никогда не показывалась в Санкт-Петербурге, а вдовствующая императрица, хотя и любившая общество, редко разрешала себе выезды в свет.

Все великосветское и иностранное общество столицы группировалось вокруг великой княгини Марии Павловны, которая часто принимала в своем великолепном дворце на Дворцовой набережной. Многие старые представители петербургской аристократии уверяли, что ее манеры были вульгарны, что в них было недостаточно достоинства и что она имела дурное влияние на петербургское общество. Ее обвиняли в покровительстве иностранцам, в том, что она приглашала к себе людей только потому, что они были богаты или хорошо играли в бридж. Ее критиковали за то, что она любила, чтобы ее развлекали, и не была слишком разборчива в выборе друзей. Другие обвиняли ее в том, что у нее были любимцы, потому что она хотела играть большую роль в политике, что она была тщеславна и честолюбива. Было вполне естественно, что она, с ее характером, должна была иметь врагов в петербургском обществе, и было даже нормально, что люди клеветали на нее, потому что она ничего не боялась и обладала слишком волевым характером, чтобы ее можно было игнорировать и оттирать на задний план. Ее властная натура могла только сожалеть о том, как вела себя молодая императрица. И хотя Мария Павловна принимала самое деятельное участие как в русской, так и в иностранной политике, ее нельзя было обвинить ни в одной враждебной России интриге.

Великий князь Кирилл Владимирович и его супруга Виктория Федоровна возглавляли другой, более молодой круг петербургского общества, который назывался «Stuart Set»[6].

Моя мать знала Викторию Федоровну еще в Дармштадте, когда она была в несчастном супружестве с герцогом Гессенским, и их дружба, начавшаяся в Гессене, продолжалась в течение первых лет нашего пребывания в Петербурге. Великая княгиня Виктория Федоровна была красавицей, с великолепной фигурой и с темносиними, почти фиолетовыми глазами. Она превосходно рисовала цветы и иногда проводила целые дни в своей студии, выражая неудовольствие, когда ее отрывали для исполнения светских и официальных обязанностей. Она прекрасно одевалась, и, хотя иногда бывала резкой и в дурном настроении, в ней было масса обаяния, и она могла быть очаровательной, веселой и очень приятной в обществе.

Великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна тоже были вынуждены провести несколько лет за границей, так как великого князя считали ответственным за неудачи Русско-японской войны. В 1910 году они снова вернулись в Санкт-Петербург, но все говорили, что великий князь Александр Михайлович ненавидел петербургское общество, что он англофоб, и при этом не стесняется открыто выражать свое мнение в обществе.

Это было, если не ошибаюсь, в 1912 году, когда в нашем посольстве должен был состояться обед и танцы. К нам в этот вечер должны были прийти некоторые молодые представители петербургского общества и несколько великих князей. Ходили слухи, что великий князь Александр Михайлович поклялся, что его ноги никогда не будет в английском посольстве, а потому мой отец был в большом смущении: посылать ли великому князю Александру Михайловичу и великой княгине Ксении Александровне приглашение? С одной стороны, он боялся их обидеть; с другой стороны, ему было бы неприятно получить от них резкий отказ. За несколько дней до нашего обеда я была приглашена на елку к великой княгине Ксении, и мой отец поручил мне прояснить этот вопрос лично. Незадолго до этого великий князь сломал себе, катаясь на ледяных горах, руку, а потому в этот день он был за обедом одет не в свою обычную морскую форму, а в малиновую шелковую рубашку, которую носили стрелки императорской фамилии, и держал руку на перевязи. Его малиновая рубашка еще более подчеркивала его красоту, и при виде его мой страх значительно ослабел. Сначала я спросила его о здоровье, а потом, набравшись храбрости, сообщила ему о предстоящем у нас в посольстве обеде и добавила со скромной застенчивостью, что мы были бы очень счастливы, если бы великий князь и великая княгиня нас посетили в этот день. Мгновение он сурово смотрел на меня, и я смутилась, думая, что зашла чересчур далеко и он отклонит наше приглашение. Но он внезапно смягчился.

– Конечно, мы приедем, – сказал он и добавил с улыбкой: – Теперь ведь Россия и Англия всегда будут друзьями.

После этого он и его супруга великая княгиня Ксения сделались частыми посетителями нашего посольства, и, даже когда началась революция и положение моего отца стало очень затруднительным, великая княгиня Ксения была единственным членом императорской семьи, которая не изменила своего отношения к нам.

Самым большим другом моего отца был великий князь Николай Михайлович, двоюродный брат государя, очень просвещенный человек. Он был большим знатоком в вопросах искусства и старины и занимался историческими трудами, что делало его несомненно гораздо более проницательным и дальновидным, чем были остальные великие князья. Из-за либеральных взглядов его иногда называли Филиппом Эгалите[7], и его высокую фигуру зачастую можно было видеть на скромном извозчике, с которым он своим звонким добродушным голосом вел бесконечные разговоры.

Княгиня Ольга Орлова была, несомненно, самой выдающейся фигурой петербургского высшего света, который встречался с дипломатическим миром. Рожденная княжной Белосельской-Белозерской, она вышла замуж за князя Владимира Орлова, который являлся командиром Императорской Главной квартиры. Тучный мужчина, с черной бородой, он являлся разительным контрастом своей стройной и высокой жене, далеко не красавице, но столь грациозной, что ее было невозможно не заметить в обществе. Она была очень гостеприимной хозяйкой, и праздники в ее роскошном дворце на Мойке славились на весь город.

Другим выдающимся членом петербургского общества была графиня Бетси Шувалова, имевшая дворец на Фонтанке, где была громадная зала, собственный театр и поразительно красивые парадные комнаты. Она была дочерью княгини Барятинской, бывшей выдающейся представительницей петербургского общества в царствование императора Александра III. Бетси унаследовала от своей матери любовь к жизни, веселый нрав и неизменно хорошее настроение духа, которое помогало ей преодолеть неудачно сложившуюся личную жизнь. Вместе с тем она была аристократкой до мозга костей, и никто бы не осмелился вести себя недостойным образом в ее присутствии.

Графиня Клейнмихель также пользовалась репутацией очень радушной хозяйки, но, хотя она знала всех, была жизнерадостна, весела и хорошо воспитана, в ее приемах не было радушия княгини Орловой и не хватало достоинства и роскоши приемов графини Шуваловой. В мемуарах одного автора, написанных о петербургском обществе до войны, содержалась следующая, довольно едкая характеристика графини Клейнмихель: «Единственным салоном, который еще остался, является салон графини Клейнмихель. Она, как всегда, поражает своею загадочностью, несколько пополнела и обладает цветущей внешностью. Ее обеды не стали лучше». ЕЕемало интриг исходило из дома графини Клейнмихель, так как дипломаты всех стран ее посещали, равно как и члены всевозможных политических партий и люди, стремившиеся создать себе имя, не имевшие, однако, входа в высшее петербургское общество.

Еще две представительницы петербургского высшего общества много принимали: это госпожа Серебрякова и госпожа Половцова. Особенно мне памятны вечера у Половцовых – не столько своей роскошью, сколько изысканностью. Это были вечера, на которые приглашали только хорошеньких женщин, хороших танцоров и интересных людей, на которых никогда не было тесноты, избытка цветов и всегда играл оркестр Гулеско.

Глава 5

Политическое положение в 1910–1914 годах

В 1910 году Россия все еще находилась под гнетом неудач Русско-японской войны, и англо-русский договор, подписанный в 1907 году, еще только начинал смягчать царившую в русском обществе англофобию, сложившуюся под влиянием ярко выраженных симпатий Великобритании к Стране восходящего солнца. Внешне – международное положение было как будто спокойно, но трения с Австро-Венгрией не прекращались, и персидский вопрос по временам обострялся до такой степени, что общество начинало говорить о неизбежности вооруженного столкновения. Потсдамское соглашение и переговоры с Германией относительно Багдадской железной дороги в глазах Франции и Англии являлись прямым нарушением договора о Тройственном согласии, и обе эти великие державы были недовольны тем, что Россия, не посоветовавшись с ними, обещала Германии пойти на значительные уступки в вопросе о постройке этой дороги. Положение еще более осложнилось благодаря действиям Шустера, который был политическим советником американского правительства при персидском правительстве, и, если бы не мудрая политика сэра Эдуарда Грея и С.Д. Сазонова, сменившего Извольского на посту русского министра иностранных дел, осложнения могли бы принять международный характер.

Посещение Англии в 1909 году наиболее видными членами Государственной думы сделало многое для упрочения дружбы между Великобританией и Россией. Сильно способствовали этому также и лорд Сандерс, бывший английским военным министром до 1914 года, своим личным обаянием и тактом, а также и лорд Вердейль, который был председателем комитета по приему русских гостей. Он приложил все усилия, чтобы сделать пребывание русской делегации в столице Великобритании особенно занимательным.

Когда мы приехали, председателем совета министров был П.А. Столыпин. Высокий, с темной бородой, приятными манерами, красивыми глазами и звучным голосом, он был настоящим русским патриотом, который ставил интересы России выше личных выгод и собственной безопасности. Во время революции 1905 года его жизнь часто подвергалась опасности, но, благодаря его мужеству и твердости, Россию удалось вырвать из хаоса, который грозил ее поглотить. Когда была взорвана революционерами его дача на Аптекарском острове и его старшая дочь, игравшая в детской, была при этом так ранена, что осталась калекой на всю жизнь, симпатии большинства русского общества окончательно перешли на его сторону.

Однако революционное движение продолжало тлеть в стенах университетов и в политическом подполье. Политическая полиция мало-помалу запутывалась в сети провокации, ею же самой расставленной. Члены ее имели доступ во все слои общества и нередко являлись сами зачинщиками политических преступлений.

П.А. Столыпин проводил лето 1911 года в Елагином дворце, расположенном на берегу одного из рукавов Невы. Для охраны русского премьера по реке все время разъезжали полицейские катера, а парк был окружен сетью проволочных заграждений.

В сентябре государь отправился в Киев на торжества открытия там памятника императору Александру II и 15 сентября лично присутствовал в Киевском городском театре в сопровождении двух великих княжон. Министры, принимавшие участие в торжествах, занимали места в первом ряду партера. В антракте П.А. Столыпин, повернувшись спиной к оркестру, разговаривал со знакомым. Внезапно к нему подошел молодой человек во фраке, который, казалось, хотел с министром заговорить, но вдруг вынул из кармана револьвер и произвел в П.А. Столыпина два выстрела в упор. П.А. Столыпина немедленно увезли в больницу в карете скорой помощи, а государь, показавшийся у барьера своей ложи, сделался предметом восторженной овации публики, требовавшей неоднократно исполнения национального гимна.

Но сразу же для всех было ясно, что ранения, понесенные П.А. Столыпиным, будут для него смертельными. Он, однако, еще прожил несколько дней. Мы, сидя в Петербурге, со страхом ожидали новостей, все еще надеясь, что чудо спасет этого доблестного русского государственного деятеля и патриота. Наши надежды, однако, не оправдались, так как через три дня он скончался. Мой отец был потрясен этой смертью, не только потому, что лично знал Столыпина и всегда им восторгался, но и потому, что считал его выдающимся русским государственным человеком, который, несомненно, изменил бы со временем ход истории своей страны.

Это убийство явилось лишним доказательством преступных методов работы русского охранного отделения, так как убийца Столыпина – Багров, крещеный еврей, являлся одновременно членом революционной организации и агентом политической полиции. Он получил билет для входа на торжественный спектакль в Киевский городской театр только благодаря тому, что сказал полковнику Кулябко, заведовавшему охраной, о готовящемся покушении на жизнь П.А. Столыпина и что он, Багров, получив билет для входа в театр, будет следить за министром и укажет в нужный момент убийц. С невероятной доверчивостью полковник Кулябко исполнил просьбу Багрова, и Багров при входе даже не был обыскан, хотя в отношении других были приняты самые строгие меры контроля, и ни одна подозрительная личность не была в этот вечер допущена в театр.

Многие осуждали императора Николая II за его кажущееся бессердечие и отсутствие благодарности к памяти Столыпина, так как государь не остался для того, чтобы присутствовать на похоронах Столыпина, и на другой день после смерти премьер-министра покинул Киев. Однако мне передавали, что одна из великих княжон, которая присутствовала в театре во время покушения, была до такой степени потрясена происшедшим, что императрица настаивала на ее немедленном отъезде в Ливадию. Государыня же не хотела и слышать о том, чтобы Николай II оставался далее в Киеве, и он, опасаясь ее нервных припадков, послушался ее. Смерть Столыпина оказалась для России катастрофой, от которой она так никогда и не оправилась. Ему принадлежала инициатива в деле крупнейшей землеустроительной реформы, которая должна была обратить русского мужика-общинника в мелкого собственника. Эта землеустроительная реформа уже давала прекрасные результаты. Столыпин сознавал также недостаточную подготовленность России к войне и постоянно настаивал на необходимости реорганизации русского транспорта и снабжения, что могло бы предотвратить войну, которая, по мнению Столыпина, являлась прямым путем к революции.

Посещение британской делегации в феврале 1912 года Петербурга было ответным визитом английских парламентариев – русским. И на это посещение смотрели как на дальнейшее звено, которое должно было скрепить узы дружбы между Россией и Великобританией. Во главе английской делегации должен был быть спикер палаты общин Лаутер, но он был в последний момент заменен лордом Вердейлем. Лорд Бресфорд был представителем английского военного флота, лорд Чейльсмор и сэр Вольф Мюррей – армии, а архиепископ Вейкфильд представлял церковь. Были еще представители политических и финансовых групп. Делегации был дан обед и прием в нашем посольстве и завтрак в Царском Селе. Она посетила Государственный совет и Государственную думу, а также некоторые министерства, и мы в течение недели их пребывания в Петербурге жили в вихре развлечений и удовольствий.

Летом 1912 года опасность войны на Балканском полуострове приняла угрожающие размеры, которые достигли кульминационной точки к осени, когда, позабыв свои взаимные разногласия и ссоры, Сербия и Болгария подписали договор с Грецией и Черногорией, чтобы сбросить турецкое иго и освободить Албанию и Македонию.

Граф Бергтольд, бывший долгие годы австро-венгерским послом в Петербурге, был призван в Вену, чтобы заместить барона Эренталя. Во время своего пребывания в России Бергтольд завоевал полное доверие и уважение С.Д. Сазонова, что смягчало отношения между двумя империями и уменьшало опасность возникновения между ними серьезного конфликта. Россия убедила Австрию, что присоединится к ее нейтралитету, если Австрия не пойдет далее того, чтобы сосредоточить войска на сербской границе. Но положение было крайне напряженным и угрожало перейти в европейскую войну. Военная гроза особенно остро ощущалась осенью, и даже поговаривали, что великий князь Николай Николаевич, во время пребывания государя на охоте в Спале, убеждал Николая II выступить на защиту Балканских стран. Однако благодаря вмешательству С.Д. Сазонова и боязни Николая II войны частичная русская мобилизация, о которой упорно говорили, не была осуществлена, и острота момента миновала…

Мирные переговоры между Балканскими странами и Турцией начались 27 ноября. Но убийство Назима-паши и государственный переворот в Турции, который дал власть триумвирату, состоявшему из Энвер-бея, Таалат-паши и Джемаль-бея, явились причиной возобновления военных действий, которые казались уже законченными. Однако триумвирату не удалось улучшить положение Турции. Сербы захватили Ускюб, Адрианополь сдался болгарам, но в это время вмешались великие державы, угрожая послать в Дарданеллы свой флот, если Болгария не откажется от своего наступления по линии Чаталджи, создавая таким образом прямую угрозу Константинополю. Между тем возник новый конфликт. Австрия внезапно выразила намерение захватить Скутари. Тем временем король Николай Черногорский, осадивший этот город, заявил, что намерен оставить его за собой, так как осада стоила ему больших потерь. Только тогда, когда отношения между Австро-Венгрией и Россией стали настолько натянутыми, что война казалась неизбежной, черногорский король отказался от своего намерения, и 14 мая Скутари был занят международными морскими силами.

Однако политическое положение было еще крайне запутанно, и внезапное намерение Румынии захватить Силистрию – территорию, которая была уступлена болгарам после освободительной войны, вызвало новые осложнения. Тогда была созвана конференция послов в Санкт-Петербурге, на которой Германия и Австро-Венгрия защищали интересы Румынии, а Великобритания, Франция и Россия – интересы Болгарии. Тот факт, что Германия обещала Австро-Венгрии свою полную поддержку, а вместе с тем то, что на Великобританию нельзя было рассчитывать как на союзника России и Франции до конца, мешало быстрому соглашению между сторонами, и, пока его удалось добиться, возникли новые, еще более серьезные трудности.

30 мая был подписан Лондонский договор, и, если бы его условия были выполнены без дальнейшего применения оружия, народы, принимавшие участие в Балканской войне, могли бы с гордостью вспоминать о своих победах над турками. К сожалению, однако, после победы над общим врагом взаимная зависть и жадность посеяла кровавую рознь между победителями, и тогда началась Вторая Балканская война – война братоубийственная и беспощадная…

Не обращая внимания на факты истории и этнографии, положенные в основу договора, сербы заявили, что болгары не имеют права на уступленные Болгарии территории, и отказались от какого бы то ни было посредничества. Соглашаясь с тем, что требования Болгарии совершенно справедливы, С.Д. Сазонов старался убедить ее пойти на известные уступки в пользу Сербии. Государь послал одновременно телеграммы королю сербскому Петру и царю болгарскому Фердинанду, предлагая созвать в Петербурге конференцию из послов Болгарии, Сербии, Черногории и Греции. После продолжительного размышления от обоих балканских монархов были получены весьма двусмысленные ответы, а 25 июня болгарский посланник в Санкт-Петербурге уведомил С.Д. Сазонова, что Болгария решила отозвать своего представителя в Белграде, и несколько дней спустя между Сербией и Болгарией была объявлена война.

Положение моего отца в то время было чрезвычайно затруднительным, так как он был уже послом в России в течение пяти лет и очень ценил и уважал болгарский народ. Но когда он выразил протест по поводу отмены договора 1902 года, который охранял интересы Болгарии от притязаний Румынии, ему дали понять, что у него недостаточно широкий кругозор, и на его прозорливость и мудрость не было обращено должного внимания. Он же прекрасно сознавал, что эта роковая ошибка стран Согласия бросит Болгарию в объятия Австро-Венгрии и Германии. Из-за своих действий болгары потеряли симпатию всей Европы, и все Балканские страны выступили против нее. Туркам позволили продвинуться до Энос-Мидии, Силистрия была уступлена Румынии, и, когда 10 августа был подписан мирный договор в Бухаресте, Македония была разделена между Сербией и Грецией. Таким образом, Болгария была лишена плодов победы, достигнутой ею во время Первой Балканской войны.

Не одни чувства симпатии к обиженным болгарам, и не только стремления к справедливости заставили моего отца не соглашаться с русской политикой и выступить на защиту болгар. Он слишком хорошо знал характер царя Фердинанда и был уверен, что последний никогда не простит России того факта, что она встала на защиту интересов Сербии и что Тройственное согласие поддержало Румынию. «Моя месть будет ужасна», – воскликнул царь Фердинанд после подписания Бухарестского договора, и, к несчастью, обстоятельства позволили ему выполнить свою угрозу, хотя это стоило ему потери трона.

Действия Тройственного согласия и роль России во время Второй Балканской войны были единственным поводом для разногласий между моим отцом и С.Д. Сазоновым. Но с 1910 до 1911 года он работал с русским министром иностранных дел по другим вопросам в полном согласии, уважая его не только как опытного государственного деятеля, но и как личного друга. Основной чертой политики С.Д. Сазонова являлась непоколебимая верность по отношению к договору о Тройственном согласии. Наоборот, один из выдающихся русских государственных людей граф С.Ю. Витте был всегда настроен против соглашения между Великобританией и Россией. Он был с 1902 года министром финансов и русским премьер-министром с 1905 по 1906 год. Он был всегда против того, чтобы Россия слишком вмешивалась в общеевропейские дела, и единственный союз, за который Витте высказывался, был союз между Францией, Германией и Россией, против Англии. При русском дворе имелась также сильная германофильская партия, но сам Николай II не желал союза с Германией, предпочитая, как он заявил в 1914 году моему отцу, «более сильную связь с Великобританией, которая носила бы оборонительный характер». «Наше соглашение, – продолжал он, – до сих пор ограничивалось делами в Персии. Я же нахожу, чтобы оно должно было быть распространено каким бы то ни было способом, хотя бы в виде подписанного договора, который утвердил бы факт русско-английского сотрудничества в Европе».

Эти слова Николая II доказывают, что, несмотря на равнодушие и безразличие, которое ему так часто приписывали, он хорошо понимал международное положение, предвидя опасность, которую представляла бы собою позиция Англии в случае европейской войны.

Осенью Россия запросила мнения Лондона по вопросу о назначении германского генерала Лимана фон Зандерса инспектором турецкой армии. По мнению Петербурга, назначение это давало Германии ключ к овладению проливами. Однако, ввиду того что британский адмирал занимал в Константинополе в отношении турецкого военного флота положение, аналогичное Зандерсу – в армии, Великобритания была лишена возможности протестовать в Константинополе, и С.Д. Сазонов был очень разочарован тем, что Англия не исполнила принятых ею на себя обязательств. Тем не менее благодаря настойчивости сэра Эдуарда Грея вопрос был улажен, и генерал фон Зандере был от командирования турецкой армией отстранен, хотя и остался в Константинополе, во главе германской военной миссии.

За исключением этого и некоторых других вопросов второстепенной важности, зима 1913/14 года прошла без политических затруднений, а потому дипломатический корпус в Санкт-Петербурге мог без помех предаваться светским удовольствиям и развлечениям. В то время старшиной дипломатического корпуса в столице империи был германский посол граф фон Пурталес, как посол, долее всех остававшийся в России. Это был невысокий пожилой господин, с кроткими водянистыми голубыми глазами, седой бородой, головой странной конической формы и бескровными руками, которые вызывали во мне какое-то необъяснимое недоверие. Графиня Пурталес, несмотря на свою полноту, носила еще следы былой красоты. У нее были роскошные темно-золотистые волосы и чудесный цвет лица. Она была всегда хорошо одета, была приятной собеседницей и прекрасной хозяйкой, а потому обеды и балы в новом германском посольстве, выстроенном в современном стиле с фигурами двух обнаженных мужчин на крыше, являлись самыми интересными из развлечений дипломатического корпуса. Граф и графиня Бергтольд, возглавлявшие австрийское посольство в 1910 году, были в петербургском обществе очень популярны и великолепно принимали. Бергтольд был высоким красивым мужчиной, надевавшим в торжественных случаях живописный наряд венгерского магната. Среди остальных дипломатов он выделялся. Когда его назначили министром иностранных дел, его заменил Тун, с которым мы уже встречались в Берлине и в Софии. Он и его жена были очень милая пара, однако не такая популярная в Петербурге, как Бергтольд. Их скоро заменили граф и графиня Сапари. В течение первых лет нашего пребывания в Санкт-Петербурге французское посольство играло здесь незначительную роль, так как Делькассэ, заменивший на посту французского поела господина Луи, хотя и являлся способным и блестящим дипломатом, однако принимал мало и не любил общества. Заменивший Делькассэ Палеолог повел себя совершенно иначе. Талантливый писатель, Палеолог был склонен смотреть на политическое положение под углом некоторого романтизма. Он умел принять с большим вкусом и был чрезвычайно популярен благодаря своему обаянию, красноречию и уму.

Итальянские, испанские и американские дипломаты в продолжение нашего пребывания в Санкт-Петербурге менялись довольно часто, и среди секретарей, атташе и советников иностранных миссий происходили постоянные изменения. Они приезжали и уезжали, устраивались, делали визиты и потом уезжали на новое место назначения, оставляя пустоту, которую вновь прибывшие не всегда умели заполнить.

Глава 6

Русское лето

В Западной Европе принято думать, что в России царит вечная зима с вьюгами, морозами и темными днями, когда люди ходят в шубах и греются около разведенных костров. Такое мнение ошибочно. Русское лето восхитительно и так полно красок, тепла и света, что невольно заставляет позабыть суровые темные зимние дни и белое безмолвие снега и льда, окутавшее реки, леса и поля…

Весна приближается в Петербурге очень медленно. Теплые весенние дни, когда снег начинает вдруг таять и дворники энергично скалывают лед на мостовых столицы, вдруг сменяются новыми вьюгами и морозами. Наступление весны бывало в Петербурге, когда лед на Неве наконец трогался и с крепости стреляли пушки, возвещая открытие навигации. И тогда на Неве закипала жизнь, и мы могли с утра до позднего вечера любоваться великолепной картиной царственной реки. Взад и вперед сновали маленькие и большие пароходы, буксиры тянули караваны с тяжело нагруженными барками. Угольщики, наливные баржи, трехмачтовые шхуны ждали пропуска у разводной части Троицкого моста, полицейские катера, большие пароходы в Шлиссельбург, учебные катера военных частей – все это с утра до позднего вечера оживляло расстилавшуюся пред окнами нашего посольства водную гладь, и казалось совершенно невероятным, что еще две-три недели тому назад все это лежало под толстым покровом льда и снега.

В первое лето, которое провели в России, мы сняли на Островах дачу, с большим запущенным садом, который спускался к берегу Невы. На самом деле это был один из рукавов Невы, которая образовывала дельту в своем устье, разделяя таким образом сушу на ряд отдельных островов, на которых были расположены дачи и летние дворцы и где был разбит полудикий парк, которым очень гордились петербуржцы.

Дача, которую мы сняли, была очень удобна и поместительна, с большой открытой террасой, деревянными верандами и широкими коридорами. К сожалению, она была полна крыс, которые не давали нам спать своей возней по ночам. Наше спокойствие также нарушала сторожевая собака, спавшая весь день и бегавшая на цепи и лаявшая всю ночь. Тишину нарушал еще сторож, который обходил по ночам дачу и сад и бил в колотушку, которая любезно предупреждала воров о его приближении. Днем раздавались другие звуки: детские голоса в соседнем саду, колокольный звон, который несся с колокольни церкви, стоявшей на противоположном берегу реки, свистки проходивших пароходов, голоса лодочников, перевозивших через реку. Иногда с барок раздавался бесконечно печальный напев русской песни.

Это были очень мирные недели, во время которых дни шли спокойно и однообразно. Почти каждый день мы ездили в клуб на Крестовском острове, играли в теннис или же гольф, наблюдали за игрой в поло, иногда оставались к обеду и возвращались под вечер домой. Через деревья кое-где серебрилась вода. Из маленьких дач, расположенных вдоль дороги, слышны были звуки граммофонов, звон чашек на чайном столе. На Стрелке наша карета ехала среди вереницы других экипажей. Там мы выходили и гуляли под сенью старых лип. На воде шныряли стаи маленьких лодочек, яхты под парусами, моторные суда. Из ресторана в яхт-клубе неясно доносились звуки музыки. По аллеям бродили влюбленные пары или же сидели на скамейках, тесно прижавшись друг к другу. Мальчик в выцветшей желтой рубашке продавал бледно-розовые розы. Группа смеющихся девушек бросала искоса взгляды в высокого казачьего офицера в черной бурке с белоснежным башлыком, переброшенным через плечи. В сумерках резко выделялась красная ливрея придворного лакея. В экипаже сидел старый господин с восковым, неподвижным лицом и усталыми, грустными глазами и печально смотрел пред собой. Из одной маленькой пестрой лодочки на реке слышалось пение. Бледный туман вставал с болотистых берегов. В волшебном освещении белой ночи деревья казались призраками. Люди переговаривались вполголоса, и даже всплеск весел на воде раздавался приглушенно.

На следующее лето мы снимали дачу в Царском Селе. Она была расположена на аллее, которая вела к вокзалу. Позади нашей дачи имелся чудесный сад и большая открытая веранда, на которой мы завтракали по утрам, а по вечерам иногда любовались, как солнце медленно опускалось за большие деревья парка. Иногда по утрам мы гуляли в дворцовом парке, сидели у маленького озера в Екатерининском саду или же гуляли по Китайскому саду с его каналами и прудом лебедей, с его причудливыми мостиками и лабиринтом дорожек. Когда шел дождь, мы прятались в Камероновой галерее, в которой когда-то ежедневно прогуливалась Екатерина Великая в сопровождении очередного фаворита и стаи борзых.

Император Николай II и царская фамилия жили всегда в более приспособленном для жилья Александровском дворце, и громадный белый с темно-бронзовыми украшениями Екатерининский дворец, с бесконечными тремя рядами окон, оживлялся только в торжественных случаях. В известные часы Екатерининский дворец был открыт для обозрения публики. Агатовые комнаты с розоватожелтыми занавесями, изумительная Веджвудская комната, черный с золотом китайский салон, темно-синяя комната, отделанная ляпис-лазурью, спальная с серебряными колоннами, с причудливыми зеркалами, потайными лестницами и разрисованными потолками – во всем дворце чувствовался дух эпохи Екатерины Великой. Иногда в тихие летние вечера чудился стук ее трости по блестящему паркету, шелест ее шелкового платья, ее веселый, заразительный смех и лай многочисленных левреток, которые ее повсюду сопровождали.

Днем мы обыкновенно отправлялись в коляске в Павловский парк, выходили из экипажа и гуляли по парку, в котором высокие березы казались розовато-золотистыми на фоне неба и на лужайках цвели колокольчики, лютики, маки и васильки. Или же мы усаживались в более оживленной части парка и наблюдали за мамками и няньками, с яркими лентами на кокошниках, которые везли коляски по тенистым аллеям, и молодыми девушками в пестрых платочках, разгуливавшими по парку и доверявшими друг другу свои сердечные тайны. С высоких гор мчались с головокружительной быстротой мальчики на велосипедах. Пожилые дамы болтали, сидя за вышиванием, а рядом с ними почтенные старики, начитавшись газет, мирно дремали, поклевывая носом. В летней дреме весь мир был благодушно настроен. Время от времени по дорожкам проходили сторожа, следившие за тем, чтобы публика не рвала цветов и не ходила по траве, не подходила бы к саду, в котором находился дворец великого князя Константина Константиновича. Великий князь проживал постоянно в этом поместительном

желтом дворце, наполненном произведениями искусства, которые были собраны императором Павлом I во время его путешествия, в бытность цесаревичем, по Европе.

Как и в Царском Селе, парки Павловска были полны воспоминаний. Из павильонов и храмов, казалось, выпархивали миниатюрные фигуры в туфельках на высоких каблуках и пышных атласных платьях, блуждали по усыпанным гравием дорожкам, перебегали мостики, перекинутые чрез искусственные водоемы и каналы, задерживались у Розового павильона, где в большом танцевальном зале с люстры спускалась гирлянда бумажных роз, где стены были расписаны тоже розами, стулья покрыты вышитыми розами и где розы наполняли весь сад, заглядывая в окна, чтобы полюбоваться на своих нарисованных подруг.

В Царском Селе бывало очень весело, так как великая княгиня Мария Павловна там проводила лето, и по соседству жили великий князь Кирилл Владимирович с супругой. Там бывали великий князь Дмитрий Павлович и другие офицеры, приезжавшие из летнего военного лагеря в Красном Селе. Здесь у Марии Павловны почти ежедневно бывали обеды, бридж и танцы в зале, выходившей в прохладный, тенистый парк.

В день рождения великой княгини Марии Павловны устраивался большой пикник, в котором принимало участие до ста человек, и мы выезжали далеко в лес и сидели на траве под пестрым навесом. Нам прислуживали лакеи в ливреях, разносившие всевозможные тонкие блюда. После завтрака все общество разбивалось на группы. Некоторые сидели под деревьями, другие играли в бридж, иные танцевали на специально сооруженной деревянной площадке под военный оркестр, и за всем этим наблюдали с любопытством мужики из соседней деревни.

Раза два мы ездили в Красное Село, чтобы навестить наших друзей-офицеров, которые жили в маленьких деревянных дачах, или же мы ездили обедать к княгине Орловой в ее дворец в Стрельне, который стоял на берегу Финского залива. Иногда же мы отправлялись с мамой в Петергоф, прогуливались по тенистым аллеям большого парка или же бродили у фонтанов. Построенный в царствование Петра Великого французским архитектором Леблоном, Петергофский дворец с широкими лестницами и мраморными украшениями скорее подавлял своим великолепием, чем был красив. Главное обаяние Петергофу придавали его маленькие дворцы Марли, Эрмитаж и белый домик Монплезир с террасой, выходившей в море.

Одно лето я проводила у наших друзей в Финляндии. Дача, в которой мы жили, как и все летние русские дома, была построена из дерева. На ней имелись большие, открытые балконы со всех сторон, так что можно было быть по желанию на солнце или же в тени. Дача стояла в сосновом лесу, который тянулся прямо к морю и в котором находилась площадка для тенниса. Это была мирная, спокойная жизнь, которая ничем не выдавала приближения катастрофы.

Одно лето Половцовы устраивали большое празднество в их новом имении в Финляндии, где они построили большой белый дом, посреди соснового леса на берегу большого синего озера. Экстренный поезд отвез нас к Половцовым. Нас было около тридцати человек. После чая на террасе мы гуляли в саду, купались, катались на лодках и потом сели за великолепный обед, после которого был бал под звуки румынского оркестра. Солнце уже вставало за сосновыми лесами, когда мы расселись по экипажам и были отвезены на маленькую станцию железной дороги, где нас уже ждал экстренный поезд для возвращения в Санкт-Петербург.

Вспоминаю еще одно лето, когда я провела две недели у наших друзей в Прибалтике. Ранние утра, когда мы купались в прозрачных холодных волнах озера, длинные прогулки в экипажах по лесу… Ночные пикники, во время которых мы разводили костры в лесу, пекли картофель и любовались тенями от огня костра.

Эти мирные, наполненные покоем и ленью дни кажутся теперь, после налетевшей бури, невероятными. Дни беззаботного смеха и счастья, которые ушли навсегда.

Глава 7

Последний сезон перед войной

1 января 1914 года праздновалось с обычной торжественностью, согласно установленной традиции. Повсюду царило спокойствие и уверенность в прочности политического положения. Ни у кого не было предчувствия, что готовит нам наступающий Новый год.

В течение недели святок улицы были полны народа и движения и магазины ломились от обилия товаров. У Елисеева магазин был переполнен. В магазине уральских камней стояла густая толпа: здесь можно было купить драгоценные безделушки и животных, высеченных из уральских камней: аметиста, топаза и ляпис-лазури. Даже у Фаберже, в его роскошном доме, украшенном гранитными колоннами, на Морской, несмотря на высокие цены, было много покупателей рождественских и новогодних подарков. У лучшего парикмахера на Морской, где посетительницы восседали на голубых с золотом стульях и где шепотом передавались последние новости, было столько народа, что нельзя было протолкаться. В магазин кустарных изделий на Литейном, в котором продавались лакированные коробки, деревянные игрушки, бусы и яркие, в русском стиле, вышивки, буквально нельзя было попасть. И наконец, наступил Новый год, когда жизнь в магазинах на один день замерла. В первый день Нового года в Зимнем дворце происходил обычный прием, на котором были государь и вдовствующая императрица. По улицам проносились придворные кареты, с кучерами в красных ливреях и треуголках, через замерзшие стекла которых видны были великолепные шубы, яркие генеральские ленты или же золото придворных мундиров. В маленьких открытых санях мчались офицеры в парадных формах, закутанные в бобровые шинели, прятавшиеся от ветра позади широких спин кучеров. Старые седобородые дворцовые гренадеры, державшие караул у Александровской колонны на Дворцовой площади, были одеты в медвежьи шапки и шинели с золотыми галунами. Грудь городовых, стоявших на людных перекрестках, была покрыта медалями. Всюду развевались флаги, музыка и смех раздавались в домах, колокола звонили, играли военные оркестры, подвыпивший рабочий, возвращаясь домой, громко распевал свою песню…

В эту зиму жители столицы были преисполнены оптимизма. Неудачи японской войны были забыты. Начиналась новая эра благополучия. Ходили слухи о том, что этой зимой состоится придворный бал, и придворная жизнь снова оживится былым блеском и весельем. Царские дочери росли. Великая княжна Ольга, белокурая и голубоглазая, с очаровательным вздернутым носиком и смеющимися губами, уже имела свой первый бал. Теперь настала очередь за Татьяной. Тоненькая, черноволосая, с продолговатыми глазами, она была красивее своей старшей сестры. Но Татьяна не была такой веселой и жизнерадостной, как Ольга, и в ней отсутствовало подкупавшее в Ольге прямодушие.

Государыня всегда говорила, что предоставит своим дочерям полную свободу в выборе своих будущих супругов и что на них в этом отношении не будет оказано никакого давления. Однако слухи уже циркулировали, и имя великой княжны Ольги связывали с именем одного из иностранных принцев, а также с именем великого князя Дмитрия Павловича. Наследный принц Карл Румынский посетил Петербург в сопровождении румынского короля и королевы, но, по-видимому, благоприятного впечатления на Ольгу Николаевну не произвел. Она над ними подсмеивалась и даже раз, когда он зашел слишком далеко в своих ухаживаниях, выдрала его за уши.

Придворный бал, на который все так рассчитывали, не состоялся. Бал дала великая княгиня Мария Павловна. На нем позволили присутствовать двум старшим великим княжнам в сопровождении их бабушки – вдовствующей императрицы. Они танцевали каждый танец и веселились, как самые обыкновенные барышни. Раз в промежутке между двумя танцами я видела, как они шептались в углу: светлая и темная головки склонились рядом, голубые и янтарные глаза светились радостно. «Ты должна была видеть его лицо! – донеслось до меня. – Нужно рассказать об этом Бау-Во. Она уверяет, что он такой красивый!» – «Да, но мама не должна ничего знать об этом, – услышала я ответный шепот. – Она скажет, что это нехорошо…» Их разговор прервался на этом месте, и я долго ломала голову, кого это великая княжна Мария, которую – я знала – сестры называли Бау-Во, находила таким привлекательным и какую шутку сыграли над ними обе великие княжны?

Позднее в том же сезоне у графини Клейнмихель был костюмированный бал. Было поставлено несколько кадрилей и других танцев в костюмах. Самой блестящей постановкой была восточная группа, в которой принимали участие великие князья Борис и Кирилл. У некоторых дам костюмы были исполнены по эскизам художника Бакста, а драгоценности были поистине великолепны. Вообще восточная кадриль имела такой успех, что мы должны были повторить ее во дворце великой княгини Марии Павловны. На этом вечере вдовствующая императрица и великие княжны присутствовали тоже.

Графиня Шувалова также дала два бала в эту зиму. На одном балу все были в белом и черном, на втором – в цветных париках и тюрбанах. У нас в посольстве было два вечера. По обычаю, в германском и австро-венгерском посольствах были также балы. Княгиня Орлова, графиня Ностиц, госпожа Серебрякова, Половцова, князья Горчаковы – все устроили в этот сезон у себя вечера. Казалось, что все лихорадочно спешили воспользоваться последним сезоном.

Потом наступил пост с его обычными обедами, таявшим снегом, ветром и грязью. Былая красота города пропадала под серыми небесами и проливным дождем. День за днем я видела в окно покрытые грязным снегом улицы, низко нависшее свинцовое небо и мутные волны Невы, несшие к морю бесконечные льдины. Наконец весеннее солнце прорвало тяжелые облака. Стало теплее. Ветер уже не пронизывал до костей, а ласкал и освежал. На деревьях набухли почки, и все это с быстротой двух-трех недель, которые делают северную весну лишь непродолжительным переходом от зимы к лету.

В чудесный безоблачный июньский день в воды Финского залива пришла с визитом первая британская крейсерская эскадра под командой сэра Давида Битти и бросила якорь в Кронштадте. Два самых маленьких крейсера поднялись по Неве и бросили якоря у Николаевского моста. Наступила неделя беззаботного веселья и беспрерывных развлечений. Давались обеды и вечера в Дворянском собрании и в английском посольстве. Устраивались пикники в Царском Селе. Торжества завершились большим балом, данным на борту «Лайона» и «Нью-Зилэнд», соединенных для этого случая вместе. Конечно, визит английской эскадры преследовал более глубокую цель, чем простой акт вежливости. В одном из своих тостов мой отец утверждал, что полный энтузиазма прием, оказанный британской эскадре, лишний раз подтвердил, что между Англией и Россией существовало полное понимание и что дружба между двумя великими народами пустила настолько глубокие корни, что могла противостоять бурям и невзгодам, которые могли бы возникнуть.

Позднее на банкете петербургский губернатор граф А.Н. Толстой поднял бокал за процветание Англии и за «лучший в мире флот» и заявил, что русские и англичане более всего на свете жаждали мира, что прием, оказанный государем императором английской эскадре, и тот факт, что царь лично посетил флагманский корабль сэра Битти в сопровождении государыни и дочерей, не носил в себе характера вызова по отношению к другим державам. Подтверждением этому явилось одновременное посещение другой английской эскадры под командой сэра Джорджа Уоррендера императора германского в Киле.

День, когда государь и государыня завтракали на крейсере «Лайон», был на редкость тихий и солнечный, и такими же безоблачными и ясными казались и политические горизонты. Никому не снилось, что очень скоро на палубе этого военного корабля, теперь украшенного флагами и цветочными гирляндами, будет пробита боевая тревога. Великие княжны, сопровождавшие родителей, провели на крейсере целый день, рассматривая все его уголки. Все пережили большое разочарование, когда императрица не позволила им остаться в этот же вечер на балу, который давался на борту крейсеров.

Рано утром на другой день я стояла на борту «Нью-Зилэнд» и смотрела, как над Финским заливом вставало солнце. Бал подходил к концу. Яхта Адмиралтейства, данная морским министром в распоряжение сэра Битти, ожидала нас, чтобы везти в Петербург. Я знала, что моя мать с нетерпением ожидает моего возвращения. Несмотря на это, я медлила уходить, стоя у орудийной башни и глядя на гладкие, серые волны, окрашенные в золотистый цвет зари. Я не могла оторваться от всего этого. «Совсем, как в Англии», – подумала я и дотронулась до английского флага.

– Это и есть Англия! – заметил господин, стоявший рядом со мной.

Я тихо вздохнула и осторожно начала спускаться по крутой лестнице, которая вела на палубу, где еще играл оркестр и кружилось несколько запоздалых пар. При свете утренней зари электрические лампы поблекли.

Но когда мы перешли на яхту Адмиралтейства, и я взглянула на громадный дредноут, возвышавшийся над нами, у меня на глаза навернулись слезы. Приятельница, бывшая со мною, посмотрела на меня с улыбкой:

– У вас, кажется, похмелье.

– Нет, это тоска по родине. Мне хочется в Англию. Это оттого, что я только что сошла с родного судна, которое завтра возвращается домой.

– Чего же вы жалуетесь! – отвечала мне моя собеседница. – Через две-три недели вы же едете в Англию.

Я согласилась и слабо улыбнулась, стараясь подбодриться мыслью о том, что мой отец скоро собирался в отпуск и мы попадем в Лондон к концу сезона. Быть может, удастся даже съездить в Шотландию. Казалось, я могла ожидать от жизни только самое приятное, и тем не менее, приближаясь к Петербургу, золотые шпили которого прорезывали бледную синеву северного неба, я испытывала на душе смутную тревогу: чувство подавленности, тоски по родине… Я решила, что влюбилась.

На следующий день британская эскадра ушла в Англию, а через неделю в Сараево был убит эрцгерцог Франц Фердинанд, и мой отец скрепя сердце отложил на две недели свой отъезд в отпуск, на тот случай, если бы Австрия приняла вызывающий тон в отношении Сербии. В последнем случае можно было с уверенностью сказать, что международные осложнения были неизбежны.

Прошли, однако, две недели, и Австрия как будто ничего особенного не предпринимала. Все уже решили, что осложнений не будет, и мой отец стал снова поговаривать об отъезде в отпуск, решив, однако, отсрочить свой отъезд до окончания торжеств в честь визита в Петербург президента Франции Пуанкаре.

16 июля, на обеде у графини Клейнмихель, на Островах, итальянский посол граф Карлотти спросил барона Шиллинга, который был секретарем министра иностранных дел С.Д. Сазонова, что предпримет Россия, если Австро-Венгрия выступит против Сербии? Испуганный этим вопросом, а также тем фактом, что австрийский посланник граф Сапари вдруг неожиданно возвратился из своего отпуска, барон Шиллинг указал С.Д. Сазонову, что события первостепенного значения представляются неизбежными. Но граф Сапари при свидании с русским министром иностранных дел говорил так осторожно и примирительно, что С.Д. Сазонов совершенно успокоился. «Он был кроток, как ягненок», – сказал министр барону Шиллингу.

Однако внутреннее положение в России вдруг стало угрожающим: начались забастовки и совершенно непонятные волнения на петербургских заводах. Толпы народа собирались на улицах, и правительство было вынуждено прибегнуть к помощи полиции и казаков. Никто не понимал, как возникли беспорядки и что именно явилось их причиной, и, хотя некоторые из правящих лиц были весьма озабочены, приготовления к посещению Пуанкаре продолжались.

22 июля в Красном Селе состоялся большой парад – так называемая «заря с церемонией». За ним следовал торжественный банкет и парадное представление в летнем театре, в котором выступили лучшие артисты оперы и балета. Стояли прекрасные летние дни. Жара была невероятная. В воздухе висел запах гари, так как в окрестностях Красного Села было много лесов, которые обычно летом горели. Но тот, кто в эти дни попадал в Красное Село, невольно забывал все: и жару, и зловещие толпы бастующих фабричных на петербургских окраинах, и тревожные слухи о дальнейших забастовках.

По пыльному шоссе проходили солдаты, мчались автомобили и экипажи, слышался смех и веселые голоса. Толпа дачников казалась совершенно беззаботной.

Подняв столб пыли, промчался один из царских автомобилей, проскакал штабной офицер со срочным приказом. Сидя на пороге деревянного барака, несколько солдат пили чай из оловянных кружек. Баба, работавшая на картофельном поле, выпрямилась, чтобы посмотреть вслед нашему автомобилю.

Издали доносились звуки военной музыки, слышался звук рогов… Когда наша машина поднялась на возвышенность, мы увидели далеко внизу перед нами двигавшиеся красные и белые пятна. Здесь ничто не напоминало обычную русскую равнину. Перед нами лежала широкая долина, а напротив, на высоком холме, поднималось Красное Село с собором, городом деревянных бараков и дач летнего лагеря Петербургского гарнизона. Невозможно было пробраться через толпу офицеров, дам в ярких летних туалетах и массу автомобилей. Но для членов дипломатического корпуса, а также официальных лиц была устроена специальная деревянная трибуна. Дальше виднелся шатер для государя, государыни, президента Французской Республики и их свиты.

В воздухе был слышен легкий смех, непринужденная болтовня. У деревянных перил иногда останавливался, чтобы поздороваться с дамами, офицер. Взад и вперед пробегали вестовые. Перед самой трибуной вытянулась рота почетного караула. Вдали по равнине проходил полк солдат, и золотистое облако пыли поднималось за ним.

До меня долетали отрывочные фразы. Две почтенные дамы говорили о хозяйстве. Две другие, помоложе, одетые очень элегантно, делились впечатлениями относительно вечерних платьев, полученных из Парижа: «Говорят, что юбки будут шире. Это так удобно. И не будут носить рукавов, а просто нитки жемчуга или же бриллиантов на плечах. Это приятно для тех, у кого красивые плечи, а для остальных…» Передо мною две барышни со смехом перешептывались по поводу какого-то забавного приключения: «Конечно, я сделала вид, что наша встреча была случайной. Мисс Эванс и не подозревала, что все это было подстроено заранее. Он сказал мне…» Здесь я не могла ничего разобрать, но конец фразы все же достиг моего слуха вместе с приливом беспечного смеха: «Ах, знаешь, Бетси, у него такие чудные глаза!»

В это время мое внимание отвлек высокий пожилой генерал с неимоверно красным лицом, который, прихрамывая, прошел перед почетным караулом. Казалось, что ему его высокие сапоги были нестерпимо узки, и я невольно почувствовала к нему сострадание, подумав о тех мучениях, которые он переносил в эту жару. Он делал какие-то замечания караулу и, протянув руку, указал на какую-то погрешность в обмундировании.

Солнце склонялось к холму Красного Села. Собор весь купался в золотых лучах. Высоко в воздухе реяли аэропланы. И вдруг, по-видимому уловив далекий сигнал, эта огромная масса людей замерла… Затем издалека донеслись крики «ура», которые росли, ширились, охватывали все большее пространство и превращались в какой-то ураган воодушевления. Стоявшая рядом со мною важная дама вытирала глаза кружевным платком. Барышня, впереди меня, схватила за руку свою подругу и взволнованно прошептала: «Как красиво! Но одновременно страшно и грустно…»

И вот показался государь на белом коне впереди громадной свиты. Крики «ура» стали оглушающими. У меня сохранилось впечатление об отдававшей честь руке государя, о его серьезных голубых глазах, которые были устремлены на нашу трибуну, о шелесте юбок дам, склоненных в глубоком реверансе, и блестящей кавалькаде всадников генералов, офицеров и иностранных военных агентов в разнообразных формах. Позади свиты ехала коляска, запряженная четверкой белых лошадей, в которой сидели государыня с президентом Пуанкаре и наследник цесаревич.

Далее ехала коляска с молодыми великими княжнами. Белые лошади запряжек, берейторы в красных камзолах, вышитых золотом, белые атласные подушки в колясках, отделанные пестрыми цветами летние шляпы, улыбающиеся лица молодых княжон – все это медленно прошло перед моими глазами. Оркестр заиграл национальный гимн. Внезапно в толпе офицеров, окружавших царский шатер, произошло движение. Это значило, что экипажи остановились, и императрица выходила из экипажа.

Солнце опустилось на холм Красного Села. Один за другим подходили офицеры, представители полков, в сопровождении ординарцев и подавали рапорт главнокомандующему армией – государю императору. Дама, стоявшая поблизости, взглянула на меня и задумчиво произнесла: «Зачем нужна такая большая армия? Она колоссальна – не правда ли? И это только, представьте себе, незначительная часть нашей армии!»

Офицер, который стоял около нее у перил трибуны, ответил шутливо: «Это нужно для того, чтобы монархи могли бы забавляться смотрами».

Дама удивленно подняла брови. «Это опасная забава», – сухо ответила она, и в этот момент, когда она произнесла эту фразу, вдруг раздался выстрел из орудия, и она резко вздрогнула, а потом сама стала смеяться над своим испугом. «Я забыла, что этот выстрел обозначает заход солнца».

Опять все смолкло, и затем оркестры всех гвардейских полков заиграли вечернюю молитву, и к звукам медных инструментов присоединились голоса из десятков тысяч солдатских грудей. И когда все смолкло, аэропланы, кружившиеся над полем, вдруг исчезли на краю неба, точно устремившись вслед заходившему солнцу.

На другое утро в Красном состоялся большой парад, который заканчивал лагерный сбор, и вся выжженная солнцем равнина гудела от топота проходивших церемониальным маршем рослых солдат. Все поле, казалось, было залито двигавшейся серо-зеленой массой гвардейцев в рубашках цвета хаки, на которых неожиданно выделились полосы малиновых рубах стрелков батальона Императорской фамилии и синих черкесок казаков конвоя. Над громадным полем стояло облако гари – то доносился дым от горевших вокруг Красного Села лесов и щипал глаза и горло.

Когда мы вернулись в столицу, Петербург показался нам настоящей баней. Стены были накалены и излучали невыносимую жару. Солнце жгло и слепило. Нева горела расплавленным металлом. Маленькие пароходики, сновавшие взад и вперед, нарушали невозмутимость царственной реки. Черные буксиры, тянувшие караваны барок, были точно истомлены жарою и запахом горевших лесов, доносившимся до столицы. Флаг на крепости висел неподвижно. В Летнем саду не слышно было шелеста листьев. Несколько ребятишек, ища тени на широких аллеях, пробовали играть.

Был разговор о том, что граф Монреале, советник при итальянском посольстве, запросил Министерство иностранных дел, правда ли, что Австрия собирается предъявить ультиматум Сербии. Тот же запрос был сделан в остальных дипломатических представительствах столицы. Пока никто ничего не слышал, но поздно вечером С.Д. Сазонов заявил моему отцу, что австрийский поверенный в делах граф Сапари просил министра принять его на другое утро. Было ясно, что он собирался сообщить о чем-то очень важном.

Забастовка на заводах в столице принимала угрожающие размеры. Один из директоров большой фабрики был убит рабочими. Ходили слухи о столкновениях между казаками и рабочими и о том, что на Выборгской стороне на некоторых трамвайных вагонах были разбиты стекла. Это неизбежно требовало вызова войск для охраны столицы.

Сидя в тот вечер после обеда у окна, я напрасно старалась уловить малейшее дуновение ветерка. К страданиям от жары присоединялось необъяснимое чувство гнета, который лежал над всем окружающим. И когда я так сидела, даже поленившись зажечь свет, мой слух вдруг уловил звук лошадиных копыт, мерно ударявших по камням мостовой. Трамваи, спускавшиеся с Троицкого моста, остановились, и гулявшие парочки стали смотреть в направлении приближавшегося шума. Шум становился все громче и явственнее, и, когда я наконец выглянула из окна, чтобы посмотреть, в чем дело, увидела стройные ряды всадников на высоких конях, казавшихся в вечернем сумраке черными. Когда они проезжали под нашими окнами, направляясь по Французской набережной, я узнала в кавалеристах Кавалергардский полк, который еще утром принимал участие в параде в Красном Селе. Значит, это была правда, что войска Петербургского гарнизона были возвращены в столицу и забастовки на заводах носили более серьезный характер, чем можно было предположить.

Кавалергарды все ехали и ехали мимо меня, усталые и запыленные. Они казались нереальными в тумане зноя, из которого они вдруг вынырнули и который их поглощал снова. Во главе одного из взводов ехал молодой офицер, с которым я часто танцевала этой зимой. Он взглянул наверх и, по-видимому заметив мое белое платье, отдал мне честь и с улыбкой пожелал мне спокойной ночи. Когда же я нагнулась, чтобы ему ответить, еще два офицера заметили меня. Отдав мне честь, они пришпорили своих великолепных коней и скрылись в надвинувшихся сумерках.

Немного позднее мы отправились на вечер, который давали американцы, крейсировавшие в водах Балтийского моря. Главной темой разговоров на этом вечере был внезапный отъезд Пуанкаре во Францию, речи, произнесенные им и государем на банкете в Красном Селе, забастовки на заводах столицы и вызов гвардейской кавалерии в Петербург для их подавления.

Глава 8

Пролог войны

Германское посольство осторожно наводило справки, когда точно Пуанкаре покидает Россию. 23 июля вечером, когда большие серо-синие французские броненосцы и крейсера снялись с якоря и удалились по направлению к Балтийскому морю, австрийский посланник в Белграде предъявил ультиматум сербскому правительству.

На следующее утро в Петербурге было получено телеграфное подтверждение того, о чем только догадывались накануне. Когда Сазонов ознакомился с содержанием австрийской ноты, он воскликнул: «Это означает, что война неизбежна!» В состоявшейся затем его беседе с графом Сапари он просил, чтобы австрийское правительство на 48 часов продлило срок для ответа, данный Сербии.

Когда позднее, в то же утро, состоялась встреча между моим отцом, Сазоновым и Палеологом, самой главной темой беседы явился вопрос о позиции, которую займет Великобритания в возникающем конфликте. Франция обещала России свою безусловную поддержку, но условия договора о Тройственном согласии были составлены в таких неопределенных выражениях, что Англия могла оказать России и Франции только дипломатическую поддержку в случае каких-либо осложнений. Сазонов уверял, что этим обстоятельством пользовалась Германия, чтобы убедить Австрию в необходимости быть непоколебимой в своей позиции против Сербии, потому что Австрия никогда бы не решилась действовать в этом вопросе за свой личный страх и риск. Он находил, что опасность возможности европейской войны была бы доведена до минимума, если бы Англия заявила открыто, что в случае вооруженного столкновения она выступит на стороне России и Франции.

Позднее вечером германский посол граф Пурталес посетил Сазонова и оправдывался перед ним за действия венского кабинета, отрицая всякую причастность Германии к австрийскому ультиматуму. Пурталес был очень взволнован, когда Сазонов в самой решительной форме обрушился на Австрию за то, что она сначала успокаивала великие державы, уверяя их в своем миролюбии, а затем выбрала для ультиматума в Белграде как раз тот момент, когда президент Пуанкаре находился в открытом море.

Европа была совершенно поражена действиями Австрии. Все крупные политические деятели находились на летнем отдыхе в горах или же на курортах. Те, кто еще не уехал, готовились к отъезду. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги привело в негодование весь культурный мир. Но враждебный и угрожающий тон австрийского ультиматума был совершенно неожидан, и вся Европа забила тревогу, рассылая из разных министерств, канцелярий и дипломатических миссий телеграммы по всему миру.

25 июля настроение немного успокоилось, и в Лондоне и в Париже начали думать, что австрийская нота не является последним словом и еще возможно какое-то примирение. Австрийскому послу в Лондоне графу Менцдорфу было разрешено объяснить сэру Эдуарду Грею, что нота, предъявленная в Белграде, вовсе не являлась ультиматумом, но лишь дипломатическим требованием, ограниченным известным сроком, и что будут предприняты не «военные операции», а «военные приготовления» в том случае, если Сербия не даст удовлетворительного ответа. Двусмысленность всех этих маневров была очевидна, и царь дал им совершенно правильную оценку, написав на донесении министра иностранных дел по этому поводу: «Игра слов!»

«Самым важным явится позиция, которую займет Англия в этом вопросе, – телеграфировал Сазонов в Лондон. – Англия может умерить пыл Австрии, если положение обострится. Мы рассчитываем, что Англия встанет на защиту европейского равновесия».

Через два дня русский министр иностранных дел телеграфировал в Лондон вновь: «Из беседы с германским послом мы вынесли впечатление, что Германия поддерживает положение, занятое Австрией. Настоятельно необходимо усилить английское давление в Берлине». Дальнейшая телеграмма носила еще более тревожный характер: «Вследствие объявления войны Австрией Сербии мое дальнейшее посредничество является бесполезным. Немедленное вмешательство Англии необходимо».

С самого начала возникновения конфликта Сазонов находил, что отказ британского правительства дать твердое обещание выступить на стороне России и Франции, в случае вооруженного европейского конфликта, является причиною того, что Германия поддерживала остро враждебную позицию Австро-Венгрии. Однако мой отец часто повторял Сазонову, что общественное мнение Англии ни в коем случае не согласится на европейскую войну из-за Сербии. На это Сазонов уверял, что сербский вопрос является, в сущности говоря, европейским вопросом и что Англия рано или поздно от разрешения его не уйдет. То обстоятельство что Англия не выступает открыто на стороне Франции и России, делает европейскую войну только более вероятной.

О том, что центральные державы были уверены в нейтралитете Англии в возникшем конфликте, ясно свидетельствовали слова одного австрийского дипломата, который посетил меня в эти критические дни. Он был моим большим другом, но, признаюсь, в тот момент мне было неприятно его видеть. Это его нисколько не смутило, и он был даже очень удивлен, когда я ему заявила, что все мои симпатии находятся на стороне России.

– Но Англия не предпримет никаких решительных шагов, – ответил он мне. – Ее соглашение с Россией и Францией носит условный характер. Англия никогда не примет деятельного участия в ссоре из-за Сербии.

– Если она ничего не предпримет, – вырвалось у меня, – мне кажется, что я никогда не смогу поднять голову.

– Конечно, вы, – ответил он мне, – полны энтузиазма, но мне кажется, что ваше правительство будет смотреть на вещи более трезво. Оно возьмет на себя роль посредника и примирителя.

Он поднялся, чтобы проститься, высокий, стройный, с очаровательно-молодым лицом английского типа.

– Я не думаю, что увижу вас еще. Но что бы ни случилось, желаю вам счастья.

На мгновение он задержал мою руку в своей руке, затем быстро вышел, и я невольно подумала обо всех встречах с ним, о вечерах и пикниках, на которых мы бывали вместе. Невольно я была потрясена мыслью о ненужной жестокости войны, ураганом, налетавшим на Европу из-за коварства нескольких политиков и невероятного честолюбия германского императора.

28 июля граф Пурталес завтракал у нас и запальчиво уверял, что, по его мнению, лишь незначительная часть русского общества питала симпатии к Сербии и что Россия должна остаться в стороне и дать Австрии возможность наказать Сербию. Мой отец напомнил ему о многочисленных попытках, которые делала Россия, чтобы прийти к соглашению с Австрией, и о том, что долгом Германии является предостеречь Австрию от тех шагов, которые она собиралась предпринять, так как было совершенно ясно, что, если Австро-Венгрия нападет на Сербию, европейская война неизбежна.

– Война! – И граф Пурталес взмахнул своими большими белыми руками, а его голубые глаза внезапно наполнились слезами. – Война – это невозможно! Этого не хочет Германия!

– И все же, – сказал мой отец, – Австрия не только произвела мобилизацию, но и объявила войну Сербии.

– Я не могу осуждать действия Австрии, – ответил граф Пурталес и помолчал. – Это невероятно, – пробормотал он. – Ужасно! Война между Германией и Англией! Невозможно!

Он порывисто встал, попрощался, не поднимая глаз, повернулся и, не сказав более ни слова и не улыбаясь, удалился. Большая дверь захлопнулась за ним. Стало как-то особенно жутко…

А тем временем германский император посылал длинные телеграммы государю, сожалея о «недобросовестной агитации Сербии, результатом которой явилось гнусное преступление» и возлагая надежды на «сердечную дружбу», связывавшую его с кузеном.

«В эту тяжелую минуту, – отвечал ему царь, – прошу тебя помочь мне. Дерзкая война объявлена слабой стране, и я предвижу, что очень скоро события будут сильнее меня и заставят меня принять крайние меры».

Отвращение царя к войне было бесспорно, и только лишь 29 июля, после того, как в Петербурге было получено известие о том, что Германия готовится к войне, Николай II с большой неохотой отдал приказ о мобилизации.

В тот же день граф Пурталес был три раза в Министерстве иностранных дел, в первый раз для того, чтобы сообщить, что Германия будет продолжать убеждать Австрию пойти на уступки при условии, если Россия не начнет мобилизации; во второй раз, чтобы напомнить Сазонову, что австро-германский союз вынуждает Германию также объявить мобилизацию; и наконец, в третий раз, чтобы предъявить телеграмму германского канцлера, в которой было написано, что, если Россия будет продолжать свои военные приготовления, Германия примет соответствующие меры.

В этот же день, поздно ночью, царь получил от германского императора телеграмму следующего содержания:

«Я полагаю, что непосредственное соглашение между твоим правительством и Веною возможно, соглашение, которое мое правительство поощряет. Конечно, военные приготовления России, на которые Австро-Венгрия не может не смотреть как на угрозу, только ускоряют катастрофу, которую мы оба хотим предотвратить».

Царь послал ему немедленно ответ:

«Благодарю за твою телеграмму, которая носит примирительный характер в то время, как официальная нота, представленная твоим послом, носила совершенно другой характер. Очень прошу тебя объяснить мне эту разницу. Самое лучшее было представить австро-сербский конфликт на рассмотрение Гаагского третейского трибунала. Я верю в твою мудрость и дружеское ко мне расположение».

Царь немедленно позвонил по телефону военному министру и начальнику Генерального штаба, чтобы отменить приказ о всеобщей мобилизации, который он отдал перед тем вечером. Он так настаивал на этом, что военный министр был вынужден выразить ему свою готовность отменить приказ о мобилизации, хотя Сухомлинов и знал заранее, что остановить начавшиеся военные приготовления было бы невозможно.

В два часа утра 30 июля граф Пурталес опять отправился в Министерство иностранных дел и со слезами на глазах умолял Сазонова предпринять что-либо, чтобы предотвратить события. Была немедленно написана нота, в которой Россия обещала приостановить свои военные приготовления, если Австрия вычеркнет из своего ультиматума пункт, который посягал на сербский суверенитет.

К сожалению, германское правительство отказалось рассмотреть это предложение, и одновременно было получено известие о том, что австрийцы уже начали бомбардировать Белград. Сазонов убеждал государя изъявить свое согласие на всеобщую мобилизацию, указывая на то, что, несмотря на все усилия русского правительства, Германия готовится к войне и что долг царя, как отца своего народа, заключается в том, чтобы Россия не оказалась бы в этот момент беззащитной.

Царь, чрезвычайно взволнованный только что полученной телеграммой от германского императора, который возлагал всю ответственность за войну или мир на его плечи, сначала отказался подписать приказ о мобилизации и только после долгих уговоров, в четыре часа дня, позвонил в Военное министерство и отдал приказ все же мобилизацию объявить.

31 июля Сазонов сделал еще усилие для предотвращения войны, передав графу Пурталесу еще одну ноту. Одновременно государь телеграфировал германскому императору:

«По техническим условиям лишен возможности приостановить действия по мобилизации. Но, пока переговоры не прерваны, мои войска не начнут военных действий. Даю тебе мое честное слово».

На это Вильгельм II ответил:

«Я сделал все, что мог для сохранения мира. Я не ответствен за ту ужасную катастрофу, которая грозит всему цивилизованному миру. От тебя все зависит.

Моя дружба, которую мой дед завещал на своем смертном одре, к тебе и к твоей стране, для меня священна. Я был верен России, когда несчастье постигло ее, в особенности во время последней войны. В данный момент ты можешь все спасти, если ты остановишь военные приготовления».

Можно было думать, что Австрия готова была пойти на уступки в некоторых пунктах своей ноты Сербии, но утром 1 августа Германия объявила всеобщую мобилизацию, и в тот же вечер граф Пурталес снова отправился в Министерство иностранных дел. Едва поздоровавшись с Сазоновым, он спросил дрожащим голосом, отменит ли Россия приказ о мобилизации. Он три раза повторил свой вопрос, и три раза Сазонов ответил ему, что это было невозможно, хотя Россия и готова способствовать мирному урегулированию конфликта.

– В таком случае, господин министр, – голос германского посла понизился до шепота, – я уполномочен моим правительством передать вам эту ноту.

И дрожащей рукой он протянул Сазонову объявление Германией России войны. Затем, подавив рыдание, он подошел к окну, выходившему на площадь, на которой величественно стоял Зимний дворец.

– Подумайте, – пробормотал он, и слезы катились по его щекам, – каким образом я вынужден покинуть Россию!

В этот же вечер Сазонов, Палеолог, греческий поверенный в делах и два или три секретаря обедали у нас в посольстве. Обычные обеденные темы отошли на задний план. Разговор шел только о войне, и никто не мог себе отдать отчета в том, что война – совершившийся факт. Сазонов выглядел утомленным. Его блестящие глаза потускнели. Палеолог был лихорадочно возбужден. Беспрестанно раздавались телефонные звонки. Ежеминутно приходили курьеры из министерств – Военного и иностранных дел. Лица прислуги были бледны. Старый лакей был совершенно убит и, складывая свои чемоданы, готовился к отъезду. Моему отцу пришлось оставить нас посреди обеда, так как ему была назначена специальная аудиенция у государя в Царском Селе. Сазонова вызвали немедленно после обеда. Остальные сидели в отцовском кабинете, в котором были открыты окна, и прислушивались к крикам толпы, стоявшей на Суворовской площади, и к величественным звукам национального гимна.

В час ночи до нас донеслись громкие крики, и, выглянув из окна, мы увидели автомобиль моего отца, окруженный бежавшими людьми: солдаты, хорошо одетые дамы, рабочие, офицеры, продавщицы из магазинов толпились вокруг машины, цеплялись за крылья, висели на подножке, размахивали флагами и платками. Свет из освещенных окон посольства падал на их лица. «Да здравствует английский посол! – кричали они. – Многие лета Англии! Английский флот – с нами! Да здравствует британский флот!»

Во время продолжительного разговора, который мой отец имел с государем, его величество передал ему телеграмму, только что полученную от английского короля. Она гласила:

«Мое правительство только что получило следующие известия от германского правительства. „29 июля император всероссийский телеграфно просил германского императора выступить посредником перед Австрией. Император Вильгельм немедленно изъявил свое согласие. Он уведомил об этом телеграммой императора Николая II и предпринял необходимые шаги в Вене. Не ожидая результатов этих переговоров, Россия стала проводить частичную мобилизацию против Австрии. Германский император указал по телеграфу императору всероссийскому, что в таком случае его посредничество будет бесполезно. Дальше император просил царя приостановить военные меры против Австрии. Это, однако, исполнено не было. Невзирая на это, германское правительство продолжало свои шаги, направленные к примирению в Вене. В этом направлении германское правительство пошло до самых крайних пределов, допустимых в отношении своего союзника. Предложения германского правительства в Вене были сделаны в строгом соответствии с предложениями Великобритании. Во время обсуждения этого вопроса в австрийском кабинете и до его окончания германский посол в Петербурге донес в Берлин об объявлении всеобщей мобилизации русских армии и флота. Из-за этой меры со стороны России австрийский ответ на германское посредничество, которое еще обсуждалось, не был дан. Этот акт России направлен также против Германии, то есть против державы, чьего посредничества Россия искала. Мы были вынуждены ответить соответствующими контрмерами, так как должны были смотреть на эти действия России как на явно враждебные. Мы не можем оставаться пассивными перед объявлением русской мобилизации на наших границах. Поэтому мы предупредили Россию, что, если она не приостановит своих военных мер против Германии и Австрии, мы будем вынуждены произвести мобилизацию, исходом которой будет война. Мы запросили Францию, останется ли она нейтральной в случае русско-германской войны“. Я предполагаю, что произошло какое-то недоразумение, поставившее нас в такое безвыходное положение. Я предпринял все, что находится в моих силах, чтобы предотвратить ужасы и бедствия, которые угрожают всему миру. Поэтому я прибегаю к личному обращению к вам, чтобы выяснить происшедшее недоразумение и оставить открытыми все пути для переговоров о мирном разрешении конфликта. Если вы полагаете, что моя помощь могла бы быть полезной, я сделаю все, что находится в моих силах, чтобы восстановить мирные переговоры заинтересованных держав. Надеюсь, что для вас также желательно сделать все, что в ваших силах, чтобы восстановить пошатнувшийся мир во всем свете. Георг».

Теперь, когда все факты сделались известными, германская нота представляется странной смесью недоговоренности и извинений. Теперь мы уже знаем о тех секретных приготовлениях к войне, которые шли в германской армии, о честолюбивых мечтах императора Вильгельма, хотевшего видеть себя победителем над миром, и мы знаем о том, что Германия настаивала на австрийской враждебности. Но в этот летний вечер 1914 года даже сам император Николай II не сознавал того, как Вильгельм Гогенцоллерн злоупотребил его дружбой и его доверием, которым германский император так часто гордился. Николай II не знал, что сделанные им для поддержания мира усилия не удались, но он не знал и не догадывался, что те сердечные, двусмысленные телеграммы, которые посылались в Царское Село из Потсдама, были написаны рукой, уже готовой нанести смертельный удар.

Обсудив положение, государь, с помощью моего отца, написал длинную телеграмму, которую он просил зашифровать и отправить королю Георгу.

«Я готов с радостью, – говорилось в телеграмме, – принять ваше предложение, если бы не тот факт, что германский посол предъявил моему правительству ноту с объявлением войны России. С момента предъявления в Белграде австрийского ультиматума Россия приложила все усилия, чтобы отыскать мирный исход по вопросу, возбужденному Австрией. Целью домогательств Австрии было желание навязать Сербии свою волю и сделать из нее австрийского вассала. Следствием этого было бы нарушение равновесия на Балканах, которое для моей империи представляет собою жизненный интерес. Все предложения, включая и предложения вашего правительства, были отвергнуты Германией и Австрией, и только тогда, когда благоприятный момент для того, чтобы произвести давление на Австрию, миновал, – только тогда Германия предложила свои услуги посредника. Но даже и тогда она не выдвинула какого-либо определенного предложения. Объявление Австрией войны Сербии принудило меня к объявлению частичной мобилизации, хотя ввиду угрожающего положения мои военные специалисты советовали мне объявить всеобщую мобилизацию из-за той быстроты, с которой, по сравнению с Россией, Германия в состоянии произвести свою мобилизацию. Впоследствии я все-таки был вынужден принять эту меру из-за объявления Австрией всеобщей мобилизации, бомбардировки Белграда и сосредоточения австрийских войск в Галиции и аналогичных военных мер Германии. Что я оказался правым, видно из той поспешности, с которой Германия объявила России войну, что явилось для меня полной неожиданностью, так как я дал слово императору Вильгельму, что мои войска не откроют военных действий до тех пор, пока будут продолжаться дипломатические переговоры. В этот исторический час я еще раз хотел бы заверить вас, что я сделал все, чтобы предотвратить войну. Теперь, когда она началась помимо моей воли, я твердо верю, что ваша страна не преминет поддержать Россию и Францию. Да благословит вас Бог. Ники».

В течение всего следующего дня мы жили в атмосфере крайнего нервного напряжения, являвшегося следствием неопределенности и неуверенности в вопросе: «Что предпримет Англия?» – вопрос, на который трудно было ответить. Драгоценные дни проходили, а кругом раздавался шепот, что Англия всегда склонна к колебаниям, ждет последней минуты, взвешивает все шансы за и против вместо того, чтобы принять определенное решение.

И наконец, 8 августа, в пять часов утра, моя мать разбудила меня, тихо войдя ко мне в спальню со словами:

– Пришла…

Ее голос дрожал, и в полумраке я видела, что ее глаза были полны слез.

– Пришла телеграмма из Англии! В ней сказано: «Война с Германией! Действуйте».

Глава 9

Война

Немцы были твердо уверены в том, что забастовки в столице, возникшие до объявления войны и, как циркулировали слухи, не без содействия германских агентов, перейдут неизбежно в народную революцию. Они никак не ожидали того единодушного энтузиазма, той волны патриотизма и лояльности по отношению к престолу, которая прокатилась по всей России. Манифестации на улицах, которые несли портреты государя в рамке из цветов союзных стран, оркестры, повсюду исполняющие национальный гимн, дамы и барышни, толпящиеся у входов в госпиталя, бесконечные ряды солдат в обмундировании защитного цвета, уходивших на вокзалы с песнями и криками «ура». Это были высокие, загорелые мужчины, с честными, открытыми лицами, детским выражением добродушных глаз, с безграничной верой в царя-батюшку и с твердой уверенностью в заступничество бесплотных сил, которые охранят их и вернут целыми и невредимыми в родную деревню. Иногда рядом с солдатами бежала женщина с платком на голове, прижимая к груди ребенка, с такими заплаканными глазами, что, когда наконец пришла минута расставания, она уже более не имела слез и лишь смотрела невидящими глазами в пустоту грядущего, с усталой и немой апатией отчаяния.

То были первые дни войны. Мы были полны энтузиазма и уверенности, что боремся за правое дело, во имя свободы, гуманности, за лучшую жизнь всего мира. Благодаря нашему приподнятому настроению мы ждали триумфов и побед.

Русская пехота! Британский флот! Французская артиллерия! Война будет окончена к Рождеству, и казаки войдут в Берлин! Знаменитая Аллея Победы в Берлине, с ее ослепительными беломраморными статуями курфюрстов и королей из дома Гогенцоллернов, будет разрушена. Союзники продиктуют свои условия мира германскому императору, и за столом, сделанным из «дерева побед», где росчерком пера отдал приказ о начале военных действий, он будет вынужден подписать мирный договор.

По стародавнему русскому обычаю, каждый раз, когда Россия объявляла войну, русский царь должен был отправиться в Москву, чтобы помолиться о ниспослании победы в старинном Успенском соборе. Вот почему два дня спустя после объявления войны император Николай II отправился в Москву и пригласил французского посла, моего отца, мою мать и меня на это торжество.

Пробыв ночь в дороге, мы прибыли в Москву в семь часов утра и проехали по узким, извилистым улицам в наш отель. Прозрачное, голубое небо, слегка желтевшие деревья и бесчисленные золотые купола церквей и соборов придавали Москве какой-то нереальный вид. Над каждым домом развевались флаги. Тротуары были полны народа, который спешил в одном и том же направлении. На всех лицах было написано глубокое, сдержанное волнение. Ожидание чего-то особенного чувствовалось повсюду, и это ощущение было даже в банальном комфортабельном отеле, в котором мы остановились. Лакеи и портье переговаривались вполголоса, офицеры перебегали взад и вперед, звеня шпорами, время от времени кто-нибудь из придворных кавалеров, в расшитом золотом мундире, спускался вниз и выходил через широкий подъезд на залитую солнцем площадь, обычно такую оживленную, сегодня же необычно спокойную.

Когда мы переоделись, а мой отец и господин Палеолог надели свои расшитые золотом мундиры, мы сели в экипажи и поехали по залитой солнцем улице, через молчаливо двигающуюся толпу, которая почтительно расступалась пред нашими экипажами, вверх по крутому подъему к Кремлю. И здесь также, еще более, чем в городе, наблюдалось приподнято-торжественное молчание, как будто все ожидали какого-то призыва или сигнала.

Высокие красные стены, остроконечные башни с пестрыми маковками, серебряные, золотые, зеленые и голубые купола церквей, белый фасад кремлевского дворца, сложная архитектура церкви Святого Василия Блаженного, величие старинных храмов – все это не могло по своей красоте сравниться ни с какими историческими или же легендарными дворцами.

Миновав величественную Красную площадь, мы проехали под арками Иверской часовни, где наш кучер перекрестился у чудотворной иконы, и затем подъехали к одному из дворцовых подъездов. Здесь один из церемониймейстеров принял нас и повел через бесконечную анфиладу длинных коридоров и великолепных пустых зал в большую залу, где собралась небольшая группа придворных дам и кавалеров. Группа эта казалась маленьким островком посереди безбрежного океана.

Мы долго ожидали там, переговариваясь шепотом, повинуясь какому-то чувству робости. За окном ворковали голуби. Белые стены и золотые купола храма Спаса на Бору блестели на фоне голубого неба нестерпимо. Высокие двери, отделанные бронзой, на обоих концах зала оставались плотно закрытыми, и за ними скорее чувствовался, нежели слышался шепот голосов и волнение толпы, точно сдержанное биение человеческого сердца.

Наконец на одном конце зала двери бесшумно открылись, и у присутствовавших вырвался облегченный вздох. Показался старый церемониймейстер в мундире, вышитом золотом. Бесшумно закрыв за собою дверь, тихо прошел по зале, постукивая белым жезлом, украшенным на конце орлом и голубым бантом. Затем бесшумно открылись двери на противоположном конце зала и, поглотив его, так же бесшумно закрылись. Мы остались по-прежнему в нашем терпеливом ожидании.

Несколько генералов переговаривались вполголоса о начале военных действий в Восточной Пруссии. Французский посол озабоченно говорил о германском наступлении в Северной Франции. Стоявшая рядом со мною старая придворная дама шепотом передавала мне, как она присутствовала на коронации императора Александра III.

Вдруг раздался снова шум и движение в соседней зале. Придворный негр, одетый в ливрею и с головным убором из страусовых перьев, распахнул дверь. В полной тишине, нарушаемой лишь шелестом дамских платьев, прошли государь и государыня, в сопровождении великих княжон и княгинь, а также цесаревича, которого нес на руках громадный конвоец-казак. За ними следовала небольшая группа свиты. Они на минуту остановились против нас, чтобы мой отец и французский посол могли бы к ним присоединиться. Моя мать и обер-гофмейстерина Нарышкина встали за ними, а другая придворная дама положила свою дрожавшую руку на мою руку и прошептала: «Идемте. Нам нужно идти за ними. Вы должны быть со мною».

Перед царским выходом открывались все новые двери в другие залы, где повсюду стояли группы приглашенных. Наконец, мы вошли в громадную залу, где были собраны чины армии, администрации и суда, а также гласные Московской городской думы с женами и детьми. И здесь наконец благоговейное молчание было прервано громовым «ура». Все присоединились к нам, образуя длинное шествие.

Мы шли через бесконечные залы и комнаты, а затем, спустившись по широкой лестнице, попали из современной части дворца в покои с низкими потолками, выложенными старинной мозаикой и отделенными друг от друга золочеными сводами. Затем мы вдруг увидели широко раскрытые, выходившие на крыльцо двери и лестницу, носившую название Красного крыльца, по которой мог ходить только государь. А внизу на площади, куда только ни простирался взгляд, чернела толпа народа, теснившегося на ступенях соседних церквей, на стенах, окружавших дворец, наполнявшего все пространство между Грановитой палатой и далеким Чудовым монастырем и оставлявшего свободной лишь узкую дорожку, слегка возвышающуюся над землей и покрытую красным ковром.

И когда государь с государыней показались наверху крыльца, вся эта громадная толпа простого народа, с женщинами и детьми, встала на колени, и глубокое молчание было вдруг прервано вздохом, вырвавшимся из сотни тысяч грудей и оборвавшимся у древних стен Кремля, как плеск морского прилива. Люди кричали «ура», иные плакали, третьи пели «Боже, царя храни», смотря глазами, полными слез, на изящную, стройную фигуру царя, который спускался с Красного крыльца.

Медленно, среди коленопреклоненной толпы прошел государь, и люди, которые стояли направо и налево, были от царя так близко, что если бы протянули руки, то дотронулись бы до него. И никто не охранял этой дорожки – ни один солдат, ни один полицейский. Теперь весь народ дрожащими от волнения голосами пел «Боже, царя храни», глотая слезы. Женщины поднимали детей. А когда мы уже прошли, какая-то пожилая женщина нагнулась и поцеловала ковер, по которому ступала нога государя.

И из сияющего солнцем ясного дня, наполненного народными криками, мы вдруг попали в таинственную тишину старинного храма. Вся середина храма, между высокими золотыми колоннами, переливалась морем драгоценностей, золота, серебра, блестящих форм, мундиров и облачений. А с потемневших стен смотрели на нас старинные, покрытые пылью веков иконы замечательной работы, на фоне которых огни свечей и пестрых лампад горели в полутьме, как драгоценные камни.

Моя спутница прижалась к моей руке и молча тихо плакала. Направо от меня дама в белом кружевном платье, с орденом Святой Екатерины на груди, опустилась на колени, и слезы, которые она не вытирала, струились по ее лицу. Позади меня старый генерал крестился дрожащей рукою. «Дай Бог им победы! Дай-то Бог», – беспрестанно повторял он.

Через высокое окно в храм проник длинный луч солнца, скользнул по лицу молодого офицера, заиграл на ярких красках облачения священника и, наконец, остановился на белокурых волосах одного из певчих, делая это юное лицо в стихаре, обшитом золотым галуном, похожим на лицо ангела со старинной картины.

И когда эта густая толпа иногда двигалась, издалека видна была стройная фигура государя или же обрисовывался силуэт высокого казака-конвойца с хрупкой фигурой цесаревича на руках, далее мелькало бледное, напряженное лицо императрицы, поразительная, одухотворенная фигура ее сестры великой княгини Елизаветы Федоровны, в длинном, наподобие монашеского одеяния, платье, молодые великие княжны в своих соломенных, украшенных бледно-голубыми цветами шляпах. Великая княжна Мария Николаевна плакала, спрятав лицо в платок, а великая княжна Анастасия время от времени поворачивалась к ней, ее успокаивая. Великая княжна Татьяна наклонила так низко голову, что ее лицо было спрятано под полями шляпы. Великая княжна Ольга была очень бледна, но ее лицо было проникнуто такой верой, как будто ей представилось видение, которое было невидимо нам всем. Раз я заметила, как государь повернулся к ней и что-то вполголоса сказал. Я увидела затем внезапную улыбку, которая осветила ее лицо, когда она ответила отцу, и невольно задала себе вопрос, что их могло порадовать.

Затем раздался тихий шелест платьев дам, которые встали на колени, местами прерываемый звоном оружия о плиты каменного пола, и над всей этой толпой в глубокой тишине полились слова молитвы – ее читал седой митрополит, с бледным лицом, в золотой митре, подняв кверху дрожавшие руки. То была молитва за победу, за силу, единство, терпение и мужество, молитва, которая испрашивала благословение на оружие России и ее союзников, за торжество справедливости и установления долгого и прочного мира.

Проникновенный голос старика замолк, и в наступившей затем тишине едва было слышно чье-то всхлипывание. И вдруг торжественные и звонкие молодые голоса хора запели 104-й псалом Давида, и государь опустился на колени пред чудотворной иконой Владимирской Божией Матери, той самой иконы, которую, по преданию, когда-то князь Дмитрий Донской воздел на свою хоругвь перед битвой с татарами на Куликовом поле.

В этот момент мысль о неудачах или поражении не шла в голову. Ни о чем другом нельзя было думать, как только о полной, блистательной победе! Широко распахнулись царские врата, и весь храм наполнился солнечным светом. Крик радости вырвался из тысячи уст этой громадной толпы, стоявшей снаружи храма, и смешался с праздничным звоном с колокольни Ивана Великого, посылая в безоблачное небо победные звуки. Европа, двадцатый век, современная цивилизация – все это куда-то исчезло! Это была подлинная, старая Московская Русь, Русь царей, Русь святой веры и единения царя с народом, которая переживала еще и не такие испытания, но всегда поднималась победоносно из развалин. Никакая цивилизация или воспитание, обязывающее человеческие чувства к сдержанности, здесь не могли бы что-либо поделать, чтобы поколебать детскую веру русского народа в победу над врагом. Мы вернулись обратно в предшествии чудотворных икон. Православие было выше русской государственной идеи, и русский двор был скорее похож на монастырь, чем на собрание военных и придворных.

Когда государь выходил из Успенского собора, он обратился к моему отцу и к Палеологу, прося их быть около него.

«Эти приветствия, которые вы слышите, – сказал с той улыбкой, делавшей его личное обаяние ни с чем не сравнимым, – относятся ко мне так же, как и к вам».

И он пошел дальше, ясный, светлый и задумчивый, и этот океан людских голов приветствовал царя с еще

большим воодушевлением, чем раньше. Казалось, что в жизни России наступила новая эра, которая раз и навсегда искореняла из жизни русского народа такие чувства, как недоверие к царю, недовольство, подозрительность или же ненависть к верховной власти.

Первоначальный план войны на русском фронте заключался в том, что Россия начинала наступление против Австрии, пока мобилизация и сосредоточение всех сухопутных русских сил не будет закончено. И только после этого должно было начаться наступление против Германии. Вероятно, это был самый благоразумный план. Однако наступление германских войск на французском фронте вызывало в Париже панику, и Палеолог настаивал, чтобы Россия предприняла немедленно более активные действия против Германии, чтобы отвлечь часть немецких сил на себя. Вследствие этого генерал Ренненкампф вторгся с гвардейской кавалерией уже 17 августа в Пруссию, овладел Сталупененом и Инстербургом, а несколько дней спустя армия генерала Самсонова начала свое наступление с юга в район Мазурских озер, подвергая себя страшному риску быть вовлеченной в мешок, который готовил ей Гинденбург.

Как известно, наступление генерала Самсонова закончилось разгромом его армии под Сольдау-Танненбер-гом, окружением двух русских корпусов и гибелью самого Самсонова. И хотя Париж был спасен и русским удалось привлечь значительную часть немецких сил с Западного фронта на Восточный, жертва, принесенная Россией под Сольдау, была слишком велика, и это первое русское поражение, казалось, унесло общий подъем и уверенность в победе.

Под Танненбергом погибли лучшие русские кадровые части, среди которых были также полки Варшавской гвардейской пехоты. Люди и лошади тонули в болотах Мазурских озер, блуждали в лесных дефиле и попадали в плен к немцам. Значительные потери понесла также и армия генерала Ренненкампфа, в которую входили самые блестящие гвардейские кавалерийские полки. Казалось, в Петербурге не было ни одной семьи, которая не понесла бы тяжкой утраты. Со всех вокзалов двигались погребальные процессии с гробами погибших офицеров, которых должны были похоронить под полковыми церквами. Мрачная туча повисла над столицей. Все как-то примолкли и ушли в себя. Даже победа генерала Иванова, и Рузского, и Брусилова на австрийском фронте, взятие Львова и целого ряда галицийских провинций не могли смягчить горечь поражения под Сольдау.

Лето как-то быстро прошло. Потянулись унылые дни, когда ветер гнал по земле осенние листья, и нависшее свинцовое небо, казалось, плакало над петровской столицей. Я невольно вспоминала тот жаркий июльский вечер, когда под нашими окнами проходили из Красносельского лагеря запыленные кавалергарды, и того юного офицера, который так весело желал мне спокойной ночи, и мне делалось бесконечно грустно.

Глава 10

Неподготовленность

13 сентября 1914 года, по случаю дня святого Александра Невского, в Мариинском театре состоялся торжественный патриотический спектакль. Играли национальные гимны всех союзников, и мой отец, Палеолог и бельгийский посланник граф Бюиссере сделались предметом восторженных оваций.

Командиры английских подводных лодок Макс Хортон и Лауренс, первые английские моряки, которым удалось провести в Балтийское море свои подводные лодки, были с нами в ложе. Они скромно прятались в глубине ложи, но мой отец попросил их выйти вперед. Известие о том, что английские подводные лодки прибыли в Ревель, сделалось всеобщим достоянием, а потому при виде двух моряков в английских формах взрыв энтузиазма потряс весь театр. Еще свежо было в памяти у всех посещение Петербурга эскадрой адмирала Битти, и тот факт, что это были те самые суда, которые еще так недавно стояли в водах Кронштадта, а затем приняли участие в первом морском бою у Гельголанда, вызвал среди присутствующих в театре большое воодушевление.

Когда турки выступили на стороне центральных держав и закрыли Дарданеллы, у России остались только два свободных порта – Владивосток на востоке и Архангельск на севере. Но ввиду того, что Архангельск замерзал зимою, вопрос о снабжении России иностранными боевыми припасами становился очень сложным. Россия была отрезана от всего остального мира и должна была рассчитывать только на себя. Вмешательство Турции в войну окрылило надеждой многие русские умы, которые всегда лелеяли мечту водрузить крест на Святой Софии в Константинополе и видеть старую Византию русским городом.

Поэтому, когда мой отец с радостью сообщил 14 ноября С.Д. Сазонову о готовности союзников в случае поражения Германии решить судьбу Константинополя в желательном для России смысле, это заявление, казалось, приближало исполнение самых заветных чаяний русского общества. Несколько месяцев спустя мой отец, на основании дальнейших указаний из Лондона, сделал на личной аудиенции доклад государю о том, что Англия не имеет ничего против захвата Россией Константинополя, при условии коммерческой свободы Дарданелл, предоставления нейтральной зоны Англии и порто-франко для товаров из нерусских портов Черного моря.

25 ноября было получено известие о большой победе под Лодзью, вызвавшее большую радость в Петербурге, хотя позднее выяснилось, что германские корпуса, которые были окружены под этим городом, все же вырвались из русских клещей и, в свою очередь, начали контрнаступление, захватив обратно Лодзь и заставив русских отступить.

Между тем тягостные слухи о недостатке снабжения все увеличивались. Некоторые солдаты в госпиталях рассказывали, что им пришлось наступать в Карпатах без сапог, другие уверяли, что у них в роте было одно ружье на десять человек. Также чувствовался недостаток патронов и артиллерийских снарядов – обстоятельство, которое, впрочем, наблюдалось во всех армиях, так как ни один военный специалист того времени не мог предугадать колоссального расхода снарядов в современных боях. В сентябре Франция запросила официально Россию о количестве имеющихся у нее боевых припасов, но генерал Сухомлинов уверил Палеолога, что причин для беспокойства нет никаких. Однако уже в ноябре по Петрограду поползли слухи, что военный министр обнаружил непростительную небрежность, обманув государя и союзников относительно истинного положения в деле снабжения русской армии.

Катастрофа разразилась 18 декабря, когда начальник Генерального штаба генерал Беляев доложил моему отцу и Палеологу о том, что запасы русского боевого снаряжения пришли к концу и что до того момента, пока из-за границы не придет необходимое количество снарядов и патронов и производство русских снарядных заводов не увеличится, русская армия не сможет продолжать наступления, но должна оставаться на зиму на занятых рубежах. Одновременно Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич донес, что из-за громадных потерь и отсутствия снаряжения русская армия должна остановить наступление.

Над Петроградом нависло холодное снежное небо. Густой снег устилал улицы, погружая столицу в глубокую тишину. Светская жизнь замерла: нигде ни одного блестящего выезда, ни офицеров в парадной форме. Те, с которыми мы еще недавно танцевали на петербургских балах, были или убиты в Восточной Пруссии, или же сражались в Карпатах. Дамы работали в госпиталях, в складах, в поездах Красного Креста. Война! Теперь мы оценили значение этого страшного слова! На улицах уже не видно было процессий с флагами, не слышно было пения национального гимна.

На улицах видны были молчаливые группы людей, тревожно читавших сообщения с фронта, девушки в форме сестер милосердия, которые спешили в лазарет, пожилые люди, озабоченно обсуждавшие вполголоса положение на театрах военных действий, дамы в трауре, группы раненых солдат, которым показывали город.

Все более было заметно, что известная часть русского общества не питала каких-либо дружеских чувств по отношению к Англии. Известно, что во главе этих анти-английских и скорее дружественных Германии течений стоял покойный граф Витте. «Что же делает британский флот, – говорили эти люди, – о котором все были такого высокого мнения? Разве Англия не владычица морей? Если это действительно так, то почему же Великобритания уклоняется от встречи с немецким флотом, который является постоянной угрозой на море и препятствует правильному снабжению России боевыми припасами из-за границы? ГЕочему оборвалась английская операция в Дарданеллах? Что делает английская армия? В то время как русские солдаты массами гибнут в Карпатах в самых тяжелых условиях, английская армия не выходит из окопов, а английский военный флот – из своих портов? Какой нам интерес продолжать такую войну? Зачем нам приносить такие жертвы во имя Англии?»

Эта агитация носила настолько враждебный характер, что мой отец решил ответить на нее речью, которую произнес накануне Нового года в Английском клубе. «Германофильствующая часть русского общества, – заявил он, – обвиняет Англию в том, что она толкнула Россию в эту войну из-за личных выгод, а теперь возложила все тяготы войны на Россию».

Мой отец стал подробно перечислять все те жертвы, которые принесла Англия в интересах союзников, и обрисовал роль, которую играла она в войне. Он закончил свою речь тем, что прочел «гимны мщения и ненависти», которые сочиняли немецкие поэты для того, чтобы направить всю злобу немцев против Англии, как против главного врага Германии. «Эта ненависть, – закончил он свою речь, – ясно свидетельствует о том, что Германия отчетливо понимает, что Англия является самым серьезным препятствием к владычеству немцев над миром, о котором скромно мечтает император Вильгельм».

Эта речь широко разошлась, при помощи печати, по всей России, и моего отца поздравляли за его прямодушие и искренность.

Новым обстоятельством, внушавшим опасения союзникам, являлось положение Болгарии. По поручению французского правительства герцог Гиз нанес визит в Софию и пытался заручиться поддержкой своего племянника, но король Фердинанд отказался дать какие-либо гарантии своего нейтралитета. Складывавшаяся обстановка, по-видимому, вызывала в нем злорадное удовлетворение. Еще так недавно Франция, Англия и Россия обидели его, обойдясь с ним сурово и почти презрительно; теперь же, когда они нуждались в Болгарии, посылали ему чрезвычайных послов, стараясь добиться от него если не союза, то хоть, по крайней мере, нейтралитета. Фердинанда называли «балканской лисицей». Он покажет, что и лисица может кусаться!

Представителями союзников было предложено Сербии уступить бесспорную зону по границе Македонии и Болгарии в надежде, что таким образом можно будет заручиться поддержкой Болгарии. Однако сербский ответ был составлен в таких уклончивых выражениях, что болгарам оказалось невозможным обещать что-либо определенное. И хотя мой отец и Сазонов убеждали царя, что на Сербию должно произвести известное давление и добиться обещания, которое удовлетворяло бы болгар, государь с этим не согласился, и этот вопрос был снят.

Советник английского посольства в Петрограде О’Берн, пользовавшийся большой популярностью за свое умение обращаться с людьми, был назначен в Болгарию английским посланником. Наше министерство иностранных дел надеялось, что его личное обаяние и ум позволят исправить ошибки, сделанные его предшественником. Если бы это назначение состоялось немного раньше, возможно, неизменно хорошее расположение духа О’Берна покорило бы сердце короля Фердинанда и рассеяло бы ту мстительность и злобу, которые наполняли его сердце. Но было слишком поздно. Предложения, сделанные Германией, были для Болгарии более выгодными, нежели предложения союзников, а потому участие Болгарии в английских операциях по овладению Дарданеллами не состоялось.

Ранней весной 1915 года русская армия одержала большую победу, захватив австрийскую крепость Перемышль, которая уже в течение многих месяцев была осаждена. В Петрограде этому радовались, но все же в общих ликованиях не чувствовалось той непосредственности, которая наблюдалась при первых победах.

Острый недостаток в артиллерийском снабжении русской армии был поставлен в вину главному артиллерийскому управлению и военному министру Сухомлинову. На аудиенции в конце мая у государя председатель Государственной думы Родзянко сделал царю подробный доклад о своих предположениях по вопросу о небрежности и бездействии власти в деле снабжения армии Сухомлинова. Результатом всей этой кампании, поднятой против Сухомлинова, было его увольнение с должности военного министра. Военным министром был назначен генерал Поливанов, который был известен своими либеральными взглядами, честностью и пониманием долга.

Тем временем немцы и австрийцы атаковали русских по всему фронту от Балтийского моря до Черновиц, и русская армия должна была отступать, так как не могла из-за отсутствия снарядов оказать противнику стойкого сопротивления. Перемышль и Львов были вновь заняты австрийцами в июне. В августе была взята Варшава, а за нею пали и Ковна, и Брест-Литовск. В обществе начали говорить о той опасности, которой подвергался Петроград, и о необходимости эвакуировать сокровища искусства из столицы, а также о переводе правительства в Москву.

Столицу наводняли беженцы. У Варшавского вокзала, в наспех выстроенных бараках, ютились мужчины, женщины и дети. Здесь можно было видеть маленьких детей, матери которых умерли в дороге, родителей, потерявших своих детей, и очень много людского горя и слез. Все эти беженцы были в ужасном состоянии: многие женщины потеряли рассудок, дети были в лохмотьях и многие из них умирали от недостатка пищи и заботы о них.

Английской колонией в Петрограде был устроен питательный пункт, в котором две английские дамы находились всегда, чтобы выдавать голодным кусок хлеба и горячий суп. Моя мать организовала также приют для матерей и детей, с выдачей одежды и обуви. Здесь ежедневно выдавалось белье и платье 60 семьям. Раз в неделю нам предоставляли вагон-баню, и английские дамы купали детей. Вспоминаю, как и я, в свободные от дежурства в лазарете дни, ходила в этот вагон. Мне нравилось купать и вытирать чистенькие детские тельца до того дня, как, вытирая белокурые локоны одного маленького мальчика, я не заметила, что полотенце полно насекомых.

Оказывать помощь беженцам была неблагодарная задача. Это была очень утомительная работа, за которую трудно было ожидать признательности. Но, несмотря на это, английские дамы часами наполняли тарелки супом и резали черный хлеб в атмосфере полного хаоса и ужасающей нищеты.

Глава 11

Раненые

В тот день, когда Англия вступила в войну, я отправилась с одной русской приятельницей записаться в Георгиевскую общину сестер милосердия. Сестра, встретившая нас в приемной, недружелюбно на нас взглянула.

– Вы опоздали, – ответила она на наш вопрос, – у нас больше нет вакансий. Вам придется ждать до следующей очереди шесть недель.

– Ради бога, – начала я, как умела по-русски, – я англичанка. На этих днях Англия объявила войну Германии. Не могли ли бы вы сделать для нас исключение?

Лицо сестры милосердия сразу же изменилось.

– Вы англичанка? Хорошо. Я спрошу баронессу Врангель, можем ли мы что-нибудь сделать.

Она ввела нас в приемную, где приема ожидали несколько молодых девушек, и вышла на минуту. Вернувшись, она повела нас по длинному коридору в большую пустую комнату, где в кресле с высокой спинкой сидела очень пожилая дама. Лицо ее было до того бледно, что казалось не от мира сего. Она была в косынке и в коричневом платье.

Она взглянула на меня и протянула мне дрожащую руку.

– Я ведь знаю вас, – сказала она. – Вы дочь английского посла. Скажите, какие новости из Англии?

Этот вопрос мне задавали так часто за последние дни, и мне было так трудно на него отвечать. Теперь, однако, я могла с уверенностью сказать, что Англия выступила на стороне союзников.

– Слава богу! Тогда все будет хорошо.

Ее усталые глаза наполнились слезами. Ее руки, державшие мои руки, притянули меня к себе, и ее дрожащие губы нежно поцеловали меня в щеку.

– Я рада, что вы пришли ко мне, – сказала она, – я устрою так, что вы сможете начать работать у нас завтра же.

Я, вероятно, никогда не забуду следующего утра, когда меня повели по пустым коридорам в госпиталь и представили дежурной сестре. Это была большая светлая комната, разделенная на два отделения: для мужчин и для женщин. Высокие окна выходили в сад госпиталя.

Вдоль стен и посередине комнаты стояли низкие деревянные скамейки. На одном конце комнаты стояло два больших деревянных стола. Один из них был завален бинтами, ватой, мазями и дезинфекционными средствами. На другом столе лежали инструменты.

На всех скамьях сидели люди с гноившимися ранами, с забинтованными руками или ногами. Все они – мужчины и женщины – немыми, терпеливыми глазами беспрерывно следили за проходившими сестрами и со страхом смотрели на инструменты, мази и лекарства.

До этих пор я никогда не бывала в больнице, никогда не видела болезней и ран. Мое первое чувство было – чувство отчаяния. Потом мне стало дурно. Меня спасло от позора то, что одна из сестер дала мне в руки пакет бинтов и ваты, приказав держать его, пока она будет делать перевязку мужчине с нарывом в ухе. Не совсем поняв ее быструю речь, я стояла и следила за ее быстро работавшими пальцами, подавая ей инструменты, когда она их требовала, и горестно размышляя о том, наступит ли когда-нибудь день, когда я смогу дотронуться до такой ужасной вещи, как этот нарыв.

Я не помнила, как прошло утро. Помню, как я закрыла глаза при виде того, как доктор стал зашивать громадный разрез на чьей-то руке. Помню, как я старалась не слушать криков какой-то женщины. Смутно вспоминаю, как одна из сестер приказала мне забинтовать только что промытую рану. Я не имела ни малейшего понятия о том, как это делается, но сестра терпеливо показала мне, и сам больной с интересом следил, давая советы и не морщась, если по неопытности я причиняла ему боль.

«Ничего, сестрица, – добродушно сказал он, – все мы должны начинать с азов». И потом добавил снисходительно: «Вы это совсем неплохо делаете. Через день-два вы будете перевязывать совсем хорошо».

Через день-два… Я содрогнулась при мысли, хватит ли у меня мужества прийти завтра опять. Но это чувство брезгливости прошло поразительно быстро.

Я скоро привыкла к регулярному посещению общины и втянулась в работу. У меня уже были свои любимые больные, и я начала настолько хорошо понимать по-русски, что не только исполняла приказания старших, но уже могла сама вести разговоры. Мы старались перегнать одна другую количеством сделанных перевязок. Одновременно впускалось двадцать больных, и те из сестер, которые были свободны, старались захватить самые интересные случаи. В первое утро я следила, как одна сестра мыла ноги одного очень грязного старого нищего. Я подумала с непростительным отвращением: «Я ни за что не буду мыть такие грязные ноги!» А впоследствии мне пришлось мыть и бинтовать почти что исключительно ноги. Я даже испытывала особую гордость, изобретя особенный фасон перевязки. И один старик специально выразил желание, чтобы я ухаживала за ним.

– Тогда мне не надо каждый раз объяснять все сначала, – заявил он, – и, кроме того, я очень доволен вами.

Говорили, что русские дамы проявляли недостаточно жертвенности во время войны. Это неправда: только самая незначительная часть русских дам продолжала играть в бридж и заниматься пересудами. Остальные работали, и лазареты были переполнены девушками, которые, вероятно, никогда не держали в руках иголки и никогда не стлали себе постель. Многие из них начали проходить курсы сестер милосердия в общине Святого Георгия, и на второй день моего пребывания там я повстречалась с госпожой Половцовой – самой избалованной красавицей петербургского большого света. Она в смущении стояла пред стариком отталкивающего вида, у которого болела рука, и, когда я проходила мимо нее, она остановила меня со вздохом.

– Ради бога, – задыхаясь, сказала она мне. – Сестра велела мне его вымыть, и я не знаю, с чего мне начать?

Я взглянула на больную руку нищего и потом на нее. Ей было так же дурно, как и мне, а нищий сидел на скамейке, равнодушно поглядывая на нас. Он заплатил свои гроши за визит, и это было главное.

– Что мне делать? – повторяла Половцова. – Сестра сказала мне, помойте его, и она так занята, что я не смею ее спросить. Вы знаете, что делают в таких случаях?

Я не знаю, но мы кое-как справились с этим поручением, не без помощи самого больного. Когда мы кончили, госпожа Половцова заплакала, побледнев еще более.

– Я никогда не смогу делать этого, никогда! – с безнадежностью в голосе сказала она.

Я с нею мысленно согласилась. А потом я узнала, что она работала на фронте, не щадя своих сил.

Шесть недель спустя после начала войны открылся английский госпиталь, и, как только прибыла первая партия раненых, я начала там свою работу.

Госпиталь английской колонии в Петрограде занял одно из крыльев Покровской больницы на Васильевском острове. Было открыто сорок кроватей для солдат и десять для офицеров. Позднее порядок этот изменился, и у нас были только солдаты. Когда же прилив раненых с фронта усилился, мы увеличили число кроватей до восьмидесяти. У нас работали два хирурга из Покровской больницы, английская и русская старшие сестры – остальные были сестрами военного времени.

Бедная сестра Анна! Я ее до сих пор вижу перед собой. Она была высокая, полная, в коричневом платье и голубом переднике. Она была глубоко верующей, с очень развитым чувством долга. Если раненый мог стоять на ногах, он должен был ходить по воскресеньям в церковь и присутствовать на ежевечерних молитвах в зале госпиталя. Заботы о спасении души были для нее более важны, чем мытье, перевязки и измерения температуры. Сестра Анна делала нам строгие замечания, если мы разговаривали или же смеялись во время еды. Она с недоверием относилась к вновь поступившим, и первая работа, которую мне поручила, заключалась в том, что я должна была резать ногти у прибывшей группы раненых.

«Опять ноги!» – подумала я. Но к этому времени я уже так привыкла к этому, что не протестовала и послушно направилась к койкам с большими ножницами. Сестра подозрительно посмотрела мне вслед, словно ожидая от меня протестов.

Я не знала достаточно хорошо русского языка, чтобы присутствовать на лекциях в госпитале, но за восемь недель моего пребывания там почерпнула много практического опыта, и один доктор Покровского госпиталя, знавший французский язык, проэкзаменовал меня и произвел в чин сестры военного времени.

В России раненых солдат никогда не перевязывали в палатах. Тех, которые не могли идти, несли в операционную на носилках. Их клали на стол, и каждый из госпитальных хирургов имел своих больных. Порядок работы редко менялся. Все утро проходило в перевязывании ран. Потом чистили столы, стерилизовали инструменты и готовили столы для дневных операций. В свободное от занятий время мы мыли бинты, гладили их и помогали сестрам в разных мелочах. Мы имели двух сиделок для грубой работы и двух санитаров. Выздоравливавшие солдаты помогали нам в несложной работе.

Вначале мы думали, что наша работа в госпитале будет чем-то временным, преходящим. Но время шло регулярно и однообразно, не оставляя свободной минуты для размышлений, воспоминаний и ожиданий. Госпиталь был всегда переполнен. В нем каждый имел свой круг обязанностей. Когда привозили новых раненых, лихорадочная работа закипала, и не было времени, чтобы передохнуть. Нужно было удалять грязные, запачканные бинты, перевязывать раны, которые на первый взгляд казались такими ужасными, что прямо не верилось, что их можно будет излечить. Иногда кто-нибудь из раненых умирал, и тогда шаги в широких, светлых коридорах звучали глуше, и у сестер были заплаканные глаза. В маленькой часовне в саду служили панихиду, гроб стоял открытым, горели восковые свечи, и видно было измученное лицо, которое обрело, наконец, мир. В праздники солдатам полагалось к хлебу масло и варенье к чаю. В комнате сестер, оклеенной веселыми обоями и украшенной розовыми занавесками, не видно было следов обычной работы: на столе стояли цветы, сладкий пирог, и сестра Анна, проходя по палатам, шуршала своим коричневым шелковым платьем и блестела золотым крестом, висевшим на шее. По случаю праздника она не выговаривала нам за то, что мы смеялись и болтали за чаем.

После завтрака к нам в госпиталь приходили различные посетители, чтобы немного развлечь раненых.

Однажды прибыла императрица Александра Федоровна с двумя старшими великими княжнами. Их свежие личики выделялись на фоне темно-красных бархатных платьев, отделанных горностаем. Несколько раз у нас бывали великая княгиня Виктория Федоровна и Ксения Александровна, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Николай Михайлович, который создавал во всем госпитале атмосферу хорошего настроения. Часто заходила госпожа Сазонова, которая приносила каждый раз подарки солдатам. И раз нас даже посетил военный министр генерал А. Поливанов. Его приятные, непринужденные манеры произвели глубокое впечатление на раненых, и его посещение было темой их оживленных разговоров в течение нескольких дней.

Даже происшедшая впоследствии, после революции, резкая перемена в облике русского солдата не изгладит в моей памяти воспоминаний о нем, каким я видела его в первые месяцы и годы войны: дисциплинированным, терпеливым, кротким, готовым отдать свою молодость и жизнь для победы Родины. Эти солдаты были точно дети: они безмолвно лежали с измученными, скорбными лицами и, при виде нас, сестер, приветствовали нас неизменной улыбкой.

«Ну, как ты себя чувствуешь, Иванов?» – «Ничего, сестрица», – было их неизменным ответом.

Или же, когда уже было невтерпеж, иногда они робко говорили: «Больно, сестрица…»

Многие их имена вспоминаются мне даже теперь. Вот Фирченко, которому сделали безнадежную операцию спустя два часа после того, как его привезли с фронта в лазарет. Его детские серые глаза взглянули на меня умоляюще, когда на операционном столе доктор наложил на его лицо маску. И после того как была окончена эта кошмарная операция, Фирченко долго лежал в безмолвной агонии, сжав мою руку. И когда я, наконец, встала, он взглянул на меня со слабой улыбкой и прошептал:

– Спасибо, сестрица. Да благословит вас Господь!

Вот Павлов – юноша с белокурыми волосами, у которого были прострелены оба легких и сделался общий паралич. Он лежал у нас в лазарете очень долго, всегда с улыбкой на измученном лице, и его хриплый голос жалобно повторял: «Как я был бы счастлив, если бы не эти боли! За мною ходит столько людей – совсем как за барином».

Вот – Соколов, нога которого была очень плохо ампутирована в каком-то полевом госпитале, так что ему пришлось сделать несколько операций. Он лежал у нас почти что целый год, но никогда не жаловался, всегда уверяя нас, что ему «лучше, гораздо лучше»…

Вот Самсонов, высоко лежащий на подушках, с большими темными глазами, которые выделялись на его измученном лице. Он был до того опрятен, что в день своей смерти дрожащей рукой провел по подбородку и произнес:

– Надо было бы побриться…

А вот Ваганов, весь почти разорванный на части, который, когда я однажды заглянула к нему, чтобы попрощаться, схватил мое пальто и, положив на мех свою бледную щеку, прошептал: «Мягко, золотая сестрица, как мягко!..»

И так и уснул, прильнув к меху.

Наши врачи проявляли много внимания и нежности, ухаживая за больными. Наша старшая сестра мисс Фрум работала не покладая рук, и раненым было у нас хорошо. Оставляя госпиталь, раненые прощались с нами со слезами на глазах. И мы постоянно получали потом письма от солдат, когда они возвращались на фронт или же отправлялись домой. Письма эти были чарующе наивны и подкупали своей искренностью. Вот несколько таких солдатских писем:

«Это письмо от раненого солдата Александра Самсонова, Ваше Превосходительство, сэр Джордж, и Ваше Высокоблагородие, дорогая сестра Мириэль. Низко кланяюсь Вам и желаю доброго здоровья от Господа Бога и благодарю Вас, Ваше Высокоблагородие, за Вашу доброту к нам, раненым. Нам было так хорошо в вашем лазарете, и моя жена также благодарит Вас за Вашу доброту. И еще раз благодарю Вас за все. Вы были для меня лучше родной матери. Я никогда не думал, что так быстро поправлюсь. Благодаря Вам и Вашему госпиталю, я приехал домой 19 декабря. Моя мать и моя жена благодарят Господа, что я был в Вашем госпитале. Благодарю Вас за Вашу доброту.

Простите, что плохо пишу. До свиданья. Будьте живы, здоровы. Желаю Вам доброго здоровья».

«Ваше Высокоблагородие, шлю Вам свой привет. Низко кланяюсь Вам и да пошлет Вам Господь Бог счастья. Очень благодарю Ваше Высокоблагородие за всю Вашу доброту ко мне. И моя жена, и я еще благодарим вас за все ваши подарки. И еще я кланяюсь Вам и желаю всего лучшего на свете. И еще благодарю Вас, сестрица, за все ваши беспокойства обо мне. Я здоров и счастлив и того же желаю и Вам. Ваш Игнатий Верник».

«Шлю Вам привет, глубокоуважаемая сестрица. Шлю Вам и Вашей мамаше и всем барыням и сестрицам из госпиталя – глубокий поклон и желаю Вам на многие годы счастья. Не нахожу слов, чтобы поблагодарить Вас за всю Вашу доброту и никогда не забуду те дни, которые я провел в британском госпитале. Я, слава Богу, здоров и, наверное, скоро вернусь обратно на фронт. Со дня на день ожидаю своего отправления в часть, а потому прошу Вас написать мне письмо. Простите, сестрица, что прошу Вас об этом, но мне так хочется иметь письмо от Вас, и еще больше хочется узнать, что Вы получили мое письмо, чтобы Вы не считали меня неблагодарным. До смерти своей не забуду Вас и Ваших родителей. Прощайте. Пожалуйста, напишите мне, хотя бы две строки. И еще три раза прощайте. Прощайте. Прощайте. Ваш преданный Стефан Обшенников».

Кроме госпиталя моя мать устроила рабочую группу для всех дам английской колонии, которые собирались два раза в неделю в английском посольстве и делали бинты и белье для солдат, а также одежду для их жен и детей, которую те брали с собой. Постепенно деятельность этой организации расширялась.

Одежду также давали беженцам и солдатам, бежавшим из плена из Германии, которые прибывали в Россию в состоянии полного истощения.

В начале войны, из-за трений, существовавших между военными властями и Обществом Красного Креста, санитарная часть русской армии не стояла на должной высоте. Иногда раненые солдаты по нескольку дней не получали медицинской помощи и лежали с неперевязанными ранами, в то время как в нескольких верстах на железнодорожных путях стоял прекрасно оборудованный санитарный поезд с персоналом, сидевшим без дела. Некоторые солдаты, приезжавшие к нам с фронта, были в ужасном состоянии. Они по нескольку дней ничего не ели, и раны были настолько загрязнены, что начиналась гангрена или же столбняк. В госпиталях даже Петрограда чувствовался недостаток лекарств и перевязочных средств. Медицинский персонал был перегружен работой. Койки были так тесно приставлены друг к другу, что едва можно было между ними проходить.

Красный Крест, состоявший под покровительством вдовствующей императрицы, старался всячески облегчить страдания раненых. Санитарные поезда, полевые перевязочные пункты и передвижные госпитали формировались и посылались на фронт. Великая княгиня Мария Павловна стояла во главе склада Красного Креста, собиравшего и отправлявшего на фронт лекарства и инструменты. Великая княгиня Виктория Федоровна имела свой санитарный поезд. Великая княгиня Ольга Александровна, Мария Павловна-младшая, Елена Владимировна и дочь великого князя Константина Константиновича записались в сестры милосердия. Впоследствии все заведование санитарной и эвакуационной частью было сосредоточено под начальством принца Александра Петровича Ольденбургского, и эта реформа до известной степени упорядочила постановку дела помощи раненым и больным воинам, внеся известную централизацию в дело, в котором принимали участие военные и гражданские власти, частные общества, земства, города, дворянские общества и бесконечное количество благотворительных союзов и организаций.

С начала войны императрица Александра Федоровна и две старшие великие княжны начали работать в качестве сестер милосердия в одном из госпиталей в Царском Селе. Они ходили в этот госпиталь каждый день и всегда настаивали на том, чтобы им не делалось никаких послаблений. И хотя императрица хотела помочь раненым совершенно искренно, ей и это ставили в вину.

– Императрица всероссийская, – говорили они, – стоит так высоко, что не должна унижаться, работая наравне с простыми сестрами. Она может потерять уважение своих верноподданных.

– В глазах России я всегда не права, – с горечью сказала однажды Александра Федоровна.

Можно было подумать, что это действительно была правда, и каждый ее жест вызывал критику и осуждение.

Часть вторая

Глава 12

Усталость от войны

Великий князь Николай Николаевич был очень популярен в армии. Каждый солдат в нашем лазарете говорил о нем с восхищением и умилением. Его высокий рост, его благообразная внешность, блестящие голубые глаза, его громкий голос и уверенные манеры влекли к нему все сердца. Его боялись и обожали. Он был врожденным солдатом, опытным военачальником, и, если бы не ряд неблагоприятных обстоятельств, его имя вошло бы в историю. В Петрограде, однако, существовали круги, которые старались его дискредитировать и добиться этого, хотя бы ценою поражения армии. Всем было также известно, что императрица ревновала Николая Николаевича к его популярности. Рассказывали, что, когда Распутин, собираясь приехать на фронт, телеграфировал в Ставку об этом, прося соответствующего разрешения, великий князь ответил лаконичной телеграммой: «Приезжай – повешу».

Распутин не забыл этого оскорбления и всячески старался воздействовать на императрицу, сея недоверие к Николаю Николаевичу и обвиняя его во всех поражениях на фронте. В одном из писем к государю Александра Федоровна определенно высказывалась на этот счет: «Мне очень не нравится, что Николай принимает участие в этих совещаниях. Он так мало понимает Россию, но импонирует министрам своим громким голосом. Мне иногда хочется кричать при виде этого ложного положения».

Решение государя назначить Николая Николаевича Главнокомандующим Кавказским фронтом и принять Верховное командование на себя поразило русское общество и вызвало в нем большое удивление и даже упадок духа. «Это кончится революцией», – говорила в одном из своих писем княгиня Юсупова, и это мнение разделяли многие. «Вы пожнете лавры и тернии», – сказал государю министр двора граф Фредерикс. Со всех сторон к государю стали обращаться с просьбами отменить это решение.

На аудиенции, которую мой отец имел у государыни в начале сентября 1915 года, он постарался разъяснить ей отрицательное отношение, которое вызывало повсюду это решение государя. Мой отец говорил, что в таком случае вся ответственность, при новых неудачах на фронте, падет на государя и что для одного лица является непосильным бременем совмещать в себе исполнение должности Верховного главнокомандующего с обязанностями правителя великой державы.

Сначала императрица приняла моего отца с обычной сердечностью, но окончилась аудиенция в совершенно другом тоне. «Император, – сказала она, – должен был принять на себя Верховное командование с самого начала войны. Его прямой долг быть вместе с армией. У меня уже не хватает терпения, – ледяным тоном продолжала она, – выслушивать всех министров, которые стараются отвратить государя от исполнения его долга. К сожалению, государь слабохарактерен, но я достаточно сильна, и я докажу это». Она отпустила моего отца, всем своим видом стараясь дать ему понять, что не одобряет его вмешательства в это дело. С этого момента она невзлюбила моего отца и никогда более не простила ему этого.

Сам государь смотрел на предстоящую ему роль как на священную миссию, как на умилостивительную жертву, которую он должен был принести с истинно христианским смирением. Когда председатель совета министров просил государя подумать над своим решением, Николай II ответил твердо: «Долг императора быть в минуту опасности с своей армией, и если надо, то погибнуть вместе».

Правительство смотрело на решение, принятое государем, с известным опасением, а некоторые представители прогрессивных партий пошли так далеко, что повели агитацию против монархии. Эта агитация и желание во что бы то ни стало вызвать революцию ставились им многими в вину.

Некоторые историки утверждают, что уже с осени 1915 года отец мой был замешан в заговоры против государя и что его дружба с лидерами «прогрессивного блока» Милюковым, Родзянко, Гучковым и другими относится как раз к этому времени, когда под видом дружеских бесед в английском посольстве происходили совещания, на которых обсуждался план устройства революции.

Я нахожу, что если посол великой державы хочет понять дух страны, при которой он аккредитован, то он должен встречаться с представителями партий. Поэтому я могу подтвердить, что отец мой принимал у себя некоторых лидеров русских либеральных партий. Но это неправда, что на этих приемах в его присутствии обсуждались планы устройства революции и что, как об этом указала в своих мемуарах княгиня Палей, британское посольство являлось очагом противоправительственной пропаганды.

Одною из причин, якобы побудивших моего отца поддержать заговор против русской монархии, являлось будто бы нежелание Англии уступить России Константинополь и проливы. Вследствие этого Англия стремилась создать в России обстановку, которая должна была помешать ей победоносно окончить войну, надеясь, что этим путем ей удастся уклониться от выполнения принятого ею на себя обещания. «Это является, – утверждает господин Якоби в своей французской книге «Николай II и революция», – одним из многочисленных секретов вероломной английской дипломатии». «Британский посол, – пишет далее цитируемый автор, – обращал очень мало внимания на русскую внутреннюю политику. Его интересовал исключительно вопрос о Константинополе и Дарданеллах. Он готов был поддержать какую угодно партию в России, лишь бы она отказалась от выполнения славянской мечты о Святой Софии. Поэтому он сделал все для падения правительства, которое ожидало исполнения данного англичанами обещания».

Господин де Ровиль также высказал эту теорию в своей книге, посвященной русской революции. «Большевизм, – утверждает он, – был зачат в Лондоне 5 сентября 1915 года. В этот день Англия с величайшей неохотою дала России обещание отдать ей Дарданеллы. Но одновременно ее ни на одну минуту не покидала надежда, что, по какой-либо „счастливой" случайности, России не удастся закончить войны и, таким образом, ее вековая мечта о Константинополе и Святой Софии разлетится прахом».

Утверждать, что такая именно политика была принята Англией и что мой отец был ее проводником, – полный абсурд. Насчет Дарданелл обещание со стороны Англии последовало лишь в ноябре 1915 года, и Англия не собиралась брать его обратно. Кроме того, участие России в мировой войне было положительно необходимо для того, чтобы довести войну до победного конца. Поэтому Англия не могла поощрять какие-либо беспорядки внутри России. «Я всегда был, – пишет мой отец в своей книге воспоминаний, – одного и того же мнения с членами Государственной думы, которые говорили, что внутренние беспорядки не должны являться препятствием для военных операций. Я неоднократно предостерегал императора в смысле необходимости предотвратить надвигавшуюся катастрофу».

Для человека, способного разобраться в обстановке и обладавшего ясным умом, эта опасность была вполне реальна. И хотя немцы приостановили свое интенсивное наступление на Восточном фронте, положение в столице становилось день ото дня все серьезнее. Начинал чувствоваться недостаток в съестных продуктах и дезорганизация транспорта. Мяса нельзя было достать, или же оно было очень дорого, в то время как утверждали, что холодильников для хранения подвозимого мяса не хватало, и на улицах можно было встретить телеги, нагруженные гнилым мясом, которое отправляли на салотопенные заводы. Железная дорога до Мурманска еще не была готова, между тем как в Архангельске скопились грузы снабжения, и маленькая узкоколейная дорога не могла справиться с доставкой всех этих грузов до Петрограда.

Германская пропаганда и слухи о шпионах, заговорах и интригах все увеличивались. Саму императрицу обвиняли в государственной измене. Даже утверждали, что Александра Федоровна сносилась с главной квартирой Вильгельма по беспроволочному телеграфу из Царского Села. Конечно, это обвинение было чистейшим абсурдом. На него императрица дала исчерпывающий ответ в своих письмах к государю, которые свидетельствуют о том, насколько она была лояльна в отношении союзников и как она искренно желала победы России.

Этим рассказам придавали значение, между прочим, из-за того факта, что некой б. фрейлине княгине Васильчиковой удалось прибыть в Россию с личным письмом от великого герцога Гессенского к государю, и, хотя государь отказался ее принять и выслал немедленно в ее имение, – тот факт, что ей удалось все-таки провезти это письмо в Россию, был использован агентами Германии и революционерами, чтобы подорвать доверие русского народа к своему монарху. В ноябре 1915 года камергеру Вильгельма II графу Эйленбургу удалось переслать графу Фредериксу письмо, в котором германский император выражал надежду, что дружба между обоими монархами могла бы быть восстановлена.

«Эта дружба умерла, и я запрещаю о ней мне больше упоминать», – положил царь резолюцию на письме Вильгельма II.

Казалось, что сама судьба была против России, нагромождая друг на друга события, в общем казавшиеся незначительными сами по себе, но действовавшие угнетающе на людей, не способных на длительные усилия, которые не завершились бы немедленным успехом. «Желательно было бы не требовать от России сверх ее сил», – сказал мой отец, когда французское правительство стало настойчиво просить Ставку начать наступление на Восточном фронте, чтобы ослабить давление германцев на западе. Вдобавок к наплыву беженцев и недостатку продовольствия и топлива, началась очень холодная и суровая зима.

На фронте страдания армии не поддавались описанию, и солдаты погибали от холода тысячами. Даже в Петрограде чувствовалась суровая зима. В госпитале невозможно было поддерживать нужную температуру в больших палатах, и сестра Анна ходила по палатам в шерстяном платке, еще более суровая и строгая.

К концу февраля 1916 года моему отцу, утомленному от усиленных занятий и не оправившемуся от болезни, перенесенной зимой, был разрешен отпуск в Крым. Мы покинули Петроград еще под глубоким снегом, с замерзшей, неподвижной Невой, с холодными, пронизывавшими метелями и низко висевшими над золотыми куполами и шпилями облаками. Нам был предоставлен особый поезд, и мы ехали с необыкновенными удобствами. И постепенно, по мере того, как мы удалялись от столицы, в течение четырех суток весна приближалась к нам. В последний день шел дождь, но, проснувшись на другое утро и отдернув занавески, я подумала, что мы попали в волшебное царство. Предо мною все было залито солнцем. Далеко на необозримое пространство расстилалось синее море. По обеим сторонам железнодорожного полотна тянулись фруктовые деревья, все в цвету. А далеко на высокой горе, как старая итальянская цитадель, поднимался к небу весь белый Севастополь.

Мы провели сутки в Севастополе. Это живописный город с узкими гористыми улицами и большой голубой бухтой. Мы посетили один из военных кораблей, стоявших на якоре в порту, и провели целый день после обеда, бродя по английскому кладбищу, где могилы солдат, павших далеко от родины, были круглый год украшены цветами. Мы посетили Херсонес, со старыми римскими раскопками, монастырь Святого Георгия и Балаклаву – самый красивый залив, когда-либо виденный мною. Между единственной улицей и краем берега были разбросаны в беспорядке маленькие розовые и белые домики. Они поднимались прихотливо в гору, и над ними нависали суровые коричневые скалы. Дорогу окаймляли высокие тополя. Маленькие татарчата играли в пыли в какую-то торжественную игру. Ласковый щенок тыкался мокрым носом в мою руку. Здесь господствовали мир и спокойствие, которые трудно было передать. Было так тихо, что хотелось говорить только шепотом. Морская гладь была неподвижна и казалась зеркалом, в котором отражались прибрежные тополя. Легенда о том, что Улисс во время своих странствований посетил Крым, опровергается учеными, но мне было приятно думать о том, что этот голубой залив и есть та гавань Лестригонов, о которой упоминается в «Одиссее».

На другое утро власти предоставили в распоряжение моего отца автомобиль, и мы выехали в Ялту. Вначале путь наш лежал через равнину, но постепенно ландшафт менялся: показались долины и золотистые горы. Мы поднимались все выше и выше, пока наконец не проехали через Байдарские Ворота, которые вели на большое белое шоссе, спускавшееся среди гор к морю.

Это шоссе, изобиловавшее извилинами и поворотами, вилось прихотливой лентой мимо маленьких татарских деревушек, белых вилл, зеленых садов, пока наконец, совершенно измученные и больные, мы не достигли Ялты.

Ялта оказалась живописным, белым городком, расположенным вдоль берега и переполненным слишком нарядными дамами, богатыми киевскими банкирами, кормилицами в ярких платьях, загорелыми детьми, ранеными офицерами и сестрами милосердия. Среди этой толпы виднелись пестрые татарские повозки, запряженные маленькими лошаденками, наполненные черноглазыми татарами и татарчатами, с прямыми блестящими волосами и большими черными, казавшимися бездонными глазами. Позади этого капризного смешения Запада и Востока величественно поднимались к небу, в первобытной красоте своей, горы, на склонах которых виднелись роскошные виллы и дворцы. Вечная, пленительная близость моря чувствовалась повсюду.

В Ялте мы провели чудесные дни, катаясь по молчаливым лесам мимо татарских деревушек, посещая дворцы и виллы с их великолепными парками, террасами и виноградниками. Ливадия с ее замечательным парком и зелеными лужайками, Алупка, где был дворец графа Воронцова-Дашкова, которую называли крымской Альгамброй, Кореиз, прелестная летняя усадьба Юсуповых, Ореанда, Массандра.

Слишком быстро – увы – наступил день отъезда. Мы поднимались через сосновые леса все выше и выше. Синяя морская гладь удалялась. Наш автомобиль въехал в полосу тумана, и наконец мы пересекли горную вершину Ай-Петри, на которой в тени еще лежал снег. Затем мы стали спускаться по ту сторону горного перевала.

Мы завтракали в удивительном маленьком дворце Юсуповых в татарском стиле. Он был весь отделан мозаичными плитами синеватых и голубоватых тонов и окружен цветущими яблонями. Он казался нереальным, сказочным. Это впечатление усиливала татарская деревня, которая была расположена тут же, за стенами дворца, с мечетью, изящными белыми минаретами и толпой смуглых татар.

Мы неохотно расстались со всем этим и через равнину приехали в Бахчисарай, с его розовыми дворцами и тихими парками, где среди фонтанов были погребены крымские ханы. Здесь мы были торжественно приняты таврическим губернатором Лавриновским, который повез нас отсюда в Гурзуф – почти пустынный город, населенный караимами. Мы бродили по развалинам этого всеми покинутого города, а за нами следовал оркестр, игравший татарскую музыку. Потом в большом зале со сводами нас угостили удивительными сладостями, которых я никогда еще в жизни не ела. Вечером мы обедали в Бахчисарае на террасах дворца.

Не хотелось возвращаться в Петроград, который, казалось, потонул в таявшем снеге и глубочайшем пессимизме. Было тяжело снова вернуться к работе в госпитале, в атмосферу болезней и страдания, пропитанную запахом йодоформа и гниющих ран. На русском фронте снова шла борьба, приходили поезда с ранеными, войска продвигались вперед, отступали, делались ошибки, которые губили тысячи жизней.

И со всех сторон раздавались жалобы людей, которые устали от войны, потерявших веру в свои силы и замкнутых в каком-то заколдованном кругу неудач и катастроф. Продовольственное положение столицы внушало все большие и большие опасения, хвосты у булочных становились все длиннее и длиннее. В городе ползли слухи, что купцы и владельцы магазинов наживают огромные барыши. Распространялись клеветы про императрицу и даже про самого государя. Он уже не пользовался прежней популярностью. Влияние Распутина росло.

О нем говорили повсюду. Надо было поистине удивляться, как русское общество живо подхватывало каждый нелепый новый слух и спешило делиться им с первым встречным. Каждый интеллигентный петербуржец считал своим долгом, когда ехал на извозчике, поведать ему «всю правду о Распутине». Каждая великосветская дама, получив свежую новость по поводу старца, садилась в карету, чтобы немедленно разнести ее по всей столице. Так создавалось настроение в тылу.

Глава 13

Распутин

Был ветреный, пасмурный день апреля 1916 года. Вдруг выпал снег и начал быстро таять. По тротуарам было трудно идти, кое-где снежные сугробы доходили до щиколотки. Вода падала с крыш. Местами на Неве уже ломался лед, и поверхность его стала бурой. Это говорило о том, что река начинала освобождаться от своих зимних оков, пробуждаясь к новой жизни.

У нас в госпитале была операция, которая длилась три часа и нас всех невероятно утомила. Когда я освободилась, наша старшая сестра мисс Фрум разрешила мне идти домой. Когда я в карете доехала до Николаевского моста, я вышла из экипажа и решила пройти остальную дорогу пешком. От запаха эфира у меня разболелась голова, и я надеялась, что на свежем воздухе боль пройдет.

Николаевский мост был запружен экипажами и ломовыми подводами. Ломовые извозчики кричали и размахивали кнутами. Трамвай звонил. Лошади ступали с трудом по желтому таявшему снегу. Я стояла на тротуаре и ждала, чтобы перейти через улицу. Порыв ветра поднял край моей косынки, и я подняла руку, чтобы ее поправить. В это время движение вдруг остановилось. По-видимому, городовой поднял палку, чтобы пропустить ехавших по набережной. Как раз предо мною остановился извозчик, понукавший косматую лошаденку. Я заметила, что на извозчике сидел высокий чернобородый мужчина, в бобровой шапке, надетой глубоко на голову, с длинными волосами. Он был в синей рубахе и высоких сапогах, которые были видны из-под отделанного мехом армяка. Глубоко сидевшие, необычайно блестящие глаза остановились на мне внимательно, и, пока он на меня смотрел, я чувствовала себя настолько безвольной, что моя рука, поправлявшая косынку, беспомощно опустилась. Наконец городовой на мосту подал знак своей белой дубинкой, извозчик дернул вожжи, и они проехали мимо меня.

Как только они скрылись из глаз, чувство связанности, опутавшее меня, прошло, и я с облегчением вздохнула. Из разговора двух женщин, стоявших рядом со мною и тоже следивших за незнакомцем, я поняла, что это был Распутин. И мне тогда стало понятно, почему под этим жутким, пристальным взглядом мною овладело чувство беспомощности и слабости.

«Сегодня мы познакомились с Григорием – Божьим человеком, из Тобольской губернии» – таковы были простые слова, которые были занесены государем под датой 1 ноября 1904 года – датой, сыгравшей роковую роль в русской истории. Репутация святости Распутина и его поразительная способность лечить недуги животным магнетизмом заинтересовали двух великих княгинь-черногорок – жен великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича. Они его представили при дворе, а он в самое короткое время приобрел значительное влияние на императрицу, которая была потрясена его способностью останавливать кровотечение у наследника. И действительно, этот темный полуграмотный мужик обладал какой-то таинственной, магнетической силой, так как, когда Распутин был поблизости к наследнику, маленький больной чувствовал себя лучше, как только он уезжал – болезнь цесаревича обострялась. Часто Распутину достаточно было поговорить по телефону или же послать телеграмму, как внезапный припадок болезни проходил, лихорадка понижалась. Это давало старцу основание для грозных предостережений: «Если со мною случится что-нибудь недоброе, то Русская империя погибнет» или же «Моя смерть будет вашей гибелью». Были ли эти предостережения пустым бахвальством авантюриста или же пророчеством ясновидящего, остается тайной. Установлено совершенно достоверно, что при первых признаках надвигающейся войны Распутин несколько раз настойчиво телеграфировал государю, советуя всеми силами ей противиться, так как война неизбежно приведет Россию к гибели. Позднее, встретив где-то у знакомых французского посла Палеолога, он ему мрачно сказал: «В течение двадцати лет жатвой России будут только слезы и кровь».

Тем не менее на второй или же третий год войны Распутин начал вмешиваться в государственные дела. Делал это он, главным образом, через А. Вырубову, которая, пользуясь расположением императрицы, служила передаточной инстанцией между нею и «Божьим человеком», ниспосланным свыше, чтобы спасти Россию от зла и губительных влияний. Вначале Распутин довольствовался тем, что оказывал влияние на некоторые назначения в области духовной иерархии, но затем начал проявлять интерес и к назначениям некоторых министров. Наконец, он стал даже высказываться по поводу тех или других операций на фронте. Так, в ежедневных письмах государыни к государю можно найти такие фразы, как: «Наш друг сожалеет о том, что Ты начал наступление, не посоветовавшись с ним… Он просит Тебя подумать над тем или иным решением… Он умоляет Тебя поступить так-то…» Передавали, что ему давали военные планы для того, чтобы он молился над ними. Он будто бы являлся главным виновником в отставке Поливанова. «Ведь он враг нашего друга». О великом князе Николае Николаевиче императрица отзывалась следующим образом: «Не народ может Тебе повредить, но Николаша и его партия», или же далее: «Твою веру хотели поколебать, но она была тверда, как скала. Ты получил миропомазание на коронации. Бог поставил Тебя так высоко, и Ты исполняешь свой долг. Самое дурное теперь позади, говорит наш друг. Только поскорее назначь Николашу на Кавказский фронт без колебаний». Все снова и снова настаивала она в своих письмах, стараясь повлиять на государя: «Будь императором. Не забывай, что Ты самодержец. Мы должны оставить нашему сыну сильную власть. Ради него мы должны быть также сильны». И опять в другом письме: «Я всецело доверяю нашему другу, который думает только о Тебе, Алексее и России. Руководимые им, мы победим. Это будет тяжелая борьба, но около Тебя будет Божий человек, и он выведет из окружающих скал Твой утлый челн».

Вне всякого сомнения, что, когда престарелый Горемыкин подал в отставку, на должность председателя Совета министров был назначен по совету Божьего человека гофмейстер Штюрмер, известный германофил и реакционер. Со своей седой бородой, розовым цветом лица и водянисто-голубыми глазами, Штюрмер был похож на святочного деда. И тем не менее его вкрадчивые манеры, красные влажные губы и улыбка, рассчитанная на эффект благодушия, были отвратительны и внушали инстинктивное и глубокое недоверие.

5 июня 1915 года, в день ужасающей гибели «Хэмпшайра», все союзные государства были потрясены. Путешествие Китченера в Россию сохранялось в глубочайшей тайне, и все же оно по неизвестной причине стало многим известно, и о нем спорили и говорили во многих петербургских домах, несмотря на опровержения английского посольства. Что произошло в ту ночь 5 июня, вероятно, никогда не будет выяснено. Действительно ли «Хэмпшайр» взорвался на мине, или же его потопила германская подводная лодка, причинив таким образом союзникам ущерб, который наложил отпечаток на весь дальнейший ход военных действий, – это так и останется тайной. Но странно, что Распутин почему-то боялся приезда лорда Китченера в Россию, его обаяния и силы его влияния. «Наш друг, – писала императрица государю вскоре после катастрофы, – говорит, что для нас было хорошо, что Китченер погиб, так как он причинил бы вред России…» Слова, заставляющие нас призадуматься над ролью Распутина в деле гибели Китченера.

В начале лета 1916 года отец мой поехал в Москву, чтобы присутствовать на обеде, который был дан в его честь местной британской колонией. В эти дни он был избран почетным гражданином города Москвы. В дальнейшем утверждали, что Московская городская дума, из состава которой впоследствии вышли некоторые члены Временного правительства, оказала ему столь высокую честь в благодарность за ту роль, которую он играл в русской революции. Казалось бы, эти обвинения опровергаются той телеграммой, которая была получена им по этому случаю от императора Николая II и которая воспроизведена на грамоте, поднесенной моему отцу москвичами и теперь находящейся на хранении в Лондоне, в Веллингтон-колледже. «Москва, – писал государь, – правильно истолковала чувства русского народа и оценила услуги сэра Джорджа Бьюкенена, отметив близость между Россией и Англией, которая теперь еще более увеличивается братством на поле брани. Я приветствую постановление Московской городской думы избрать сэра Джорджа Бьюкенена почетным гражданином города Москвы».

Добившись того, чтобы великий князь Николай Николаевич был назначен на Кавказ, и убедив государя, что его священным долгом является принять на себя Верховное командование на фронте, освободившись от генерала Поливанова и заменив его генералом Шуваевым, Распутин направил свои замыслы в другую сторону, и ему снова многое удалось. Поздно вечером 19 июля 1916 года товарищ министра иностранных дел Нератов посетил моего отца и со слезами на глазах сообщил ему, что получено известие об отставке Сазонова, которого будто бы будет заменять не кто иной, как Штюрмер. Это новое назначение должно было состояться через

двадцать четыре часа, и Нератов просил моего отца вмешаться, пока еще не было поздно. Не было времени ни просить официальную аудиенцию, ни телеграфировать в Англию, испрашивать указаний. А потому, беря все на свою ответственность и сознавая, что он рискует всем своим положением, отец мой послал царю телеграмму следующего содержания:

«Ваше Величество всегда разрешали мне, – так начиналась телеграмма, – откровенно выражать свое мнение относительно того, что прямо или косвенно касается благополучного исхода войны и заключения мира, который обеспечит всей Европе мир на все грядущие годы. Вот почему я почтительнейше решаюсь обратиться к Вам по поводу, который – я опасаюсь – может внести большие осложнения в отношения между Россией и союзниками. Я действую исключительно по собственной инициативе и за своей ответственностью и умоляю Ваше Величество простить меня за мой шаг, противный правилам дипломатического этикета».

Мой отец привел затем слухи относительно отставки Сазонова и просил государя подумать, прежде чем он примет окончательное решение.

«Сазонов и я, – писал мой отец, – работаем вместе почти что два года для сближения двух наших стран, и я всегда рассчитывал на его содействие в деле обращения этого союза, заключенного на время войны, в нечто постоянное. Я не могу не ценить тех услуг, которые Сазонов оказал союзным правительствам своим тактом и способностями, доказанными во время сложнейших переговоров с начала войны. Я также не могу скрыть от Вашего Величества того страха, который я испытываю при мысли потерять Сазонова в дальнейшей работе, которая нам предстоит».

Ввиду того что Распутин учитывал, что отставка Сазонова и назначение на его место Штюрмера вызовет значительное неудовольствие повесткой части русского общества, старец настаивал, чтобы императрица посетила Ставку, дабы своим личным влиянием поддержать государя в минуту колебания. Ввиду этого государь действительно привел свое намерение уволить Сазонова в исполнение и оставил телеграмму моего отца без ответа, так как императрица посмотрела на этот шаг английского посла, как на совершенно недопустимое вмешательство иностранного дипломата в русские внутренние дела. Наоборот, от сэра Эдуарда Грея отец мой получил за свою инициативу поздравительную телеграмму.

Недели шли за неделями. Дни уже стали короче. Мы переживали третью военную зиму. На Восточном фронте было затишье, но говорили, что русская армия вполне подготовлена для решительного наступления весною 1917 года. Сербская армия понесла настолько серьезное поражение, что была вынуждена эвакуироваться на Корфу. Румыния была побеждена. Затруднения с продовольствием и снабжением топливом столицы усиливались. Благодаря оппозиции моего отца Штюрмер подал в отставку в ноябре 1916 года. Его заменил всеми уважаемый Н.Н. ГЕокровский. Но А.Д. ГЕротопопов все еще был министром внутренних дел. Верхи общества могли говорить только о растущем влиянии Распутина.

– Отвратительные петроградские сплетни! – воскликнул государь в разговоре с ГЕалеологом. – Они доходят даже до фронта. И источником этих сплетен являются главным образом дворцы и великосветские салоны. Какое это несчастье! Это Божье наказание.

И действительно, казалось, что русское общество потеряло последнюю выдержку. Раздражение против императрицы было настолько сильно, что люди забывали всякую лояльность, патриотизм, уважение к матери и женщине. Обстановка войны обесценила человеческую жизнь, и планы об убийстве старца обсуждались открыто в самых высокопоставленных кружках.

Около этого времени князь Юсупов познакомился с Распутиным для того, чтобы выяснить, в чем был секрет его обаяния. Грубое бахвальство старца, его разговоры о влиянии при дворе, его попытки влиять на назначения и увольнения министров – все это побудило князя Юсупова задуматься над тем, что следовало предпринять, чтобы освободить от этого зла Россию.

После долгих размышлений и приготовлений было решено, что Распутин будет приглашен в Юсуповский дворец в Петрограде на Мойке вечером 29 декабря нового стиля. В особняке был специально оборудован подвал и обставлен сообразно случаю. Хозяин приготовил шоколадные пирожные, начиненные ядом, и немного яда было положено в приготовленные стаканы. Когда все было готово, великий князь Дмитрий Павлович, князь Юсупов, депутат Пуришкевич, доктор Лазоверт и еще двое лиц собрались в верхней комнате, которая была соединена внутренней лестницей с нижней комнатой. Князь Юсупов отправился к старцу на его квартиру, где ему удалось уговорить Распутина поехать к нему. Он провел его, по приезде, немедленно в подвал. Наверху играл какую-то веселую музыку граммофон, и Юсупов сказал Распутину, что у его жены гости, но что, вероятно, они скоро разойдутся. Осмотрев картины и обстановку комнаты, Распутин сел за стол, но отказался от угощения. Он начал говорить о своих планах на будущее, о своем влиянии на императрицу, о тех изменениях, которые он собирается внести в состав Совета министров, о своем намерении закончить войну и добиться подписания мира. В конце концов, он все же решился отведать предложенных ему пирожных и протянул руку за стаканом. Попробовав вина, старец заметил, что оно ему нравится, и попросил еще. Юсупов сделал вид, что разбил стакан, после чего он налил вина в приготовленный стакан с ядом. С ужасом наблюдал князь, как старец пил вино.

И ничего не произошло. Распутин заметил только, что он почувствовал в горле легкое раздражение, а время шло. Юсупов начал испытывать состояние полной беспомощности. Ему уже стало приходить в голову сомнение в том, действительно ли Распутин – обыкновенный смертный, быть может, перед ним какое-то исключительное существо, наделенное необычайной силой. Это было непостижимо. Каждому было бы достаточно съесть хотя бы одно из этих отравленных пирожных, чтобы немедленно испустить дух, а старец съел их чуть ли не всю вазу и пил вино из отравленной рюмки, внешне не меняясь и не выказывая никаких признаков страдания.

В конце концов, извинившись под каким-то предлогом, князь Юсупов поднялся к своим друзьям и с отчаянием сообщил им, что яд не подействовал. После совещания великий князь Дмитрий Павлович предложил спуститься вниз и пристрелить старца, но князь Юсупов с этим не согласился и, захватив револьвер великого князя, спустился вниз. Распутин сидел в той же позе. Юсупов начал расспрашивать его, и Распутин сознался, что чувствует какое-то оцепенение. Однако, выпив еще вина, старец опять приободрился. Встав от стола, Распутин подошел посмотреть резной ларец, стоявший в углу комнаты. На ларце стояло небольшое красивое распятие из серебра и хрусталя. В это время князь Юсупов приблизился к Распутину.

– Григорий Ефимович, – сказал он хрипло, – посмотрите на распятие и помолитесь в последний раз.

Распутин удивленно оглянулся на него, и в это мгновение князь Юсупов поднял револьвер и в упор выстрелил в старца, который с криком бешенства упал на пол.

Услышав шум, остальные заговорщики поспешили вниз, и доктор, осмотрев раненого, заявил, что агония началась и что минуты его сочтены. Заперев комнату, все поднялись наверх, чтобы сделать последние приготовления. Было условлено, что один из них наденет пальто и шапку Распутина, сядет в автомобиль, ожидавший их у подъезда, и отправится на квартиру старца, чтобы отвлечь подозрения. Затем они собирались сжечь одежду и отвезти тело в пустынное место на островах, чтобы бросить его в Неву. Вдруг, пока они об этом разговаривали, Юсупов почувствовал какое-то беспокойство, которое ему подсказывало, что не все было благополучно, и он сошел один в подвал.

Тело старца лежало на полу в том положении, как они его оставили. Юсупов остановился над ним и вдруг, к величайшему своему ужасу, увидел, как конвульсивно содрогнулось тело Распутина и как открылся один глаз, уставившись на него с выражением ненависти. Пока Юсупов стоял, как парализованный, Распутин приподнялся, с нечеловеческой силой бросился на него и чуть было не повалил. С большим усилием удалось Юсупову освободиться из объятий старца, и Юсупов бросился наверх по лестнице, а за ним, выкрикивая проклятия и угрозы, на четвереньках полз Распутин. Между тем все остальные отправились к автомобилю, оставив дверь выходной комнаты открытой. В силу этого Распутину удалось вылезти на двор, и он уже пробирался к воротам, когда Пуришкевич, услышав крики Юсупова о помощи, прибежал и выпустил подряд три пули в шатавшуюся фигуру Распутина, которая повалилась в снег.

На звук выстрелов подошел городовой, чтобы узнать, в чем дело. Юсупов объяснил ему, что у него были гости и один из них, слегка подвыпив, выстрелил. Городовой этим удовлетворился и ушел. После этого заговорщики поспешно завернули тело Распутина в брезент, уложили его в автомобиль и отвезли на острова, где на Петровском мосту бросили его в прорубь.

На следующий день по городу уже ползли слухи об исчезновении Распутина, и, когда тело было найдено, общее возбуждение достигло крайних пределов и пересудам не было конца. Князь Юсупов позвонил великому князю Николаю Николаевичу и сказал ему:

– Меня обвиняют в убийстве Распутина, потому что вчера после ужина нам пришлось пристрелить во дворе взбесившуюся собаку.

Когда же его стали подробно допрашивать, он хранил молчание. Его посадили под домашний арест, а позднее приказали выехать к себе в имение в Курскую губернию. Равным образом под домашний арест был посажен и великий князь Дмитрий Павлович.

Когда великий князь Павел Александрович ходатайствовал об освобождении своего сына, ему было отвечено, что императрица этого не разрешает.

2 января великий князь был выслан на персидский фронт в распоряжение генерала Баратова.

Глава 14

Гроза

Ссылка великого князя Дмитрия Павловича вызвала большое неудовольствие в царской семье. Собравшись на совещание у великой княгини Марии Павловны, члены царской фамилии отправили подписанное всеми письмо государю императору, указывая ему на возрастающую серьезность положения и ходатайствуя о помиловании. Единственным полученным ими ответом была коротенькая записка, написанная карандашом (в настоящее время она находится у меня), которая гласила: «Никому не позволено совершать убийства. Я знаю, что совесть не дает многим покоя, так как не один Дмитрий Павлович замешан в этом убийстве. Удивляюсь, что вы обращаетесь ко мне». По-видимому, эта короткая, резкая записка была продиктована императрицей, которая была возмущена убийством Распутина и более чем когда-либо готова продолжать свою политику неограниченного самодержавия.

Во время всех своих аудиенций у государя в 1916 году отец мой постоянно предупреждал его о возраставшей опасности революции и умолял пойти на известные уступки народу, который понес такие жертвы на войне. Но государь всегда избегал прямого ответа на эти заявления или же отвечал, что хотя он и очень ценит жертвы нации, но время уступок еще не настало и что для преобразования в области внутренней политики необходимо подождать до окончания войны.

В начале января 1917 года положение было настолько серьезно, что мой отец решил сделать последнюю попытку воздействия на государя в смысле перемены образа правления. Прежде всего, он телеграфировал в Англию, прося разрешения говорить с Николаем II по этому поводу от имени короля и английского правительства. На этот запрос он получил ответ, что английское правительство полагает, что момент для переговоров по этому поводу выбран неудачно. Мой отец послал тогда другую телеграмму, в которой писал, что если правительство не разрешит ему говорить от его имени, то он готов говорить с императором от своего собственного.

«Мы обязаны, – писал он, – это сделать в интересах самого государя, который был всегда нашим верным союзником, в интересах России, которая принесла громадные жертвы на общую пользу, и ради нас самих, которые непосредственно в этом заинтересованы».

Министерство иностранных дел дало наконец разрешение, и мой отец был принят в Царском Селе 12 января 1917 года. Обыкновенно государь принимал моего отца в своем кабинете, но на этот раз он был принят не Николаем II – просто человеком, сидящим за своим письменным столом и предлагающим посетителю папиросы, но Николаем II, самодержцем всероссийским, стоявшим в парадной форме в зале аудиенций. Хотя и сознавая, что все это делалось для того, чтобы подчеркнуть неуместность интимной беседы, и чувствуя известную неловкость от подобной официальности, мой отец тем не менее все же решил довести задуманное до конца и доложил государю о причине своего визита.

Выразив сожаление по поводу смерти русского посла в Лондоне графа Бенкендорфа и назвав имя Сазонова, в качестве возможного его заместителя, государь продолжал говорить о конференции союзников, которая должна была вскоре состояться в Петрограде, и когда мой отец заметил, что не ожидает какой-либо пользы от этой конференции в переживаемый момент, то государь задал ему вопрос, почему он настроен столь пессимистически. Мой отец заметил, что если участники конференции даже придут к известному соглашению, то нет никакой уверенности, что данное правительство останется у власти, так как министры постоянно меняются. Попросив засим разрешения говорить вполне откровенно, мой отец заявил, что единственным средством спасения России является отказ от нынешней политики. Народ, который со дня объявления войны доказал свои верноподданнические чувства, понес с тех пор напрасные жертвы из-за недостатка в снабжении и несостоятельности администрации.

– Ваше величество имеет лишь один выход из положения: это уничтожить преграды, которые вас отделяют от народа.

– Вы хотите сказать, что я должен завоевать доверие народа, или же он должен завоевать мое доверие? – резко спросил государь.

– И то и другое, – ответил мой отец, – так как без взаимного доверия между властью и нацией Россия не сможет выиграть войны.

Он продолжал говорить, что стоит государю поднять лишь мизинец, и вся страна будет у его ног. Отец мой умолял государя посетить Государственную думу и заявить ей, что он находится с народом в полном единении и искренно хочет победы. Он предостерегал государя от пропаганды, которую вели немецкие агенты. Они держали в своих руках тех, кто являлись советниками императора в деле назначения министров. Они даже имели косвенное влияние на императрицу, которую в народе обвиняли в германофильских симпатиях и даже в шпионаже. Потом мой отец перешел на Протопопова и заявил, что, пока он останется у власти, не будет возможно сотрудничество между правительством и Государственной думой, необходимое для победы. Дума не могла питать доверия к человеку, перешедшему из среды прогрессивного блока в состав правительства и имевшему в Стокгольме свидание с агентом Германии. Весь Петроград был наэлектризован разговорами о революции. По всей России шли разговоры о намечаемых покушениях.

– Ваше величество, – закончил мой отец свою речь, – должны помнить, что народ и армия составляют одно целое, и если бы произошла революция, то можно было бы рассчитывать лишь на небольшую часть армии, которая встала бы на защиту династии. Я сознаю, что как посол иностранной державы не имею права разговаривать с вашим величеством, как это делаю я, и я должен был преодолеть большую робость, прежде чем на это решиться. Но мною в моих заявлениях руководит лишь чувство преданности вашему величеству и императрице. Если бы я увидел друга, который шел бы ночью по узкой тропинке, кончающейся пропастью, счел бы своим долгом предупредить его об опасности. И мой долг предупредить ваше величество о той бездне, которая лежит перед вами. Вы, ваше величество, теперь стоите на распутье, и вам надлежит сделать выбор. Один поведет вас к победе и к славному миру, другой к революции и к гибели. Умоляю ваше величество выбрать первый путь. Следуя им, вы дадите возможность вашей стране привести в исполнение ее вековые мечты, и вы сами будете самым могущественным монархом в Европе. Но прежде всего, ваше величество, обеспечьте безопасность всем тем, кто вам дороги, и ваша совесть будет тогда спокойна.

После того как мой отец кончил говорить, воцарилось молчание. Затем государь поднял голову и, со слезами на глазах, протянул моему отцу руку.

– Благодарю вас, сэр Джордж, – сказал он просто, и мой отец удалился, в надежде, что его слова произведут должное действие. Однако он заметил, что дверь, ведшая во внутренние апартаменты, была полуоткрыта, и все время чувствовал невидимое присутствие третьего лица, которое слушало их разговор.

Он не сомневался, что этим третьим лицом была императрица, решившая услышать, чего хочет этот вмешивавшийся во внутренние дела дипломат, и которая, раздраженная словами моего отца, убедила государя не обращать внимания на его советы и просить английское правительство отозвать моего отца из Петрограда.

Вполне естественно, что правая часть русского общества смотрела с неудовольствием на дружбу моего отца с представителями прогрессивного блока Государственной думы. Но когда некоторые русские делают из этой дружбы вывод, что мой отец занимался интригами против государя, то мне всегда хочется им напомнить, что в тот период петроградской жизни английское посольство являлось тем единственным домом в русской столице, в котором планы о дворцовой революции не подвергались обсуждению и где хотя и упрекали императрицу за ее непреклонность, но не ругали и не клеветали на нее, как это имело место во многих петроградских домах. В своем желании спасти Россию от надвигающегося хаоса во что бы то ни стало мой отец обратился к представителям прогрессивного блока, надеясь встретить в их среде тот патриотизм, который он напрасно искал в других партиях. Однако либеральные лидеры Государственной думы, хотя и безупречные в своей любви к России, оказались соломинками в надвигавшемся урагане революции.

«Английский посол, – говорит господин Жильяр в своей книге «Трагическая судьба царя Николая II», – черпал свою информацию в среде тех политиков, чей патриотизм не вызывал сомнений. Но они, как люди партийные, видели Россию и русский народ лишь со своей точки зрения, то есть не такой, какой она была в действительности, а потому вводили нередко английского посла в заблуждение».

По всей вероятности, это совершенно справедливо, что мой отец ожидал слишком многого от господ Родзянко, Милюкова, Гучкова и других либеральных депутатов. Он верил в их авторитет у русского народа, в то, что они сумеют вырвать Россию из паутины интриг и разложения. Но то, что верность его государю стояла выше всяких подозрений, является неопровержимой истиной. Мой отец искренно любил императора Николая II, восхищался им и поддерживал его всеми силами.

16 ноября 1916 года он телеграфировал в Лондон, в Министерство иностранных дел: «Если произойдут беспорядки, то уверяют, что войска откажутся их подавлять. Беспорядки эти произойдут по экономическим причинам и начнутся не среди рабочих на фабриках, но в хвостах людей, которые ожидают на морозе перед лавками выдачи хлеба и других продуктов». Действительно можно было смотреть со страхом на третью зиму войны, на бесконечные очереди женщин, которые стояли пред магазинами. Они пока еще были терпеливы, но на долгое ли время хватит этого терпения?

Рассказывали, что в каждом таком хвосте находился агент-женщина, которая нашептывала своей соседке: «Чего мы будем дальше терпеть? Отчего Россия не заключает мира? Германия готова прекратить войну, которую хотят только капиталисты для своей выгоды. Посмотрите на них, как они разъезжают на автомобилях. Они только наживаются от войны. Они пьют и едят по-прежнему. Они не воюют! Им все равно, долго ли продлится война! А мы страдаем. Наши мужья гибнут, а дети страдают от голода и холода! До батюшки-царя далеко, да и ему все это безразлично. А царица – немка. Она предает нашу армию немцам. Ей все равно, голодны ли мы или же сыты. Надо сбросить Романовых – тогда у нас будет мир, земля и хлеб…»

А в это время Протопопов, со своими дикими, блестящими глазами, быстрым, отрывистым тоном докладывал императрице о преданности народа, показывая ей телеграммы, якобы полученные со всех концов России, в которых ее называли освободительницей и надеждой страны и выражались верноподданнические чувства. Находясь в постоянном страхе, она была готова верить этим телеграммам. Когда, казалось, все ополчилось против нее, эти телеграммы являлись для нее доказательством, что в любом случае армия и народ останутся ей верны и что только высшее общество, дипломаты и политические деятели ненавидели ее, что ее миссия заключалась в охранении самодержавия в России, дабы передать сыну столь же крепкую власть, какая была получена Николаем II от его предков.

Приезд союзных миссий в январе несколько поднял настроение в стране и на фронте. Отношения между русским правительством и союзниками улучшились, атмосфера прояснилась, и появились известные надежды на будущее. И Петроград внезапно повеселел. Начались ежедневные обеды и даже вечера. На улицах снова показались придворные экипажи. Длинный ряд автомобилей стоял пред Европейской гостиницей. И, услыхав вдруг английскую речь, увидев английские военные формы, я почувствовала, как далеко от Англии находилась, как мало доходило до нас известий с Западного фронта и сколько усилий и страданий принесла эта война моей родине.

Помню, как в один из последних вечеров перед окончанием конференции я отправилась в балет с лордом Мильнером и с сэром Генри Вильсоном. Партер был переполнен офицерскими формами, среди которых выделялись черные фраки штатских. Большая императорская ложа посередине была переполнена итальянскими, французскими и английскими формами. В другой царской ложе, рядом с нашей, сидели великий князь Александр Михайлович и герцог Лейхтенбергский. Капельдинеры в темно-зеленых ливреях, расшитых галунами, рассаживали зрителей по местам.

В начале спектакля оркестр поднялся со своих мест и, повернувшись к зрителям, начал исполнять гимны всех союзных держав. Я отодвинулась в глубину ложи, чтобы дать моим спутникам возможность поблагодарить присутствовавших за приветствия, которые последовали за исполнением английского гимна. И под конец снова послышались величавые звуки русского народного гимна. Они неслись все шире и шире по театру, нарастая и подчиняя всех своему неотразимому обаянию, и странное дело, у меня не было даже самого отдаленного предчувствия, что я в России слышу исполнение этого удивительного гимна в последний раз.

Представители союзников покинули Россию 1 февраля по новому стилю. Государь снова отменил принятое решение, не пошел на открытие Государственной думы и не дал ответственного министерства, как он обещал своему брату, великому князю Михаилу Александровичу. Несмотря на это, в Петрограде царило полное спокойствие, и мой отец мог поехать на десять дней в Финляндию, чтобы немного отдохнуть.

Я же поехала к одной моей приятельнице, в Прибалтийский край, где провела десять ничем не омраченных счастливых дней. Большой красный кирпичный дом был похож на английскую усадьбу. В нем было электричество, центральное отопление, ванная, была удобная мебель, прекрасная еда и воспитанная прислуга. И все же, несмотря на все это, здесь было все так мало похоже на Англию! Холодное молчание снегов за большими окнами, румяные горничные, которые входили на цыпочках в мою спальню, чтобы затопить большую белую изразцовую печь, серебряный звон колокольчиков на санях, хрустящий снег под ногами, внезапно возникающие поездки для пикника, посещения Ревеля, цыганское пение в исполнении нашей хозяйки у камина, с глазами, устремленными на огонь. Здесь было что-то, чего нельзя было иметь в Англии, и это что-то было неопределимо. В этой глубокой, безмолвной тишине было что-то волшебное, и какая-то особенная красота была в этих солнечных утрах в сосновых лесах и в вечерах, когда солнечный закат стоял, как зарево, позади прямых гладких стволов, и бесконечные белые поля расстилались на необозримое пространство. В эти вечера освещенные окна в усадьбе манили как-то особенно приветливо и пробуждали чувства, которые нельзя испытать в знойные, солнечные дни, на берегу голубого моря, на золотистом песке юга.

Здесь, в имении моей подруги, я в первый раз познакомилась с капитаном Кроми, молодым морским офицером, который блестяще провел свою подводную лодку в Россию, показав себя достойным потомком Нельсона у Кохрейна. Черноволосый, скорее похожий на испанца, чем на англичанина, он с первого же раза произвел на меня своей сдержанностью и серьезностью большое впечатление. Когда же я ближе познакомилась с ним, оценила его саркастический ум и силу характера, которым он владел в совершенстве. Он никогда не повышал голоса. Только внезапным пламенем загорались темные глаза, говоря о силе воли, скрытой под кажущимся спокойствием.

Британские офицеры нередко приезжали к нам, а потому нам было, несмотря на войну и грозовые тучи на политическом небосклоне, очень весело. Ясные, солнечные утра мы проводили, катаясь на лыжах и с гор. Днем в тройках мы катались по лесам. Иногда наши сани опрокидывались в сугробы снега, и тогда поднимался смех и возня. Потом возвращались домой, к изысканно сервированному чаю, и уютно проводили время у камина. Затем весело обедали, играли, танцевали и веселились далеко за полночь.

Лишь 11 марта, не имея ни малейшего представления о событиях, которые происходили в Петрограде, мы с большой неохотою покинули гостеприимный кров усадьбы моей подруги. Старый слуга, стоя на ступеньках крыльца, прощался с нами. Его фигура выделялась на фоне вестибюля. Нас завернули в меховые одеяла, кучер тронул, бубенчики зазвенели, и мы углубились в ночную темноту.

Луны не было, но черное небо было усеяно звездами, и белый девственный снег блестел по обеим сторонам дороги, как серебро. Не было ни малейшего ветерка. Снежная пыль летела из-под копыт лошадей. Сани неслышно скользили, и лишь серебряный звон бубенцов прерывал безмолвную тишину. Казалось, что мы ехали по совершенно безлюдной местности, и только слабо мерцавшие огни указывали на присутствие где-то какого-то жилья.

Наконец показались огни станции, заполненной толпою солдат и мужиков, одетых в дурно пахнувшие тулупы. Раздались свистки паровоза, послышались крики, станцию заволокло дымом, и прощай, волшебный сон!

Поезд, шедший из Ревеля, был переполнен матросами и солдатами, которые спали на скамейках, на полу, на чемоданах. Нам было, однако, оставлено купе, и, не сознавая, что в последний раз пользуемся этой привилегией, мы спокойно заперли двери и приготовились к ночлегу.

Глава 15

Революция

На следующее утро мы приехали без четверти восемь в Петроград. Поезд опоздал сверх всякого обыкновения всего на десять минут. Большой вокзал казался сумрачнее обычного. Несколько носильщиков стояли на перроне. У них был какой-то испуганный и растерянный вид. Присутствие генерала Нокса в форме на перроне смутило меня. Я подумала, не произошло ли чего-нибудь особенного у нас в посольстве. Однако из первых же слов с ним я поняла, что у нас все было благополучно.

– Я приехал встретить вас, – объяснил он мне, – потому что за последние дни в городе было неспокойно, и на улицах без особого разрешения не пропускают автомобили.

Моя русская приятельница побледнела.

– Беспорядки, – повторила она, – значит, происходит нечто серьезное. Я слышала, как в поезде рассказывали, что грабят магазины.

– Я боюсь, что дело гораздо серьезнее, чем вы предполагаете, – ответил генерал Нокс.

Он словно в раздумье смотрел на нас, трех барышень, усталых после дороги, и мне казалось, что я читала его мысли: «Женщины! Им здесь не место. Только помеха, когда происходят подобные события».

Нокс посмотрел на наши вещи.

– Мы должны все вместе с багажом поместиться в автомобиле. Извозчики бастуют, и трамваи также не ходят.

Остальные пассажиры, выходившие с поезда, столпились на ступеньках вокзала. Часть из них уныло сидела на чемоданах, другие безнадежно смотрели вдоль длинной и пустынной улицы, третьи расспрашивали носильщиков о происходящих в городе событиях. Те же в ответ только пожимали плечами и повторяли одно и то же:

– Извозчиков нет. Трамваев тоже. Если господа хотят попасть домой и не имеют автомобилей, им придется идти пешком.

Один из пассажиров, наиболее энергичный, достал неизвестно откуда саночки, нагрузил на них свой багаж и отправился в путь, в сопровождении жены, одетой в дорогое меховое пальто. Другой, еще более изобретательный, засунул все свои вещи в рогожный куль, привязал к нему веревку и отправился, таща этот груз по снегу за собою. Кое-как мы разместились в автомобиле, нашли место для чемоданов и пледов и посадили горничную моей приятельницы рядом с шофером.

Недалеко от вокзала мы натолкнулись на вагон трамвая с разбитыми окнами, далее, на опрокинутые извозчичьи дрожки. Ежеминутно мимо нас проходили вооруженные солдаты, которые нас останавливали и требовали пропуск. Пустынная, некрасивая улица, которая вела от вокзала в город, казалась еще неприветливей обычного. Все магазины были закрыты. У витрин не было никого.

Иногда пробегала баба в платке. Она при этом держалась ближе к домам, словно боясь нападения невидимого врага.

Пока мы ехали, генерал Нокс рассказывал нам события последних дней. Восстание началось, как это и предвидел мой отец, с того, что одна из женщин, стоявшая в хлебном хвосте, бросила камень в булочную. Это произошло в четверг, 8 марта, и явилось сигналом к тому, чтобы долго сдерживаемое неудовольствие перешло в открытый бунт. В следующие дни была беспорядочная перестрелка, стычки с полицией. По городу разъезжали патрули казаков. Виднелись толпы рабочих с красными флагами.

Государь, незадолго до начала беспорядков, уехал в Ставку. Цесаревич и великие княжны были больны корью. Императрица очень опасалась за здоровье детей, и ни правительство, ни Государственная дума не могли справиться с создавшимся положением. Однако события приняли серьезный оборот лишь в воскресенье. Стояла чудная погода, и, несмотря на караулы, занимавшие перекрестки, и запрещение скопления народа, по улицам шли толпы народа, и Невский проспект был переполнен рабочими. Часть войск стреляла по толпе, но лейб-гвардии Павловский полк отказался выполнять приказания своих офицеров и даже убил командира запасного батальона полковника Экстена.

В это утро 12 марта в других кварталах столицы царила зловещая тишина, и город находился словно в оцепенении, которое я никогда не забуду. Широкие улицы, громадные дворцы, золотые купола церквей, выделявшиеся на фоне бледно-голубого неба, казалось, были заколдованы. И повсюду была полная тишина и безлюдье. Столица казалась городом мертвых. И вдруг, когда повернули на Дворцовую набережную, мы увидели на белом фоне снежной мостовой одинокого городового. А вокруг была тишина. Через замерзшую Неву виднелись серые гранитные стены крепости и на башне – императорский штандарт. Когда мы проезжали мимо городового, он отдал нам честь. Я взглянула на его пепельно-серое лицо и вздрогнула: какое-то чувство подсказало мне, что этот человек не доживет до утра.

Мои родители вернулись в воскресенье из Финляндии. Они облегченно вздохнули, когда мы благополучно прибыли в посольство, и действительно, не успели мы войти в дом, как раздались крики и выстрелы, и толпа народа пробежала по Суворовской площади по направлению к набережной. Люди бежали, размахивая ружьями, шашками и револьверами. Они мчались, как дикие звери, которые вырвались из клетки, потеряв рассудок и человеческий облик.

В полдень мой отец, несмотря на настойчивые просьбы моей матери, пошел, по своему обыкновению, в Министерство иностранных дел. Он пришел домой совершенно подавленный. Правительство отсрочило созыв Государственной думы, и это было, по мнению моего отца, глубоко пагубно для России. По городу шли слухи, что в Петроград вызван с войсками генерал Иванов. Ему был дан приказ во что бы то ни стало подавить мятеж Петроградского гарнизона, и приближение генерала к столице еще более раздражило революционных вожаков.

В то время Петроградский гарнизон состоял из молодых новобранцев, которые должны были идти на фронт. Конечно, они никого не знали, и у них не было никого, кто бы их мог возглавить. Когда они пришли к Государственной думе, нашли там лишь хаос и беспорядок: все говорили разное. Керенский призывал к борьбе за свободу. Председатель Государственной думы заявил батальону Преображенского полка, что правительства вообще не существует. Чхеидзе постарался объяснить, что теперь солдаты должны подчиняться только Совету рабочих и солдатских депутатов. Но им никто ничего не сказал про государя, который в этот ответственный момент отсутствовал в столице. Если бы он в этот момент оказался в Петрограде и торжественно заявил бы перед народом, что готов дать ответственное министерство, я уверена, что армия встала бы на его сторону и с оружием в руках разогнала то сборище хулиганов и коммунистов, которые сеяли по городу смуту и бесчинства.

Так как отец мне запретил покидать здание посольства, я провела день на ступеньках салтыковского дома, следя за проходившими по Суворовской площади толпами, и прислушивалась к разговорам у нас. Военный арсенал был взят и разграблен толпой солдат и рабочих, которые стали немедленно раздавать оружие направо и налево. Окружной суд горел, и на Литейном проспекте происходило настоящее сражение. Провокаторы напали на Департамент полиции и поторопились сжечь все документы, их компрометировавшие. Вооруженная толпа взяла приступом тюрьмы и освободила преступников. По всему городу разъяренная толпа гонялась за городовыми и убивала их. Каждый вновь приходивший рассказывал о полной анархии в городе и о крушении всего того, что представлялось до сих пор прочным и незыблемым. И мне казалось, что на свете уже более не существует ничего прочного, что стены дома, оберегающие меня, могут ежеминутно обвалиться и земля, на которой я стояла, может провалиться подо мной.

Днем нас посетили несколько английских дам, невзирая на опасность на улице. Они занялись шитьем белья для бедных в главной зале посольства, прислушиваясь к перестрелке, доносившейся с Литейного, и обмениваясь впечатлениями о виденных ужасах. Одна из них видела толпу пьяных солдат и рабочих, которые тащили связанного городового по улице; другая видела, как был расстрелян офицер на ступеньках какого-то дома; третья прошла мимо костра, вокруг которого толпился народ, – ей объяснили, что на нем сжигали агента тайной полиции. Та революция, которую Временное правительство так лицемерно называло в своих воззваниях бескровной, уже на второй день доказала совершенно обратное: сотни людей были самым зверским образом убиты в Петрограде, Кронштадте, Выборге и Гельсингфорсе.

Позднее, днем, до посольства донеслись громкие крики. Это Петропавловская крепость перешла в руки восставших, и мною овладело чувство безысходного ужаса, когда я увидела, как на главном шпиле поднялся красный флаг, словно бросая вызов дворцам, которые были расположены на этой стороне Невы. Вечером показались первые грузовики, которые впоследствии сделались символом русской революции, переполненные вооруженными солдатами. Они кричали, палили в небо и в прохожих – казалось, что все преграды для них теперь пали.

Наступил вечер, но успокоения не наступило. В течение всей ночи на улицах продолжались бои. Шла охота на несчастных городовых. Бронированные автомобили, еще преданные правительству, вели перестрелку с мятежниками. На крыше Мраморного дворца пулемет, установленный, как я узнала впоследствии, по приказу Протопопова, долго поддерживал огонь, пока пулеметчик, наконец, не был снят и пулемет зловеще не замолчал.

Большой город быстро приобретает следы революционной анархии, подобно красивой женщине, которая перестает заниматься собою. Когда на другое утро вышла на Суворовскую площадь, всегда полную движения и нарядности, я поразилась ее заброшенному и унылому виду. Трамвайные рельсы были занесены снегом, провода печально висели, кое-где порванные; загородив тротуар, лежал поваленный фонарь. Снег был грязно-бурого цвета. Повсюду были видны окурки, бумажки, кто-то из новоиспеченных революционеров потерял красный бант, который валялся на снегу. Солдаты и рабочие шли толпами через мост, и казалось, что солдаты уже потеряли свой молодцеватый вид. Они были одеты неряшливо и небрежно, плохо держались: у них были расстегнуты шинели и рубахи, кое-как надеты фуражки, и они были увешаны всеми видами оружия, украшенного красными тряпками и бантами. У одних были офицерские шашки, у других за поясом было заткнуто по нескольку револьверов. Вскоре показались грузовики, украшенные красными флагами, потом в течение дня показались реквизированные частные автомобили, переполненные солдатами и матросами. Обычно на крыльях машины лежало по одному солдату с ружьями, взятыми на прицел, а в разбитое окно угрожающе высовывался пулемет.

Отель «Астория», населенный по преимуществу офицерами, был взят приступом, так как из его окон кто-то выстрелил. Все офицеры в отеле были арестованы. Один генерал пробовал оказать сопротивление и был поднят на штыки. Удалось избежать избиения офицеров только благодаря вмешательству французских и английских офицеров, которые жили в той же гостинице.

В полдень последнее сопротивление правительственных войск, занимавших Адмиралтейство, было сломлено, так как из крепости было дано знать, что если Адмиралтейство не сдастся, то по нему будет открыт огонь. Зная, что это явится совершенно невосполнимой потерей для военного флота, морской министр адмирал Григорович решил сдать Адмиралтейство революционерам. Они отвезли его в Государственную думу, но в общем обошлись с ним вежливо. Григорович был обаятельнейшим человеком, всей душой преданным русскому военному флоту. Когда я его встретила два месяца спустя, едва узнала – так он постарел.

Мой отец в своих воспоминаниях вскользь упоминает о том, что 13 марта он беспрепятственно прошел до Министерства иностранных дел, чтобы проститься с Н.Н. Покровским. Он умолчал о том, как служащие посольства предостерегали его от этого опасного намерения, указывая ему на беспорядки, и как преданный ему Вильям пробовал воздействовать на отца через мою мать.

– Ваше превосходительство, – умолял он со слезами на глазах, – воспрепятствуйте тому, чтобы господин посол вышел из посольства. На Миллионной идут бои, а его превосходительство ничего не желает слышать.

Моя мать поспешила вниз, но мой отец уже надевал пальто и шляпу. По выражению его лица она поняла, что он собирался покинуть посольство совершенно незамеченным. Он выглядел как пойманный мальчик, и мне его стало жаль.

– Неужели ты пойдешь? – спросила его мать дрожащим голосом.

Но мой отец ответил совершенно хладнокровно:

– Не понимаю, почему я должен сидеть дома! Сегодня прекрасная погода, и мне необходимо пойти проститься с Покровским.

– Но ведь на улицах происходят бои, – продолжала настаивать моя мать, – по крайней мере, сядь хоть в автомобиль.

– Я предпочитаю прогуляться, – спокойно и твердо ответил он и, молодцевато надев шляпу и захватив перчатки и палку, вышел на улицу.

Он никогда мне ничего не рассказывал про эту прогулку, и лишь значительно позднее я узнала, что, когда он проходил мимо Марсова поля, происходила перестрелка между двумя частями запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка. Узнав, что мимо проходит английский посол, солдаты перестали стрелять и возобновили перестрелку только тогда, когда из глаз скрылась его высокая фигура.

Мой отец пишет также в своей книге: «Днем я опять вышел к Сазонову, который жил в гостинице на Невском. И хотя треск пулеметов над головами был крайне неприятен, мы благополучно совершили путешествие туда и обратно…» Он не упоминает о том, что секретарь, сопутствовавший ему, вернулся с этой прогулки в полуобморочном состоянии и рассказал нам, что им пришлось проходить буквально через огонь и что «старик» отказался повернуть обратно, оставаясь всю дорогу совершенно спокойным, шутя и болтая, как будто ничего особенного не случилось.

Он также не упоминает в своей книге о том случае, как в первый день революции, возвращаясь с Палеологом из Министерства иностранных дел, они наткнулись на вооруженную толпу, которая окружила их автомобиль, угрожая разбить машину и выбросить находившихся в ней. Положение становилось безвыходным. Но его спас один проходивший солдат, который крикнул: «Товарищи, да ведь это английский и французский послы!» Толпа поверила ему и пропустила автомобиль дальше.

В течение двух следующих дней бои на улицах продолжались, так как городовые прятались с пулеметами на крышах, и толпа не могла успокоиться до их окончательного истребления. Эти городовые не могли не вызывать к себе сострадания. Они ведь исполняли приказ начальства, которое уже находилось под арестом в Государственной думе, и не могли уйти со своих постов. Эти единственные защитники старого режима вели себя поистине героями.

Самое ужасное в этой революции было то, что не чувствовалось никакой силы, которая могла бы всем этим бесчинствам противостоять. Редко среди всеобщей паники и сумятицы можно было отметить отдельные случаи преданности долгу и самопожертвования. Верность в отношении царской семьи была проявлена графом и графиней Бенкендорф, двумя фрейлинами, баронессами Буксгевден, графиней А. Гендриковой и графом Адамом Замойским, который пешком совершил путь из Петрограда в Царское Село, чтобы прийти на помощь императрице, они являлись сравнительно редкими примерами. Но самым удивительным примером преданности присяге явилась попытка маленькой горсточки офицеров гвардии, которые находились в кавалерийских казармах в Кричивицах под Новгородом, проскакать день и ночь верхом, под командой одного молодого офицера, в Царское Село, чтобы защитить императрицу. Когда они, наконец, достигли цели своей поездки, изголодавшиеся и утомленные, подъехали к решетке Александровского дворца, дворец был уже занят войсками Временного правительства и ворота были закрыты…

В Петрограде наш хороший личный знакомый барон Штакельберг был убит толпой за то, что попытался не впустить к себе в дом группу солдат, которые хотели к нему ворваться. Дворец графа Б.В. Фредерикса на Почтамтской подвергся разгрому и был сожжен дотла. Безнадежно больную старуху графиню с трудом удалось вывести из горевшего здания, благодаря присутствию духа прислуги, которая вывела ее через черный ход.

В своих воспоминаниях графиня Клейнмихель рассказывает, что, когда в английский госпиталь была доставлена больная графиня Фредерикс, будто бы мой отец сказал старшему врачу:

– Ни принимайте графиню Фредерикс в госпиталь. Я не хочу иметь ничего общего со старым строем. Я знаю, что делаю.

Это неправда. Мой отец не мог сказать этого, хотя графине Фредерикс действительно было отказано в приеме в госпиталь. 14 марта ее дочь пришла к нам в посольство умолять о помощи больной матери, которая провела ночь на носилках в одном из военных госпиталей. Мистер Ломберд приютил ее впоследствии у нас, и ее спрятали где-то наверху, пока для нее не отыскалось другого убежища.

Положение моего отца было весьма затруднительным. Он не имел права давать убежища в посольстве никому, кроме английских подданных, но его постоянно просили терроризированные представители петроградского света спрятать в посольстве их драгоценности. П. Милюков потребовал от моего отца, чтобы он перестал встречаться с членами императорской фамилии, и, когда мои родители отказались перестать видеться со старыми друзьями и людьми, оказывавшими нам услуги прежде, Милюков заявил, что в таком случае нас могут обвинить в контрреволюции. Мой отец оказал гостеприимство великой княгине Виктории Федоровне, которая была английской принцессой по рождению, но тем не менее отец мой должен был дать обещание Милюкову, что не станет вмешиваться во внутренние русские дела, и, когда в марте была арестована графиня Клейнмихель, и она обратилась за помощью к моему отцу, ему пришлось ей в этой помощи отказать.

В зареве горевших домов, под треск ружейных залпов и пулеметов и бесконечное пение изуродованной Марсельезы проходили первые недели русской революции, той революции, которую так поэтически приветствовал Альберт Тома, как «самую сияющую, радостную и бескровную» из всех революций истории.

Глава 16

Отречение государя

В воскресенье, 11 марта, Родзянко послал телеграмму в Ставку, в Могилев: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Всеобщее недовольство растет. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Лицо, пользующееся доверием страны, должно взять управление в свои руки».

Государь был под впечатлением, что Родзянко – интриган и запуган. Он оставил телеграмму Родзянко без ответа. Его убеждение, что опасность раздута, подкреплялось теми успокоительными телеграммами, которые он получал от генерала Хабалова, командующего войсками Петроградского военного округа, и от императрицы, которая сообщала, что все в порядке и нет причин для беспокойства.

12 марта, однако, в Ставке было получено сообщение о восстании в Волынском и Павловском полках, а также новая телеграмма Родзянко: «Положение значительно ухудшилось. Необходимо принять немедленные меры. Завтра будет слишком поздно. Бьет последний час, когда решается судьба родины и династии».

Днем государь, вняв советам свиты, приказал генералу Иванову с отрядом георгиевских кавалеров немедленно двигаться на Петроград. Сам он выехал из Могилева во вторник утром, 13 марта. Однако государю удалось доехать только до Бологого – революционные рабочие по приказу члена Государственной думы Бубликова, принявшего на себя комиссарство над железными дорогами, разобрали железнодорожный путь. Император отдал приказ направить поезд через Псков, в штаб главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Н. Рузского. По прибытии туда государь принял генерала Рузского, имел с ним беседу и после этого послал телеграмму Родзянко, в которой соглашался дать правительство по соглашению с Государственной думой. Но события шли слишком быстро. Потерявший голову Родзянко прислал телеграмму: «Слишком поздно. Теперь можно говорить лишь об отречении от престола». Этот ответ и доклад генерала Рузского о том, что армия настроена революционно, создали у государя впечатление, что отречение действительно неизбежно. Я лично убеждена, что, если бы в этот грозный час государь обратился бы к населению и армии с манифестом, в котором выразил бы свою готовность пойти на уступки, компромисс был бы найден, и нарастание революции удалось бы остановить.

Находясь в атмосфере вагона-салона императорского поезда, в окружении потерявших присутствие духа лиц свиты и предавшихся панике старых генералов, которые ежеминутно приносили государю известия о нарастающем развале в тылу и о беспорядках в столице, будучи свидетелем того, как все, на что он еще рассчитывал, валится в какую-то бездну, и зная, что к Пскову приближаются члены Государственной думы Шульгин и Родзянко для переговоров об отречении, Николай II пережил в этот трагический день 15 марта нечеловеческие муки. Думал ли он в эти роковые часы о тех ошибках, которые привели Россию к катастрофе, об этом никто не узнает, но в его дневнике сохранилась следующая запись, которая лучше всего характеризовала состояние духа несчастного царя: «Кругом измена, трусость, обман…» В это утро он сказал генералу Рузскому, что намерен отречься от престола в пользу сына, но днем, после прогулки с герцогом Лейхтенбергским, вызвал лейб-медика Федорова и просил его откровенно ему ответить, имеет ли наследник цесаревич шансы дожить до совершеннолетия? Печально ответил ему профессор Федоров, что вряд ли цесаревич доживет до семнадцати лет и что, во всяком случае, он никогда не будет нормально здоровым.

– Наука свидетельствует о том, – говорил он, – что некоторые больные гемофилией живут долгие годы, но нельзя скрыть того факта, что цесаревич может скончаться каждую минуту от малейшего поранения.

– Но ведь мы же можем следить за его здоровьем, – настаивал государь, – он же ребенок и еще нуждается в попечении своих родителей. Как вы думаете, профессор, нам позволят остаться вместе?

Старый профессор покачал головой:

– Думаю, что это будет невозможно.

Император молча с отчаянием взглянул на него, поникнул головой, и доктор тихо вышел, оставив Николая II наедине со своими думами.

Оба делегата от Государственной думы должны были приехать к семи часам, но поезд опоздал на три часа, и легко себе представить, что означало это ожидание для человека, бывшего недавно самым могущественным самодержцем в мире и который еще никогда в жизни не ждал никого. Несмотря на все это, спокойное достоинство его не покидало, и, хотя лицо его покрыла смертельная бледность, когда явились члены Государственной думы, он вполне владел собой.

Депутаты были нервны и не скрывали своего волнения. Сначала сбивчиво, но постепенно овладев собой, Гучков сообщил государю о событиях в столице. Николай II спокойно слушал и, наконец, заговорил:

– Я думал весь вчерашний и сегодняшний день и решил отречься от престола. Сначала я решил это в пользу моего сына, но теперь пришел к убеждению, что не могу с ним расстаться. Надеюсь, что вы поймете меня и оцените мои чувства отца.

Никто не ожидал этих спокойно произнесенных слов, и ропот изумления пробежал в глубокой тишине салон-вагона. Шульгин попробовал выразить слабый протест, но Гучков заявил, что он не может противиться отеческим чувствам, и акт отречения, написанный императором, был тут же оглашен. Написанный в простых и лаконических выражениях, он призывал народ к доведению войны до победы любой ценой…

В момент подписания отречения император взглянул на Гучкова, и его усталые голубые глаза сделались строгими.

– Господа, – и в его голосе прозвучала новая решимость, – можете ли вы взять на себя ответственность и поручиться мне, что это отречение вернет нашей родине внутренний мир и не вызовет никаких дальнейших осложнений?

Гучков дал решительно положительный ответ. Следом за ним и Шульгин пробормотал несколько успокоительных слов. Весьма вероятно, что все же какое-то сомнение закралось в их душу, какие-то угрызения совести, боязнь за будущее. Взоры их опустились перед спокойным, твердым взглядом государя, который только что отказался от всех своих прав, и они покинули царский салон-вагон не как победители, уверенные в своем успехе, но как люди, потерпевшие тяжкое поражение.

После этого государь выразил желание, чтобы его поезд вернулся в Могилев. Он хотел проститься с офицерами Ставки и представителями иностранных армий, состоявших при его особе. Но в продолжение этого долгого путешествия, когда он был наедине со своими думами, только что подписанное им отречение представилось ему, по-видимому, в ином свете. Он понял все опасности, угрожавшие России, зыбкость обещаний, данных Государственной думой, и ту божественную миссию, которую возложили на него происхождение и таинство миропомазания. Обо всем этом передумал он, вероятно, этой бессонной ночью и принял новое решение, которое хотя и осталось невыполненным, но пролило новый свет на его сложный характер и сводило на нет все утверждения о его якобы слабохарактерности, за которую его так любили упрекать.

По приезде в Могилев его первыми словами, обращенными к генералу Алексееву, были:

– Я изменил свое решение. Я хотел бы изъявить свое согласие на немедленное вступление на престол цесаревича Алексея. Пошлите немедленно об этом телеграмму в Петроград.

Алексеев взял телеграмму, прочел ее и… не послал. Он полагал, что в России нет более места для царя. Эта телеграмма так никогда и не достигла Петрограда, и этот величайший жест самопожертвования Николая II остался раз навсегда никем не принятым и неоцененным. «Не желая смущать умы», Алексеев не сказал никому об этой телеграмме и лишь значительно позднее передал ее генералу Деникину, который упоминает о ней в своей книге.

Войска, состоявшие при Ставке, были верны долгу и присяге, и известие об отречении императора как громом поразило всех. В толпе генералов и офицеров, которые собрались для встречи государя на перроне вокзала, едва ли у кого не навернулись слезы на глаза, когда из вагона вышла стройная фигура государя и прошла между рядами, здороваясь с каждым за руку и обмениваясь словами приветствия. Это не был уже император всероссийский, но лишь полковник Романов.

Все были настолько потрясены мерами, принятыми Государственной думой и Временным правительством, что представители союзных держав написали генералу Алексееву письмо о просьбе сопровождать государя в Царское Село.

«Мы считаем своим долгом, – заканчивали они свое письмо, – обратиться к вам во внимание к тем отношениям, которые сложились между нами и Его Величеством, когда он был Верховным главнокомандующим».

Генерал Алексеев, однако, отклонил их просьбу, и его ответ был сух и резок:

– Я держусь того мнения, что эта поездка не нужна. Мне необходимо связаться с Временным правительством. Это может отсрочить отъезд государя.

17 марта приехала из Киева вдовствующая императрица, чтобы провести со своим сыном два дня. Присутствие горячо любимой матери явилось как бы целительным бальзамом для душевных ран Николая II, который вдруг оказался таким бесконечно одиноким. А в это время в Ставку приходили известия о новых изменах и предательстве, которые лишний раз свидетельствовали о непрочности человеческой преданности.

Между тем в Петрограде состоялось продолжительное совещание между представителями Государственной думы и великим князем Михаилом Александровичем. Милюков и Гучков, потрясенные нарастанием анархических настроений в стране, настаивали на сохранении в России монархического строя. Однако Керенский был против того, чтобы великий князь принял корону, переданную ему его царственным братом, и упорство Керенского взяло верх: молодой офицер с синими глазами и нерешительным лицом подписал манифест, в котором в пышных детских фразах говорилось о том, что престол останется свободным до решения Учредительного собрания.

«Одному Богу ведомо, что заставило Мишу подписать этот позорный манифест! – с грустью отмечал государь в своем дневнике. – Это конец всему!»

– Русская армия не будет долее бороться без водительства государя! – воскликнул мой отец, когда ему сообщили об отречении.

– Господа, вы ведете Россию к гибели! – в отчаянии кричал Гучков.

Но, приняв одну из своих излюбленных театральных поз, Керенский патетически восклицал:

– Мы будем держать священную чашу вашей власти так, что не прольется ни одной капли этой драгоценной влаги до созыва Учредительного собрания.

В своей книге «Николай II, каким я его знал» сэр Хэнбюри-Вилльямс подробно рассказывает о своей последней встрече с государем, которая состоялась 19 марта. Всеми покинутый пустой дом могилевского губернатора, большая, скудно освещенная комната, одинокая фигура человека, всегда окруженного толпой свиты, печать запустения и неряшливости, лежавшая в толстом слое пыли, покрывавшей предметы в зале, бледное лицо и усталые глаза, которые загорелись внезапным блеском при упоминании о войне.

– Запомните, главное – победить!

21 марта утром в одной из зал Ставки собрались генералы и офицеры штаба Верховного главнокомандующего, чтобы проститься с государем. Бледный, срывающимся, хриплым голосом обратился Николай II к ним с несколькими простыми словами, в которых говорил, что оставляет их и просит прежде всего довести войну до победного конца. Потом, обойдя всю залу, он подал каждому руку, и старые генералы и простые солдаты старались, как могли, выразить свои чувства любви и преданности. Некоторые из них падали на колени, плакали и повторяли: «Батюшка! Господь тебя благослови! На кого ты нас покидаешь?..»

Император посмотрел вокруг себя мокрыми от слез глазами, его губы задрожали. Он постарался принудить себя улыбнуться, хотел сказать еще последнее прости, но голос его оборвался. Он поднял руку, махнул ею безнадежно и, провожаемый криками «ура», вышел.

Приказ государя, в котором он прощался с войсками, не был опубликован Временным правительством, которое, по-видимому, опасалось, что он произведет слишком глубокое впечатление на народные умы. И хотя о нем уже писали много раз раньше, я считаю долгом привести его здесь частично, как лишнее доказательство искренности и верности союзникам монарха, которого обвиняли в измене и в стремлении к заключению сепаратного мира.

«В последний раз я обращаюсь к вам, мои верные войска. С того момента, когда я отрекся от престола за себя и за сына, верховная власть в России перешла, по почину Государственной думы, к Временному правительству. Да поможет ему Господь Бог повести Россию по пути славы и благоденствия! И да поможет Господь и вам, мои доблестные войска, победить жестокого врага. Вы геройски боролись в течение более двух лет. Вы переносили все невзгоды. Вы проливали свою кровь. Вы делали громадные усилия. Теперь близится час, когда, в союзе с остальными народами, вы восторжествуете над врагом. Эта война, еще небывалая в истории, должна вестись до победного конца. Тот, кто думает о мире в такой момент, тот, кто желает его, – изменник родине! Я знаю, что каждый истинный солдат думает так же, как и я. Исполняйте же ваш долг. Защищайте родину. Повинуйтесь Временному правительству и вашим офицерам и знайте, что падение дисциплины на руку только врагу. Я твердо убежден, что бесконечная любовь к родине жива в ваших сердцах. Да благословит вас Господь, и пусть Святой Георгий Победоносец приведет вас к победе».

В тот же день поезд, который должен был отвезти императора в Царское Село, прибыл в Могилев, и путь от дворца до вокзала был переполнен народом, который стоял на коленях по пути следования царского автомобиля. У всех на глазах стояли слезы, и губы непроизвольно шептали напрасные и теперь никому не нужные слова молитв о его благоденствии. И когда поезд тронулся, четыре делегата Государственной думы сообщили государю, что он теперь находится под арестом – сообщение, которое они побоялись сделать раньше, из опасения, что преданные царю войска могли бы противодействовать приведению этого приказа в исполнение.

Последним официальным актом государя было назначение великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим. К сожалению, великий князь не мог прибыть в Ставку до 24 марта, а к этому времени Временное правительство, все более и более подпадавшее под власть петроградской черни, это назначение отменило.

«Чувства народа, – говорилось в пышном и многословном обращении правительства по этому поводу, – не могут мириться с тем, чтобы официальные посты занимались кем-либо из членов Дома Романовых. Временное правительство считает поэтому своим долгом прислушаться к этому голосу народа, так как в противном случае это может привести к самым серьезным осложнениям, и просит вас пойти ему навстречу и сложить с себя звание Верховного главнокомандующего до вашего приезда в Ставку…»

Ответ великого князя был корректен и полон достоинства. Он просил освободить его от звания Главнокомандующего Кавказским фронтом и отдавал себя в распоряжение Временного правительства.

– Я рад, – добавил он, – что лишний раз могу доказать мою любовь к родине, в которой не может сомневаться Россия.

Когда до фронта дошли известия об отставке великого князя, поднялась волна недовольства и возмущения. Для военных, которые оставались верными престолу и родине, это было последним ударом и гибелью всех надежд на возможность спасения родины. Даже те военные, которые приветствовали отречение царя, теперь были подавлены тем, что человек, который пользовался в армии таким большим авторитетом, как великий князь Николай Николаевич, вынужден был сойти со сцены. Этот акт лишний раз свидетельствовал об отсутствии лояльности и мужества в среде членов Временного правительства. Загипнотизированные велеречивостью Керенского, терроризированные Советами рабочих и солдатских депутатов, члены Временного правительства не выполнили торжественного обещания, которое дали государю и союзникам, и в своем желании подлаживаться под вкусы революционной толпы забыли о необходимости продолжения войны.

Назначение великого князя Николая Николаевича, по всей вероятности, вызвало бы неудовольствие в среде социалистов, но это назначение было единственным средством сохранить армию от развала, и его отставка была равносильна крушению России как воюющей державы. Россия, оставшаяся без правителя, отравленная коммунистической пропагандой и обессиленная пресловутым приказом № 1, превращалась в море анархии, русская армия – в сброд грязных, рваных, распущенных солдат.

«Приказы комиссии Государственной думы по военным делам следует исполнять лишь в том случае, если они не будут противоречить приказам Советов», – говорилось в четвертом пункте этого приказа. Еще худшее стояло в пункте шестом.

«На смотрах и при исполнении своих служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строгую дисциплину, но вне парадов и службы, в своей политической, социальной и личной жизни солдаты ничем не должны отличаться от остальных граждан. В частности, упраздняется отдание чести вне службы».

Русская армия разлагалась, и единственный человек, который еще мог бы ее спасти, был осужден на изгнание и бездействие.

Глава 17

Попытки освобождения

В Царском Селе императрица ухаживала за больными корью цесаревичем и тремя старшими великими княжнами. Протопопов все время поддерживал в ней оптимизм, и она не сознавала серьезности положения. Лишь в понедельник 12 марта, когда она, послав приглашение госпоже Сазоновой на завтрак, получила ответ, что нет возможности выйти из дома, так как на улицах Петрограда происходят бои и Преображенский и Волынский полки восстали, ей открылся весь ужас ее положения. «Я верю в Бога и в армию», – говорила она всегда. Но армия уже ускользала от нее. Неужели Бог покинул ее тоже?

Поздно ночью прибыла телеграмма от императора; в ней сообщалось, что он находится в дороге в Царское, а также была просьба, чтобы императрица переехала с детьми в Гатчину, место более отдаленное от столицы, где было меньше шансов на нападение, чем в Царском Селе. Она сочла невозможным перевезти сейчас детей, так как у всех была высокая температура, а у двух великих княжон – осложнения и нарывы в горле. «Когда в доме пожар, прежде всего необходимо вывести из него обитателей», – резко ответил Родзянко, когда она обратилась к нему за советом, и, пока она колебалась, пришло известие, что Царскосельский гарнизон тоже восстал и идет ко дворцу.

Императрицу можно, конечно, осуждать за ее ошибочную политику и неумение понять Россию, но даже самые строгие судьи восхищались ее отвагой в эти критические моменты. С революционной стихией вокруг себя, с мужем, находящимся далеко, больными детьми, с друзьями, ее покинувшими, и врагами, бросающими ей в лицо самые гнусные обвинения, она оставалась спокойной и полной собственного достоинства, и ни на один момент присутствие духа ее не покидало. Когда ей доложили, что восставшие войска приближаются, она быстро накинула шубу и вышла на двор, где солдаты, охранявшие дворец, готовились отбить атаку. Уже становилось темно, вдали слышались крики мятежников, и время от времени раздавались выстрелы. Тонкие туфли государыни насквозь промокли, но, невзирая на это, императрица прошла вдоль солдат, приветливо разговаривая с ними и прося не проливать напрасной крови и не стрелять в нападающих.

В это время во дворце не было ни электрического света, ни воды, и, несмотря на это, в течение всей кошмарной ночи, когда каждую секунду ворота могли быть взяты приступом озверевшей толпой, императрицу спокойствие не покидало. Она увещевала испуганную прислугу и по-своему объясняла великим княжнам отсутствие света. Рано утром ей сообщили, что мятежники удалились, но у нее появилось новое опасение: не было вестей от императора, и никто не знал, где он. Было лишь известно, что государь покинул Могилев, но с беспорядками в Петрограде, с не действующими телеграфами и телефонами невозможно было получить какие бы то ни было известия, и лишь 15 марта пришла телеграмма, присланная из Пскова и повергшая императрицу в новые сомнения и неизвестность. Отчего государь находился в Пскове, что он там делал? Она всегда предостерегала его от генерала Рузского, которого находила непреданным и ненадежным. Разлученный со своим штабом, без совета и поддержки, всеми обманутый и покинутый, что может предпринять государь? Чего она боялась, государыня не смела выразить словами, и, когда на следующее утро к ней пришел великий князь Павел, она поняла, что он пришел не с добрыми вестями. «Ники?» – прошептала она, побледнев. «С Ники все благополучно», – успокоил ее великий князь и как можно мягче объяснил ей создавшееся положение.

Он сказал ей, что император отрекся за себя и за наследника. Сначала она не поняла его, потом наклонила голову, и слезы побежали по ее измученному лицу. Отрекся! Она никогда не считала это возможным, но все же такая мысль преследовала ее и мучила, и теперь это являлось свершившимся фактом, и ничего нельзя было изменить. С поразительным мужеством она продолжала свою роль сиделки при больных детях, скрывая от всех свои страдания. «Дай Бог, чтоб это спасло Россию. Это единственное, что необходимо, – сказала она графу Бенкендорфу и генералу Корнилову, когда он пришел ее арестовать. – Делайте что хотите, я в вашем распоряжении». Лишь когда, наконец, император вернулся, воля императрицы сломалась, и она стала безудержно рыдать.

Несомненно, члены Временного правительства боялись за судьбу императорской семьи, и, как утверждают, главной причиной упразднения смертной казни был страх, что какой-нибудь совдеп захочет судить императора и приговорить его к смертной казни. «Бывший царь в моих руках, – сказал Керенский в Москве. – Товарищи, русская революция прошла бескровно, и я не хочу и не позволю, чтобы ее запятнали кровью. Я никогда не буду Маратом русской революции. В самом ближайшем будущем Николай II будет отправлен в портовый город и оттуда в Англию».

Самые жестокие обвинения, предъявленные к моему отцу, были те, в которых говорилось, что он нарочно помешал отъезду императора из России. Есть люди, которые говорят: «Неужели Бьюкенен ничего не мог сделать, чтоб помочь императору покинуть Россию? Ведь он сознавал, что они находятся в большой опасности, и его долг посла Великобритании был спасти двоюродного брата короля». Графиня Палей и господин Якоби обвиняют его в том, что он нарочно скрыл телеграмму, посланную королем императору в первые дни революции.

«Английский король, – говорит в своих воспоминаниях графиня Палей, – боясь за судьбу своего двоюродного брата и его семьи, телеграфировал императору через Бьюкенена, умоляя его немедленно приехать в Англию, где они все смогут найти приют. Он даже добавлял, что германский император поклялся, что запретит своим подводным лодкам атаковать пароход, на котором будет находиться императорская семья. Что же делает Бьюкенен, когда получает телеграмму, являющуюся королевским приказом? Вместо того чтобы передать ее императору, что являлось его долгом, он идет советоваться с Милюковым, который рекомендует ему ее не показывать. Элементарная честность приказывала ему в свободной стране отдать телеграмму по адресу. В своей газете „Последние новости" Милюков говорит, что это правда и что Бьюкенен действовал по его совету и без ведома Временного правительства».

Господин Якоби дает более правильную оценку фактам и следующим образом цитирует эту телеграмму: «События последних недель очень расстроили меня. Мои мысли неизменно с вами. Остаюсь вашим верным и преданным другом, каким был всегда». Однако Якоби порицает моего отца за то, что он не передал телеграммы по назначению. «Сэр Джордж Бьюкенен, – говорит он, – условился с Милюковым ее перехватить; пометка на полях телеграммы является доказательством этого. Каковы были причины этого недопустимого действия?» «Телеграмма была адресована императору, – говорит Милюков, – но так как императора больше не было, я передал ее английскому посланнику. Что за презренная слабость?» Сэр Джордж более прямолинеен. Он открыто признается, почему они поступили таким образом. Эта телеграмма могла облегчить отъезд императора в Англию. Она была единственной, которая была лично послана королем Николаю II после революции и не через моего отца, а через генерала Хэнбюри-Вилльямса, военного представителя короля при ставке Верховного главнокомандующего. К несчастью, когда она прибыла, император уже не был в Могилеве, а находился в пути в Царское, и сэр Хэнбюри-Вилльямс послал телеграмму моему отцу, с просьбой передать ее по назначению.

Но к тому времени император уже был пленником во дворце и не имел права общаться с внешним миром. И так как не было возможности передать ему телеграмму лично, мой отец был принужден отнести ее Милюкову и попросить его передать ее императору как можно скорее. Милюков, любезный и вежливый по своему обыкновению, обещал сделать это, но на следующий день сообщил отцу, что не мог выполнить своего обещания из-за разницы во взглядах, возникших по этому вопросу в составе Временного правительства. «Левые, – сказал он, – против того, чтоб император покинул Россию, и правительство боится, что послание короля будет истолковано в каком-нибудь превратном смысле, послужит дальнейшим аргументом для пленения императора и, вероятно, только сделает более строгими условия его заключения». Мой отец напирал на тот факт, что Милюков обещал передать телеграмму по назначению, что телеграмма носила личный характер и что она не имела никакого политического значения. На все это Милюков отвечал, что другие члены Временного правительства были иного мнения, и твердо заявил, что телеграмма не может быть вручена.

«Впоследствии, – добавляет мой отец в описании этого инцидента в своей книге, – меня просили этим делом больше не заниматься».

По всей вероятности, им были получены приказания из Министерства иностранных дел в Англии, но подозрение, что он по собственному почину задержал телеграмму, оставалось у многих, и даже Палеолог, хотя он и защищает его от обвинений в организации русской революции, говорит в своей книге: «Временное правительство сообщило Советам, что в согласии с Бьюкененом оно решило не передавать императору телеграммы короля Георга, в которой тот предлагает ему приют в Англии».

Когда оглядываешься на эти события, кажется странным, что английское правительство не настояло на том, чтобы послание короля было передано тому, кому оно было адресовано. Если бы оно оказало давление на Временное правительство, я уверена, что члены его преодолели бы свою боязнь и нервность, и император получил бы телеграмму, в которой выражалась симпатия его двоюродного брата и заключалось доказательство, что он не всеми забыт. Недели две спустя, во время одного из своих посещений Царского Села, Керенский сообщил императорской семье, что была получена телеграмма от английской королевы, с запросом о здоровье бывшей царицы. Это была единственная телеграмма, о которой сообщили императору, и молчание, окружавшее его, было, вероятно, очень тяжело ему в его заключении.

В своей книге мой отец ответил на некоторые нападки и обвинения, сделанные против него, но, связанный служебной тайной, он не мог раскрыть всей истины и из-за этого не мог быть совершенно оправдан в возводимых на него обвинениях в недостатке мужества и настойчивости в деле спасения императорской семьи. И эти обвинения наложили печать горечи и грусти на последние годы его жизни, бросив тень на его безупречную карьеру, придав его личности какую-то слабость характера, совершенно не соответствующую его истинному облику.

Тем, кто знал его лично и пережил с ним эти тяжелые дни, была известна цельность его характера и образа мышления. Они также знали, как легко ему было оправдаться и что только лояльность и сознание долга заставили его сохранить молчание. Позже, когда он удалился от дипломатической службы, у него было намерение разоблачить в своей книге всю правду о той попытке, которая была сделана, чтоб спасти русскую императорскую семью, но в Министерстве иностранных дел ему было сказано, что если он это сделает, то его не только обвинят в разглашении служебной тайны, но и лишат пенсии, а так как он был не богат и потерял большую часть своего состояния во время революции, он решил воздержаться от разоблачений. Его рассказ о том обещании, которое сделало британское правительство – принять императора в Англии, и о том, как, испугавшись нескольких левых членов палаты, оно не предприняло никаких дальнейших шагов, является просто желанием умолчать об истинных фактах и спасти тех, на кого должна была пасть главная ответственность. Когда-нибудь, я надеюсь, кто-либо опубликует действительные события, а пока я постараюсь описать то, что видела лично, и то, что рассказывал мне мой отец.

Однажды днем я раскладывала перевязочный материал в бальной зале посольства. Внезапно пришел Вильям и доложил мне, что меня спрашивает один из великих князей. Я поспешила вниз и нашла его в салоне взволнованным и нервным. Едва поздоровавшись со мной, он заговорил:

– Знает ли ваш отец о том, как безнадежно положение императора?

– Мой отец знает, что он находится под арестом и на пути в Царское Село. Разве грозит новая опасность?

– Непосредственной опасности нет, – отвечал он, – но конец неизбежен.

Я была поражена его волнением.

– Если ваш отец, – продолжал он, – не устроит бегства императора, через несколько дней его величество будет зверски убит. Это является лишь вопросом времени, недель, быть может, месяцев, но такой конец неизбежен. Необходимо вывезти его и императрицу, пока еще имеется возможность и анархия еще не охватила страну целиком. Скоро это будет невозможно, и царской семье не удастся уехать.

– Если вашему высочеству угодно подождать, – задыхаясь от волнения, сказала я, – то я позову отца.

Он был в канцелярии посольства и пришел тотчас же. Разделяя мнение великого князя, он объяснил, что говорил по этому поводу с Милюковым.

– Он уверил меня, – сказал он, – что предприняты специальные меры для охраны императора и его семьи, но правительство, по-видимому, проявляет нервность, и я также очень озабочен. Я уже телеграфировал в Англию с вопросом, какие следует принять меры, но пошлю еще одну срочную телеграмму. Ваше высочество, можете быть спокойны, я сделаю все, что будет в моих силах.

Мой отец, не теряя времени, послал вторую телеграмму, и за обедом он сказал:

– Я нарочно сгустил краски. Они, наверное, теперь что-нибудь предпримут.

Когда он на следующий день пошел в Министерство иностранных дел, опять обсуждал этот вопрос, и Милюков просил, чтобы дали гарантию, что император не покинет Англию до тех пор, пока война не будет окончена, и добавил, что Временное правительство очень бы желало вывезти императорскую семью из России как можно скорее. После этого разговора мой отец послал еще одну телеграмму в Англию, умоляя их принять какое-нибудь решение, так как обстоятельства не допускали промедления, власть Советов каждый день расширялась, и тон рабочих масс становился все более угрожающим.

23 марта, наконец, пришла телеграмма, в которой говорилось, что король будет рад принять своего двоюродного брата. Мой отец немедленно пошел к Милюкову сообщить ему об этом. Было решено, что император поедет через порт Романов по Мурманской железной дороге. Временное правительство обещало дать пропуск до порта, где царскую семью должен был встретить английский крейсер и доставить в Англию. Временное правительство также обещало выплачивать императорской семье известную сумму во время их пребывания в Англии, но Милюков просил моего отца держать этот факт в тайне, опасаясь, чтобы об этом не узнали Советы и не помешали бы отъезду государя. При помощи одной нейтральной страны удалось добиться, что Германия пропустит крейсер. Казалось, что все было в порядке. Однако в это время здоровье великой княжны Марии вызывало серьезные опасения, и Советы с каждым днем становились все агрессивнее и сильнее. Беспокойство моего отца возрастало.

– Я не успокоюсь до тех пор, пока они не выедут невредимыми из России, – повторял мой отец даже тогда, когда опасность в состоянии здоровья маленькой княжны миновала, и она могла уже выносить путешествие.

И когда уже наши надежды окрепли, внезапно прибыла телеграмма из Англии. Этот день запечатлелся в моей памяти. Это было 10 апреля. Ночью мы слышали стрельбу, но наутро все успокоилось, и мой отец, по своему обыкновению, поехал в министерство. Когда в час дня он не вернулся к завтраку, моя мать, обеспокоенная его опозданием, вызвала Вильяма, чтоб узнать, что случилось.

– Его превосходительство уже вернулись, – доложил Вильям. – Он прямо прошел в канцелярию, так как ему сказали, что получена срочная телеграмма.

Моя мать откинулась со вздохом облегчения в кресле; у меня же на душе было какое-то неприятное чувство, тревожное ожидание.

Наконец большие двери открылись, и в комнату вошел мой отец. Увидев его лицо, моя мать испугалась и воскликнула:

– Что случилось? Ты болен?

Он опустился в кресло перед своим письменным столом:

– Я получил известия из Англии. – Его голос звучал как-то безжизненно. – Они отказываются принять императора!..

В наступившем молчании резко прозвенел трамвайный звонок. Где-то послышался глухой выстрел, неясный шум, и тишина воцарилась снова.

– Они находят, что было бы более осторожным отложить на неопределенное время приезд императорской семьи в Англию. Правительство боится беспорядков и забастовок на верфях, в угольных копях и на орудийных заводах. В Гайд-парке были произнесены революционные речи. Рабочая партия угрожает, что, если император приедет в Англию, рабочие объявят забастовку. Они приказывают мне передать Временному правительству, чтобы отложили все приготовления к отъезду… Истина заключается в том, что наше правительство просто испугалось.

В тот день имя Ллойд Джорджа не было упомянуто, и только значительно позже отец сказал мне, что осуществлению плана отъезда императора в Англию воспротивился Ллойд Джордж, заявивший об этом королю. Он сказал ему, что английский народ настроен к императорской семье враждебно и что рабочая партия поклялась вызвать беспорядки в том случае, если в Англию будет допущена императорская семья, и это может иметь, в переживаемое трудное время, самые грозные последствия. Одновременно Ллойд Джорджу удалось убедить короля, что опасность, которой подвергается император, не так уж велика, и создать впечатление, что британское посольство в Петрограде под влиянием людей прежнего режима, желающих вызвать контрреволюцию.

С тех пор у Ллойд Джорджа было достаточно времени подумать о происшедшем, и я уверена, что его совесть обременена допущенными им страшными ошибками в отношении России и сознанием вины за трагический конец императорской семьи. Обо всем этом было много написано, и среди всевозможных версий трудно доискаться истины. Это усложняется еще тем, что Ллойд Джордж, будучи в то время премьер-министром, посылал свои телеграммы не через британское Министерство иностранных дел, а непосредственно послам, так что с уверенностью нельзя сказать, виновен ли он или же нет в том, что императора отказались приютить в Англии. И хотя выезд из России царя и его семьи был обставлен невероятными трудностями: Советы сделали бы все, чтобы помешать этому отъезду, и вообще еще было неизвестно, выдержала ли бы Мурманская дорога тяжесть императорского поезда, и вопреки нежеланию императрицы покидать Россию, – все же им, может быть, удалось бы уехать. Впоследствии уже было поздно, и не было никаких способов перешагнуть через стену, отделявшую императорскую семью от всего остального мира.

Многие историки приводили различные причины неудачи отъезда в Англию. Главную ответственность в гибели царя возлагают, конечно, на Советы, но и Временное правительство принято обычно обвинять в слабости и малодушии. И хотя оно и сознавало, что его положение значительно осложнится, если с царской семьей что-нибудь случится, оно все же ничего не предприняло. Говорят также, что император отказался покинуть Россию, но это маловероятно, так как он часто говорил о своем желании переехать в Англию. Когда один из приближенных офицеров спросил его вскоре после отречения, что он намерен делать, Николай II ответил, что, как только явится возможность, он уедет в Англию. Он сказал генералу Хэнбюри-Вилльямсу 19 марта, что надеется, что ему позволят жить в Ялте, но если это невозможно, то он поедет в Англию. Приблизительно около того же времени государь послал Временному правительству просьбу разрешить ему проезд из Могилева в Царское Село и пребывание в Александровском дворце до выздоровления детей, чтоб потом ехать в Мурманск.

Керенский в своей книге обвиняет во всем Англию. Он заявляет: «Хотя следствие Временного правительства и оправдало императрицу во взводимых на нее обвинениях относительно Распутина, императорская семья не смогла выехать за границу, так как Великобритания отказала в приюте своим родственникам».

Об этом отказе упоминает также в своей книге Якоби, хотя и в других выражениях: «Английское правительство считало невозможным дать убежище бывшему царю до окончания войны».

Хотя мой отец старался оправдать британское правительство, все же он был поставлен Ллойд Джорджем в невозможное положение, так как был вынужден отказать в помощи двоюродному брату своего короля.

Нельзя не отдать должное заслугам Ллойд Джорджа во время войны, но он не должен был позволить клеветать на моего отца, человека, занимавшего самый трудный дипломатический пост в Европе, и я считаю своим долгом и своей обязанностью пролить свет на его поведение и доказать величие, человеколюбие и преданность своему долгу во время русской революции сэра Джорджа Бьюкенена.

Глава 18

Море слов

Постепенно спокойствие водворилось в Петрограде… Снова начали ходить трамваи, подводы потянулись через мосты, на углах улиц появились извозчики, магазины открылись. На Невском было большое оживление. Все старались убедить себя и других, что все осталось по-прежнему, но, конечно, все уже было по-другому. Грязные красные флаги развевались почти над всеми частными и казенными зданиями, над Зимним дворцом, Петропавловской крепостью и министерствами. Городовые, следившие за порядком, исчезли. Их заменили молодые студенты и рабочие, хотя и вооруженные до зубов, но ничего не понимавшие в уличном движении. Улицы более не подметали, дворники, чистившие панели и разбрасывавшие песок, потеряли всякий интерес к этому занятию. Мальчишки скользили по тротуарам, как по льду. Чем более приближалась весна, с ее внезапными оттепелями и заморозками, тем опаснее становилось ходить по улицам столицы.

5 апреля хоронили жертв «бескровной революции». Их хоронили на Марсовом поле, и вот в течение целого дня, с десяти часов утра до шести часов вечера, мимо окон нашего посольства проходила бесконечная процессия участников похорон, солдаты и рабочие несли красные гробы, красные плакаты, красные знамена, военные оркестры играли на все лады похоронные марши и Марсельезу, ставшую почему-то русским национальным гимном. Так как коммунисты уже начали свою пропаганду против религии, то духовенство в похоронах не участвовало. Эти так называемые «гражданские» похороны, которые впервые видели в России, вызывали большое смущение в народе. Шли толки, что это безбожие и святотатство поведет Россию к небывалым бедствиям.

Вспоминаю, как несколько дней спустя мы присутствовали на торжественном спектакле в Мариинском театре в пользу жертв революции. Правительство предоставило нам одну из императорских лож, а само разместилось в другой. Главная же ложа, как раз против сцены, была предоставлена бывшим политическим ссыльным, только что возвращенным из Сибири.

И тут я впервые почувствовала всю ту перемену, которую уже внесла революция в русский быт. Предо мною был тот же белый с голубым театр, те же хрустальные бра вдоль лож, тот же голубой занавес с императорским орлом. Но гербы были сорваны, оставляя после себя зиявшие дыры, капельдинеры более не были одеты в расшитые галунами ливреи: на них были простые штатские пиджаки, производившие убогое впечатление. Солдаты в рваных гимнастерках сидели в партере: они курили скверные папиросы и лузгали семечками. Несколько нуворишей, разбогатевших на войне и революции, разместились по ложам. Все они, наоборот, были слишком хорошо одеты; дамы их были перегружены драгоценностями и надушены до одурения. Партер был переполнен мужчинами с длинными и женщинами – с короткими волосами, которые своим неопрятным видом и неряшливой одеждой лишний раз подтверждали, что свобода и красота плохо уживаются вместе. Казалось, что даже балерины и кордебалет были не в ударе. Они неохотно повиновались палочке дирижера и исполняли свои номера без всякого подъема. Все носило на себе печать разрушения, заброшенности и деморализации. И я не без удивления вспомнила, что кто-то уверял меня, будто революции живописны.

Один из первых реквизированных домов был особняк балерины Кшесинской, находившийся на Петроградской стороне, на другом берегу Невы. Он стоял сначала всеми покинутый и пустой, но 17 апреля я заметила в нем какое-то движение, и на крыше особняка вдруг появился громадный красный флаг. Мучимая любопытством, я спросила кого-то, что это значит, и мне объяснили, что особняк занят новой политической группой эмигрантов, только что приехавших из Швейцарии. Говорили, что они проехали в запломбированном вагоне чрез Германию. Их было всего около 30 человек, и они принадлежали к крайне левому крылу русских социалистов и назывались большевиками, в отличие от менее левых – меньшевиков. При этом упоминались имена Ленина, Зиновьева, Каменева, Луначарского и других, тогда никому ничего не говорившие.

Германские социалисты содействовали тому, чтобы русские большевики возвратились в Россию, в расчете на то, что их пропаганда подорвет в России дисциплину в армии и вызовет социальную революцию. Германия при этом, однако, не учла, что доктрина, которая проповедовалась ничтожной кучкой фанатиков, перевернет весь свет и зажжет мировой пожар. «Тем, что наше правительство послало Ленина в Россию, – говорит генерал Людендорф в своей книге, – оно взяло на себя большую ответственность. С военной точки зрения пропуск большевиков в запломбированном вагоне через немецкую территорию вполне оправдывается, так как этим путем удалось сломить сопротивление России. Но наше правительство должно было помешать тому, чтобы Россия не увлекла Германию в своем падении».

В это время Керенский уже восходил на вершину выпавшей на его долю славы и пользовался колоссальной, единственной в своем роде популярностью. Я помню, как однажды в Михайловском театре на одном благотворительном спектакле все присутствовавшие встали при его появлении, как один человек, и, несмотря на то что спектакль был очень длинным, обратились к его ложе с приветствиями и криками, требуя от него речи.

Одетый в черную блузу рабочего, с рукой, протянутой вперед, подражавшей какому-то наполеоновскому жесту, он стоял с минуту безмолвно, наблюдая за кричавшей, бесновавшейся и аплодировавшей толпой. Затем он драматическим жестом поднял руку, требуя молчания, и начал говорить своим резким, немузыкальным голосом, который, несмотря на эти недостатки, покорял и притягивал. Его тонкое лицо с головой остриженных ежиком волос выделялось на фоне ложи, как нарисованное. Маленькие бегающие глаза приковывали к себе, и резкий голос выбрасывал зажигательные фразы. И несмотря на всю свою театральность и позу, Керенский создавал впечатление силы, хотя очень скоро все успели распознать, что эта внешность была лишь маской, под которой скрывалась слабость характера и нерешительность. В своей книге «Катастрофа» Керенский старается оправдать эту слабость.

«Меня обвиняли, – пишет он, – в слабости по отношению к большевикам. Они забывают, что, сообразно тем принципам, которые проповедовал, я должен был бы применять террор не по отношению к левым, но по отношению к правым, и что я не имел права проливать кровь большевиков по той же причине, по которой не пролил реки крови в первые дни революции».

Но, по-видимому, Керенский совершенно забывает, что аналогия между большевиками и представителями старого режима не выдерживает ни малейшей критики. Мартовская революция почти не встретила никакого сопротивления со стороны представителей старого порядка. Она, конечно, ни в коем случае не может быть названа бескровной, имея в виду кровавые расправы с городовыми и с офицерами в Кронштадте, Выборге и Гельсингфорсе, но именно это не было борьбой с представителями императорской России, а местью озверелой революционной черни. Совсем иное дело, когда Керенский отказался принять меры к обузданию большевистской пропаганды, которая разлагала армию, и к аресту вожаков июльского восстания. Этим он изменял союзникам и создавал новую почву для гражданской войны и разложения русской армии. «Я остаюсь, – патетически заявлял он, – убежденным противником террора во всех его проявлениях. Я никогда не отрекусь от „человечного" характера нашей мартовской революции». И, несмотря на все эти фразы, Керенский является если не прямым, то косвенным пособником величайшего в мире террора и всей своей деятельностью доказывает, что он не человек действия, каким его все считали, но просто комедиант, способный лишь на громкую, пустую фразу.

Слова… слова… Они лились неудержимым потоком в первые месяцы революции. Неграмотные, темные русские мужики оказались самыми вдохновенными ораторами, и Россия буквально потонула в океане революционных речей. На всех людных перекрестках столицы каждый защищал красноречиво, как мог, интересы своей партии. Митинги устраивались во всех общественных залах и даже в частных домах. Люди, переполнявшие набитые до отказа залы, затаив дыхание, слушали речь какого-нибудь простого рядового в рваной гимнастерке, который говорил в течение часа. Социалисты, коммунисты, пацифисты и другие разновидности революционеров изливали потоки красноречия, пока русский народ, легко подпадавший под влияние каждого краснобая, не запутался окончательно.

В начале мая Милюков представил ноту, в которой утверждал, что Россия будет придерживаться позиции, занятой ею по отношению к союзникам, и не признает мира, не являющегося гарантией против возможности повторения войны в будущем. Эта нота вызвала протесты в среде социалистов и большевиков, которым особенно не понравились слова «до победного конца» и «нет мира без аннексий». 7 мая был издан якобы Петроградским Советом приказ (в действительности он исходил от большевиков), который призывал рабочих к всеобщей забастовке. Результатом этого приказа было появление на улицах грузовиков, переполненных вооруженными солдатами, с яркими плакатами. На некоторых из них виднелись лозунги: «Долой министров-капиталистов», «Мир без аннексий и контрибуций» и т. д. На углах улиц начались летучие митинги. Споры переходили в драки и стычки и нередко кончались ружейными выстрелами. На Невском прибывшие из Кронштадта матросы стреляли по толпе. Были убитые и раненые.

По городу ползли слухи, пущенные большевиками, что Англия заставляла Россию воевать в своих интересах. Несколько раз к нам звонили по телефону, сообщая, что возбужденная толпа направляется к посольству и что можно ожидать нападения. Однако та толпа, которая несколько раз в течение дня собиралась на набережной, состояла из элементов, лояльных Временному правительству, и, когда мой отец выходил на балкон посольства, раздавались громкие крики «ура», и только иногда в толпе можно было различить угрожающие жесты или же крики протеста.

Казалось, что какое-то соглашение между Временным правительством и Советом было достигнуто и победа осталась за Милюковым. Но тем не менее всеобщее возбуждение его нотой было настолько сильно, что он решил подать в отставку, и пост министра иностранных дел перешел к Терещенко, а Керенский занял пост военного министра вместо ушедшего в отставку Гучкова.

Даже в нашем госпитале начинали чувствоваться результаты революции. Лишь незначительное меньшинство солдат оставалось по-прежнему вежливым и внимательным по отношению к персоналу. Еще меньшее число солдат приветствовало нас отданием чести и приветливыми лицами. Извне проникали в наш госпиталь зловредные влияния, порождая неудовольствия и конфликты. Дисциплина совершенно исчезла. Никто более не слушался приказов докторов. Просьбы и замечания сестер милосердия встречались наглым презрением. Россия стала свободной страной: это было понятно каждому солдату. Но их примитивный ум стремился истолковать эту свободу лишь в своих эгоистических целях. Для них свобода эта обозначала, что они могли выходить из госпиталя, когда им вздумалось, уклоняться от ежедневных медицинских осмотров, не принимать лекарств и ванн, вставать и ложиться спать вне положенного времени.

С фронта раненые более не прибывали. И откуда им было взяться, когда на фронте более не сражались, а проводили время в митингах и в братании с немцами. Те редкие больные, которые иногда нам попадались, не имели ничего серьезного. Они слонялись из комнаты в комнату и вели бесконечные разговоры относительно новой доктрины большевизма, которая им приходилась так по вкусу, посвящая во все тонкости этого учения раненых, еще нуждавшихся в уходе, и инвалидов, которым было суждено остаться в госпитале пожизненно. Русский Красный Крест либо не мог, либо не хотел нам помочь. Когда мы позвонили в Управление Красного Креста, прося убрать от нас одного рыжего еврея, который сеял в госпитале смуту и призывал к неповиновению, нам ответили, что не могут вмешиваться во все это и что в таких случаях нельзя применять силу. Все же к нам явилось двое депутатов из Совета, которые долго убеждали еврея, стараясь его уговорить покинуть госпиталь добровольно. Он был уже совершенно здоров. После бесконечных споров он наконец дал слово, что уйдет, но, как только те удалились, щелкнул по направлению к ушедшим пальцами и заявил, что вовсе не собирается никуда уходить. Да, конечно, он обещал уйти, но это он сделал только для того, чтобы прекратить спор. В госпитале он чувствует себя превосходно, вовсе не намеревается уходить, и никто не посмеет употребить против него силу.

Тогда старшая сестра заявила солдатам, что если они не будут вести себя приличнее, то госпиталь закроют и им всем придется разойтись, но солдаты лишь смеялись ей в лицо. Они были уверены, что она это им говорит только для того, чтобы их напугать, и не боялись ее угроз. Под конец положение стало настолько невыносимым, что комитету пришлось выполнить свою угрозу и закрыть на некоторое время госпиталь. Когда солдатам сообщили об этом решении комитета, их отчаянию не было границ.

– Мы не ожидали, что вы действительно это сделаете, – жалобно говорили они. – Мы думали, что вы шутите. Если бы мы знали, что так будет, мы вели бы себя иначе.

У них были смущенные и печальные лица. Они блуждали по палатам, как потерянные.

Однако было слишком поздно менять решение комитета. Неизлечимые и выздоравливавшие солдаты были переведены в военные госпитали. Остальные были отпущены домой. Сняли веселые ситцевые занавески, кровати, белые столы, запаковали инструменты операционной. Мы с грустью и со слезами на глазах попрощались с маленьким госпиталем британской колонии. Мы утешали себя тем, что это было ненадолго, что порядок скоро восстановится, солдаты начнут вновь сражаться и мы снова откроем наш лазарет. Увы, наши ожидания так и не сбылись!

В своей книге «Дипломатия и иностранные дворы» я сделала довольно подробный отчет о миссии в Россию Гендерсона в июне 1917 года. Однако я считаю невозможным умолчать здесь об одном инциденте, который еще ставит в тупик многих и свидетельствует о близорукости политики Ллойд Джорджа, не привыкшего считаться с какой-либо политической этикой и смотревшего на дипломатическое ведомство как на второстепенное орудие для своих планов. Помню, как вечером 24 мая мой отец пришел чрезвычайно озабоченный и заявил мне и моей матери, что только что им получена телеграмма от лорда Роберта Сесиля, смысл которой сводился к тому, что кабинет Ллойд Джорджа решил послать в Россию Артура Гендерсона в надежде, что он сумеет войти в более тесный контакт с русскими социалистами. В телеграмме в двусмысленных и иносказательных выражениях говорилось, что моему отцу было бы полезно отправиться в отпуск.

Естественно, что мы задавали себе вопрос, означало ли это, что моего отца совсем отзывали с его поста? И не поступят ли с ним так же, как только что поступили с Палеологом, которого просили сдать должность посла Альберу Тома, бывшему социалистом. Казалось совершенно невероятным, что именно в такой момент, когда все политические партии в России старались захватить власть в свои руки, когда нельзя было быть уверенным в завтрашнем дне, – в этот момент английское Министерство иностранных дел считало необходимым прислать в Россию человека, который имел лишь смутное представление о ней. Когда в канцелярии посольства узнали об этом, возмущению не было границ. Многие готовы были сейчас же подать в отставку, только не работать с Гендерсоном. Мой отец послал в Лондон телеграмму, запрашивая, означает ли его вызов в Англию окончательную отставку, и 29 мая получил следующий, весьма неопределенный ответ:

«Нам трудно указать хотя бы приблизительно дату, когда начнется ваш отпуск. Необходимо выждать, как сложится обстановка по приезде Гендерсона. Было бы желательно, чтобы вы не уезжали из России до тех пор, пока он не вступит в более тесный контакт с русским правительством и лидерами социалистических партий. Вопрос о вашей отставке не возникал. Ваши заслуги ценились и продолжают цениться очень высоко правительством Его Величества, которое будет приветствовать ваше возвращение в Петроград в самом скором будущем».

После этой телеграммы вполне понятно, что мой отец был крайне опечален, когда прибыл Гендерсон, снабженный всеми полномочиями, чтобы занять место посла.

Министерство, вероятно, не учло того, что вся эта история с Гендерсоном была результатом недоверия Ллойд Джорджа к дипломатам старой школы, каковым был мой отец, и его твердого убеждения, что он сам гораздо лучше справится с вопросами внешней политики, нежели люди, посвятившие ей всю свою жизнь.

Через день после приезда Гендерсон обедал у нас в посольстве, и я никогда в жизни не забуду всей натянутости и неловкости этого обеда. Каковы бы ни были чувства моего отца, он их искусно скрывал, хотя люди, близко знавшие его, отлично понимали, каким тяжелым ударом для него были истинные намерения британского правительства, которые стали ясными из разговора с Гендерсоном. Моей матери было значительно труднее скрывать свои чувства, и, хотя она и была вежлива и предупредительна, я видела, что она с трудом сдерживала себя. Вероятно, Гендерсон чувствовал себя неловко, и он скрывал эту неловкость под напускной важностью. Создавалось впечатление, что он осматривал дом с видом нового владельца.

Перед нами находились рядом два дипломата совершенно различных типов. Мой отец – высокий, стройный, аристократический, свободно и легко изъяснявшийся. И рядом с ним Гендерсон – квадратный, приземистый, с красным лицом, который выглядел так, как будто попал не на свое место. Он слушал с благосклонностью приветственную речь, которую произносил князь Львов и которую ему переводили на английский язык. То, что Гендерсон не знал ни одного иностранного языка, делало разговор с ним за столом весьма затруднительным, так как ни Тома, ни бельгийский посланник, ни Львов не знали английского языка. Это незнание языков вообще увеличивало трудность его положения, так как, за исключением Терещенко, ни один член Временного правительства не говорил свободно по-английски, и приходилось постоянно прибегать к помощи переводчика для всех политических переговоров.

После двухнедельного пребывания Гендерсона в Петрограде мой отец решил оставить его наедине с новыми обязанностями и уехал в Финляндию, предполагая отдохнуть от трудов и несколько забыть горечь разочарования. По возвращении в Петроград мой отец нашел Гендерсона в самом дурном настроении. Его обязанности и ответственность посла оказались более сложными, чем он предполагал, и Гендерсон уже не видел всего в прежнем розовом свете. Ему задавали ежедневно неимоверно трудные вопросы, ему приходилось разрешать совершенно неразрешимые задачи и принимать весьма важные решения. Ему казалось, что члены Временного правительства недостаточно шли к нему навстречу. Крайним партиям, казалось, были не по душе его напыщенные манеры и тяжеловесная речь. Номер в отеле, в котором он жил, обокрали, и у него исчез смокинг. На улицах он раза два попал под перестрелку, и несколько раз враждебная толпа производила демонстрации перед зданием английского посольства.

Вероятно, стечение всех этих обстоятельств заставило Гендерсона обратиться за советом к князю Львову. Последний, посоветовавшись с членами Временного правительства, заявил, что правительство единогласно выражает полное доверие моему отцу. Гендерсон написал Ллойд Джорджу смущенное, но очень честное и искреннее письмо, в котором указал, что при таких обстоятельствах он считает необходимым, чтобы британские интересы в России представлял бы мой отец. Английский премьер получил также письмо от С. Сазонова и некоторых других русских и британских политических деятелей, которые смотрели весьма неодобрительно на смену посланника в такой ответственный момент. Результатом всего этого был отъезд Гендерсона в Англию. Он оставил после себя впечатление прямолинейности и искренности, которое искупало напыщенность его манер вначале.

Рассматривая последовательно его поступки, можно прийти к заключению, что его простодушие проистекало из того фальшивого и трудного положения, в котором он очутился. И поэтому он весьма остроумно играл роль великодушного и незаинтересованного советчика. Следующая заметка, появившаяся в английских газетах, не оставляла сомнений относительно этого:

«Мистер Гендерсон сделал в субботу доклад жителям Уайднеса относительно его поездки в Россию, которую он предпринял по поручению британского правительства в 1917 году. „Я поехал в Россию, – рассказывал Гендерсон, – снабженный полномочиями отозвать английского посла на родину по истечении двух недель и занять его пост с жалованием в 8000 фунтов в год. По прибытии на место я, однако, признал, что это было бы некорректно. И вот я написал об этом в Лондон, предлагая вернуться в Англию и оставить сэра Бьюкенена на его посту“».

Цель мистера Гендерсона ясна. Он стремился доказать жителям Уайднеса, какой он хороший человек. Но есть и другие соображения. Действительно ли то, что утверждает Гендерсон, соответствует действительности? И если все это правда, то может ли Министерство иностранных дел или же правительство огромной страны поступать так беспринципно? Министр командируется в Россию, по-видимому, Министерством иностранных дел для того, чтобы он сошелся с рабочей партией, которая, по расчетам Лондона, должна находиться у власти. Гендерсону Россия не была знакома. Он почти ничего не знал об английской дипломатии в России и об отношениях между Россией и остальными странами. Его единственным козырным тузом было предположение, что он принадлежит к той же среде революционеров, которые были у власти в России.

Мой отец получил в то время из Лондона письмо от одного высокопоставленного лица, которое свидетельствует о том, как смотрели в Министерстве иностранных дел на интриги Ллойд Джорджа.

«Мы все очень высоко ценим вашу деятельность в Петрограде и сознаем всю трудность вашего положения.

Просим вас верить нам, что в нашей среде даже не возникало вопроса о том, чтобы Гендерсон отправился в Россию и вас там заменил. Между нами говоря, у нас теперь очень странное правительство, которое подлаживается под социалистов и рабочую партию, и так как у французов в России оказался плохой посол, и они сочли нужным послать туда умного министра, наш премьер решил, что мы должны последовать их примеру. Однако он не сообразил, что у Англии положение как раз диаметрально противоположное и что нам предстоит заменить опытного дипломата дилетантом. Но я все еще верил, что это дело как-то устроится и что Гендерсон, как он ни тщеславен и как он ни желал бы играть большую роль, поймет необходимость того, что вы должны остаться на вашем посту. Не следует ничему удивляться, так как у нас имеется два сорта дипломатии: одна – дипломатия Министерства иностранных дел, другая – дипломатия любительская. Мы теперь часто не знаем, что нас ждет, и поэтому у нас бывают сюрпризы».

Конечно, я не сомневаюсь, что премьер-министр не давал Гендерсону поручения заменить моего отца. Но трудно себе представить, чтобы такой способный человек, как Ллойд Джордж, мог бы делать такие грубые ошибки в иностранной политике, и, как их ни пытаться истолковать, им нельзя найти никакого оправдания.

Глава 19

Первый большевистский переворот

2 июля 1917 года началось, наконец, долгожданное русское наступление, и в течение нескольких дней в Петрограде царил дух оптимизма, надежда на возрождение, вносившая уверенность в людей, проходивших раньше с боязливой торопливостью, и заставившая вновь загореться мужеством и гордостью сердца женщин. Путешествуя по всему фронту, Керенский пробудил солдат от летаргии огнем и пылом своих речей. На время были восстановлены доверие и энтузиазм в армии, и люди стали говорить о массовой атаке против немцев, о скорой победе и об успехах. К несчастью, Керенский выполнил только половину обещаний, данных им союзникам. Правда, он побуждал солдат к быстрому действию, но он не исполнил своего обещания уничтожить с возможной строгостью агитаторов Ленина. Большевистская пропаганда в армии продолжалась с новой силой, и наступление, столь славно начатое, поколебалось. Всеобщие беспорядки начались снова, солдаты дезертировали или отказывались драться, и временная вера в лучшее постепенно начала пропадать, уступая место еще более глубокому унынию, еще более безнадежной мрачности и отчаянию.

И русские женщины горячо молились, напрасно стараясь спасти честь страны. За некоторое время до этого был сформирован батальон смерти из людей, поклявшихся бороться до последней капли крови за союзников, и теперь, под предводительством Бочкаревой, героини-крестьянки, проведшей всю войну в строю в качестве простого солдата, женский батальон присоединился к батальону смерти. «Когда солдаты увидят, что их жены и дочери борются против врага, они почувствуют стыд и последуют за ними», – говорила эта женщина, и крестьянские девушки, и женщины средних классов, и дворянки отрезали волосы, надели форму и проходили строевую службу.

Мне помнится, как я была в Казанском соборе на торжественном молебне, когда первый женский батальон отправился на фронт. После церковной службы мы остановились на ступеньках храма, глядя вниз на ряды женщин, которые увидят все ужасы самой страшной в истории мира войны. Молчаливая толпа собралась в сквере, женщины со слезами на глазах, мужчины неловко переминаясь с ноги на ногу со стыдливым видом, здесь и там несколько солдат вызывающего вида. Накрапывал мелкий дождь, старый седой священник, вышедший на ступеньки храма благословить уходящий батальон, взглянул вниз на ряды безмолвных, неподвижных фигур, и слезы бежали по его морщинистым щекам. И широкоплечая, уверенная в себе, держа высоко голову, с георгиевской ленточкой на груди, Бочкарева поклонилась ему, и уголки ее твердых губ внезапно дрогнули под наплывом безудержных чувств, когда она поцеловала протянутый ей крест.

Весна незаметно перешла в лето. Внешне жизнь как будто не изменилась, но не было устойчивости в этой, казалось бы, нормальной жизни, не было чувства безопасности или постоянства. Это был скорее какой-то вооруженный нейтралитет, который мог каждую минуту перейти в открытую войну. Хотя наш госпиталь и был закрыт, работа все же была, и большая зала посольства служила мастерской для шитья и как склад различных вещей первой необходимости. Здесь делались рубашки для солдат, которые возвращались из германского плена, платье и белье для их жен и детей. Там готовились бесконечные бинты, хирургические перевязки, и вскоре моя мать открыла магазин Красного Креста, и ей привезли из Англии медикаменты, анестезирующие средства и инструменты. Для этой цели нам дали старый винный склад, и два раза в неделю его дверь осаждали сестры милосердия и доктора, умолявшие о помощи, так как русский Красный Крест оказался без самого необходимого после внезапного закрытия склада скорой помощи, находившегося под покровительством императорской семьи, и военные госпитали находились в ужасном состоянии, нуждаясь в самых необходимых вещах.

На короткий срок, во время наступления русской армии, красный флаг, развевавшийся над особняком Кшесинской, был снят, окна закрылись, и по городу ходили слухи о том, что Ленин убежал в Швецию и что остальные большевистские лидеры попрятались, а правительство издало приказ об их аресте. Но утром 16 июля пришло известие, что четыре министра-кадета подали в отставку, и в течение этого дня первые признаки приближающегося восстания появились в городе. После полудня я видела большую толпу, собравшуюся пред военным арсеналом и слушавшую человека в грязной желтой рубашке, который яростно взывал к ним. Это было таким обыденным явлением, что я сначала не обратила на это никакого внимания, но, когда я прошла дальше по теневой стороне улицы, женщина, стоявшая в подъезде, внезапно заговорила со мной.

– Видите, барышня? – спросила она, и нота усталости была слышна в ее голосе. – Опять будут, наверное, беспорядки.

Я остановилась около нее и оглянулась на все увеличивавшуюся толпу, и до меня донесся хриплый голос агитатора.

– Верьте мне, товарищи, нас предают, нами пользуется капиталистическое правительство. Революция в опасности, святое дело свободы в опасности, только мы, народ, можем спасти свободу, за которую боролись. Вся власть Советам и земля народу.

Восторженный рев толпы встретил эту тираду, и я повернулась к женщине в дверях.

– Но что все это значит? – спросила я.

Женщина с отчаянием пожала плечами.

– Они не оставляют нас в покое, – ответила она. – Они каждый день являются со своими речами, обещаниями и посулами. Кто знает, быть может, они и дадут то, что обещают? – Она опять пожала плечами, и ее глаза были бесконечно печальны.

Два раза на моем обратном пути мимо меня проехали грузовики, наполненные вооруженными людьми. Когда я после обеда выглянула из окна, еще несколько грузовиков прогремели через мост, где-то в отдалении слышались крики «ура». Мой отец, работавший целый день, хотел вечером покататься, но, когда наш лакей Вильям доложил, что карета подана, моя мать спросила, почему на мосту такая толпа, он покачал головой.

– Лучше не выходить сегодня, – сказал он. – Что-то должно произойти.

Мой отец все же решил выехать, и он, и моя мать пошли к экипажу. Я смотрела на них из окна и видела, как карету остановило на мосту скопление трамваев и извозчиков, и как она, в конце концов, повернула по совершенно пустынной набережной. И когда я продолжала стоять у окна, снова услышала крики «ура» и видела, как поднялся большой красный флаг над дворцом Кшесинской. По моей спине пробежал холод. Этот флаг мог означать только то, что большевики опять находились в своем генеральном штабе и что готовилось что-то недоброе.

Мои родители вскоре вернулись и рассказали мне, что все дальше по набережной было спокойно, но напротив посольства у Суворовской площади толпа делалась все гуще и гуще, что трамваи остановились окончательно и несколько частных автомобилей были захвачены солдатами, которые тут же выбросили сидевших в них и заняли их места. Вскоре показались войска, и толпа вооруженных рабочих перешла через мост, за ними следовали грузовики, переполненные солдатами. Они несли черные и красные плакаты, испещренные большими белыми буквами с яростными воззваниями вроде: «Долой капиталистическую войну», «Долой правительство помещиков и буржуев», «Да здравствует анархия», «Хлеб, мир и свобода».

Взволнованный этими признаками все разрастающихся беспорядков, отец мой послал за генералом Ноксом, но, когда последний пришел в посольство и позвонил по телефону в Военное министерство, ему не могли дать никакого определенного ответа, и никто не знал, какие шаги предпримет правительство, чтобы подавить восстание, хотя генерал Половцев, бывший в то время военным губернатором, и заявил, что казаки готовы выступить, если положение станет серьезным.

Немного позже в посольство пришел еще один из газетных репортеров и сообщил нам, что солдаты отправились на Варшавский вокзал, чтобы арестовать Керенского, который собирался отправиться на фронт. Однако они опоздали, так как поезд уже ушел, и они повернули к Мариинскому дворцу, где собрался Совет министров во главе с князем Львовым. «Мы пришли арестовать членов правительства», – было сказано в посланной коротенькой записке, но, когда их пригласили зайти, солдаты разошлись, вероятно испугавшись ловушки, которая им показалась в готовности их принять.

Из другого источника мы слышали, что на Невском проспекте происходят сильные бои, и в половине одиннадцатого с Марсова поля внезапно послышалась пальба пулемета, и толпа на Суворовской площади поспешно разбежалась по всем направлениям, когда прогрохотали мимо два или три грузовика вооруженных людей, оставив после себя какую-то таинственную тишину, которая длилась всю ночь.

На следующее утро все опять было нормально, трамваи начали ходить, несколько ломовых проехали через мост как ни в чем не бывало. Золотые шпицы и купола сияли в безоблачном, летнем небе, люди проходили по набережной, несколько нянек с детьми, женщины с изможденными лицами, переругивавшиеся извозчики, рабочие в цветных рубахах, священник в черной рясе. Однако эта картина будничной жизни длилась недолго. Опять появились толпы солдат и рабочих, идущих через мост, трамваи остановились, частные автомобили задерживались, и их реквизировали, а немного позже по Суворовской площади и вдоль по Марсову полю прошли три тысячи кронштадтских матросов. Их присутствие в столице являлось признаком неизбежных беспорядков. И это вскоре дало себя почувствовать. Начались опять стычки на Невском проспекте, так как, когда матросы проходили, им показалось, что кто-то выстрелил в них из окна. Матросы открыли огонь из пулеметов и очистили всю улицу, убив и ранив около ста человек.

После полудня моему отцу позвонили по телефону. Министр иностранных дел Терещенко сообщил, что правительство вызвало лояльные войска и готовится твердой рукой подавить большевистское восстание. Одновременно он советовал нам уехать из города, так как опасался сильных боев на улицах и беспокоился за нашу безопасность. Мой отец ответил, что не может покинуть свой пост, но он сказал мне в тот же вечер, что я должна буду уехать, если представится малейшая возможность. Я, решив, что политика непротивления и внешней покорности приносит наилучшие результаты, сделала вид, будто согласилась, хотя в душе решила остаться, если меня не принудят уехать.

Генерал Нокс и полковник Торнхилл заняли посты в посольстве, и рота солдат под командой очень разговорчивого маленького офицера незаметно вошла в дом. Дом посольства сразу превратился в осажденную крепость с солдатами во всех углах, отдававшими честь, когда мы мимо них проходили, амуницией и ружьями в вестибюле и с маленьким чернобородым офицером, вооруженным до зубов и выкрикивающим отрывистым голосом странные слова приказаний.

Во время обеда в дверях появился бледный и взволнованный Вильям. «Ваше превосходительство, казаки атакуют площадь!» – воскликнул он, и, заражаясь его волнением, мы повскакали с наших мест и бросились к большим окнам кабинета отца. Толпа кронштадтских матросов распространялась по Суворовской площади. Некоторые из них бежали молча, другие с криками и проклятиями. Они бежали по мосту и вдоль набережной с обеих сторон, а за ними в облаке серой пыли мчались вдоль Марсова поля казаки, стоя на стременах, и стреляли вслед убегавшим фигурам, размахивая шашками или же низко наклонившись к седлу с пиками в руках. Повернув вдоль набережной, они поскакали по направлению к Летнему саду, и едва стих гул лошадиного топота, как послышалась резкая пальба, которая продолжалась несколько минут, то усиливаясь, то стихая. Мы ничего не видели, но группа солдат на мосту с любопытством

смотрела вдоль набережной, по-видимому следя за тем, что было скрыто от нашего взора, пока не раздался громкий выстрел из орудия и не заставил их всех разбежаться. Секунду спустя мимо наших окон проскакали три или четыре лошади без всадников и исчезли в направлении Зимнего дворца. Полковник Торнхилл, вышедший узнать, в чем дело, вскоре вернулся и рассказал нам, что казаки попали в засаду Летнего сада, что они дерутся с большевиками на Литейном и что никто не знал, кто одержал верх, хотя говорили, будто убито несколько казаков.

Ночь прошла совершенно спокойно, но рано утром несколько грузовиков, переполненных солдатами, в сопровождении броневиков подъехали к мосту, и, пока мы старались угадать, какой стороне они принадлежали, наш маленький офицер попросил, чтобы его приняли. Он сообщил, что это были преданные правительству войска, которые решили захватить все мосты, чтобы изолировать большевиков на той стороне реки. Одновременно нас предупредили, что войска, захватившие крепость, могут воспрепятствовать этой мере и открыть огонь из орудий тяжелого калибра. Так как английское посольство было на линии огня, мы должны были быть готовы немедленно уйти. Мы пошли приготовить маленькие саквояжи, и я впервые поняла, как трудно выбрать необходимые вещи, когда в распоряжении так мало места. Позже, когда распаковывала мой саквояж, я была поражена, какие ненужные вещи захватила с собою, позабыв то, что было бы действительно полезно и даже необходимо. К счастью, этот саквояж не понадобился, так как большевики не оказали сопротивления, мост медленно был разведен, вдоль набережной стояли солдаты, и вдруг водворилась невероятная тишина. Над городом расстилалось безоблачное летнее небо, Нева, точно покрытая маслом, медленно катила свои воды вдоль набережной с необитаемыми дворцами и мрачной крепостью, где время от времени мелькал штык какого-нибудь солдата на часах.

Несколько позднее днем я пошла прогуляться по набережной. На каждом углу стояла охрана, каждый проезжавший автомобиль задерживался, и сидевшие в нем подвергались допросу, толпы любопытных собирались у разведенных мостов и смотрели на противоположный берег, но в общем город выглядел так, как будто его жители праздновали какой-то национальный праздник, и большевистское восстание было для всех неожиданностью.

Княгиня Салтыкова, жившая в другой половине дворца, занимаемого британским посольством, обедала у нас в этот вечер, вместе с генералом Ноксом, полковником Торнхиллом и караульным начальником.

– Я думал, что вы собирались сегодня уехать, – мрачно сказал мне генерал Нокс.

– Я не могла уехать далеко, – отвечала я, – если все мосты разведены. А кроме того, пока все же было совершенно спокойно. И я не хочу уезжать без особой необходимости.

Княгиня Салтыкова положила свою красивую большую руку на мою.

– Мне кажется совершенно понятным, что она не хочет оставлять своих родителей, – сказала она, и ее глаза, которые всегда казались наполненными бесконечной грустью, мне улыбнулись.

После обеда я сидела на подоконнике и наблюдала из окна тишину Суворовской площади, где всегда было столько трамваев, экипажей и автомобилей. На мосту стояли солдаты, прислонившись к ружьям и тихо переговариваясь. Время от времени проезжали казаки, их длинные пики чернели на фоне вечернего неба, и стук подков громко раздавался в тишине. Закат окрашивал реку в огненные цвета, и тени Петропавловской крепости стремились вверх. Все было таким мирным и спокойным, что не верилось, будто что-нибудь может эту тишину нарушить. И все-таки в продолжение всей ночи под моими окнами ходили и двигались люди, и когда я выглянула, увидела в неясном еще свете, как солдаты группировались около Суворовской площади, чернели вблизи Мраморного дворца два или три броневика, как провозили вдоль набережной пулеметы. Между четырьмя и пятью часами утра в открытом автомобиле появились несколько офицеров и, отдав какие-то приказания, которые я не расслышала, стали вблизи моста, который медленно опустился. С противоположного берега раздался короткий треск пулемета, как бы посылая свой протест, и так же внезапно замолк, словно подчиняясь силе обстоятельств. Офицер, охранявший наше посольство, подошел к группе, которая стояла на мосту, и я увидела, что они о чем-то долго совещались. Услышав шум в доме, я накинула халат, но не успела подойти к двери, как раздался стук и голос полковника Торнхилла:

– Пожалуйста, вставайте немедленно.

– Я уже встала, – ответила я, открыв двери. – В чем дело?

– Пожалуйста, соберите вашу семью, – ответил он коротко, – и скажите, что все должны перейти в конюшню, так как правительственные войска собираются атаковать крепость, и будет стрельба.

– У меня есть время, чтобы одеться? – слабо спросила я, на что получила ясный и категорический ответ:

– Нет, позовите немедленно вашего отца и скажите, что необходимо спешить.

Я послушно отправилась в комнаты отца и застала его одевающимся. Моя мать, совершенно готовая, смотрела из окна. Возвращаясь обратно по коридору, я столкнулась с генералом Ноксом, выглядевшим мрачным и озабоченным.

– Вы не должны были быть здесь, – строго сказал он и спросил, встал ли мой отец, так как офицер, который командует правительственными войсками, хотел бы с ним переговорить.

Мы, вероятно, выглядели довольно смешными в это солнечное утро, одетые как попало. Здесь был генерал Нокс, одетый в красный халат, полковник Торнхилл в хаки, так как он был уже на набережной, мой отец в бледно-голубом халате. Его седые волосы были взъерошены. Один из секретарей, в непромокаемом пальто поверх пижамы, моя мать, полностью одетая, одна из горничных, закутанная в толстое пальто. Командующий отрядом был, однако, спокоен, и ему, вероятно, казалось совершенно нормальным быть принятым в пять часов утра посланником, одетым в халат и ночные туфли. Он заявил нам, что надеется занять крепость, но, если большевики будут сопротивляться и откроют огонь из тяжелых орудий, посольство может быть совершенно разрушено. Поэтому для нас будет более безопасным отправиться в конюшни позади дома, но что мы должны быть готовы ежеминутно уйти и оттуда.

Мой отец ответил, что останется в посольстве, пока оно существует; однако, чтобы быть готовыми ко всему, мы запаковали чемоданы и потом, игнорируя приказ, столпились у окна в гостиной, наблюдая, что происходит. Наступило утро. Солнце сияло в безоблачном небе, красный флаг на крепости висел в неподвижном воздухе. Вдоль набережной стояли на коленях у каменных перил солдаты, положив ружья на гранит. Немного дальше стояли за укрытием два пулемета. Суворовская площадь была переполнена войсками: пехота, артиллерия и одна или две роты морского корпуса и какого-то военного училища. Иногда раздавались выстрелы с противоположного берега, заставляя солдат, стоявших на коленях позади гранитных перил, прятать головы. Иногда шальная пуля попадала в стену посольства, и слышался звук падающей штукатурки. Роты солдат, предшествуемые броневиками, медленно продвигались вперед по мосту. Навстречу им угрожающе вышел другой бронированный автомобиль, раздумал и, повернув, отъехал в сторону, преследуемый насмешливым хохотом. Вскоре позвонили из Министерства иностранных дел, прося нас приехать туда, но отец мой отказался покинуть посольство. Сам Терещенко пришел просить его изменить свое решение.

– Большевики еще не открыли огня из тяжелых орудий, – отвечал мой отец с улыбкой. – Я не могу покинуть моего поста.

Терещенко заявил, что опасность уже налицо, но ответ моего отца остался неизменным, хотя он с радостью принял гостеприимство министерства для моей матери и меня. Конечно, мы отказались его оставить, и, хотя тут же была применена обычная аргументация насчет того, чтобы от меня отделаться, мне все же удалось с некоторыми трудностями убедить их оставить меня еще немного.

Тем временем все большее и большее число войск продвигалось по мосту, и временами слышалась стрельба, но еще не было ничего серьезного, и вскоре, после часу дня, крепость сдалась, ни разу не пустив в ход свои тяжелые орудия.

Сейчас же после этого полная тишина воцарилась над Петроградом. Стали ходить трамваи, началось обычное движение, магазины открылись, жизнь продолжалась, как будто ничто не нарушило ее. Однако, когда правительство снова овладело положением, оно упустило благоприятный момент. Керенский возвратился с фронта и попросил дать ему верховное командование над армией, чтобы Ленин был арестован и большевистские главари строго наказаны. Но когда, после долгих споров, эти полномочия были ему наконец даны, социалист и идеалист превозмог в нем государственного человека, и он так и не выполнил задуманных планов. Большевикам-матросам, которые были взяты в плен, была дана полная свобода; Ленину, после долгих предостережений об аресте, была дана возможность скрыться, несколько других большевистских главарей, которых арестовали, были отпущены; военным властям было запрещено разоружить рабочих, и прокламации, на которые никто не обращал внимания, были расклеены по городу, требуя добровольной сдачи оружия и снаряжения.

– Мы не должны проливать крови, – проповедовал Керенский, и казаки на похоронах своих товарищей в Александро-Невской лавре шли с суровыми лицами в погребальной процессии. Их товарищи отдали свою жизнь за правительство, а правительство приняло эту жертву, но ничего не сделало, чтобы покарать мятежников.

– Вы не должны проливать крови братьев!..

Это было, несомненно, очень благородное чувство, но разве кровь их братьев не была пролита и разве это должно было остаться без воздаяния? Этот вопрос остался без ответа.

Глава 20

Заговор корнилова

В Царском Селе весенние и летние месяцы, для нас полные событий, вероятно, тянулись с большим однообразием, которое становилось еще тягостнее из-за ряда запретов и ограничений, которыми старались отравить существование царской семье. Маленькие послабления, которые в начале заключения царской семьи могли еще как-то скрасить ее плен, постепенно урезывались. Питание делалось скуднее, а стража все грубее и бессердечнее.

Государь и государыня, которые прежде жили вместе в своих апартаментах, были теперь разлучены, встречались только за едой и могли беседовать лишь в присутствии солдат. Толпа любопытных вечно собиралась за оградой парка. Они отпускали грубые замечания, как только кто-нибудь из царственных узников показывался на аллеях. Если великие княжны выглядывали из окна, солдаты, находившиеся во дворе, делали непристойные жесты. Со всех сторон царская семья видела глумление и слышала обидные замечания. Как ни тяжело было государю и государыне примириться с условиями их заключения, им, вероятно, было еще тяжелее от сознания того, что их дети, которые привыкли к всеобщему обожанию и ласке, теперь столкнулись столь ужасным образом с изнанкой революции и должны были выносить хамство грязной солдатчины.

Несколько раз в течение весны и лета Керенский ездил в Царское Село к императорской семье. Приезжал он, почти окруженный царскими почестями, и его визиты носили характер официальных обысков. Но личное обаяние государя действовало даже на Керенского. Он сам признавался, что питал фанатическую ненависть к царю. Однажды он воскликнул: «Единственный смертный приговор, который я бы подписал, был бы приговор Николаю II». И вдруг эта ярая ненависть превратилась в невольное уважение с того момента, как он узнал государя. Он сознался, что этот человек с лучистыми глазами, грустной улыбкой и скромными манерами, конечно, не мог быть тем холодным тираном, каким Керенский себе представлял Николая II, а просто человеком, которого судьба наделила ролью, для него не подходившей, и которого преследовал злой рок.

Во время одного из своих последних посещений Керенский сообщил государю, что правительство решило перевести его и его семью в другое место, из боязни, что большевистское восстание или же просто какая-нибудь роковая случайность подвергнет Александровский дворец большой опасности. Известие об отъезде в ближайшем будущем несколько подняло дух царственных узников. Они думали, что их повезут в Крым. Лишь когда началось их длительное путешествие, им объяснили, что целью их поездки является не Ливадийский дворец, с его парками и террасами, а глухой и далекий Тобольск в Сибири.

Каковы были причины, побудившие Временное правительство перевезти царскую семью в Тобольск, неизвестно. Члены Временного правительства не решились, как уверяют они теперь, отправить царскую семью в Крым из-за беспрестанных брожений, которые были среди моряков Черноморского флота. Они боялись также того, что в Крыму находилась вдовствующая императрица и другие члены императорской семьи, а потому в Крыму мог возникнуть контрреволюционный заговор. Нельзя также не допустить, что они просто боялись, что государю будет легче всего бежать из Крыма. Возможно, что ссылка его в Сибирь, в которую ссылались для наказания, была желанием дать взятку «общественному» мнению и подладиться к Советам.

– Их нельзя без опасности послать в Крым, а потому я выбрал Тобольск, – заявлял Керенский и старался отыскать неопровержимые доводы для объяснения предпринятого им шага и самооправдания перед всем светом за кровь, пролитую в Екатеринбурге.

Отъезд из Царского Села был назначен 13 августа в полночь, но государю, государыне и их детям пришлось терпеливо ждать всю ночь напролет до пяти часов утра, пока не были улажены все трения. Наконец их повезли на вокзал и посадили в поезд, который еще мыли бабы в грязных платках. Между тем Керенский, посмотрев, как поезд с царской семьей медленно отошел от перрона, повернулся и сел в салон-вагон государя, в котором возвратился в столицу. Здесь он занимал в Зимнем дворце покои одного из императоров, окруженный толпой адъютантов и прихлебателей.

После того как князь Львов подал в отставку, премьер-министром был назначен Керенский. Фактически он был президентом Российской республики, с каждым днем все более стремясь идти по стопам Наполеона и окружая себя роскошью и пышностью самодержца. Во время московского совещания два его адъютанта стояли позади него в то время, когда он произносил свою речь. Когда он приехал к нам в посольство на автомобиле государя, на неофициальный обед, его сопровождал адъютант, которого пришлось спешно посадить за стол. В городе носились фантастические слухи о его жизни в Зимнем дворце. Его возрастающее высокомерие настраивало народ против него, и его популярность начала мало-помалу блекнуть. Его отношения с Главнокомандующим дошли до критической точки. Когда Корнилов на московском совещании торжественно вошел в Большой театр, в сопровождении охранявших его текинцев, он еле взглянул на Керенского и в своей речи потребовал, чтобы дисциплина в армии была бы восстановлена.

Действительно, положение на фронте вызывало всеобщее беспокойство. 3 сентября была занята Рига, и русские солдаты, разрушая все на своем пути, отступали в полном беспорядке. Каменец-Подольск и Тарнополь были также сданы. 600 тяжелых орудий со снарядами попали в руки противника. Первый отряд женского батальона понес тяжелые потери, хотя ему и удалось захватить 200 пленных. Прилегавшие к женскому отряду военные части отступили, и вся тяжесть защиты боевого участка пала на женщин-доброволиц.

В Петрограде свободно обсуждались шансы контрреволюционного переворота. Несколько донесений о предположенных восстаниях были даже присланы моему отцу. Его просили помочь. Он старался доказать, что необходима осторожность, указывая, что время для восстания еще не наступило и что малейшая оплошность будет использована большевиками.

В воскресенье, 9 сентября, положение вещей приняло еще более угрожающий характер. То, что ранее являлось лишь предположением, теперь сделалось совершившимся фактом. В этот день была совершенно летняя погода, и мой отец отправился с утра в Мурино, где английская колония имела площадки для гольфа. Час спустя мы узнали, что Терещенко, который отправился на фронт, вызван обратно в Петроград, и из Министерства иностранных дел была получена записка, в которой мой отец приглашался немедленно к Певческому мосту, когда вернется. А между тем в это время по городу ходили самые фантастические слухи, и каждый, кто бы ни приходил в посольство, сообщал все новые данные, добавляя, что они получены им из самых достоверных источников. По одной версии, Корнилов провозгласил себя диктатором и шел во главе казаков на Петроград. По другой версии, наоборот, Корнилов был арестован, и его везли в столицу в качестве пленного. Наконец, третьи слухи передавали, что Керенский был арестован, заточен в крепость, и ему предъявлено обвинение в государственной измене. Только тогда, когда мой отец вернулся из министерства, мы узнали об истинном положении вещей.

Во вторник, 4 сентября, бывший член Государственной думы В. Львов имел с Керенским продолжительное совещание по вопросу о том, как следовало предупредить большевистское восстание, которое могло произойти каждую минуту. После этого Львов отправился в Ставку и, убедив Корнилова, что он прибыл в Могилев по поручению Керенского, сделал ему три предложения: во-первых, Керенский выйдет из состава Временного правительства, во-вторых, образуется триумвират в составе Корнилова, Керенского и Савинкова, и в-третьих, Корнилов провозгласит себя единоличным правителем России. Корнилов будто бы ответил на это Львову, что, по его мнению, лучшим исходом является объявление в России диктатуры и введение во всей России военного положения. Однако он не хотел исключить из состава правительства Керенского: по его мысли, диктаторами должны быть он, Керенский и Савинков. Не понял ли его Львов или же превратно истолковал его слова, но только по возвращении в столицу он так изобразил положение Керенскому, что у последнего создалось впечатление, что Корнилов собирается свергнуть Временное правительство и объявить себя единоличным диктатором. Не доверяя Львову, Керенский решил переговорить с Корниловым по прямому проводу в присутствии Львова. Когда же Львов в положенный час не появился, Керенский не пожелал его ждать и начал переговоры с Корниловым с явным желанием запутать все дело еще больше.

Вместо того чтобы подтвердить поручение, данное им Львову, Керенский задал вопрос Корнилову, правильно ли Львов передал генералу это поручение. На это Корнилов ответил:

– Я повторяю все то, что говорил Львову относительно правительства и армии. Я заявляю, что создавшиеся условия и события требуют быстрых действий.

Если бы в эту минуту Керенский спросил Корнилова, каковы были его заявления, то весьма возможно, весь ход следующих трех дней был бы совершенно иным. Но вместо этого Керенский поставил следующий вопрос, как бы исходивший не от него, Керенского, а от Львова.

– Я, Владимир Николаевич, – так гласил этот вопрос, – спрашиваю вас, является ли ваше заявление, которое я передал Керенскому, вашим личным мнением? Без вашего подтверждения Керенский мне не верит.

Думая, что этот вопрос относится к высказанному им Львову мнению, Корнилов отвечал утвердительно и повторил свое приглашение Керенского и Савинкова прибыть в Ставку.

В воскресенье вечером Керенский был еще в больших колебаниях, как ему выйти из создавшегося положения, но в понедельник утром он издал обращение к народу, в котором провозглашал себя Верховным главнокомандующим, приказывал Корнилову подать в отставку и возвратиться в Петроград. Мой отец вернулся из министерства в тот день очень озабоченным и велел нам немедленно укладывать вещи, так как пришло известие, что Корнилов во главе армии двигается на Петроград, и было решено удалить дипломатический корпус в безопасное место вне Петрограда.

– Ты собираешься тоже ехать? – спросила моя мать отца, и тот ответил, что останется в Петрограде, что бы ни случилось. Тогда моя мать сказала, что в таком случае она тоже никуда не поедет.

Мой отец уступил ее просьбам, но мне приказал ехать, и перед его твердостью мне пришлось сдаться.

Я вздохнула облегченно, когда после заседания представителей союзных миссий было решено, что дипломатический корпус останется в Петрограде для охраны интересов иностранцев.

Весь этот день и следующее утро по городу ходили противоречивые слухи. Говорили, что армия Корнилова достигла Гатчины и что она намерена бомбардировать Петроград тяжелой артиллерией. Говорили, что его отряды захватили даже в Луге фабрику ядовитых газов и собираются пустить в ход газы, для того чтобы овладеть столицей. Окна нашего посольства были герметически закупорены капитаном Гиксом, который прибыл в Россию для того, чтобы обучить русскую армию бороться с газовыми атаками. Было решено принять в наш пустой госпиталь английских детей и женщин. Что касается меня, то мне удалось убедить моего отца разрешить мне остаться в посольстве. Я должна была дать обещание, что в случае надобности тоже уйду в госпиталь.

Корнилов издал воззвание к народу, в котором призывал армию поддержать его, заявлял, что был грубо обманут и что Львов явился к нему прямо от Керенского. Далее Корнилов писал:

«Русские солдаты, наша Родина гибнет, близится час ее смерти. Я вынужден начать действовать. Я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство подпало под влияние большевистского большинства в Советах, действующих в согласии с германским Генеральным штабом. Они уничтожают армию и разоряют страну в тот момент, когда армия готовится к наступлению на фронте. Поражение и гибель неизбежно, а потому я призываю на помощь всех тех, у кого бьется в груди русское сердце. Вы все, которые верите в Бога, идите в церковь и молите Спасителя, чтобы совершилось чудо, и наша Родина была бы спасена. Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю, что мною не руководит личный интерес и что я желаю лишь спокойствия и мира нашей великой стране. Клянусь, что я поведу солдат по пути победы до дня созыва Учредительного собрания, когда русский народ сам решит свою судьбу. Я не могу оставить Россию в руках ее смертельного врага и скорее готов умереть на поле битвы. Русский народ, судьба твоей Родины в твоих руках!»

Было получено также воззвание генерала Деникина, который также восстал против правительства.

«Я простой солдат, – писал он, – и не привык играть в жмурки. 16 июля на военном совете, на котором присутствовали члены Временного правительства, я сообщил, что последствием его действий является полная дезорганизация армии. Несмотря на это мое заявление, я был оставлен на своем посту, из чего заключил, что правительство сознало свои ошибки и решило исправить все содеянное зло. Сегодня я узнал, что генерал Корнилов, который потребовал преобразований в армии для спасения России, был смещен с поста главнокомандующего, и в этом распоряжении я вижу доказательство возвращения к прежней роковой политике разложения. Армия, а следовательно, и вся страна осуждены на гибель. Я считаю своим долгом предупредить Временное правительство, что не пойду по избранному им ложному пути. Генерал Деникин».

Прошло два дня, когда город, затаив дыхание, ожидал событий. Люди не знали, кого им больше бояться: прихода ли Дикой дивизии во главе с генералом Корниловым, или же красногвардейцев, которым Керенский роздал оружие, или же кронштадтских матросов, вновь неожиданно появившихся. Во вторник пришло известие, что передовые отряды генерала Корнилова приближаются, уже завязалось сражение у Николаевского вокзала. Со свойственной людям любовью к преувеличениям, некоторые уверяли, что слышат грохот орудий, другие уверяли, что видели двуколки, переполненные ранеными, которые шли по направлению от вокзала. В этот день я отправилась в склад Красного Креста, чтобы запастись консервами на случай прекращения подвоза продовольствия к столице. Пока мы заботились о наших запасах продовольствия, дверь дома внезапно открылась, и на пороге показался высокий казачий офицер в коричневой черкеске, с орденом Святого Георгия на груди и тонкой талией, перехваченной серебряным поясом. Крайне удивленные, мы молча смотрели на него, стараясь разгадать, что означало его появление, откуда он мог взяться и как осмелился он в такой форме появиться на улицах города, которые повсюду охранялись вооруженными рабочими Керенского. По-видимому не обращая внимания на произведенное им впечатление, офицер, спокойный, изысканно вежливый, вытянулся, щелкнул каблуками и на превосходном французском языке задал нам вопрос, сможем ли мы снабжать перевязочными материалами армию генерала Корнилова в том случае, если она займет город.

Моя мать знала, что, строго говоря, оставаясь лояльной правительству, при котором был аккредитован наш отец, она не могла в какой бы то ни было форме оказывать содействие человеку, объявленному Керенским мятежником. Но в душе все мы были на стороне Корнилова, и молодой офицер был настолько привлекателен, со своими синими глазами, и тонкой талией, и прекрасными манерами, что моя мать, после некоторых колебаний, согласилась на его просьбы. Мы составляли длинный список всего того, что могли бы дать, и молодой человек, поцеловав нам руки и отдав честь, заявил на прощанье:

– От лица казаков благодарю вас. Вы скоро убедитесь, что мы вас не забыли.

Откуда он пришел и что с ним стало, мы так и не узнали. Мы вообще так никогда и не узнали его имени, и вообще удалось ли ему благополучно покинуть Петроград. Но на следующее утро все наши надежды разлетелись прахом: стало известно, что генерал Корнилов арестован в Ставке и что генерал Крымов, который вел первые отряды казаков на Петроград, был предан в руки красногвардейцев, доставлен в Зимний дворец и после разговора с Керенским покончил жизнь самоубийством.

Среди всех бедствий, постигших Россию, неудача Корниловского заговора являлась наиболее трагичным и наименее постижимым. Керенский решительно заявляет, что, хотя Львов и имел с ним беседу по вопросу о предотвращении большевистского восстания, он, Керенский, не давал ему никаких поручений для Корнилова, и что, когда Львов уже позднее сообщил ему о намерении Корнилова объявить себя диктатором, он, Керенский, спросил Корнилова по прямому проводу в выражениях, которые нельзя было не понять, соответствует ли это действительности, то будто бы генерал Корнилов ответил ему совершенно категорически в положительном смысле.

Вместе с тем генерал Корнилов заявлял следующее:

– Вечером 8 сентября я обменялся телеграммами с Керенским, который меня спрашивал, могу ли подтвердить то, что сказал Львову. Не допуская мысли, что посланец Временного правительства может неправильно передать смысл моего разговора, я ответил, что готов подтвердить… У меня не было ни малейших сомнений, что властью в столице овладели безответные элементы и что родина погибла. В такие минуты не приходится рассуждать, а необходимо действовать. Я принял известное вам решение: или спасти родину, или умереть на своем посту.

Несомненно, Корнилов был искренно убежден, что правительство вело Россию к гибели, и он, конечно, был прав. Но он не рассчитал момента своего наступления на столицу, и – что еще хуже – он не сам двинулся во главе туземных войск, а послал генерала Крымова, который, двигаясь слишком быстро, был отрезан от главных сил, наступавших из Ставки. Между тем большевистские агитаторы, пользуясь отсутствием популярного среди казаков вождя, повели свою разлагающую пропаганду. Они говорили, что казакам было приказано идти на Петроград, чтобы подавить большевистское восстание. А между тем их обманули и привезли для свержения демократического правительства. Они должны были, таким образом, сделаться орудием для контрреволюционного выступления. Корнилов покушался на священную свободу. Он стоял за дисциплину, войну и введение смертной казни. Керенский же был защитником свободы и хотел только блага народу.

Утомленные, полные сомнений, не зная, кому верить, казаки колебались. Во всяком случае, в Петрограде было совершенно спокойно. Что же означало их нападение на беззащитный город? Они не могли обратиться к Корнилову за разъяснениями. В отряде Крымова началось брожение, и были отмечены случаи неповиновения офицерам. Казаки отказались идти дальше, до тех пор пока они не получат известий от Корнилова. Часть войск перешла на сторону Временного правительства. Корнилов был арестован, и, таким образом, себялюбие и тщеславие Керенского положили новый большой камень в фундамент здания большевистской масти. Единственный человек, который был способен восстановить дисциплину в армии, был посажен в Быховскую тюрьму. Наоборот, распропагандированные петроградские рабочие, получив розданное им по приказу Керенского оружие, составили вооруженное большевистское ядро, которое впоследствии шутя смело Временное правительство.

После того как Крымов покончил с собою, а Корнилов был брошен в тюрьму, уже не оставалось надежд на возрождение России. Немцы наступали по всему фронту. Ревель подвергся непосредственной опасности. Ходили слухи о возможности бомбардировки Петрограда, Все, кто могли, уезжали. Ликвидировались квартиры, на вокзалах происходили трагические сцены расставания уезжающих и остающихся. Навеки бросались обстановки, редкие вещи, которые собирались из поколения в поколение. Тень революции распростерлась над высокопоставленными и простыми людьми, над богатыми и бедными, принося с собою не обещанную свободу, а голод, бедность, нужду и гибель всех надежд.

И не одни русские страдали от этой катастрофы. В Петрограде жило значительное количество англичан, которые уже в течение нескольких поколений пустили глубокие корни в русской столице. Теперь фабрики и заводы начали закрываться, торговля замерла, состояния, собранные из поколения в поколение, обесценивались. Состоятельные члены английской колонии начали испытывать нужду и недостаток в деньгах.

Английская церковь на набережной Мойки с каждым воскресеньем становилась все безлюднее. Отсутствовали знакомые лица на собраниях в посольстве. Повсюду была тоска, расставания и проводы. Летом я снова ездила в Ревель и там тоже нашла разрушающее влияние революции. Маленькая группа английских офицеров боролась там с все возрастающими трудностями. Они старались делать свое дело, поддерживая дисциплину посреди полной анархии, а тем временем большевики всеми силами стремились разложить лояльных английских матросов и вызвать брожение в подводных лодках.

Капитана Кроми русские матросы буквально ненавидели. Ему угрожали анонимными письмами, за ним следили. Лицо Кроми приняло утомленное выражение, а на висках появилась седина. Ему становилось все труднее и труднее сдерживаться перед наглостью и вызывающим поведением русских матросов.

Тяжелый период революции также сказывался и на моем отце, и мы следили за ним со страхом и опасениями.

Глава 21

Торжество большевизма

Осень уже переходила в зиму, а немцы все продвигались вперед. Вопрос о том, будет ли Петроград эвакуирован, становился все более актуальным, но не получал определенного разрешения. Моему отцу было сказано, что правительство готовится к эвакуации в Москву и что там делаются уже приготовления к переводу туда иностранных миссий. Дворец Юсупова был отведен для английского посольства. Однако планы эти так и не получили осуществления, так как события двигались все быстрее и дни Временного правительства были сочтены.

27 сентября Советы созвали предпарламент, который вынес постановления, являвшиеся прямым вызовом Керенскому. Немного позднее этот предпарламент выбрал исполнительный комитет, который должен был играть роль буфера между Советами и Керенским. В Париже в ноябре должна была состояться союзная конференция, и после некоторых размышлений было решено, что Россия примет в ней участие и ее будет представлять Терещенко. Он должен был вначале посетить Лондон, и было решено, что мы должны его сопровождать, так как британское правительство желало обсудить совместно с моим отцом положение в России.

Терещенко был одним из немногих членов Временного правительства, который походил на культурного человека. Он прекрасно говорил по-французски и по-английски, был молод, интересен, обладал большим обаянием и был настолько богат, что его враги говорили, будто он финансировал революцию и даже купил себе министерский пост. Это был человек совершенно искренний в своих принципах, но его безграничное восхищение Керенским было причиною того, что он смотрел на общее положение слишком оптимистически. Его чарующие манеры и приятный голос имели также влияние и на моего отца, который верил его постоянным обещаниям, что правительство приступит к более решительным действиям и на фронте начнется наступление.

Весьма возможно, что сам Терещенко был уверен в справедливости своих надежд. Но так как обещания его не выполнялись, а отец мой верил им, обстоятельство это производило неблагоприятное впечатление в Лондоне. Британское правительство было готово потерять терпение, когда ни одно из данных Терещенко обещаний не было выполнено, и армии союзников на Западном фронте приходилось выдерживать натиск немцев.

Советы выбрали Скобелева сопровождать Терещенко на предстоящую союзную конференцию в Париже, и это вызвало значительное неудовольствие среди союзников, так как они опасались, что лозунг «Мир без аннексий и контрибуций» будет немедленно выдвинут на предстоящих совещаниях. Это также затруднило положение Терещенко, но, когда он попробовал протестовать против этого в речи, произнесенной в предпарламенте 31 октября, на него яростно напали левые газеты, и его пригрозили арестовать, если он осмелится двинуться в Париж. Наш отъезд был отложен до 8 ноября в надежде, что соглашение с Советами состоится.

Прошло восемь лет с тех пор, как мы покинули Англию, и, само собой разумеется, мысль о моем возвращении на родину меня очень волновала. Хотя и было решено, что мы пробудем в Англии всего только шесть недель, но какой-то внутренний голос подсказывал мне, что если мы покинем Петроград, то уже в него более никогда не вернемся. Несмотря на все неудобства и весь риск жить в городе, который с каждым днем все более терял свой культурный вид, мысль о том, что я должна была его покинуть навсегда, наполнила мое сердце грустью и страхом перед разлукой с тем, с чем я сжилась и к чему привыкла. Тем не менее день нашего отъезда еще совершенно не был определен, а в это время страшные тучи собирались на горизонте. Отец мой часто получал известия о близости большевистского переворота, но, когда обращался за разъяснениями к Керенскому и Терещенко, те уверяли, что не было никаких причин для тревоги, так как правительство держало в руках все нити управления страной и имело в своем распоряжении достаточно вооруженной силы, чтобы подавить каждую попытку мятежа. Керенский даже дошел до того, что уверял, будто очень хотел выступления большевиков, так как в таком случае у него будет повод употребить против них силу и арестовать их вожаков.

Первые признаки готовившихся беспорядков появились в субботу 3 ноября, когда к нам в посольство пришел отряд из 10–15 воспитанников Пажеского корпуса и сообщил, что ему поручена охрана здания. Все воскресенье, однако, прошло в полном спокойствии, но в понедельник один из пажей пожелал видеть моего отца и сообщил, что ему из достоверного источника известно о готовящемся свержении правительства и о его аресте большевиками. Случайно в этот день Коновалов, Терещенко и Третьяков завтракали в нашем посольстве и казались совершенно не взволнованными слухами о возможности их ареста, уверяя отца, что слухи эти были ни на чем не основаны. По их словам, если бы большевики произвели попытку вооруженного переворота, у правительства достаточно силы, чтобы ее подавить. Терещенко даже обсуждал очень спокойно нашу поездку в Англию, хотя мой отец заметил:

– Я поверю только тогда, что мы едем в Англию, когда буду сидеть в поезде.

– Я поверю этому только тогда, – добавил Терещенко, – когда мы переедем через границу.

Весь день прошел совершенно спокойно, но в шесть часов нас предупредили, что большевики готовят грандиозную демонстрацию, и вся столица будет оставлена без света. Однако что-то задержало приведение этого плана в исполнение. Рано утром во вторник правительство арестовало типографии некоторых левых газет, а также отдало приказ о задержании членов Военно-революционного комитета. Тем не менее положение становилось час от часу все более грозным, и после завтрака Терещенко заявил моему отцу, что придется отложить наш отъезд. Мой отец телеграфировал в Лондон о том, что он сможет выехать лишь тогда, когда положение в Петрограде несколько выяснится.

Днем я отправилась в склад Красного Креста и не заметила на улице ничего особенного. Однако, возвращаясь домой, я с удивлением увидела толпу, которая быстро переходила Троицкий мост. В том же направлении мчались извозчики, автомобили и даже трамвайные вагоны. Швейцар, встретивший меня у дверей с крайне озабоченным видом, сказал, что, по-видимому, отдано распоряжение поднять все мосты, на случай готовящихся ночью беспорядков, а потому магазины должны закрыться ранее, чтобы дать служащим возможность вернуться заблаговременно домой.

Беспорядки! Опять это грозное слово! Резкий ветер, пролетавший по пустынной набережной, казалось, повторял его со вздохом. По свинцовой реке плыли серые льдины; снежинки падали с белого бездонного неба; вооруженные рабочие, шедшие нестройной группой, бросали в толпу угрожающие замечания. Невольно я вспомнила о том, что не так давно мне еще было жаль расставаться с Россией, но теперь, в этот тревожный сумеречный час, при мысли о том, что день нашего отъезда снова откладывается, я вдруг почувствовала недоверие и даже страх пред этим угрюмым, неспокойным городом. Мурашки пробежали по моей спине, и мне до боли захотелось спокойствия лондонских площадей, деловой суеты улиц и солидной уверенности английского полисмена. Я стряхнула с себя эту нервность и вошла в вестибюль посольства мимо двух пажей, которые стояли на часах, мимо нашей канцелярии, откуда доносились гул голосов, щелканье пишущих машинок и непрерывная трель телефонных звонков. Верхний этаж, в котором висели портреты королевы Виктории, короля Эдуарда, королевы Александры, короля Георга и королевы Марии, тонул во мраке. Из бального зала слышен был стук швейных машинок и треск разрываемого коленкора. Из-под двери, которая вела в кабинет моего отца, виднелась полоска света, и я слышала смутный гул мужских голосов. Я догадывалась, что за этой дверью о создавшемся положении обменивались мнениями генерал Нокс, мистер Линдлей, советник посольства, и мистер Хюг Валпул, начальник британского отдела пропаганды. Я думала о том, что теперь все было совершенно иначе, чем до войны, когда ежедневно наша лестница была переполнена мужчинами в блестящих формах и женщинами в мехах и бриллиантах. В то время казалось, что посольство только было и создано для того, чтобы служить местом элегантной, беззаботной жизни, где постоянно звучал смех, и даже все грустное скрывалось под маской любезности, где никому и в голову не приходила возможность наступления дней террора, анархии и всеобщего опрощения.

В течение вечера ходили самые разнообразные слухи. Улицы были пустынны – мертвое молчание царило над городом, молчание, в котором слышался лишь шепот испуганных обывателей да маячили крадущимися тенями фигуры вооруженных рабочих. Говорили, что правительство уже пало, что гарнизон перешел на сторону большевиков и что Ленин и Троцкий сделались хозяевами города.

Рано утром на следующий день отец мой позвонил в Министерство иностранных дел, и ему ответили, что Терещенко не принимает и что он окончательно решил не ехать в Англию. Позднее слухи о том, что весь Петроградский гарнизон перешел на сторону большевиков, подтвердились. По городу ходили матросы, сошедшие с крейсера «Аврора» и трех миноносцев, стоявших у Николаевского моста. Никто в городе не делал даже попытки сопротивления новым хозяевам.

Таким образом, Керенский провалился опять, и публицист из ежедневной газеты, писавший о нем, оказался, увы, правым: «Он старается походить на Наполеона, но Наполеон был человек дела и немногих слов. Керенский – человек бездействия и многословия. Керенский и его правительство только пожали то, что посеяли». Когда в среду в четыре часа дня правительство призвало на помощь казаков, последние отказались выступить. Одни из них обвиняли Керенского в том, что он в свое время оставил кровь, пролитую казаками в июльские дни, неотомщенной, другие же отказывались защищать человека, который обвинил Корнилова в измене. Немного позже нам сообщили, что один из адъютантов «Наполеона малого» остановил автомобиль секретаря американского посольства Уайтхоуза и просил его одолжить машину главе Временного правительства, чтобы тот мог выехать из столицы и проехать в Лугу. Оттуда он пойдет во главе войск на Петроград и уже навсегда очистит его от большевизма. «Теперь, – уверяли его поклонники, – он имеет, наконец, случай проявить свою силу и спасти революцию».

А тем временем, почти без всякой борьбы, Петроград был сдан большевикам. Троцкий захватил крепость, и все остальные опорные пункты правительства сдавались без сопротивления. Министры засели в Зимнем дворце под охраной женского батальона и отряда юнкеров. В шесть часов вечера им было предложено немедленно сдаться. Так как ответа не последовало, с крепости было дано несколько холостых выстрелов в виде предупреждения. Вслед засим последовала атака матросов на позиции юнкеров и женского батальона. По направлению к Зимнему дворцу стреляли из сквера броневики, пулеметы и орудия с крепости. Крейсер «Аврора» дал несколько выстрелов из орудий крупного калибра. Однако матросы без офицеров не умели стрелять, и прицел был взят настолько неправильный, что во дворец попало со стороны Невы два или три снаряда. С другой стороны фасад Зимнего дворца был изуродован пулями, и окна были выбиты.

В нашем посольстве стоял оглушительный шум, хотя из наших окон мы видели лишь время от времени вспышки выстрелов в темноте. К двум часам ночи огонь прекратился, и наступила тишина. Немного позднее кричащая толпа солдат перешла через Троицкий мост, причем моему отцу сказали, что среди солдат находились министры Временного правительства, которых вели арестованными в крепость.

Женщины-ударницы и юнкера сопротивлялись матросам и солдатам с большим мужеством, но их подавили численностью. Когда внешнее сопротивление было сломлено, большевики ворвались через Эрмитаж в Зимний дворец и как буря пронеслись по парадным анфиладам зал и коридоров, все ломая и разрушая на своем пути. Министры, которые собрались в Малахитовой гостиной, видя, что всякое дальнейшее сопротивление бесполезно, сдались и были арестованы.

На следующее утро казалось, что военные действия окончены и, хотя улицы были полны вооруженными рабочими и солдатами, в воздухе носилось большое возбуждение, обычная жизнь в городе продолжалась как ни в чем не бывало. Днем в посольство явились два офицера, бывшие инструкторами в женском батальоне, и со слезами на глазах просили мою мать спасти женщин-доброволиц, которых взяли в плен в Зимнем дворце и заперли в казармах Гренадерского полка. Генерал Нокс тотчас же отправился в Смольный институт, который являлся штабом большевиков, и здесь, после продолжительной беседы с представителями новой власти, ему удалось освободить всех женщин-доброволиц. Посещение Смольного на другой день после переворота, когда все еще дышало мщением и злобой, являлось большим риском для генерала Нокса, тем более что у большевиков не было никаких оснований предполагать, что Англия признает новую власть. Но, быть может, последнее обстоятельство более всего импонировало большевикам, которые хотя и не признавали европейских международных обычаев, но своих отношений с союзниками, несомненно, осложнять не хотели.

Я думаю, что это непризнание новой власти и ее тайная боязнь европейских держав являлись самой надежной защитой моего отца, так как, конечно, жизнь его в тот момент подвергалась большой опасности. Мы располагали определенными данными о заговоре на его жизнь, и ненависть русских низов постоянно подогревалась немецкими агентами. «Сэр Джордж Бьюкенен все еще царствует в Петрограде», – говорилось в одной из прокламаций, которые были сброшены над русскими окопами с немецкого аэроплана. «Он навязывает свою волю русскому народу, и, пока он будет в Петрограде пить русскую кровь, не будет ни мира, ни свободы». Лондон настаивал на его возвращении в Англию, но мой отец ответил, что он полагал бы более целесообразным задержаться в России. Два дня спустя он получил от Артура Бальфура телеграмму следующего содержания:

«Мы очень ценим ваше намерение остаться на вашем посту и выражаем вам еще раз чувства симпатии правительства Его Величества, а также наше полное доверие к вашим поступкам и суждениям. Вам предоставляется переехать в Москву или же другой русский город по вашему выбору, если сочтете это необходимым, но советуем вам принять все меры к вашей охране и безопасности».

Тем временем большевики старались составить новое правительство, и Троцкий был назначен комиссаром иностранных дел. Однако чиновники Министерства иностранных дел отказались с ним работать, и, когда он явился в здание у Певческого моста, он нашел там пустые комнаты и голые столы. Большинство народных комиссаров встретили в других министерствах такое же враждебное отношение. Русская бюрократия встретила новую власть абсолютным бойкотом.

Всеми политическими группами, враждебными большевикам, был сформирован Комитет общественного спасения, который, воодушевленный слухами о том, что Керенский во главе казаков приближался к столице, 11 ноября поднял кадетов и юнкеров на восстание против узурпаторов. Отель «Астория», Главный телеграф и телефон и Инженерный замок, находившийся против Марсова поля, были заняты юнкерами, и, войди в тот день Керенский в Петроград, он мог бы занять город и в корне подавить большевистское восстание. Но, как всегда, он не оправдал возлагавшихся на него надежд.

По своему обыкновению, он говорил без умолку вместо того, чтобы действовать, раздумывал, издавал приказы, которые никем не исполнялись, и потом их отменял, пока казачий отряд генерала Краснова не деморализовался окончательно и не отказался двигаться вперед.

В Царском Селе, которое было занято войсками Временного правительства, большевики снова одержали успех. В Петрограде юнкера, в борьбе против подавляющих сил большевиков, были раздавлены. «Астория», Городская телефонная станция и Владимирское военное училище были заняты матросами и солдатами. На Суворовской площади были установлены полевые орудия с дулами, наведенными на Инженерный замок, и юнкерам было дано двадцать минут на то, чтобы сдаться. Наше посольство находилось в опасности. Пажи, которые его охраняли, должны были переодеться и скрыться, и их место заняли польские легионеры. Отец мой получил предупреждение, что Троцкий намеревается захватить английское посольство в ночь на 12 ноября, и, хотя несколько английских офицеров несли у нас всю ночь дежурство вооруженные, кроме стычки между броневиками и группой солдат, не имевшей, по-видимому, отношения к занятию нашего посольства, ничего не произошло.

Было, однако, совершенно ясно, что анархия воцарялась в столице окончательно. Ежедневно убийства, расстрелы и грабежи стали уже заурядным явлением. С каждым часом Петроград опускался все глубже и глубже в хаос и развал. В городе хозяйничали солдаты и матросы. Без пропуска нельзя было выходить. Какой-то офицер, не имевший его, был застрелен перед окнами посольства. Мальчик, шедший по набережной, был расстрелян на месте, потому что был заподозрен в том, что он переодетый кадет, и несчастное его тело так и осталось лежать на мостовой.

В Москве происходили гораздо более сильные бои, чем в Петрограде. Говорили, что там во время боев пало не менее двух тысяч человек убитыми. Юнкера заняли Кремль, и борьба за овладение им длилась несколько дней. Но и в Москве большевики оказались победителями. Корнилову удалось бежать переодетым и пробраться на Дон к атаману Каледину. Армия Керенского перестала существовать, а сам он бесславно исчез. К концу недели одна из газет опубликовала его беседу с генералом Красновым, в которой Керенский впервые открыто признал свои непоправимые ошибки.

16 ноября Керенский вызвал генерала Краснова. Когда Краснов вошел, глава Временного правительства встретил его с пепельно-серым от страха лицом, но тем не менее нашел в себе силы резко крикнуть:

– Генерал, вы предали меня! Известно ли вам, что ваши казаки решили меня арестовать и передать большевикам?

Очень спокойно генерал Краснов ответил утвердительно и добавил откровенно:

– Вы потеряли последние симпатии.

– Даже среди офицеров? – жалобно спросил Керенский.

Генерал пожал плечами:

– Офицеры, более чем кто-либо, настроены против вас.

Вероятно, Керенский до тех пор еще имел какие-то надежды. Но теперь, перед лицом грозившей ему опасности, он тихо произнес:

– Что же я должен делать? Мне остается только застрелиться.

Старый солдат был взбешен этой истерической выходкой и раздраженно крикнул:

– Если вы хотите поступать, как честный человек, то должны немедленно отправиться под защитою белого флага в Петроград. Вы в качестве главы Временного правительства явитесь в Военно-революционный комитет и начнете с ними переговоры о дальнейшей судьбе нашего отряда.

Керенский замолчал, потом, внешне послушный, согласился последовать совету Краснова, хотя категорически отказался от эскорта матросов. Он их боялся до смерти. Он упрямо настаивал на том, что отправится в Смольный один, так как, по-видимому, мысль его уже была занята планом побега.

– Я ничем не могу вам помочь, – сказал ему Краснов, – если вы взяли на себя столь громадную задачу, то должны быть стойки.

И, видя, что терпение генерала кончается, Керенский поспешил дать свое согласие:

– Хорошо, хорошо… Я поеду ночью.

– Почему же ночью? – спросил генерал. – Ведь тогда же это будет бегство. Уезжайте открыто и совершенно спокойно, чтобы весь мир мог сказать, что вы не бежали.

Керенский снова сделал вид, что согласился, и тогда Краснов вышел отдать распоряжения о том, чтобы отряд казаков сопровождал бы Керенского в Смольный. Но Керенский вовсе не был оставлен и покинут всеми, так как час спустя один из казаков доложил генералу Краснову, что, несмотря на все предпринятые поиски, Керенский исчез бесследно. Говорили, что он скрылся, переодетый матросом, и ему удалось достигнуть Франции, где он имел беседу с Клемансо и просил помочь ему в воздаяние тех жертв, которые Россия понесла во время войны. Но получил короткий и резкий ответ от «Тигра»:

– Россия – нейтральная страна, и это страна, которая ведет переговоры о мире с нашими врагами.

Глава 22

Пародия на правительство

Невозможное стало возможным, и Ленин овладел не только Петроградом, но и всей Россией, и управление величайшей в мире страной находилось в руках людей, которые не имели об этом ни малейшего представления.

Среди смуты, всеобщего развала и анархии невольно возникал вопрос, почему же не нашлось ни одного человека, который мог бы противостоять большевистскому насилию, и весь русский народ позволил ничтожному меньшинству захватить власть над страной, не сделав никакой попытки для борьбы за свободу и свое благополучие. Секрет успеха большевиков заключался в их единении, дисциплине и быстрых и решительных действиях для достижения намеченной цели – качества, совершенно отсутствовавшие в других русских революционных партиях.

Если бы Корнилов находился во главе армии, он, без сомнения, овладел бы Петроградом. Зная, что Временное правительство свергнуто, армия последовала бы за ним без всяких колебаний, и весьма возможно, что история России и будущее всего мира сложились бы совершенно иначе, чем теперь.

Вначале еще существовали надежды, что будет составлено коалиционное социалистическое правительство, при участии левых эсеров, но вскоре большевики овладели положением всецело. Они постоянно усиливали свои позиции, уничтожив свободу печати и вооружая своих сторонников-рабочих. Пробуя свои силы, они отдали приказ об аресте товарища министра иностранных дел Нератова, и в то же самое время Троцкий вел на митингах открытую агитацию в пользу производства обыска в английском посольстве.

Несмотря на уничтожение свободы печати, газеты продолжали выходить, но каждый день под другими названиями. Одна и та же газета выходила то под названием «Дни», то под названием «Вечер», «Утро», «Ночью» и, наконец, «Темною ночью». И во всех этих газетах можно было читать статьи ярко враждебного Ленину направления. Они призывали русский народ сбросить с себя власть этих крайних фанатиков, повторяли на все лады, что страна идет к гибели и разложению, и напоминали о священных обязательствах, принятых Россией перед союзниками. Иногда в газетных статьях высмеивались Ленин и другие вожди большевиков.

20 ноября Крыленко, который сделался комиссаром по военным делам, отдал приказ генералу Духонину заключить немедленное перемирие с немцами на фронте. Когда генерал Духонин отказался это сделать, Крыленко начал сам переговоры о перемирии. Союзные представители, находившиеся на фронте, протестовали против этого, но Троцкий послал воззвание солдатам, призывая их к немедленному заключению мира, так как союзники побуждают Японию напасть на Россию со стороны Дальнего Востока и начать таким образом новую войну…

Большевистское правительство не было признано союзниками, но между ними и Смольным тем не менее поддерживались неофициальные отношения, при посредстве консулов. 27 ноября моим отцом была послана в Англию следующая телеграмма:

«Я разделяю многое из того, что выразил генерал Нокс относительно безнадежности создавшегося положения, и считаю необходимым пересмотреть наше отношение к России. По-моему, единственным выходом для нас является освобождение России от принятого царским правительством обязательства не заключать мира без общего согласия всех союзников. Необходимо дать понять русскому народу, что, сознавая, как он утомлен войной и дезорганизацией, которая является следствием революции, мы предоставляем ему полную свободу решить, желает ли он заключить мир на предлагаемых Германией условиях или же продолжать борьбу вместе с союзниками, которые, однако, не сложат оружия до тех пор, пока не получат гарантий прочного мира. Очевидно, что Германия стремится создать пропасть между нами и Россией, подготовляя себе почву для германского протектората, который она надеется получить над Польшей. То, что мы заставляем Россию вести войну против ее воли, только восстанавливает ее против нас. Я не сторонник сближения с большевистским правительством.

Наоборот, я надеюсь, что политика, предлагаемая мною, им только повредит, и они не смогут более упрекать союзников в том, что они ведут русских солдат на смерть ради достижения своих империалистических целей…»

При установившемся в России новом порядке вещей английские подданные становились на положение пленных. Троцкий заявил, что ни один из них, будь то даже женщина или же ребенок, не сможет покинуть России до тех пор, пока не будут освобождены два русских пораженца Петров и Чичерин, которые были задержаны в Англии. Он также угрожал немедленным арестом тех британских подданных, которые будут заниматься тем, что здесь называлось контрреволюционной пропагандой, и сделал официальное заявление, что, хотя до сих пор каких-либо враждебных выступлений по адресу английского посольства не было, Троцкий все же ни за что не ручается, если немедленно не будут выпущены на свободу Петров и Чичерин.

Почти ежедневно в большевистской печати появлялись угрожающие статьи по адресу моего отца, а 8 декабря генерал Ниссель предупредил моего отца, что Троцкий намеревается его арестовать, и просил соблюдать особую осторожность на улице, так как, хотя Смольный, быть может, и побоится напасть на посольство открыто, но на улице можно приписать все, что угодно, несчастному случаю. Мой отец ответил, что не может сидеть безвыходно дома, и решил не отказываться от своей ежедневной прогулки. Два дня спустя он попал на улице в перестрелку вблизи посольства и был спасен от большой опасности княгиней Трубецкой, которая проходила случайно мимо и уговорила его зайти в боковую улицу. После этого случая моя мать решила, что или она, или же я будем сопровождать отца в его прогулках. Ей сказали, что присутствие женщины уменьшает возможность нападения.

1 декабря на фронт выехали уполномоченные правительства, чтобы приступить к мирным переговорам, и тут впервые большевики показали себя. Они зверски убили генерала Духонина, который отклонил защиту батальона смерти. Он был буквально изрублен матросами на куски. Очевидно, новые правители России не верили в полумеры и в вечную фразу Керенского «Мы не должны проливать братской крови». Власть Советов была основана на терроре, страданиях, мучениях до того безжалостных и бесчеловечных, что она должна была захватить в железные тиски всю страну.

В течение первых недель большевизма не верилось, что этот нелепый режим может вылиться в какие-то постоянные формы. На знакомых улицах царила тишина и безлюдье. Вдоль домов крались одинокие вооруженные фигуры красногвардейцев Троцкого, которые грубо требовали пропуск. Иногда солдаты требовали, без всякой видимой причины, повернуть назад. Они просто коротко бросали: «Дальше нельзя». Разбитые окна, вывороченные столбы, подводы, лежавшие на боку без колес, сор, выброшенный прямо из окон на улицу. Повсюду видны были фигуры слоняющихся без дела солдат в грязных, рваных формах или же вооруженные рабочие, осыпающие прохожих непристойной руганью. А когда наступала ночь, то на улицах не было никакого освещения. Лишь иногда вдали виднелось прыгающее пламя костра, зажженного каким-нибудь красногвардейцем. Почти все трамваи были поломаны, и никто не заботился об их починке. Те, которые еще ходили изредка, были густо облеплены пассажирами. Нужно было обладать большой физической силой и ловкостью, чтобы суметь удержаться на подножке; тот же, кто был в числе счастливцев, попавших в вагон, уже не мог из него выйти на остановке, так были переполнены вагоны. В нашей повседневной жизни появилось много самых ощутительных неудобств. Угля было так мало, что по некоторым дням электрический ток отсутствовал. В другие дни он был лишь от шести вечера до одиннадцати. Продовольствия становилось все меньше и меньше. Хлеб был перемешан

с соломою и отрубями. Масла нельзя было достать ни за какие деньги. В неделю выдавалось на человека по одному яйцу, которое обыкновенно было тухлым. С каждым днем число магазинов, закрывшихся из-за недостатка товаров, все увеличивалось. Почти каждую ночь на улицах шла стрельба. Это обычно была облава на бандитов, которые грабили квартиры и магазины. Иногда по ночам в частные дома являлись с обысками. Красногвардейцы останавливали частные машины и реквизировали их.

Со мною тоже произошел подобный случай, когда мне раз удалось уговорить мою мать отпустить меня с знакомыми в балет. На обратном пути наш автомобиль был вдруг остановлен выстрелом из группы красногвардейцев. Нас окружило шесть или семь человек, вооруженных ружьями. Двое из них вскочили на подножку с наведенными на шофера винтовками. Предводитель этой шайки открыл дверцу машины и грубо крикнул, чтобы мы вылезали, так как машина нужна правительству. Секретарь посольства Брукс, который меня сопровождал, велел ему выйти и запереть дверцу, но красногвардеец рванул ее и пригрозил револьвером. Это не было пустой угрозой, но Брукс нашелся и указал на флаг на передке автомобиля и заметил большевику, что это – английская машина, и что если ее реквизируют, то у отряда будут крупные неприятности. Я очень боялась вернуться домой без машины, так как это поставило бы моего отца в совершенно невозможное положение – достать в Петрограде другую машину в то время было нельзя ни за какие деньги. Я осторожно вмешалась в разговор, заметив, что из театра еще возвращается немало людей в автомобилях и если красногвардейцам так уж нужна машина, то они ее найдут без особого труда. Испугался ли большевик осложнений, предсказанных Бруксом, или же решил действительно последовать моему совету, однако он угрожающе пожал плечами, вышел из автомобиля, отозвал своих людей и пропустил нас.

Мой совет, по-видимому, большевикам понравился, так как позже мы слышали, что по дороге из Мариинского театра были задержаны многие автомобили, причем пассажиров без всякой церемонии выставили в снег. Это происшествие было причиною того, что меня уже более не отпускали на автомобиле. Если же я выезжала, то только на извозчике в сопровождении британского офицера.

В нашей жизни прибавилась еще одна опасность. 7 декабря шайка солдат и матросов вломилась в винные погреба Зимнего дворца и разгромила их. Преображенский полк, стоявший в этот день в карауле, попробовал было оказать громилам некоторое сопротивление, но затем сам присоединился к ним. Всю ночь продолжалась дикая оргия, в которой приняло участие еще несколько полков, которые были посланы, чтобы ликвидировать беспорядки. В нашем посольстве мы слышали все время стрельбу, крики и рев пьяных и раненых, смешение рыданий и смеха, заунывные голоса, которые распевали русские песни. Известие о том, что погреба Зимнего дворца подвергались разграблению, быстро распространилось по городу, и толпы народа устремились к дворцу в надежде что-либо раздобыть. К дворцу подъезжали грузовики с солдатами и уезжали, тяжело нагруженные редкими винами. Рабочие наполняли свои карманы бутылками. Бабы приходили с чемоданами, корзинами и мешками. Тут же на улицах они старались продать прохожим шампанское или же дорогие ликеры. В полдень прибыл отряд моряков и два броневика, но количество пьяных солдат было столь велико, что оргия беспрепятственно продолжалась, и порядок восстановился только тогда, когда прибыли пожарные и затопили погреба. При этом много солдат, которые были слишком пьяны, чтобы выйти, потонули.

– Весь Петроград пьян! – патетически воскликнул Луначарский, и он не ошибался. Во всем городе пахло вином. Повсюду лежали пьяные солдаты. На мостовой валялись разбитые бутылки. Снег был во многих местах окрашен пролитым вином. Кое-где любители выпить пили вино из образовавшихся на снегу луж.

Днем я выехала с приятельницей на извозчике за покупками. Вести хозяйство в Петрограде в то время было очень тяжело. Лицо моей подруги было крайне озабочено, когда она просматривала длинный список съестных продуктов, которые нужны были ей для ее детей. В дверях одного магазина нам загородил дорогу бородатый мужик в полушубке.

– Магазин закрыт, – бросил он коротко.

– Как закрыт? – удивленно спросила моя приятельница. Под дверьми была видна полоска света.

Мужик пожал плечами…

– Потому что закрыт, – ответил он, стоя неподвижно перед нами.

Было бесполезно с ним спорить, и мы пошли в соседнюю лавку, где кое-что действительно нашли из того, что нам было нужно, но за товар запросили такие цены, что моя приятельница решила искать провизию в другом месте. Но когда мы попробовали проехать дальше, были остановлены отрядом вооруженных матросов, несмотря на то что я им показала пропуск Красного Креста. Не пропуская нас, они грубо приказали нашему извозчику, чтобы он повернул обратно, пока не поздно.

– Господи помилуй, – бормотал наш возница, потягивая синие вожжи и понукая свою худую белую лошаденку. – Они называют это свободой. Господи помилуй… Раньше лучше было.

Немного дальше на улице перед большим горевшим костром стоял пьяный солдат с разбитой бутылкой в одной руке и с револьвером в другой. За ним наблюдал, снисходительно улыбаясь, красноармеец, опершись на ружье. Солдат горланил песни и смеялся, покачиваясь, с опасностью для жизни, над горящим костром, иногда направляя дуло револьвера на прохожих, которые старались уйти поскорее от опасного места. Время от времени он стрелял в воздух. Немного далее другой солдат лежал ничком на снегу. Он держал в руках пустую бутылку. Перед ним в некотором отдалении, боязливо поглядывая на него, стояли два мальчика, а третий, более отважный, попробовал тем временем отнять у него бутылку в надежде найти в ней на дне несколько капель.

Казалось, что это был предел падения когда-то прекрасной столицы. Громадный темно-красный дворец, обезображенный пулями. Пустые казенные здания на Миллионной и на Дворцовой площади, на которой на высокой гранитной колонне стоял золотой ангел – молчаливый часовой былого величия. Позади покрытых снегом деревьев Адмиралтейского сада поднималась громадная серая тень Исаакиевского собора. На противоположной стороне реки низкие стены крепости казались угрожающими. Там, за стенами собора, были мраморные гробницы погребенных императоров, а высокий шпиль колокольни походил на грозный перст, указующий на небо.

Что ожидает все это? Было величие, традиции, вера в чудесное, послушание – неужели все это ушло и никогда более не вернется?

Основной чертой режима большевиков была политика разрушения. Прежде чем начать что-либо строить, они начали разрушать без разбора, и делали это с тупым упорством и маниакальным бессердечием. Было невыразимо страшно оставаться в стране, которая катилась в бездну. Казалось, что присутствуешь при страданиях любимого существа, которое погибает на глазах от неизлечимой болезни и которому нельзя ничем помочь. Смерть чувствовалась повсюду. На лицах прохожих не видно было ни улыбок, ни оживления, и я помню то странное впечатление, которое я как-то пережила, невольно рассмеявшись старой шутке. Звук моего голоса показался мне нереальным в глубокой тишине. А меня провожал взгляд, полный упрека, какой-то женщины с изможденным, серым лицом, и мне стало стыдно, как будто я сделала какую-то страшную неловкость или же совершила святотатство в храме, в котором стоял покойник…

Глава 23

Последнее прости

Комедия большевистской мирной конференции в Бресте продолжалась. Условия, поставленные немцами, были столь тяжелы, что даже Ленин и Троцкий не решались подписать с ними мира. 16 декабря было подписано перемирие, которое должно было продлиться до 11 января 1918 года.

Троцкий снова угрожал британским подданным и требовал дипломатической визы для своих курьеров. Тысячи офицеров и юнкеров пробирались на юг России и поступали в Добровольческую армию Корнилова и Деникина. По всей России крестьяне грабили и жгли имения, убивали помещиков или же изгоняли их из усадеб. В Одессе происходили бои на улицах. Кронштадтские беспорядки повторились в еще более сильной степени в Черноморском флоте.

Нам было, конечно, все это очень тяжело, но неизмеримо тяжелее было самим русским. У них душа исстрадалась за родину, был разрушен домашний очаг, последний уют, все, для чего они жили. Приблизительно в это время моя мать получила письмо от одной русской дамы, которая сидела в тюрьме по подозрению в контрреволюции. Это письмо лишний раз свидетельствовало о том, какие страдания переживали интеллигентные русские и как они были лояльны по отношению к союзникам.

«Дорогая леди Георгина! Прежде всего прошу меня извинить за мой плохой английский язык. Я знаю Ваш язык лишь настолько, чтобы сознавать, как трудно мне будет выразить мои мысли и чувства. Но это меня не останавливает, и я надеюсь, что отнесетесь снисходительно к моим ошибкам.

Давно мне хочется навестить Вас и побеседовать с Вами лично, потому что я знаю, какая Вы добрая и что на Вас можно положиться. Но еще больше я хочу Вас видеть, потому что Вы являетесь единственно достижимым олицетворением Англии. И в течение всех этих долгих месяцев, в продолжение которых мы надеялись и работали, и особенно в течение последних недель борьбы я никак не могла решиться на это. Мне казалось немыслимым вынести Ваш взгляд, узнать все то, что Вы думаете о нас, русских, Вы – хотя и наши союзники, но все-таки чужие.

Теперь, когда сижу в тюрьме, я имею право смотреть в глаза Вашей родине и считаю своим долгом рассказать Вам о моих чувствах и о чувствах, которые переполняют сердца многих русских.

Вам известно то восхищение, та любовь и вера, которую мы питаем к великим принципам свободы, великодушия и истинной демократии, за которые борется Ваша страна. Для всех тех из нас, которые смотрят на вещи здраво, Вы являетесь нашими лучшими, верными друзьями. Мы готовы пожертвовать всем ради свободы, чести и счастья нашей родины, и мы знаем, что только Англия и Франция могут нам помочь.

Вы должны понять, что только вследствие темноты нашего народа мы сошли с прямого пути веры и чести, и теперь в России идет страшная борьба сознательных людей против бессознательной грубой силы.

Я бы охотно сказала: будьте терпеливы с нами. Ведь я уверена, что правда и разум восторжествуют, но я слишком хорошо знаю, что терпение теперь стоит жизни многих тысяч людей, а потому я молчу. И все же каждый день ожидания – это выигранный день для нас.

Я слежу теперь по газетам за Вашими победами, как будто бы они были нашими, и день, когда Ваши войска вошли в Иерусалим, был радостным днем в моем одиночестве. Есть вещи, которые слишком сильно чувствуешь. Их нельзя выразить словами.

Вы не можете себе представить, каким свободным чувствуешь себя в тюрьме. Это такое необычное и сильное переживание, что его стоит испытать. Когда я буду свободной и физически, то есть когда меня выпустят на свободу, я обязательно приду к Вам, если когда-либо и как-нибудь смогу быть Вам или же Вашей родине полезной, я буду только счастлива возможности активно доказать мою любовь к Англии и ко всем тем великим, гуманным идеям и чувствам, которые она олицетворяет в моем воображении.

Примите мои сердечные уверения в моей признательности, дорогая леди Георгина, и искреннюю благодарность за все то, что Вы в свое время сделали для моего госпиталя.

Это письмо Вам будет передано нелегально, так что, пока я нахожусь в тюрьме, прошу Вас сохранить его втайне».

Увеличивавшаяся напряженность положения начинала все серьезнее отражаться на здоровье моего отца, и в начале декабря он заболел настолько тяжело, что доктор заявил, что, если отец не покинет Петрограда и не поедет отдохнуть, он снимает с себя всякую ответственность.

В ответ на телеграмму с просьбой о разрешении отпуска британское Министерство иностранных дел прислало свое согласие, советуя моему отцу не откладывать своего отъезда и выехать при первой же возможности. Было решено, что мы двинемся в путь, как только соберется Учредительное собрание.

В конце Рождества мы пригласили к нам в посольство на вечер чинов канцелярии, различных офицеров из военной и морской миссий и некоторых еще находившихся в Петрограде наших русских друзей. Это был последний вечер, который когда-либо давался в стенах британского посольства. К счастью, в этот вечер горело электричество, и громадные хрустальные люстры сверкали тысячами огней. Большие залы были переполнены. Был слышен смех, и, хотя у всех присутствовавших на вечере офицеров в кармане лежал заряженный револьвер и в канцелярии были приготовлены винтовки и патроны, пока все было тихо, мы старались немного позабыть вечную опасность, горечь разлуки, нужду и бедность, которые притаились позади тяжелых парчовых занавесей, которыми были задернуты окна.

Мы начали этот вечер с кабаре, которое было поставлено полковником Торнхиллом, и закончили его ужином. Этот ужин, хотя и не был похож на те банкеты, которые у нас бывали прежде, лишний раз подтверждал находчивость и изобретательность нашего повара, который преодолел все трудности раздобывания провизии и приготовил невероятное количество разнообразных блюд. Мы танцевали русские танцы, пели английские песни, пили за здоровье друг друга и выражали пожелания встретиться в будущем году на родине. Мы старались верить в то, что эта встреча действительно произойдет, хотели отогнать от себя мысли о разлуке и опасности, но над некоторыми из присутствовавших на вечере мужчин уже реяла тень смерти. Кроми, Валентин, Денис Герстин так и не вернулись никогда в Англию. Русский офицер, сидевший со мною за ужином, был зверски убит большевиками. Муж моей приятельницы, у которой я гостила в имении, был убит крестьянами в своей усадьбе. Княгиня Салтыкова, седая, с удивительно красивыми глазами, погибла в том же году от голода. Даже самому посольству не удалось избежать репрессий: большие его комнаты были превращены в казармы для грязных красноармейцев, и вскоре в этом когда-то прекрасном здании воцарилась мерзость запустения.

Через два дня после праздников отец мой почувствовал ухудшение своего недомогания, и доктор посоветовал нам немедленно уезжать. Поэтому мы решили не ждать открытия Учредительного собрания, и, после некоторых препирательств с Троцким, наш отъезд был назначен на 8 января.

Накануне нашего отъезда я с грустью шла по пустынным улицам города, который стал, после стольких лет жизни в нем, для меня моей второй родиной. Я чувствовала, что уже не скоро увижу его вновь. Стоял трескучий мороз. Ледяной ветер дул с Невы. Над домами расстилалось пасмурное серое небо. Снег, который никто не убирал, громоздился кучами, и через него с трудом прокладывали себе путь редкие сани и автомобили. С трудом, борясь против ветра, я перешла через Дворцовую площадь и зашла в Исаакиевский собор, чтобы еще раз поставить свечу перед чудотворной иконой Божией Матери. Обычно переполненный собор теперь поражал своей пустотой. Кое-где мерцали желтые свечи. Усталые женщины с изможденными лицами, с головами, повязанными платком, еле виднелись в сумерках. Священник в зеленом облачении стоял перед Царскими вратами, и его фигура ясно выделялась на фоне иконостаса.

Я вышла. На улице кружился снег. Вдали показалась статуя Петра Великого. Адмиралтейство, с желтыми стенами и светло-зеленой крышей, находилось влево от меня. Через реку виднелся старинный красноватый дворец князя Меншикова, вдали была крепость, Петропавловский собор, большие дома Каменноостровского, направо лежал Зимний дворец, с фасадом, изуродованным пулями.

Где-то на противоположном берегу прозвучал в зловещей тишине ружейный выстрел, и проходивший рабочий вызывающе захохотал. Порывы ледяного ветра поднимали вьюгу и залепляли снегом глаза. У моих ног я заметила голодную желтую собаку. Я не выдержала ее умоляющего взгляда и повернула обратно. Спотыкаясь и ослепляемая вьюгой, я бежала мимо пустых дворцов, в которых жило столько славных воспоминаний, мимо перекрестка на Миллионной, пока на Суворовской площади меня не остановила протянутая рука красноармейца.

– Гражданка, ваш пропуск…

Не обращая внимания на слезы, которые текли у меня по щекам, я вынула бумажку – я ее носила всегда при себе – и стала терпеливо ждать, пока он ее рассмотрит. Сплевывая в снег, он протянул мне мой пропуск обратно.

– Проходите, только будьте внимательнее в следующий раз.

В этот вечер я обедала в английском военном клубе на Миллионной, и полковник Торнхилл и два других британских офицера проводили меня до дому. Около казарм Павловского полка у стены стояла группа солдат. Им навстречу шел старый генерал. Его серая барашковая шапка и красные отвороты пальто на мгновение осветились через какую-то открытую дверь. Ни один из солдат, конечно, не двинулся, чтобы дать ему дорогу. Один даже неприлично выругался по его адресу. Английские офицеры, бывшие со мною, вытянулись и отдали честь. Лицо старика, похожее на восковую маску, осветилось грустной улыбкой.

– Его расстреляют, если он будет ходить в таком виде, – пробормотал один из моих спутников, глядя вослед высокой, прямой фигуре генерала.

– Тебя самого расстреляют, если ты не прибавишь ходу, – ответил кто-то из нас.

Офицеры тихо рассмеялись, и я почувствовала в их смехе оттенок удовлетворения, что встреча с солдатами прошла без инцидентов.

Вернувшись в посольство, я совершила бесконечное число раз прогулку между спальной и гостиной, складывая и разбирая вновь единственный сундук, который было разрешено каждому из нас увезти из России. Я собирала свои любимые книги и никак не могла решить, что мне надо было взять с собою. То же самое происходило и с моими платьями. В моем сундуке не помещалось и четверти моего гардероба, и я была в большом затруднении относительно того, что надо было с собою брать и что оставлять. Более всего я сожалела о моей шубе на беличьем меху с воротником голубой лисицы. Она не помещалась в моем чемодане, а надеть ее я не могла, потому что она была чересчур парадной. Мне было бесконечно жаль расстаться с ней, и даже теперь я часто думаю о том, как выглядит жена или дочь какого-нибудь комиссара, которая ее носит.

К вещам необыкновенно привязываешься. В наших комнатах каждая часть мебели, каждая безделушка были с чем-нибудь в прошлом связаны. Расставаясь с ними, я чувствовала, что оставляю здесь часть моей жизни, и в моем жизненном романе какая-то большая глава подошла к концу.

На другое утро мы поднялись очень рано, готовясь к путешествию. Электричество не горело. Зажженные свечи слабо мерцали в наших больших комнатах. Наверху лестницы одиноко горела керосиновая лампа. Прислуга плакала. Вильям был очень бледен. Дрожавшие тени людей суетились взад и вперед. Большие стеклянные двери ежеминутно открывались и закрывались, впуская за каждым входившим клубы холодного воздуха и снежные хлопья.

Момент расставания наступил слишком скоро. Я бросила еще один взгляд на большую парадную лестницу, с керосиновой лампой, мигавшей сквозь застилавшие мои глаза слезы, и вот мы уже на холоде раннего январского утра. Швейцар Юрий целует, всхлипывая, наши руки. Автомобиль трогается, с трудом нащупывая дорогу, занесенную снегом. В неясном утреннем свете все кажется каким-то царством теней. Широкая замерзшая река, дворцы вдоль набережной, церкви с золотыми куполами, большие дома с заколоченными окнами и дверями – все это на фоне серого неба казалось нереальным, призрачным.

Мы прибыли наконец на грязный Финляндский вокзал, наполненный бродившими солдатами. Отряд красноармейцев расталкивал публику. Маленькая группа лиц, приехавших нас проводить, вздрагивала от холода и переминалась с ноги на ногу. Комиссариат иностранных дел по требованию Троцкого отказался сделать распоряжение о том, чтобы для нас был приготовлен вагон. Но благодаря сговорчивости начальника станции, получившего от моего отца две бутылки коньяку, нам, однако, предоставили целый спальный вагон, и все мы, в том числе генерал Нокс, адмирал Стэнлей и шесть других офицеров, числившихся в составе различных военных и морских миссий, устроились очень удобно. Резко прозвучал свисток, заскрипели по снегу колеса, и наш поезд двинулся. Группа людей, стоявших на перроне, махала нам вслед руками. Я стояла у окна, и мимо меня промелькнуло смуглое, красивое лицо Кроми, голубые глаза Герстина и Вильям, по щекам которого текли крупные слезы. Поезд ускорял ход. Платформа скрылась из глаз. Петроград был уже далеко позади. Теперь на нашу долю оставались только воспоминания о долгих восьми годах, проведенных в России, о ее былом величии и традициях, которые теперь навсегда исчезли. И вдруг, когда наш поезд вышел за последний семафор, глазам моим представились пустые, покинутые дворцы вдоль набережной, голодная рыжая собачонка, смотревшая на меня жалобными глазами, и грязный красный флаг, который развевался над суровыми, темными стенами, построенными величайшим русским царем.

В поезде, конечно, не было вагона-ресторана, но мы взяли с собою достаточно провизии и развлекались тем, что завтракали, обедали и ужинали поочередно в купе друг у друга. Понедельник прошел сравнительно быстро. Зато следующий день показался нам бесконечно однообразным. Было нестерпимо холодно. Стекла окон совершенно замерзли. Сквозь ледяной узор можно было видеть однообразные снежные равнины, сосновые леса и бедные деревушки.

Было мало надежды, что мы к вечеру приедем в пограничный город Торнео, чтобы засветло перебраться через замерзшую реку на другой берег, где была уже Швеция. Поезд полз невероятно тихо, и с каждым новым километром снег по обеим сторонам полотна поднимался все выше и выше. В Улеаборге нас встретил британский консул и заявил, что, если нам даже удастся достичь границы до наступления ночи, мы все равно опоздаем на шведский поезд и будем вынуждены провести ночь в Хаапаранде. Казалось, что поезд никогда не уедет из Улеаборга, и, когда мы наконец добрались до Торнео, было далеко за полночь. Комиссар станции хотел сначала, чтобы мы покинули вагон и провели ночь на станции, но нам удалось его убедить оставить нас в вагоне.

Вначале предполагалось, что мы выедем из Торнео в десять часов утра в среду. Но пришлось около двух часов ждать на вокзале, после чего комиссар разрешил нам пересесть в низкие открытые сани, которые должны были перевезти нас через замерзшую реку Хаапаранду на шведский берег.

Безоблачное небо было холодно-голубое. Бесконечная снежная равнина тянулась по обеим сторонам дороги, без каких-либо признаков жилья. От солнца исходил какой-то странный свет – явление, как объяснил нам возница, имевшее что-то общее с северным сиянием. Было настолько холодно, что ресницы на глазах замерзли. Приходилось закрывать глаза и прятать лицо в мех. Ледяной ветер пронизывал насквозь. Наша поездка продолжалась около двадцати минут. Наконец наши сани остановились, и мы вышли из них совершенно окоченевшие. Наши ноги замерзли до такой степени, что мы ими с трудом двигали, и они потеряли всякую чувствительность. Нас встретили чистенькие, краснощекие шведские солдаты в синих шинелях, подбитых овчиной, и проводили в безукоризненно чистую комнату для ожидания на вокзале. Деревянная мебель, выкрашенная в желтую и голубую краски, веселые занавесочки на окнах, миловидная горничная, подавшая нам прекрасный кофе с горячими булками, – вся эта атмосфера добродушия и уюта, казалось, принадлежала к совершенно иному миру. И когда наши окоченевшие руки и ноги стали отогреваться, мы ощутили наконец всю радость возвращения к комфорту цивилизации и полной безопасности.

Несмотря на все это, день ожидания в Хаапаранде был довольно утомительным, так как после того, как мы съели великолепный завтрак, сервированный в гостинице, не оставалось ничего другого, как подсесть поближе к изразцовой печке и читать книгу или же дремать. И хотя более предприимчивые из нас вышли на прогулку, они довольно быстро вернулись обратно и сообщили, что термометр показывает 48 градусов ниже нуля.

В шесть часов мы пообедали, после чего отправились на вокзал, чтобы сесть в поезд, который шел в Стокгольм, куда мы без всяких приключений и прибыли, после сорокачасового, очень комфортабельного путешествия. Мы провели сутки в этом очаровательном северном городе, наслаждаясь роскошью и комфортом Гранд-отеля. Довольно неохотно отправились мы снова в путь в субботу вечером и прибыли в воскресенье ночью в Христианию, где мой отец получил телеграмму от Бальфура:

«Весьма сожалею о том, что Вы нездоровы. Военный кабинет выражает Вам свою самую теплую благодарность за выдающиеся заслуги, которые Вы совершили для блага вашей родины. Он надеется, что, после необходимого для Вас отдыха, Ваши силы будут восстановлены и Вы сможете продолжать Вашу полезную деятельность. К этим изъявлениям благодарности позвольте присоединить и мою самую искреннюю признательность за все Вами сделанное. Я разрешаю себе высказать Вам, что Ваше мужество, находчивость и твердость воли явились для нас полным откровением. Вы с честью поддержали благородные традиции и идеалы нашей родины».

Христиании мы совершенно не видели, так как выехали в понедельник рано утром. Было еще совсем темно, и во время короткого переезда на вокзал мы видели лишь замерзшие улицы с горевшими фонарями и спящие дома с закрытыми ставнями. Дневной переезд до Бергена продолжался очень долго и нас очень утомил. Из-за какого-то упущения администрации мы устроились в поезде довольно неудобно. Поезд, кроме того, опоздал, и мы, вместо того чтобы прибыть в Берген к обеду, прибыли на место только к ночи.

Странный маленький отельчик был переполнен постояльцами. Ввиду того что наш проезд надо было держать в строгом секрете, мы пробыли в этой гостинице лишь несколько часов и покинули ее в шесть часов утра. Нам пришлось на цыпочках пробираться по погруженным в сон коридорам, и невольно закрадывалась в голову мысль, не подсматривал ли за нами у одной из дверей какой-нибудь немецкий шпион, который должен был донести в Германию о том, что британский посол в России собирался переехать через Северное море.

Мне казалось, что даже автомобиль, везший нас на набережную, старался ехать как можно бесшумнее по узким, крутым улицам. Так же бесшумно поднялись мы на борт яхты норвежского короля «Геймдаль», которая должна была доставить нас в открытое море навстречу высланному за нами английскому крейсеру. Раннее пробуждение и холодное утро возбудили наш аппетит, и мы, прекрасно позавтракав, вышли на палубу, радуясь, что наше бесконечное путешествие уже подходит к концу. Однако тихое, пасмурное утро вдруг сменилось снежной вьюгой, которая делалась все сильнее и сильнее. Снег шел так густо, что маленькая миноноска, нас сопровождавшая, была еле видна.

Командир яхты выглядел очень озабоченным, и, когда мы его спросили, можно ли ожидать, что погода прояснится, он отрицательно покачал головой и добавил, что в такую погоду крейсеру будет весьма трудно отыскать место для нашей встречи. Несмотря на это, мы подошли к намеченному месту и прождали там наш крейсер более часа. Миноноска, которая нас сопровождала, разъезжала по морю в различных направлениях, но привозила неутешительные вести. Наконец командир решил, что ждать не стоило, и спросил нас, предпочитаем ли мы остаться на яхте или же возвратиться в Берген. Яхта была невелика, и комфорт на ней был весьма скромен. Но было решено, что для нас слишком рискованно возвращаться в Берген из-за немецкого шпионажа, и мы на некоторое время зашли в небольшую, защищенную горами бухту, где решили стоять до тех пор, пока не получим известия о прибытии крейсера.

Любезность командира не имела границ. Он сделал все, что было в его силах, в ущерб себе и своим офицерам, чтобы устроить нас на яхте как можно комфортабельнее. Он предоставил в наше распоряжение свою каюту и каюту старшего офицера и вообще старался всячески услужить нам. Несмотря на то что мы порядком таки опустошили его запасы провизии за завтраком, он угостил нас прекрасным обедом, высказывая, однако, опасения за недостаток провизии на другой день, так как на яхте совершенно не были подготовлены к столь долгому пребыванию на ней многочисленных гостей. Я вспоминаю, как одна миноноска подошла к борту яхты, и по трапу поднялся офицер.

– Он привез нам известия о крейсере? – с надеждой спросили мы командира.

– Нет, – невозмутимо ответил тот, – он привез нам рыбу к обеду. Это почти так же существенно.

Поздно вечером буря несколько улеглась, хотя ветер все еще ревел, и плавание по Северному морю не предвещало ничего доброго. Однако в нашей маленькой бухте, защищенной снежными горами, море было гладким и спокойным. Мы провели очень спокойную ночь. На следующее утро иногда шел снег, иногда же проглядывало солнце. Нам сообщили, что крейсер уже приближается, и вот мы, со смешанными ощущениями радости и страха, вышли к нему навстречу. Чувство гордости наполнило наше сердце, когда он наконец представился взорам – большой, серый, на фоне бурного неба. «Это „Ярмут", – объяснил нам капитан, – превосходное судно! Им командует капитан Грейс, и я убежден, что ваше путешествие пройдет вполне благополучно».

Он проводил нас до самой шлюпки, держа фуражку в руке, и простился с нами изысканно-любезно. И хотя это долгое ожидание нас раздражало, теперь, когда момент расставания наступил, нам было уже жаль покидать гостеприимный «Геймдаль» и его маленького командира с лицом морского волка и голубыми, как море, глазами.

К этому времени буря усилилась, и нам было очень трудно пересаживаться со шлюпки на крейсер. Дело в том, что «Ярмут» вышел в море с запечатанным пакетом, и сам капитан не знал, кого он должен будет везти. Нам пришлось карабкаться с опасностью для жизни из шлюпки на трап судна. Тем не менее командир крейсера сделал все, что было в его силах, чтобы сделать наш переезд удобным. Ночь казалась бесконечной. Оглушительный шум моря мешал заснуть. Наконец к утру буря стала затихать, и я смутно вспоминаю теперь матроса, который вычерпывал воду из каюты. Вслед за тем я заснула, а когда проснулась, сияло солнце. Я вышла на палубу и, когда увидала берега Шотландии, к моему горлу подступили слезы, и я поняла, что значило снова увидеть родину после столь долгих лет пребывания на чужбине. Повсюду виднелись военные суда под английским флагом. Командир торжественно провозгласил тост в честь моего отца и объявил, что теперь мы можем считать себя вне опасности. Ночью ему сообщили, что за «Ярмутом» гналась немецкая подводная лодка. И он добавил, что только благодаря сильной буре нам удалось от нее уйти. Он также просил моего отца послать приветствие английскому миноносцу, сопровождавшему нас, так как в такую погоду это являлось подвигом.

Мы спустились на берег в Лейсе к четырем часам дня. Наше путешествие, вместо четырнадцати часов, продлилось двадцать шесть. И вид первого английского полицейского, такого уверенного и солидного, пробудил в моей душе непередаваемое чувство спокойствия и уверенности, чувство, которое я уже не испытывала почти целый год…

Глава 24

Послесловие

Вначале русская революция вызвала чувство удовлетворения в широких кругах английского народа. Лишь некоторые, более умеренные элементы нашего общества, принадлежавшие к правившим сферам, не разделяли этих чувств. Они хорошо сознавали, что революционная обстановка губительно отзовется на настроениях русской армии и уничтожит военную дисциплину. Ллойд Джордж, однако, не разделял этого мнения и был, по-видимому, одним из немногих образованных англичан, который приветствовал новый порядок вещей в России, находя его выгодным для Великобритании. В телеграмме, которую послал Временному правительству в самом начале революции, он писал:

«Я верю, что революция, на которой русский народ заложил прочный фундамент свободы, является самым большим подспорьем для достижения целей, ради которых союзные государства ведут борьбу с 1914 года».

В речи, которую произнес Ллойд Джордж в Глазго, он выразил еще больший восторг. «Россия – свободна, – заявил он, – и представители России на мирной конференции по окончании войны будут представителями свободного народа, который построит свое будущее на основах демократии».

Отступление русской армии, неуверенность и колебания Керенского и его сподвижников, а также их неумение выполнять раз данные обещания возбудили наконец английское правительство и английское общественное мнение против России. Для них всех те кошмарные события, которые мы все пережили, были чужды и непонятны. У них не было ясного представления об истинном положении в России, и они были склонны валить в одну кучу ошибки императорского правительства, бесхарактерность Временного правительства и предательство большевиков.

– Россия предала нас! Россия бросила нас! Россия вышла из войны, взвалив на нас всю тяжесть германского натиска!

Это были слова, которые мы слышали повсюду. Роль, сыгранная Россией в начале войны, ее безумное наступление в Восточную Пруссию, на котором так настаивали французы, потери лучших кадровых частей, которые она понесла, не считаясь с дальностью русских расстояний, и которые были в пятнадцать раз больше немецких потерь, – все это было позабыто.

Для нас, прибывших в такой момент в Лондон, подобный подход к русскому вопросу был непостижим. В адрес государя и государыни распространялись самые нелепые обвинения, читались запоем самые абсурдные книги, вроде книги Ле-Ке. Подобные издания считали чуть ли не официальными документами, верили в то, что императрица была немецкой шпионкой и сносилась с Вильгельмом. Рассказывали о немецких интригах при русском дворе, о продажности русских генералов или же жестокости русских офицеров. Все, что касалось России, изображалось в самых темных и мрачных красках.

В то время слово «большевик» еще было неизвестно в Англии. Люди спрашивали друг друга, что оно обозначает. Все думали, что большевики были просто кучкой хулиганов, беглых арестантов и всякого сброда, с которыми было легко справиться при помощи нескольких залпов из орудий. Никто не имел реального представления о том новом факторе в мировой политике, который народился на востоке Европы.

Мой отец был сам склонен к оптимизму в начале революции и верил в силу воли, дальновидность и политический талант Родзянко, Милюкова и Гучкова, несмотря на то, что он никогда не сочувствовал идее свержения в России монархического строя. Он был вообще против всякого переворота во время войны. Однако натиск революции разбросал, как щепки, во все стороны членов Государственной думы, и они должны были отступить перед этим стихийным движением, а тот факт, что император отрекся не только за себя, но и за своего сына, уничтожил все надежды на сохранение в России монархического строя.

По приезде в Англию отец мой был засыпан поздравительными письмами, телеграммами, приглашениями и просьбами об интервью. Однако он находил, что Министерство иностранных дел и правительство держали себя враждебно по отношению к нему. В первые же две недели своего пребывания в Лондоне отец мой засел за очень обстоятельный письменный доклад о положении в России. Но когда он явился в Министерство иностранных дел, чтобы его представить, и велел доложить о своем приходе статс-секретарю, ему ответили, что статс-секретарь занят, и его принял второй секретарь, Гермсворт. Мой отец сказал ему, что он представляет доклад, который может быть очень интересным для правительства. На это Гермсворт ответил, что отец мой потерял напрасно время, так как министерство находится в постоянном контакте с Артуром Гендерсоном, который дает все необходимые сведения о России.

– У вас есть корзина для бумаги? – спросил мой отец спокойно. И, получив утвердительный ответ, разорвал свой доклад на мелкие куски и оставил министерство.

Мысль получать информацию о России от Гендерсона являлась совершенно непостижимой, и оставалось предположить, что или отец мой являлся жертвой нелюбви к нему Ллойд Джорджа, или же министерство недооценивало познания в области русских дел Артура Гендерсона, который сам черпал все сведения на эту тему у моего отца во время своего пребывания в Петрограде.

Когда мой отец получил приглашение на завтрак к премьер-министру, он встретил там то же отношение. И хотя он рисковал своей жизнью и здоровьем, оставаясь на посту в России, с ним обращались как с человеком, совершенно ненужным, и пренебрегали его советами и указаниями. В то время в Петроград был командирован Брюс Локкарт со специальной миссией, и моему отцу сказали, что, так как он находится в Лондоне, в его советах не нуждаются. Сведения, которые поступали от Локкарта, были современны и давали более полное представление о положении в России.

Вполне понятно, что мой отец и Ллойд Джордж не питали друг к другу ни малейшей симпатии. Трудно было себе представить две столь диаметрально противоположные натуры, чем эти два человека. Неприязнь Ллойд Джорджа к моему отцу была столь сильна, что превалировала над рассудком. Английский премьер никак не мог простить отцу, что он осмеливался откровенно критиковать его политику по русскому вопросу в 1918 году.

А между тем положение в России становилось все серьезнее. Большевистское правительство бросило вызов всему цивилизованному миру. Оно надеялось, что Англия, занятая борьбой на Западном фронте, ничем не ответит на убийство царской семьи, или же оно, во всяком случае, не будет слишком замечено в Европе. Однако большевики все же не были уверены в себе и опасались неблагоприятных последствий. Это доказывает, что сообщение, выпущенное советским правительством по поводу убийства в Екатеринбурге, замалчивало половину фактов, имевших место в ночь на 17 июля 1918 года.

«В ночь на 17 июля, – говорилось в официальном советском сообщении, – по приказу Екатеринбургского Совета расстрелян бывший царь Николай Романов. Его семья переведена в безопасное место».

Даже сэр Карл Эллиот, в своем первом рапорте об убийстве, заявлял, что императрица, вместе с великими княжнами и цесаревичем, были увезены в поезде в неизвестном направлении.

В Тобольске заключение царской семьи проходило в более или менее мирной обстановке. Губернаторский дом, хотя и лишенный какой-либо роскоши, все же был довольно комфортабельным. Красноармейцы, караулившие царскую семью, держали себя в границах приличия. Их начальник – полковник Кобылинский – был честным и прямым солдатом, которому удалось добиться от караула, чтобы солдаты относились к царственным узникам с должным уважением и даже с симпатией. Однако ранней осенью Керенский послал в Тобольск еще двух новых комиссаров, которые ввели в режиме заключенных новые стеснения. Когда же Временное правительство было свергнуто, заключенные должны были готовиться к худшему. Надежды на возможное освобождение делались маловероятными. Безнадежная попытка молодого офицера Маркова организовать побег царской семьи, бесконечные интриги и разочарования – все это являлось словно продолжением ударов злого рока, который неотступно всю жизнь преследовал Николая II. Попытка освободить царскую семью, предпринятая таинственным Яковлевым, была также обречена на полный провал.

Снабженный всеми необходимыми мандатами и документами от Советов, Яковлев прибыл в Тобольск с приказанием увезти царскую семью в Москву. Опасная болезнь цесаревича помешала осуществлению этого плана, так как императрица в отчаянии умоляла позволить им всем остаться вместе. Тем не менее Яковлев настаивал на немедленном отъезде, и, после продолжительного разговора с государем, который так и останется навеки тайной, было решено, что государь и государыня с великой княжной Марией двинутся в путь. Остальные же великие княжны должны будут остаться в Тобольске с Алексеем Николаевичем. Весною 1918 года наступила оттепель, и дороги стали непроезжими. Первая часть пути должна была быть совершена на лошадях. Медленное и неудобное путешествие, вероятно, было настоящим мучением для государыни. Но она не жаловалась.

В Тюмени их ожидал поезд, но не успели они двинуться вперед, как им сообщили, что путь разобран красноармейцами. Им пришлось повернуть обратно, но, не доезжая Омска, их опять остановили, и Яковлев получил приказание немедленно доставить пленников в Екатеринбург. Там их ожидал комиссар-еврей Голощекин, и Яковлеву, который по неосторожности оставил большую часть своего конвоя в Тобольске, пришлось сдать своих пленников этому жуткому человеку.

Некоторые предполагали, что Яковлев был эмиссаром германского императора, который поручил ему доставить царскую семью за границу. Другие говорили, что он был царским офицером, прикинувшимся большевиком, и пытался во что бы то ни стало спасти царскую семью. Подлинное имя и дальнейшая судьба Яковлева так и остались неизвестными, и он исчез в хаосе и урагане Гражданской войны, оставив по себе впечатление преданности своему государю и мелькнув, как луч света, в этих непроглядных сумерках отчаяния и безнадежности.

Жизнь в Екатеринбурге не была похожа на прежнее содержание в Тобольске. Дом купца Ипатьева, который реквизировали для содержания пленников, был мал, примитивен и в невозможно грязном состоянии. Когда оставшиеся в Тобольске великие княжны и цесаревич впоследствии прибыли в Екатеринбург, оказалось, что в доме не было достаточного количества кроватей, и несчастные девушки были вынуждены спать на полу. Еда была простая и дурного качества, но это не мешало караульным отнимать у узников пищу, если солдатам приходилось что-нибудь по вкусу. У царской семьи совершенно не было личной жизни. Нередко великие княжны были вынуждены менять белье в присутствии красноармейцев, и последние делали по их адресу оскорбительные замечания. Их наиболее верные слуги были удалены в тюрьму и там расстреляны. И даже тогда московские палачи не были удовлетворены. Под предлогом какого-то непорядка или послабления, оказанного пленникам, был смещен со своего поста командир охраны Медведев, и его заменил бывший каторжник Янкель Юровский. Русские солдаты были заменены латышами.

Нет никакого сомнения, что кошмарное преступление 17 июля было совершено по непосредственному приказу из Москвы. Так же несомненно, что большевики пробовали скрыть от мирового общественного мнения размеры и подробности екатеринбургского злодеяния. «Мир никогда не узнает, что мы сделали с ними», – нагло хвастался Войков, один из участников убийства, после того, как тела царской семьи были изрублены, облиты серной кислотой и сожжены в лесу, куда они были перевезены. Но когда некоторое время спустя войска адмирала Колчака заняли Екатеринбург, выяснилось, что в подвалах Ипатьевского дома было расстреляно несколько человек. И вот постепенно цепь неопровержимых доказательств и свидетельских показаний привела следственные власти к куче пепла в лесу, и тогда для всех стали ясными подробности екатеринбургской трагедии.

По всей вероятности, война притупила человеческие чувства, или же слишком кошмарна была правда, чтобы ей можно было поверить. Вообще же английское общество, получая все новые и новые данные о зверствах большевиков, качало головами от недоверия и ужаса и потом старалось поскорее позабыть обо всех этих тяжелых вещах. Конечно, зверское убийство двоюродного брата английского короля, его жены, его малолетнего сына и четырех дочерей, из которых одна предназначалась в жены будущему английскому королю, – все это вызвало в Англии в известных кругах взрыв негодования. Но оно было не слишком продолжительным. Та таинственность, которой было окружено екатеринбургское преступление, открывала бессознательным пособникам большевиков возможность об этом преступлении быстро позабыть…

Некоторое время спустя в Петрограде произошло убийство Урицкого, и ЧК обнаружила контрреволюционный заговор. Все это послужило поводом к разгрому большевиками британского посольства в Петрограде. Когда в него попробовал ворваться отряд красноармейцев, он был встречен в вестибюле капитаном Кроми с револьвером в руках. Кроми был убит на месте. Консул Вудхоуз и все члены британской миссии были брошены в тюрьму. В Москве на генеральное консульство было совершено нападение, и господин Локкарт, изменивший теперь свое мнение относительно большевиков, был арестован и едва избежал расстрела.

Кроми заставили занять пост морского агента в Петрограде. Когда же был подписан Брест-Литовский мир, и весь состав английского посольства в Петрограде покинул Россию, Кроми остался в этом городе с целью предотвратить передачу в руки немцев русского военного флота. Большевики ненавидели Кроми, и он был обречен, так как они знали, что он должен был взорвать русские суда прежде, чем они попадут в руки немцев. Его также подозревали в организации контрреволюционных заговоров. На жизнь Кроми в Петрограде были совершены два покушения, и раз он даже был вынужден, выбравшись через окно, бежать из посольства через крышу. Его письма были полны большой душевной усталости. Он скучал по родине, мечтал о том, как вернется на корабль и заживет прежнею жизнью. «Мне надоела политика, основанная на вероломстве и обмане», – писал он мне как-то. А в своем последнем письме говорил: «Как я это все презираю! Если бы вы знали, как низко пал Петроград! Если бы вы только видели, что большевики из него сделали! Последняя неделя была еще хуже обычного. Как долго все это продлится?»

Его конец пришел 31 августа на ступеньках английского посольства. Он все же дорого продал свою жизнь, убив в свою очередь двух красноармейцев. Большевики сначала отказались выдать его тело для погребения.

И только после долгих хлопот датскому посланнику Скавениусу удалось получить труп Кроми. На погребении Кроми присутствовал весь дипломатический корпус, но до кладбища, ввиду угрожающего настроения в городе, гроб с останками героя могли проводить только два или три французских офицера.

Военное министерство в своем докладе о разгроме британского посольства, составленном на основании донесений голландского поверенного в делах, заключило свой опус следующими словами:

«Все изложенное указывает, насколько грозно современное положение в России. Если не будет положен конец большевизму, то всему цивилизованному миру грозит страшная опасность. Это не преувеличение, а сама истина. И тот факт, что германский и австрийский консулы присоединились к протесту нейтральных миссий, свидетельствует о том, что опасность большевизма сознают даже в германских и австрийских кругах. Целью совместных действий мировых держав является уничтожение большевизма в корне. Если этого не последует, он распространится по всей Европе и даже по всему миру, так как он организован и управляется евреями, у которых нет национальности, единственным стремлением и целью которых является разрушение существующего порядка. Единственным способом предотвращения этой опасности является коллективное выступление всех держав».

После убийства Урицкого красный террор достиг небывалой беспощадности и силы. Аресты и расстрелы сделались в России заурядным явлением. Вся Россия была ввергнута в беспросветную нужду, страх, голод и эпидемические болезни. Героическая борьба белых армий пробуждала надежды на освобождение, но за успехами последовало горькое разочарование.

Несколько раз отец мой просил британское правительство, чтобы генералу Юденичу, который наступал на Петроград, были посланы снаряжение и продовольствие. Мой отец считал, что овладение Петроградом белыми армиями, помимо своего материального значения, наносило страшный моральный удар престижу большевиков.

Положение Советов весною 1919 года было отчаянное. Колчак двигался из Сибири, Деникин наступал на Москву с юга. Донецкий бассейн был во власти белых. Транспорт был дезорганизован. В топливе и в продовольствии был острый недостаток. Однажды Ленин в откровенной беседе с одним американским журналистом признался, что большевикам не продержаться в Москве и неделю, и в Кремле многие уже складывают в чемоданы вещи для поспешного бегства.

Но, по-видимому, Ллойд Джордж решительно не хотел держаться какой-то определенной линии поведения в отношении России. Он то посылал английские войска в Мурманск и Архангельск и тратил миллионы на поддержку Колчака и Деникина, то предлагал, чтобы большевистские делегаты приняли участие на Парижской мирной конференции. Он говорил: «Это те самые люди, которых нам необходимо услышать». И, получив категорический отказ французов допустить большевиков в Париж, предлагал, чтобы «мирная конференция» с большевиками состоялась бы на Принцевых островах. Его предложение было встречено Советами с восторгом и принесло делу белой борьбы большой вред.

Радушный прием, оказанный Ллойд Джорджем американскому журналисту Буллиту, побывавшему в России и выехавшему оттуда зараженным коммунистическими идеями, отказ английского премьер-министра принять решительные меры против большевистской пропаганды на территории Англии, радушие, с которым он принял большевистское торгпредство во главе с Красиным, – все это заставляет призадуматься над тем, кто были тайными советниками Ллойд Джорджа по русскому вопросу и чье скрытое влияние заставляло его каждый раз изменять свое мнение о России как раз в тот момент, когда большевики были на краю гибели.

«Ллойд Джордж действительно оказал нам крупную услугу», – сказал Ленин какому-то журналисту после конференции в Генуе в 1922 году. Один русский профессор, приехавший с Уэллсом в Англию, с горечью ответил на вопрос одного английского журналиста «Ненавидит ли Россия Англию?» следующее:

«Вы поддерживали Деникина, Колчака и Юденича до тех пор, пока их действия были безуспешными. Потом вы предали их. Вам нечего поэтому удивляться, что мы, русские, считаем вас главными виновниками Гражданской войны в России. И потом вы забыли Кроми. Его убили в здании британского посольства, и вы за него никогда не отомстили. Мы не ожидали, что Англия поступит подобным образом».

Одна за другой белые армии отступали, и они рассеивались. Юденич, захватив Гатчину и дойдя до Петрограда, был задержан у самых ворот столицы. Он был вынужден отступить из-за недостатка в снаряжении. Колчак, отступая на Сибирском фронте, был, в конце концов, предан французским генералом Жаненом в руки большевиков, которые его расстреляли. Перед расстрелом он воскликнул: «Итак, союзники меня предали!» Деникин, не политик, но храбрый солдат, был вынужден отступать, дойдя до Орла. Врангель, сменивший его на посту Главнокомандующего войсками Южного фронта, пробовал преобразовать уставшую и дезорганизованную Добровольческую армию, одержал значительные успехи в Северной Таврии, но, после подписания поляками с большевиками Рижского мира, был раздавлен свежими большевистскими силами и вынужден вывезти свою армию на судах в Константинополь.

В своей книге «Является ли интервенция в России мифом» В.Т. Гуд описывает зверства, совершенные белыми армиями, а также расстрелы пленных. Но он не упоминает об ужасах красного террора, о мучениях, жестокостях и зверствах красных, которые не отрицали даже большевики. «Революция не делается в белых перчатках», – говорил Владимир Войтинский в своей книге «Годы побед и поражений», и Троцкий смело заявляет в своем «Оправдании террора»: «Задачею революций и войн является преодоление воли к сопротивлению у противника. Его необходимо заставить капитулировать и принять условия победителя. Террор является могущественнейшим орудием как для внешней, так и для внутренней политики».

Террор дал результаты ввиду бесчеловечности, с которой он проводился. Благодаря тому что большевикам не были свойственны никакие человеческие чувства и они преследовали одну лишь неизменную цель властвования над Россией, он дал им полную победу над несчастной страной, и они теперь являются угрозой для всего мира. Ленин умер, но память о нем поддерживается в русском народе при помощи самых незатейливых приемов. Отвергая религиозные верования, большевистские главари заимствовали у православия его культ мощей и икон. И вот мы видим труп Ленина, набальзамированный и выставленный в Москве на Красной площади для поклонения «безрелигиозных» русских народных масс, и красные уголки с портретами Ильича, которые заменили в русских домах киоты с иконами Христа и святых…

Иностранцы, посетившие теперь Россию, возвращаются в Европу с различными мнениями об успехах социалистического строительства и пресловутой пятилетки. Но некоторые из них не скрывают своих восторгов по поводу нескольких образцовых заводов или же электрических сооружений, которые были им большевиками показаны. Они забывают, что большевики властвуют над Россией уже шестнадцатый год, и не будь их в России, эта страна, столь богатая возможностями, достигла бы неизмеримо более значительных успехов во всех областях экономической жизни, чем при современном политическом строе.

Конечно, всем этим знатным иностранцам демонстрируется лишь фасад большевистского строительства, за которым скрывается беспросветная нужда, голод, совершенно невозможные жилищные условия и гибель миллионов от лишений, эпидемических болезней, недоедания и расстрелов. Большая часть монументальных сооружений большевиков выполнена даровым трудом политических ссыльных, которые тысячами гибнут, выполняя задания пятилетки. Большевики восстановили рабство в самой его худшей форме.

Старая Россия ушла навеки, и нам, любившим ее величавый и красочный быт, остались одни воспоминания, смешанные с чувством невознаградимой потери и сожаления. Она могла иметь свои крупные недостатки – какое значительное государство их не имеет! – но она была могущественна, красива, имела свой колорит и ту своеобразную романтику, которую в те годы, когда я жила в России, уже нельзя было встретить нигде в мире.

Когда я иногда хочу представить себе что-то красивое, я вызываю в моей памяти образы старой России… Шелест бархатных шлейфов, яркие цвета военных форм и блеск драгоценностей. Удары жезлов из слоновой кости представительного церемониймейстера. Старый камергер в шитом золотом мундире с ключом на пояснице, на голубой Андреевской розетке. Казак-конвоец в ярко-красной черкеске. Лица молодых великих княжон, такие оживленные и жизнерадостные под большими весенними шляпами. Цесаревич, гордый и сосредоточенный, по дороге на фронт со своим отцом-императором.

Потом… Изуродованные пулями стены Зимнего дворца, мрачные, глубоко потрясенные, но еще более величественные в своем одиночестве. Ангел с крестом на высокой гранитной колонне, как молчаливый страж великолепной площади… Бой курантов в Петропавловском соборе…

И через все эти образы прошлого – вылинявший красный флаг на месте императорского штандарта.

Сноски

1

Вперед! Назад! Большой круг! Линия! (фр.)

2

Сумасшедший день (фр.}.

3

На танцах (англ.).

4

Пятичасовой чай (англ.).

5

Балетные термины – шаг кошки и специфическое переступание ног, названное в честь французского танца бурре.

6

Букв.: набор, комплект Стюарта (англ.).

7

Луи Филипп (II) Жозеф, герцог Орлеанский – именитый французский аристократ, член королевской семьи, поддержавший французскую революцию. Из политических соображений поменял фамилию на Эгалите, что означает Равенство.

Content

Мириэл Бьюкенен
Крушение великой империи. Дочь посла Великобритании о революционной России

От автора

Часть первая

Глава 1 Прибытие в россию

Глава 2 Петербургский свет

Глава 3 Придворный быт

Глава 4 Высочайшие особы

Глава 5 Политическое положение в 1910–1914 годах

Глава 6 Русское лето

Глава 7 Последний сезон перед войной

Глава 8 Пролог войны

Глава 9 Война

Глава 10 Неподготовленность

Глава 11 Раненые

Часть вторая

Глава 12 Усталость от войны

Глава 13 Распутин

Глава 14 Гроза

Глава 15 Революция

Глава 16 Отречение государя

Глава 17 Попытки освобождения

Глава 18 Море слов

Глава 19 Первый большевистский переворот

Глава 20 Заговор корнилова

Глава 21 Торжество большевизма

Глава 22 Пародия на правительство

Глава 23 Последнее прости

Глава 24 Послесловие

Сноски