Генри Джеймс

Крылья голубки

Henry James

THE WINGS OF THE DOVE

Издание выпущено при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

© О. Чумичева, перевод, 2018

* * *

Как читать эту книгу, или Несколько слов от переводчика

«Крылья голубки» считаются одним из самых сложных по структуре романов Генри Джеймса, классика американской литературы XIX века, широко признанного современниками в Европе, названного неоднократно блестящим стилистом – и в то же время невозможным, порой невыносимым по витиеватости речи и многослойности образов и мыслей. Судить о романе – дело читателей, и остается надеяться, что перевод сохраняет не только нюансы смысла, но и структуру фразы, характерную авторскую манеру Генри Джеймса с обилием вводных оборотов, оговорок, уточнений – мучительных и очаровательных, как дыхание человека, из духоты города поднимающегося в альпийскую долину вслед за героинями романа, или как колдовство венецианских и лондонских улиц, по которым скитаются неприкаянные персонажи «Крыльев голубки».

Стоит отметить, что популярный прекрасный фильм 1997 года с Хеленой Бонем Картер, Шарлоттой Рэмплинг, Майклом Гэмбоном и другими знаменитыми актерами включает в себя далеко не все сюжетные линии романа, превращает некоторых персонажей во второстепенных, других вообще не показывает. Конструкция фильма обладает ясностью и простотой, против которых решительно боролся Генри Джеймс, отстаивая загадочность и туманность истории, в которой четкие контуры проступают лишь по мере развития действия и особенно к финалу. Так что тех, кто смотрел фильм, в книге ожидают открытия.

При составлении этого издания показалось важным включить в него не только текст романа, но и рассуждения Генри Джеймса о его изобретении и построении. И тут необходим краткий комментарий. Книга завершается авторским предисловием 1909 года, вызванным критикой в адрес автора после «серийной» журнальной публикации романа. Обращаясь к тем, кто книгу уже читал, романист предлагает то, что сегодня принято называть «спойлерами» (причем весомыми), а с другой стороны, не объясняет детали, полагая, что читатель предисловия и так все это знает. Однако начинать с предисловия не стоит – скорее всего, им нужно закончить знакомство с историей.

Начинать надо с романа. Затем, во вторую очередь, будет любопытно познакомиться с выдержками из записных книжек Генри Джеймса: так можно увидеть реальное рождение сюжета и понять, как сильно менялось отношение автора к персонажам в процессе работы. Несколько писем отражает переживания писателя после первого издания книги, его общение с коллегами, редактором и друзьями. И вот после этого, третьим этапом, интереснее всего познакомиться с предисловием. И обнаружить, как поменялась позиция автора после романа и читательских отзывов, как далеко он ушел от первоначального замысла, сохранившегося в записных книжках, а в чем остался верен ему. И история романа имеет все шансы оказаться самостоятельным сюжетом, в котором главным героем будет сам Генри Джеймс. Не случайно он сегодня появляется в качестве персонажа на страницах современных романов, привлекает внимание не только своими книгами, но и весьма своеобразной личностью, сложной судьбой и серьезным отношением к работе писателя.

Хотелось бы верить, что «Крылья голубки» и история романа в заметках Генри Джеймса станут двумя «крыльями» одной большой и увлекательной истории о молодых людях, увлеченных Роком и сильными страстями и устремляющихся навстречу непредсказуемой судьбе.

Ольга Чумичева

Том I

Книга первая

I

Она, Кейт Крой, ждала, когда придет отец, но он самым бессовестным образом держал ее в напряжении, и время от времени она замечала в зеркале над камином свое бледное от гнева лицо – ей хотелось развернуться и уйти, отказаться от встречи с ним. Однако она не заходила так далеко, лишь меняла место, перемещаясь с потертого дивана в кресло, обитое вощеным ситцем, и невольно касалась ткани, скользкой и немного липкой. Она разглядывала пожелтевший рисунок обоев, листала случайный журнал годичной давности. Под лампой с абажуром из цветного стекла и рядом с вязаной ослепительно-белой салфеткой скатерть на большом столе выглядела пурпурной; время от времени Кейт выходила на крошечный балкон, куда вели два французских окна. Перед ней открывался вид на заурядную улочку, но после заурядной тесноватой комнаты он вносил хоть какое-то разнообразие; и это все наводило ее на мысль, что узкие темные стены, слишком убогие даже для задних фасадов, соответствовали не менее жалким интерьерам этих домов. Эта комната была подобна сотням других, возможно, еще худших, по всей улице. Каждый раз, когда она возвращалась внутрь – каждый раз в нетерпении и досаде, – пространство комнаты представлялось ей все более глубоким, она все острее чувствовала слабое, вялое воздействие предметов, утрату удачи и чести тем, кто здесь живет.

В каком-то смысле, продолжая ожидать его, она сохраняла себя, не умножая прочие оттенки позора постыдным страхом и крушением личности. Эта улица, комната, скатерть, салфетка и лампа все-таки успокаивали ее – по крайней мере, во всем этом не было бегства или лжи. Хуже всего была общая картина – включая разговор, к которому она тщательно готовилась, хотя и понимала, что хорошего от него ждать не приходится. Она старалась вызвать в себе печаль, чтобы не сердиться, но сердилась еще больше, оттого что не могла испытать желанную грусть. Она удивлялась, что не чувствует себя ничтожеством – непременного чувства того, кому судьбой уготовано стать товаром на аукционе. Хотя разве не служат проявлением ничтожности все эти жалкие, слишком приглушенные чувства?

Жизнь ее отца, сестры, ее собственная, как и жизнь двух покойных братьев, – вся история их семьи казалась изысканной, витиеватой, цветистой фразой, скорее, даже музыкальной – сперва произнесенной словами, затем преображенной в ноты, но лишенной смысла, незавершенной, в конце концов не сохранившей ни слов, ни нот. Зачем приводить в столь мощное движение нескольких людей, заставлять их готовиться к интересному и полезному путешествию лишь для того, чтобы все рассыпалось в прах – без повода, без видимой причины превратилось в ничто? Ответа на этот вопрос не найти было на Чёрк-стрит, улица сама порождала каскад подобных вопросов, и девушка вновь и вновь замирала перед зеркалом и камином, словно они открывали перед ней путь к спасению от докучливых мыслей. Может быть, она могла спастись от «худшего», вернув себе привлекательность? Она всматривалась в помутневшее стекло слишком пристально, чтобы ограничиться созерцанием своей безусловной красоты. Вот она поправила черную, плотно отделанную перьями шляпку, слегка коснулась тяжелой волны темных волос, искоса взглянула на прелестный овал своего лица – скорее отвернувшегося от зеркала, чем обращенного к нему. Она была в черном платье, которое контрастировало со светлой кожей и подчеркивало оттенок волос. Снаружи, на балконе, было видно, что глаза у нее синие, но здесь, перед зеркалом, они казались почти черными. Она была хороша, ей не нужно было подделывать свою красоту, однако впечатление, производимое ею, сильно зависело от внешних обстоятельств. И это впечатление не складывалось, как сумма отдельных деталей. Она была статной, но не высокой, грациозной, но не слишком подвижной, внушительной, но не массивной. Стройная и естественная, часто молчаливая, она каким-то непонятным образом всегда привлекала взгляды окружающих – неизменно радуя взор. Ее счастливое умение прекрасно выглядеть не было связано ни с пышностью наряда – она зачастую использовала меньше аксессуаров, чем другие женщины, – ни с пренебрежением к выбору одежды. В ней была загадка, о существовании которой знали друзья; для них обычным объяснением был ее ум – независимо от того, был ли он причиной или результатом ее очарования. Если и могла она что-то разглядеть в тусклом зеркале отцовской квартиры – нечто большее, чем утонченные черты своего лица, – так это то, что в конечном счете не ее внешний вид был причиной катастрофы. Она не считала себя ни дешевкой, ни убогой. По крайней мере, сама она не воспринимала себя товаром на аукционе. Она еще не сдалась, и если за ней оставалось последнее слово, то она желала, чтобы таковое имело смысл и значение. На какое-то мгновение, пристально вглядываясь в глаза своего отражения, она едва не потерялась в мыслях о том, как повернулось бы все, будь она мужчиной. Она бы обладала именем – драгоценным именем, которое ей так нравилось, – несмотря на ущерб, нанесенный ему отцом, оно еще чего-то стоило. Она любила отца тем нежнее, чем больше кровоточила его рана. Но что могла поделать девушка без денег?

Когда наконец появился отец, она, как обычно, мгновенно ощутила всю тщетность усилий добиться от него хоть какой-то определенности. Он написал ей, что болен, слишком болен, чтобы покидать комнату, что они должны немедленно встретиться; и если все это было лишь умыслом и игрой – должно быть, именно так, – он даже не потрудился придать обману облик правдоподобия. Он, безусловно, хотел увидеться с ней, какими бы извращенными причинами ни было вызвано его желание, – и она была готова к разговору; но теперь в неизменной свободе и непринужденности его манер она снова почувствовала прежнюю боль, ту боль, которую переживала ее мать, – любая встреча с ним пробуждала в ней эти воспоминания. С ним нельзя было поговорить достаточно коротко или формально, чтобы не испытать страдания, и это происходило каким-то невероятным образом помимо его желания – ему было бы выгодно не провоцировать подобное чувство, однако он не мог оставить без внимания малейшую ошибку и тем более допустить ее невозможность, и именно эта уверенность в собственной правоте придавала ему сил. Он мог бы ждать ее на диване в гостиной или лежа в постели, подчеркивая обстоятельства, в которых вынужден ее принимать. Она была довольна, что он избавил ее от подобной интимности, однако это напомнило ей, как мало доверия он заслуживал. Каждая встреча оборачивалась знакомой рутиной, он лгал непрестанно, словно карточный шулер, оперирующий засаленной колодой, он разыгрывал дипломатическое представление, вовлекая в него других и вынуждая подчиняться его правилам. Неловкость, неизбежно возникавшая в таких ситуациях, не была следствием очевидной, почти вызывающей лжи – скорее, она вытекала из отсутствия правды. Он действительно мог заболеть, но было бы удобнее знать об этом наверняка и избегать контакта, чтобы не задаваться вопросом, обман это или нет. Даже если бы он умер, Кейт не смогла бы по-настоящему поверить в его смерть.

Он не спустился из своей комнаты – она знала, что та расположена непосредственно над той, в которой они теперь находились; его просто не было дома, хотя если бы она решилась сказать об этом, он бы все отрицал и даже постарался представить это как доказательство своей беспомощности. Однако у нее уже не было сил и не осталось решимости; столкнувшись с ним лицом к лицу, она ощутила, как раздражение покидает ее, – весь облик его источал трагизм, которому она не могла противостоять. И затруднительность ее положения отнюдь не смягчалась тем, что во всем происходящем было нечто комическое; она едва ли не готова была найти ему оправдание. Он не был забавным – для этого ему не хватало человечности. Безупречный вид, отработанный до совершенства, давно стал для него банальной привычкой. И ничто не могло бы отчетливее демонстрировать его правоту. Он был сама непринужденность: розовая кожа, серебристые волосы, прямая осанка, некая чопорность фигуры и одежды – светский человек, не причастный ни к чему неприятному. Воплощение английского джентльмена – благополучного, уверенного, здорового. Появляясь в ресторане за границей или на приеме в посольстве, он вызывал лишь естественное изумление: «Как же безупречны англичане!» Взгляд его был добрым и спокойным, а голос глубоким и чистым, причем ему не доводилось повышать его ни при каких обстоятельствах. Жизнь сама шла ему навстречу, а потом сопровождала и поддерживала его, мягко подхватив под руку и нежно направляя его к цели кратчайшим путем. Знакомые замечали: «Как он одет!» – а те, кто знал его лучше, недоумевали: «Как ему это удается?» Но только его дочь замечала легкий отблеск комического, особенно на фоне убогой обстановки меблированных комнат. Мгновение ей казалось, что он – всего лишь случайный посетитель, а она хозяйка квартиры. У нее возникало порой странное, не поддающееся определению чувство, связанное с воспоминаниями о том, как он приходил к ее матери – пока та еще готова была принимать его. Зачастую они даже не знали, откуда он прибыл, но являлся он так, словно осчастливил Лексэм-гарденз самим своим присутствием.

На этот раз Кейт выразила досаду лишь коротким замечанием:

– Я рада, что тебе намного лучше!

– Мне ничуть не лучше, дорогая, мне чудовищно плохо, и свидетельство тому – необходимость посетить аптекаря, того грубияна на углу. – Мистер Крой сделал нарочито слабый жест, словно указывая на место действия. – Я забрал кое-какие препараты, которые он приготовил для меня. Именно поэтому я и послал за тобой, чтобы ты сама увидела, каково мне.

– Ох, папа, я давно уже поняла, что ты из себя представляешь! Полагаю, мы все уже подобрали для тебя верное определение – n’en parlons plus[1]. Ты прекрасен, как всегда, и выглядишь отлично.

Некоторое время он пристально, критически рассматривал ее лицо и одежду оценивающим и не вполне одобрительным взглядом, тем самым демонстрируя, что не утратил искренний интерес к дочери. На самом деле интерес этот не был глубоким – впрочем, ко всем остальным на свете он был еще более безразличен. Иногда она пыталась угадать, чем могла бы по-настоящему порадовать его. Пожалуй, тем, что была хороша собой, и это делало ее в некотором роде ценным капиталом. Другое его дитя не заслуживало, по мнению отца, ни капли внимания. Ему и дела не было до бедняжки Марианны. Несмотря на безусловную красоту, сестра ее овдовела и теперь отчаянно нуждалась, на ее попечении остались четверо детей. Какую ценность могла она представлять с таким багажом?

Она спросила, как долго он проживает в этой квартире, хотя это было не важно, да и правдивого ответа она не ждала. Она и не придала значения ответу, не задумалась, насколько он соответствовал действительности, мысли ее уже перенеслись к более важному предмету – тому, что она собиралась сообщить отцу. Ради этого она так долго ждала его, преодолевая раздражение и обычное свое нетерпение. Но теперь у нее уже не оставалось сил тянуть, и она поспешила заявить:

– Да, я хочу поехать с тобой; не знаю, что ты собираешься мне сказать, но даже если бы ты не написал мне, я бы пришла – не сегодня, так завтра. Все стало ясно, и я лишь ждала встречи с тобой, чтобы окончательно убедиться. Теперь я вполне уверена. Я еду с тобой.

Вот это уже произвело на него впечатление.

– Едешь со мной?

– Куда угодно. Я останусь с тобой. Даже здесь. – Она сняла перчатки и уселась с таким видом, словно все шло согласно ее плану.

Лайонел Крой помедлил – он искал предлог, чтобы непринужденно выйти из положения, в котором оказался из-за ее заявления; именно на такую реакцию она и рассчитывала – он окажется в затруднении. Он уже пожалел, что позвал ее, он совершенно не желал, чтобы она поселилась у него, но отказать надо было с достоинством, не потеряв лица. Часть его очарования состояла в том, чтобы принять облик жертвы, – именно так он пытался добиваться своих целей. Но какой уж тут стиль, если она не откажется от своего намерения? Ему пришло в голову, что надо уступить ей, проявив благородство; это позволит снять напряжение и избавиться от нее. Она, судя по всему, нимало не заботилась о его затруднении. Она столько раз наблюдала его блистательные представления, что едва ли ее можно было удивить новым. И она отчетливо прочитала досаду в его интонации, когда он наконец произнес:

– О, дитя мое, я никак не могу согласиться на это!

– Что же ты собираешься делать в таком случае?

– Я еще не принял решения, – сказал Лайонел Крой. – Вообрази, я пока даже не думал об этом.

– А о моих словах ты подумал? – спросила дочь. – Я имею в виду, что я готова следовать за тобой.

Он стоял перед ней, заложив руки за спину и слегка расставив ноги, покачиваясь туда-сюда, словно приподнимаясь на цыпочки и опускаясь. Это была поза нарочитой задумчивости.

– Нет, я не могу, я не могу сейчас думать об этом.

Он произнес эти слова весомо, так что она вновь оценила силу его артистизма, одновременно припоминая прежние разочарования и то, как мало можно было доверять производимому им впечатлению. Он всегда казался искренним, и это был крест, который пришлось нести ее матери; каждый его жест был рассчитан на публику – и слава богу, что окружающие не знали, на что он был способен на самом деле. В силу особого склада характера он был совершенно невыносимым мужем, и это накладывало ужасный отпечаток на связанную с ним женщину. Кейт признавала, что противостоять ему, расстаться с человеком, обладающим такой внешностью, такими безупречными манерами, было вовсе не легко. Чего она не знала и не могла предполагать, так это то, что у него был большой опыт подобных затруднительных ситуаций. Если он и считал младшую дочь потенциально выгодным капиталом, все же главным сокровищем в его глазах был он сам. Величайшее чудо заключалось не в том, что это всегда выручало его, а в том, что на этот раз привычка не могла ему помочь. Традиционная интонация, универсальная и отлично работавшая прежде, не могла сломить ее терпение. Она угадала его следующий шаг.

– Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты вот так взяла и передумала?

Она знала, как ответить.

– Боюсь, папа, меня не очень беспокоит, во что ты веришь. Я никогда не считала тебя доверчивым. – Она решилась и добавила: – Я вообще полагаю, ты ни во что не веришь. Видишь ли, папа, я совсем не знаю тебя.

– И ты думаешь, что способна с этим справиться?

– О нет, что ты! Об этом и речи нет. Я и не рассчитываю на это, но это и не важно. Мне кажется, я могла бы жить с тобой, но не могла бы тебя понять. Конечно, я понятия не имею, как ты собираешься справиться с ситуацией.

– А я и не собираюсь, – почти весело ответил мистер Крой.

Все возвращалось на круги своя, даже странно, как мало требуется, чтобы продемонстрировать суть дела. И сутью этой было нечто отвратительное – столь определенное, что казалось материально ощутимым. Суть проступала в самой обстановке, в каждой детали его скудной жизни, которую она воспринимала так остро, что не смогла удержаться от ехидного тона:

– О, прошу прощения. Ты ведь процветаешь!

– И в чем ты меня упрекаешь? – снисходительно бросил он. – В том, что я не покончил с собой?

Она сочла этот вопрос чисто риторическим, в конце концов она пришла ради серьезного дела.

– Ты знаешь, как все мы встревожены маминым завещанием. Она оставила даже меньше, чем сама предполагала. Мы не понимаем, как нам удавалось жить. Все, что у нас есть, это две сотни в год для Марианны и две для меня, но я уступила сотню Марианне.

– О, ты, как всегда, проявила слабость, – добродушно вздохнул отец.

– Для нас с тобой и одна сотня кое-что.

– А что с остальным?

– А ты сам способен что-то сделать?

Он выразительно взглянул на нее, а потом засунул руки в карманы, вывернул их наружу и замер на минуту перед окном, которое она прежде открыла. Ей нечего было добавить – она уже все сказала и теперь ждала его ответа. Повисла тишина, нарушаемая лишь отдаленными криками уличного торговца, разрезающими прохладный мартовский воздух. Комнату заливало неяркое солнце, доносился приглушенный шум Чёрк-стрит. Он приблизился к дочери и произнес с легким недоумением:

– Не могу понять, что тебя заставило принять столь внезапное решение?

– Мог бы и догадаться. Но, позволь, я объясню. Тетя Мод сделала мне предложение. Но вместе с ним она поставила условие. Она готова позаботиться обо мне.

– Чего же она могла пожелать?

– О, не знаю… многого. Я не такое уж ценное приобретение, – сухо ответила девушка. – Прежде никто не выражал намерения заботиться обо мне.

Казалось, теперь ее отец испытывал если не подлинный интерес к теме, то хотя бы любопытство.

– Тебе еще ни разу не делали предложение? – он словно не мог поверить, что такое могло происходить с дочерью Лайонела Кроя, отсутствие предложений явно казалось ему чем-то невероятным и абсурдным.

– По крайней мере, не от богатых родственников. Она очень добра ко мне, но говорит, что потребуется немало времени, чтобы научиться понимать друг друга.

Мистер Крой одобрительно кивнул:

– Конечно, это справедливое замечание про время, но я не понимаю, что именно она имела в виду.

– В самом деле?

– О, отлично. Она готова позаботиться о тебе, если ты полностью прекратишь общение со мной. Ты упоминала некое условие. Несомненно, речь шла об этом.

– Именно это и заставило меня изменить планы, – сказала Кейт. – Поэтому я здесь.

Он жестом показал, как высоко ценит ее решимость, а несколько секунд спустя с легкостью вывернул все наизнанку:

– Ты и вправду полагаешь, что я в состоянии принять тебя на свое попечение?

Она немного помедлила с ответом, а потом просто сказала:

– Да.

– Ну, в таком случае ты еще большая дурочка, чем я предполагал.

– Почему же? Ты жив. Ты процветаешь. Ты полон оптимизма.

– Ты всегда меня ненавидела! – пробормотал он, уставившись в окно.

– Мало у кого так мало приятных воспоминаний, – заявила она, пропустив мимо ушей его последнее замечание. – Но ты живешь настоящей жизнью, если такое вообще возможно. Ты прекрасен. Знаешь, иногда ты поражаешь меня: в каком-то смысле ты крепче меня стоишь на земле. И не пытайся выставить меня чудовищем, если я напоминаю тебе, что мы, в конце концов, папа и дочь и мы можем хоть в чем-то рассчитывать друг на друга. Я думаю, это важно для нас обоих. Я не собираюсь портить тебе жизнь, но прошу принять мое существование. Со своей стороны я готова сделать для тебя все, на что способна.

– Ясно, – сказал Лайонел Крой, а затем добавил торжественно: – И на что ты способна?

Она на мгновение заколебалась, и он тут же взял инициативу в свои руки.

– Ты наверняка думаешь, что совершаешь красивый поступок, раз уж решилась отказаться от щедрот тети и прийти ко мне, но я хотел бы знать, что доброго принесет мне твой побег? – Он выдержал паузу, а поскольку она молчала, продолжил развивать свою мысль: – Мы немногим располагаем, и ничего не выигрываем от твоего решения, и едва ли долго протянем вместе на имеющиеся средства. Но мне нравится, девочка моя, как ты решительно заявляешь, что готова от всего отказаться! Не стоит отказываться от ложки, если намерена питаться бульоном. А твоя ложка – это тетя. Причем отчасти она и мой шанс.

Она встала, довольно резко, признавая тщетность своих усилий и слабость своей позиции, и вернулась к маленькому темному зеркалу, перед которым стояла, пока ждала отца. Снова поправила шляпку, и этот жест заставил его в нетерпении бросить ей:

– О, ты в полном порядке! Тебе не надо связываться со мной!

Она обернулась и взглянула на него:

– Условие тети Мод заключается в том, что я не должна иметь с тобой ничего общего, никогда не встречаться, не разговаривать, не писать тебе, не приближаться к тебе и не подавать никаких знаков, не обмениваться с тобой никакими новостями. Она требует, чтобы ты просто перестал существовать для меня.

Многие находили невыносимой его привычку разговаривать, покачиваясь с носка на пятку, с неким пренебрежением и даже вызовом. Однако самое забавное, что в этом жесте не было намеренного оскорбления. По крайней мере, он не ставил такой цели. Но именно сейчас он стал покачиваться, когда разговор стал напряженным.

– Дорогая, твоя тетя Мод выдвигает весьма справедливое требование – не имею в этом ни малейших сомнений!

Она почувствовала, как подкатывает тошнота, она не находила больше слов, а он продолжал:

– Таково, значит, ее условие. А что она обещает взамен? Что она готова сделать для тебя? Знаешь, тебе следует хорошенько поработать над этой стороной соглашения.

– Ты имеешь в виду, что я должна показать ей, как дорожу тобой и как много теряю? – поинтересовалась Кейт.

– Ну, продемонстрируй, что это соглашение крайне жестокое, несправедливое. Я старый бедный папочка, который должен отступить и дать тебе дорогу к лучшей жизни. И я готов принять это. Но, в конце концов, мне, старику, тоже можно кое-что подкинуть за мое смирение.

– О, полагаю, она уверена, что я только выигрываю от такого соглашения, – заметила Кейт почти весело.

Он возмущенно взглянул на нее:

– Но она же намерена положить кое-что на твой счет? Девушка подхватила его игру:

– Ну, наверное. Однако главное – то, в чем женщины готовы помогать друг другу, тебе этого просто не понять.

– Лучше всего я понимаю то, что меня не касается, – парировал он. – Но хотел бы разъяснить, что тебе предоставляется блестящая возможность и ты должна быть мне чертовски благодарна за это.

– Признаюсь, не вижу, за что именно я должна быть так благодарна, – возразила Кейт.

– Ну, девочка моя, стыдись! Знаешь, что объединяет всех этих упрямых пустых людишек? – Он задал вопрос с очаровательной улыбкой и внезапным вдохновением ритора. – Невыносимая высокомерная мораль. Семейная сентиментальность, пошлость жизни. Однажды человек вроде меня – такой родитель – обнаруживает, что выросла у него дочь, такая как ты, обладающая определенной ценностью, если говорить на языке делового мира. Своего рода актив. – Он продолжал светским тоном: – Я говорю даже не о том, что бы ты могла сделать для меня, питай ты ко мне нежные чувства, и что я назвал бы неплохим шансом. Если, конечно, – он вдруг отбросил напускное спокойствие, заговорил с волнением, – твой долг и открывающиеся перед тобой возможности, сумей ты разглядеть их, принесут мне хоть какую-то пользу. Найди в себе семейные черты, пойми, в чем мое преимущество. Если ты унаследовала его от меня, ты поймешь, что я имею в виду. Научись этому, – мистер Крой сделал эффектную паузу, прежде чем продолжить: – Говоришь, ты уже отказалась от половины своего скромного наследства?

От неожиданности она рассмеялась:

– Нет, я еще ничего не устроила.

– Но ты хочешь преподнести Марианне этот дар?

Они стояли теперь лицом к лицу, и она чувствовала себя слабой и беспомощной перед его натиском.

– Ты обеспечишь ей три сотни в год в придачу к тому, что ей оставил муж? Это тебе подсказывает твоя мораль? – усмехнулся циничный папаша.

На этот раз Кейт ответила твердо:

– А ты считаешь, что я должна все отдать тебе?

Слово «все» неприятно поразило его, тон его стал резким:

– Вовсе нет! Как ты можешь предполагать такое? Постарайся понять, о чем я говорю тебе! Кажется, я подробно объясняю: дело не в том, чтобы взять или отдать. Не стоит складывать все яйца в одну корзину. Я всегда следую этому принципу.

Кейт едва не засмеялась, осознав гротескную абсурдность разговора.

– О, ты великолепно владеешь такими предметами! Думаю, не следует оставлять тебя в неопределенности: если я приму условия тети, чувство чести требует, чтобы я соблюдала их с абсолютной пунктуальностью, вплоть до мелочей.

– Именно к твоему чувству чести я и взываю, дорогая моя! Единственное правило игры – играть! Твоя тетя может многое для тебя сделать.

– Ты имеешь в виду, выдать меня замуж?

– А что же еще? Правильный брак…

– И что дальше? – бросила ему Кейт.

– А дальше… ну, об этом можно поговорить. Я хочу сказать, об отношениях.

Она огляделась и взяла зонтик.

– Потому что ты боишься ее больше, чем кого-либо другого? Мой муж, если я решусь выйти замуж, будет не столь страшен? Если ты имеешь в виду это, вероятно, ты прав. Но разве это не зависит еще и от того, что ты подразумеваешь под «правильным» браком? Впрочем, – Кейт автоматически перебирала оборки по краю летнего зонтика, – правильный муж должен будет уговорить тебя поселиться у нас.

– Ну что ты, дорогая, ни в коем случае! – Его не трогали ни страх, ни надежда, которые она испытывала, он думал только об освобождении. – Я целиком полагаюсь в этом деле на твою тетю. Я с закрытыми глазами соглашусь с любым ее мнением, приму выбранного ею человека. Если он будет достаточно хорош для нее – при ее-то гигантском снобизме! – значит, он будет хорош и для меня; несмотря на то что она постарается выбрать того, кто будет категорически против меня настроен. Мой интерес лишь в том, чтобы ты во всем следовала ее желаниям. Ты не была бы так чудовищно бедна, милая моя, – заявил мистер Крой, – если бы это от меня зависело.

– Ну что же, папа, тогда прощай, – произнесла девушка после краткой паузы. Ей стало понятно, что в продолжении разговора нет смысла. – Конечно, ты понимаешь, что расстаемся мы надолго.

Настроение ее собеседника заметно улучшилось.

– Почему же не навсегда? Ты должна отдать мне должное: я ничего не делаю наполовину – никогда не делал, и если я предлагаю тебе оставить меня, то категорически, совсем. И это взвешенное и серьезное решение.

Она обратила к нему красивое ясное лицо и так долго, пристально смотрела на него, словно это и вправду было окончательное и бесповоротное расставание.

– Я не знала тебя.

– Я и сам себя не знаю, дорогая. Всю жизнь пытаюсь понять себя, и все тщетно. Просто жалость. Даже если бы каждый из нас превратился в несколько человек и мы бы исследовали их всех, они бы оставались загадкой. Но теперь все это не имеет значения. Прощай, любимая, – он взглянул на нее неуверенно: захочет ли она поцеловать его?

– Жаль, что здесь нет никого, кто мог бы засвидетельствовать: я приходила к тебе с открытым сердцем и хотела сохранить наши отношения.

– Если хочешь, могу позвать домовладелицу, – парировал отец.

– Вероятно, ты мне не поверишь, – продолжала она, – но я пришла с надеждой найти какое-то решение. Прости, что теперь оставляю тебя не в самом благоприятном положении.

Он отвернулся, и, как и прежде, шагнул к окну, словно к убежищу, и уставился на улицу.

– Позволь мне – увы, без свидетелей – сказать, что тебе довольно было бы одного слова.

Он ответил, не поворачиваясь к ней:

– Если я разочаровал тебя, не сказав его, мы попусту потратили время.

– Я хочу, чтобы ты запомнил: из уважения к тете я буду вести себя по отношению к тебе именно так, как она требует. Она хочет, чтобы я сделала выбор. Отлично, я его сделаю. Я умываю руки.

Наконец он обернулся к ней:

– Знаешь, дорогая, меня уже тошнит от тебя! Я старался быть совершенно откровенным и это уже нечестно с твоей стороны!

Она прервала его, воскликнув взволнованно:

– Отец!

– Не понимаю, что с тобой, – продолжал он, – если ты не можешь держать себя в руках, клянусь, я заставлю тебя сделать это. Запихну тебя в кэб и отправлю прямиком в безопасный уголок на Ланкастер-гейт.

Она повторила беспомощно и отстраненно:

– Отец.

Он нахмурился и довольно резко произнес:

– Ну?

– Возможно, тебе странно слышать это, но ты и вправду помог мне сегодня.

– А разве не это я пытаюсь тебе объяснить?

– Да, – ответила она очень спокойно, – но не в том смысле. Я честна с тобой и знаю, о чем говорю. Не стану делать вид, что месяц назад ждала от тебя визита или помощи. Но ситуация изменилась, вот в чем дело, и сейчас у меня совсем другие заботы. Я и теперь не прошу тебя что-либо «сделать» для меня. Я всего лишь хотела, чтобы ты не отталкивал меня, не выбрасывал меня из своей жизни. Тебе стоило лишь сказать: «Конечно, если ты этого хочешь, мы будем вместе, мы не станем заранее беспокоиться о том, как все пойдет дальше, мы будем верить в будущее». Вот и все. Это было бы здорово. Я бы сохранила тебя – и в этом была бы единственная моя выгода. Понимаешь?

Он посмотрел ей в глаза, выражение лица его теперь было жестким.

– Дело в том, что ты влюблена, и твоя тетя это знает и – по причинам, которые я нахожу вполне вескими, – протестует против этого. Ее можно понять! В этом я готов довериться ей вслепую. Пожалуйста, иди.

В его голосе не было гнева, только безграничная печаль; он снова отвернулся. И прежде чем она успела что-то сказать, он открыл перед ней дверь. Он не одобрял ее чувств, но жалел дочь.

– Твоя тетя изрядно заблуждается, полагаясь на тебя. Мне даже жаль ее.

Кейт на мгновение замерла.

– Она не тот человек, который нуждается в чьей-либо жалости, как бы она ни заблуждалась, хотя она и заблуждается не слишком часто. То есть если ты имеешь в виду, что все дело во мне и это на меня нельзя полагаться.

Он отмахнулся:

– Ты обманываешь сразу двоих – миссис Лаудер и кое-кого еще?

Она решительно мотнула головой.

– Не имею ни малейшего намерения, и уж миссис Лаудер я точно не собираюсь обманывать. Если ты мне не веришь, – она начинала сердиться, – это лишь упрощает ситуацию. Я пойду своей дорогой, какой я ее вижу.

– Твоя дорога – выйти замуж за какого-нибудь проходимца без гроша в кармане?

– Ты хочешь получить слишком много, не давая ничего взамен, – парировала она.

Он встал прямо перед ней – ему не удалось быстро избавиться от нее, и он терял терпение. Аргументов у него не осталось, и он уже далеко не так уверенно себя чувствовал.

– Если ты готова вынести последствия тетиного гнева, тебе должно хватить сил и на то, чтобы меня выслушать. Что означают все твои слова, если ты не собралась замуж за какого-нибудь проныру? И кто этот нищеброд?

Несмотря на его натиск, она не отвечала сразу, а потом заговорила холодно и отчетливо:

– Он ничего дурного о тебе не думает. Он всего лишь хочет быть любезным.

– Тогда он просто осел! И как ты намеревалась наладить отношения между нами? – полюбопытствовал отец. – Если он уже теперь беспомощен и невыносим? Есть хорошие и дурные ослы, но твой явно относится ко второй категории. К счастью, твоя тетя в таких людях отлично разбирается, и я ее суждениям полностью доверяю, как уже сказал раньше. Усвой раз и навсегда: я не желаю больше слышать ни о ком, кого она не одобряет, – заявил он. – Если же ты намерена игнорировать и ее и мое мнение…

– И что тогда, папа?

– Ну, мое милое дитя, полагаю, незначительность моего мнения не помешает мне заметить, что тебе придется сильно сожалеть о своем выборе.

Она выдержала паузу, довольно тяжелую, словно взвешивая всю степень грозящей опасности, а потом сказала:

– Если я не поступлю таким образом, то уж точно не из-за того, что испугалась тебя.

– О, в таком случае, – бросил он ей в лицо, – тебе потребуется немало отваги!

– Значит, ты ничего для меня не сделаешь?

Его ответ был написан у него на лице, и крах слабой надежды в душе Кейт усугублялся воспоминанием об ужасной лестнице, которую она преодолела по пути сюда, и о странном запахе, наполняющем ее.

– Я никогда не обещал делать ничего, что выходило бы за рамки прямых обязанностей. Я дал тебе ясный и весьма ценный совет… – И вдруг в нем словно сорвалась какая-то пружина: – Если тебя не устраивают мои слова, можешь отправляться за утешением к Марианне!

Потому что он никак не мог простить ей намерение разделить скудное материнское наследство с Марианной. Она должна была поделиться с ним.

II

После смерти матери она переехала к миссис Лаудер – это потребовало от нее усилий, напряжения и боли, которую она чувствовала до сих пор и которая не давала ей ничего забыть. Но другого выхода не было, у нее не было денег – лишь неоплаченные счета, скопившиеся толстой стопкой за время роковой болезни хозяйки, да еще указание, что продавать ничего нельзя, так как все в доме принадлежит «домовладению». Как такое могло случиться, для нее оставалось загадкой, причем отвратительной; несколько недель Кейт казалось, что Марианна с детьми постоянно наблюдают за ней, потому что претендуют на скудные мелочи, принадлежавшие покойной матери. Подумать только: зачем ей все это? На самом деле она хотела лишь одного – отказаться от всего наследства, и она, несомненно, сделала бы это, если бы не решительное вмешательство тети Мод. Вмешательство это было не только решительным, но и весьма масштабным. Как бы то ни было, к исходу зимы она совершенно не понимала, что делать дальше. Ей не впервые приходилось смиряться с мрачной иронией обстоятельств – и всегда в таких случаях окружающие по-своему толковали ее поведение. Как правило, она в итоге уступала их воле – проще всего было соответствовать чьим-то ожиданиям и представлениям.

Высокий, величественный и откровенно богатый дом на Ланкастер-гейт, напротив парка в Южном Кенсингтоне, с детства казался ей самой дальней границей ее мира. Он располагался дальше всего, что входило в весьма ограниченный и компактный круг ее жизни; и путь туда был отмечен впечатляющими видами, обширными и обескураживающими. Все вращалось вокруг Кромвель-роуд или, в крайнем случае, в ближайших частях Кенсингтонского сада. Миссис Лаудер была единственной ее «настоящей» тетей – не женой дяди, а кровной родственницей; она была рядом с давних пор, все эти наполненные несчастьем годы, она не была просто родственницей – она всегда была для Кейт особенной. Резиденция тети поражала молодое поколение Кроев не только как знак статуса владелицы, но и как свидетельство достатка, на который им самим рассчитывать не приходилось. Когда Кейт думала о прошлом, она не могла представить другую тетю Мод, и это несмотря на то, что о многом другом она легко фантазировала и представляла, как бы все могло пойти иначе. Она спрашивала себя: как же все они жили так долго в холодной тени этой Ультима Туле? Могли ли они освободиться от нее? Что из незыблемого уклада их жизни могло измениться, если бы миссис Лаудер невзлюбила их, а ведь она, вероятно, питала к ним именно это чувство. Они замечали, что порой ей приходилось преодолевать отвращение в первое мгновение встречи, когда она в очередной раз приглашала их к себе; теперь было понятно, что тетя поддерживала отношения только для того, чтобы ее сестра испытывала непрестанную обиду и сокрушение о своей участи. Эта сестра, несчастная миссис Крой, как знала ее дочь, всегда переживала унижение, а потому внушила дочерям и сыновьям особый взгляд на процветающую родственницу, нечто вроде благоговейного трепета. Тетя Мод видела это, когда племянники приходили в ее дом – как им самим казалось, слишком часто. Со временем Кейт начала догадываться, что и тетя не слишком стремилась видеть их. То немногое, что она им предлагала, вызывало внутреннее сопротивление, конечно, никогда не выражавшееся открыто. Проявления ее внимания ранили племянников, потому что никогда не достигали цели.

Из высокого южного окна, выходившего на парк, юная леди могла заметить много нового – очень много (хотя кое-что из этого было ей давно знакомо, только в другом ракурсе), так что жизнь день ото дня являлась ей в непривычном виде, и сама она чувствовала себя чужой в этом мире. Она была уже взрослой – двадцать пять лет представлялись ей весьма солидным возрастом, слишком солидным, чтобы менять представления об окружающем, – и теперь она относилась к миру с легким сожалением, прежде ей неизвестным. Мир отличался – к лучшему или к худшему – от того, о котором она кое-что читала, и ей казалось, что годы ее жизни были потрачены впустую. Если бы она раньше догадалась, она бы давно начала готовиться к встрече с этим миром. Каждый день она делала открытия, узнавала что-то новое о себе и других людях. И кое-что вызывало ее особый интерес и даже тревогу. Предметы и детали говорили ей о том, чего она прежде не замечала. Со стыдом она признавала, что, в отличие от прежних представлений, жизнь напоминала «готовое платье», искусно отделанное лентами и кружевом, бархатом и шелком. Все эти впечатления приносили ей немалое удовольствие. Ей нравились очаровательные комнаты, в которых поселила ее тетя; прежде у нее никогда не было такого чудесного жилья; но ее смущало подозрение, что тетя не была вполне искренна в отношении к ней. Родственница была поразительно щедра к девушке. Плоды этой щедрости племянница ощущала повседневно, с утра до ночи; но, как ни странно, подопечная лишь становилась более скованной и закрытой.

Еще одним открытием стало для девушки то, что дом на Лексэм-гарденз, несмотря на неустанные заботы миссис Лаудер, оставался мрачным, словно в нем обитали привидения. Всю зиму Кейт присматривалась к обстановке и укладу жизни, особенно когда оставалась одна, а это случалось часто, так как траур давал ей основания соблюдать некоторую изоляцию от других; именно уединение позволяло ей замечать прежде скрытое от глаз. Впечатлительная девушка всегда чувствовала незримое присутствие тети Мод, сидевшей этажом ниже, довольно далеко. Она напряженно вслушивалась в призрачные звуки, она могла сказать, когда на другом этаже разводили сумрачным декабрьским вечером огонь в очаге. Она замечала и знала так много, что это знание начинало завораживать ее, связывать с этим домом; она словно стала его частью – деталью интерьера между небольшой, обтянутой шелком софой у камина и огромной серой картой Миддлсекса на стене. По дороге в свои комнаты она отмечала все новые мелочи, многие из них находились очень высоко, и впечатление от них напоминало отдаленный рокот выстрелов над цитаделью. Она почти с удовольствием вспоминала о неделях, заполненных волнением и испытаниями: потерей матери, расставанием с отцом, напряжением в отношениях с сестрой, утратой перспектив и неопределенностью будущего, в особенности признанием факта, что, если она не будет вести себя, как говорится, достойно, то есть делать то, что велят другие, она моментально останется без средств к существованию. Она считала, что имеет право грустить и искать уединения, чувствуя, что это придает ей некоторую власть над ситуацией. Она оттягивала момент окончательной уступки – хотя не могла отчетливо сказать, в чем именно намерена уступить: будет ли это полная сдача позиций (иногда она именно так и представляла будущее) и безграничное подчинение личности тети Мод? Именно благодаря этой личности тетя Мод проявляла щедрость и оказывала влияние, создавая неясную, но ощутимую атмосферу вокруг себя – величественную и загадочную. Смутное и ясное в ее образе удачно сочеталось, скрепленное железной волей и твердой решимостью. Кейт отлично понимала характер тети и в первые дни чувствовала себя беспомощным ребенком, однако со временем освоилась; теперь ей представлялось, что рано или поздно придется войти в клетку ко львице – именно так воспринимала она теперь родственницу.

Клеткой была личная комната тети Мод, а ее кабинет, ее счетная контора – полем сражения и сценой представления; это место действия располагалось на первом этаже и выходило в главный зал, так что девушка видела ведущую туда дверь каждый раз, входя в дом и покидая его, словно это была таможня или застава. Львица ждала – это было совершенно ясно; она наблюдала за лакомым кусочком, который всегда был в поле зрения. Львица обладала даром эффектно подавать себя и разыгрывать представление – в клетке или за ее пределами; величественная, великолепная, яркая, сияющая, в непременном атласе, сверкающих драгоценностях, с блеском агатовых глаз и черных, как вороново крыло, волос, оттенявших изумительный цвет лица – фарфорово-белый, с богатым теплым оттенком на мягких контурах лица и шеи. На ее взгляд, племянница носила слишком скромное имя, была необщительна, но обликом напоминала фигуру Британии на Маркет-плейс – не хватало только пера за ухом и шлема, щита, трезубца и книги. Однако неправильно было бы полагать, что сила, с которой предстояло столкнуться, соответствовала этому простому образу; племянница была образованна, так что едва ли следовало доверять слишком очевидным аналогиям. Та часть Британии, которую можно назвать торжествующим мещанством, со всеми плюмажами и шлейфами, фантастической мебелью и тяжелым корпусом, фальшивым величием ее вкуса и вычурной речью, могла быть обескураживающе и опасно обманчивой. Эта часть была сложной и хрупкой Британией, страстной и практичной, с нелепым ридикюлем предрассудков и глубоким карманом, набитым монетами, на которых отчеканен ее образ – тот самый, что известен всему миру. Короче говоря, за агрессивно-оборонительной позицией скрывалась немалая мудрость. На деле, как мы уже дали понять ранее, осаждающая сторона – то есть юная леди – в столкновении с цитаделью вынуждена была постоянно думать об объекте осады, а что отличало ее от других, так это отсутствие щепетильности и морали. Так что молчаливая подготовка и наблюдения позволили Кейт выстроить общую картину: она присмотрелась к тете, оценила возможные угрозы; она затаилась и искала способ взаимодействия со старшей родственницей, занимавшей позицию на первом этаже, оценила военные и дипломатические подходы и варианты маневров. В конце концов, что может быть опаснее жизни в Лондоне? Миссис Лаудер была для нее воплощением Лондона – самой жизни с громом осады и жаром схватки. Но оставалось то, чего опасалась наша Британия, а вот тетя Мод не боялась ничего – как выяснилось, даже неприятных тем.

Кейт собирала и запоминала все эти наблюдения и оценки, не делилась ими даже с Марианной, которая заходила довольно часто и пыталась расспрашивать ее обо всем, что происходит в доме. Одна из причин подобной скрытности заключалась в том, что решающий разговор с тетей Мод приближался и девушка хотела сохранить относительную свободу в переговорах и не хотела, чтобы старшая родственница заранее о чем-то догадалась. Самым трудным в ее положении было то, что беседы с сестрой подрывали уверенность, лишали ее отваги, связывали руки, усиливая чувство одиночества из-за угрозы разрыва последних кровных связей с родными людьми. Теперь она лицом к лицу встала перед необходимостью оценить важность родства, и процесс, начатый смертью матери, приближался к кульминации. Ускользающий, ненадежный отец, бескомпромиссная и склонная к моральному шантажу тетка, обделенные средствами племянники и племянницы составляли своего рода хор, дополнявший и усиливавший главную партию отношений с сестрой. Обдумывая свое положение и присматриваясь к Марианне, она вынуждена была разобраться с природой кровного родства. В прежние времена мерой оценки было чувство долга, но те дни миновали, она словно родилась заново; прежде она думала, что Марианна необычайно хороша собой, никто не сравнится с ней в очаровании, уме, так что она заслуживает безграничного счастья и успеха. Но теперь по многим причинам изменились ключевые установки. Сейчас сестра не казалась ей такой красавицей, да и оснований считать ее особенно умной больше не было; разочарованная, деморализованная, переживающая свою несчастную судьбу, недовольная, она выглядела старшим подобием Кейт. И это побуждало саму Кейт что-то предпринять, изменить свое положение; в неуютном Челси, в маленьком домике, за который можно было платить невысокую ренту, сестра ощущала себя как в ловушке. И Кейт внезапно поняла, насколько эгоистичным выглядит разочарованный человек; она удивлялась тому, что Марианна принимала как нечто само собой разумеющееся вторичность, ограниченность жизни. Скромное существование в домике в Челси, моральные принципы, сдерживающие любые попытки перемен, – все, что ей оставалось. Люди слишком много требуют друг от друга и даже не замечают, как поглощают чужую жизнь. Они делают это автоматически и без особого удовольствия.

Она не находила больше оправдания неудачам и неудобствам, никто не должен поддаваться им и привыкать. Всегда есть нечто большее, чем ты сам, следовательно, нельзя смиряться с обстоятельствами. Однако она никогда не давала Марианне почувствовать все это, Марианна не знала, о чем думала ее сестра. Кейт не считала это лицемерием, скорее, она лицемерила бездумно, так как держала в себе все новые мысли, считая, что они касаются только ее лично. Но самой сокровенной тайной было чувство, с которым она наблюдала, как сестра не упускает малейшей возможности продемонстрировать тете послушание; именно это показывало, насколько бедным можно стать, когда слишком много значения придаешь отсутствию богатства. Тетя Мод действовала через Кейт, используя ее как инструмент и не считаясь с ее мнением. Кейт мысленно уже сожгла корабли, и это могло пойти на пользу Марианне, а стремление Марианны извлечь хоть какую-то прибыль доходило до потери лица; в конце концов это помогало Кейт сдерживаться – если ей вообще нужны были оправдания для этого. Кейт была сдержанной за обеих, от этого она становилась более эгоистичной и предпочитала соответствовать идеалу поведения – и это тоже было своего рода эгоизмом, но ей не надо было собирать крошки с чужого стола, чтобы прокормить четверых детей. Недовольство миссис Лаудер браком старшей племянницы с мистером Кондрипом было только частью проблемы; хуже было бестолковое поведение самого мистера Кондрипа, священника в жалком приходе в пригороде, предпочитавшего вести едва ли не святую жизнь, вызывавшую бесконечный поток критики. Кроме благочестия, похвалиться ему было нечем, нечего предъявить широкому миру, он не обладал достаточным воображением, чтобы найти способы обеспечить семью или составить хоть какое-то состояние. Тетя Мод негодовала, она находила выбор такого образа жизни огромной ошибкой. Она была не склонна прощать и признавала единственный подход: взгляд сверху вниз, как на отверженных, которыми были в данном случае недостойные родственники. Среди двух мрачных церемоний, которые она ставила на одну доску, венчания и погребения, она сочла нужным посетить лишь последнюю, после которой послала Марианне довольно щедрый чек; но и это было не проявлением личной заботы, а соблюдением приличий. Она не одобряла шумных детей, у которых не было никаких перспектив; она не одобряла вдовью скорбь, от которой никакого толку; и единственное, что она мысленно позволяла Марианне, – это бесконечное чувство вины и печаль. Кейт Крой отлично помнила, как по-своему переживала сходные чувства их мать, считая выбор Марианны откровенным провалом и ударом по всей их маленькой семье; в этом их мать оказалась согласна со своей благополучной сестрой. И если такие чувства могут объединять, не следует ли Кейт категорически отсечь столь жестокую гордость? Полученный урок оказался болезненным для юной леди, и особенно остро она переживала его на следующий день после разговора с отцом.

– Не могу представить, как ты можешь думать о чем-то, кроме ужасного положения, в котором мы очутились, – заявила Марианна.

– Откуда ты знаешь, о чем я думаю? – отрезала Кейт. – Мне кажется, я предоставила тебе достаточно доказательств того, что забочусь о тебе. Дорогая моя, я и вправду не знаю, что еще могла бы для тебя сделать!

Ответ Марианны был для нее как удар, она не была готова к такому – внезапному, несправедливому. Она предвидела, что сестра испытывает страх, но обнаружила, что все гораздо серьезнее.

– Ну что же, ты занята своими делами, и кто я такая, чтобы судить тебя или читать мораль. Но в то же время, если ты умываешь руки в отношении меня, я не обязана говорить, что ты права, и имею полное право исключить тебя из своей жизни.

Разговор состоялся после детского обеда, который разделила и их мать, но от которого воздержалась молодая тетя, не желая ничего отбирать у малышей; перед женщинами лежала скомканная скатерть с остатками трапезы, мятые передники, опустевшие тарелки, сохранившие запах вареной еды. Кейт спросила подчеркнуто вежливо, нельзя ли приоткрыть окно, и миссис Кондрип ответила, что та может поступать, как ей будет угодно. Ей часто задавали подобные вопросы, учитывая удобство детей. Сейчас вся четверка малышей отправилась играть – шумно и энергично – под не слишком пристальным присмотром ирландской гувернантки, нанятой тетей Мод, чтобы не допускать полного падения стандартов воспитания в этой ветви своего семейного клана. С точки зрения Кейт, их собственная мать не напоминала Марианну: вдова мистера Кондрипа выглядела как неудачная пародия на нее. Она была небрежнее одета, проще и прозаичнее в манерах, словно из нее вынули стержень, осталась лишь бесформенная и вялая оболочка. Она располнела, ее лицо покраснело, она все меньше и меньше напоминала остальных членов семьи Крой, в особенности Кроев в беде, теперь она больше походила на двух незамужних сестер своего покойного супруга, которые, на взгляд Кейт, слишком часто посещали ее и слишком засиживались, результатом чего становились бесконечные порции чая и хлеба с маслом, – Кейт находила это неприемлемым. Более того, Марианна привязалась к новым родственницам, которые рассматривали и оценивали ее вещи, навязывали свои вкусы, постепенно превращая ее в свое отражение и становясь ее отражениями. Если в этом и состоит суть брака, Кейт Крой готова была поставить под вопрос необходимость супружества как такового. Пример сестры был безрадостным в любом случае и показывал, что мужчина может сделать с женщиной. И теперь она наблюдала, как парочка девиц Кондрип давила на вдову брата и настраивала ее против тети Мод, которая, в конце концов, не была их тетей! Между бесчисленными чашками чая и пустыми разговорами они вставляли высокомерные замечания по поводу Ланкастер-гейт, и это казалось Кейт вульгарным, никто из Кроев себе такого не позволял. Они настаивали, чтобы Марианна не спускала глаз с происходящего на Ланкастер-гейт, комментировали то, что Кейт там поселилась, проявляли неуместное любопытство, и молодая сестра Марианны вызывала у них безудержное желание обсуждать и осуждать. И самым нелепым было то, что Марианна сама не любила их. Но они были Кондрипами. Они говорили с ней о покойном, чего Кейт никогда не делала; разговоры на эту тему Кейт могла лишь безмолвно слушать. Она не хотела сказать даже себе: что же сделал с ней этот брак… Так что в заявлении Марианны прозвучало предостережение, просьба не переступать сложившуюся границу.

– Я не вполне понимаю, – проговорила Кейт, – что именно так задело тебя в моих словах. Уверяю тебя, я понятия не имею, что заставляет тебя испытывать такие чувства и обдумывать возможность исключать меня из твоей жизни.

– Ты не имеешь понятия! – воскликнула Марианна. – А как насчет брака с Мёртоном Деншером?

Кейт мгновение помолчала, прежде чем нашлась, как ответить на неожиданный вопрос.

– Значит, ты считаешь, если я приму такое решение, я должна буду отчитываться перед тобой, а ты из-за этого имеешь право разрывать отношения со мной? Так ты думаешь? – А поскольку сестра не отвечала, девушка добавила после паузы: – И вообще, я не знаю, с чего ты вдруг заговорила о мистере Деншере.

– Я заговорила о нем, потому что ты этого не сделала. Ты никогда не говоришь со мной, хотя я знаю… у меня есть основания. Именно поэтому я вынуждена так к тебе относиться. Если ты не знаешь, на что я надеюсь от тебя, о чем я мечтаю… я не вижу смысла даже пытаться объяснить тебе. – Марианна к концу несколько смягчила тон.

Кейт была уверена, что сестра обсуждала перспективы ее брака с мистером Деншером в разговорах с обеими мисс Кондрип.

– Если я упомянула этого человека, то лишь потому, что боюсь его. Если уж ты действительно хочешь знать, он меня всерьез пугает. Мне он совершенно не нравится.

– Но ты не считаешь опасным оскорблять меня упоминанием его имени?

– Да, – признала миссис Кондрип. – Я считаю это опасным, но как еще я могла заговорить о нем? Осмелюсь сказать, я не должна была произносить его имя. Я никак не могла найти удачный момент, но теперь я сказала и ты все знаешь.

– Знаю что, дорогая?

– Мое мнение о нем, – молниеносно отозвалась Марианна. – Это худшее из всего, что с нами происходило за последнее время.

– Это из-за того, что у него нет денег?

– Это одна причина. А еще я не доверяю ему.

Кейт ответила вежливо, но небрежно:

– Что ты имеешь в виду под этим «не доверяю»?

– Ну, я не уверена, что он способен отвечать за свои поступки. Ты должна понимать это. Ты должна найти другое решение.

– Поручить это тебе?

Марианна прямо посмотрела ей в глаза:

– Сначала ты должна принять решение. В любом случае ты должна сделать шаг, тогда и посмотрим.

– Вот уж точно! – заявила Кейт Крой; ей совершенно не нравилось, как пошел разговор, но раз Марианна предпочитает быть вульгарной, что можно поделать? Кейт с новым отвращением подумала о парочке мисс Кондрип. – Мне нравится, как ты все устраиваешь, ты все принимаешь как само собой разумеющееся. Если любой из нас так легко найти мужа, который будет осыпать нас золотом, не понимаю, почему до меня никто этого не сделал! Я что-то не встречала множество богачей и не помню, чтобы ими специально интересовалась. По-моему, дорогая, ты живешь в плену напрасных мечтаний.

– Не в большей мере, чем ты, Кейт. Я вижу то, что вижу, и тебе не удастся запутать меня, – старшая сестра сделала паузу, достаточную, чтобы младшая успела изобразить на лице упрямое презрение, а потом смягчиться. – Я говорю не о любых мужчинах, а о знакомых тети Мод, не о деньгах вообще, а о деньгах тети Мод. Я просто хочу, чтобы ты поступила так, как она желает. Дело не в том, чего хочу я, а в том, чего хочет она. Это и для меня было бы хорошо, – в голосе Марианны прозвучало сдерживаемое раздражение. – Если я не доверяю Мёртону Деншеру, по крайней мере, я доверяю миссис Лаудер.

– Ты удивляешь меня, – парировала Кейт. – Ты рассуждаешь, как папа. Он давал мне тот же совет, если тебе интересно – вообрази только! – мы с ним вчера об этом беседовали.

Марианна и вправду заинтересовалась:

– Он пришел, чтобы встретиться с тобой?

– Нет, я пришла, чтобы встретиться с ним.

– В самом деле? И с какой целью?

– Чтобы сказать, что хотела бы переехать к нему.

Марианна была поражена:

– Покинуть тетю Мод…

– Да, ради отца.

Миссис Кондрип вспыхнула и в ужасе смотрела на сестру:

– Ты хотела…

– Так я ему сказала. Я не могла предложить ему меньше этого.

– Не могла предложить меньше этого? – ахнула Марианна. – Да что он для нас? И ты вот так спокойно заявляешь об этом?

Они смотрели прямо в глаза друг другу, по щекам Марианны потекли слезы. Мгновение Кейт наблюдала за ними, а затем произнесла:

– Я все хорошо обдумала, я много раз возвращалась к этим мыслям. Но тебе нет нужды тревожиться. Я не собираюсь переезжать к нему. Он не хочет видеть меня рядом.

Сестра тяжело дышала, и ей потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться.

– Ну, я бы тоже не захотела видеть тебя рядом постоянно, не приняла бы тебя в своем доме, можешь поверить, если это вообще имеет для тебя значение. И да, я встревожена твоим своеволием. Если уж ты, дорогая, считаешь возможным пойти к папе, тебе не следовало приходить ко мне, – Марианна заявила это с такой неопределенной уверенностью, что робкая собеседница могла бы растеряться; она умела произносить угрозы таким благодушным тоном, что трудно было понять, насколько всерьез она настроена осуществить их. – Но если он не хочет принять тебя, – продолжила Марианна, – он, по крайней мере, проявляет сообразительность.

У Марианны всегда было своеобразное представление о сообразительности; ее сестра не раз отмечала, что хотя бы в этом она преуспела. Однако теперь Кейт знала, чем ответить, а потому не испытала привычного раздражения.

– Он не хочет принять меня, – просто сказала она, – но он, как и ты, доверяет тете Мод. Он пригрозил мне отцовским проклятием, если я покину ее.

– Значит, ты остаешься? – торопливо поинтересовалась Марианна. – Остаешься, конечно же? Я так и знала. Тем не менее не понимаю, почему я не настояла сразу, чтобы ты мне все прямо рассказала. Но ты не считаешь своим долгом говорить правду. Ты вообще когда-нибудь думала об этом? Ведь правда – величайший долг.

– Не начинай снова, – рассмеялась Кейт. – Хватит мне поучений папы насчет моего долга.

– О, я не претендую на такое же красноречие, как у него, но я хочу знать, что ты думаешь о жизни; и, вероятно, гораздо больше хочу этого, чем папа. – Казалось, Марианна готова была упоминать его теперь с добродушной иронией. – Бедный старый папа! – добавила она насмешливо.

С тем же вздохом и с той же интонацией она столько раз шептала сестре: «Бедная старая тетя Мод!» Подобные жесты отталкивали Кейт, и сейчас ей захотелось уйти. Она не была уверена, против кого на самом деле направлено было презрение, звучавшее в голосе сестры. В любом случае Кейт не хотелось продолжать ссору; она подумала, что надо бы поболтать о чем-нибудь еще минут десять, чтобы потом уйти вежливо. Однако Марианна не намерена была менять тему, и у Кейт оставалось не так уж много пространства для маневра.

– Как считаешь, кого подбирает тетя Мод?

– О ком еще может идти речь? Очевидно, это лорд Марк.

– И откуда только ты собираешь эти сплетни? – поинтересовалась Кейт с невинным видом. – Как слухи добираются до этой дыры?

Она сама не понимала, куда делась вежливость, которой она намеревалась придерживаться в разговоре. Конечно, Марианна и сама могла быть тактичнее, так что ей не на кого жаловаться. Ей хотелось напомнить о преимуществах и роскоши Ланкастер-гейт, но она не видела, как извлечь пользу из противопоставления того дома этому, бедному и жалкому. Марианна не нашлась с ответом, но и не сообщила, откуда узнала про потенциального соискателя руки Кейт; так что младшей сестре оставалось только списать осведомленность Марианны на безграничную пронырливость и неуемное любопытство двух мисс Кондрип. Они жили еще беднее, чем Марианна, но умели держать ухо востро и проводили целые дни в поисках новой информации, пока Марианна, выглядевшая все более расплывшейся и массивной, предпочитала сидеть дома. Порой Кейт гадала: не посланы ли эти мисс Кондрип ей судьбой как предостережение о будущем, как образ женщины, в которую сама она может превратиться годам к сорока, если будет слишком бестолкова и беспечна? Очень многие сочли бы сейчас шуткой такое опасение, и это особенно тревожило ее. Она ведь не только опасалась свидетелей ее знакомства с Мёртоном Деншером – а с учетом мисс Кондрип их было уже пятеро; она допустила, чтобы саму возможность альянса с лордом Марком кто-то обсуждал за пределами ее дома. Этот вариант был результатом интриг миссис Лаудер, и появление сплетен служило для Кейт тревожным звоночком, что пустой разговор обретает форму общественного факта. Теперь она быстро обдумывала разные аспекты ситуации и с некоторой дрожью угадала, что несносные мисс Кондрип убедили ее сестру: тетю можно мольбами склонить к проявлениям большей щедрости. Настораживало не только то, что они разузнали имя претендента; главное – они сочли это свидетельством доброты тети к бедной племяннице и готовности помочь ей найти подходящую партию. Марианна всегда говорила о браке как о «партии», но это было неважно. Они рассчитывали на «помощь» миссис Лаудер – если не в том, чтобы подыскать легкий путь к такому человеку, как лорд Марк, то хотя бы в чем-то ином. Марианна надеялась на улучшение своей участи, но не могла найти себе худших советчиц. Кейт успела обдумать все это за то время, пока искала удобный момент, чтобы откланяться. Для этого она дала понять, что готова пожертвовать мистером Деншером и что слухи про лорда Марка абсурдны. Расстались сестры вполне дружелюбно. Кейт больше не могла ни слушать, ни думать про лорда Марка. Она все отрицала и испытала огромное облегчение, однако будущее предстало перед ней в тревожном свете. И самой жуткой перспективой была мысль о превращении в подобие этих мисс Кондрип.

Книга вторая

I

Мёртон Деншер допоздна засиживался в офисе своей газеты, а потому временами в течение дня, чтобы подготовиться к этим бдениям, позволял себе отдохнуть, и его нередко можно было встретить в разных частях города в те самые часы, когда деловые люди скрыты от взглядов публики. Не раз к концу той зимы он прогуливался часа в три или четыре пополудни в Кенсингтонском саду, где он мог показаться стороннему наблюдателю человеком без определенных занятий. Однако он по большей части продвигался в определенном направлении – к северу; и как только он оказывался в той части парка, поведение его заметно менялось. Он брел, словно наугад, от аллеи к аллее, останавливался без видимых причин, праздно глазел вокруг, присаживался, затем внезапно менял скамью, а потом продолжал прогулку – лишь для того, чтобы вновь чередовать периоды оцепенения и активности. Он выглядел человеком, которому не то нечего делать, не то надо слишком многое обдумать; невозможно отрицать, что производимое им впечатление наводило на мысли о человеке, обремененном неким тяжким грузом дум. Неудивительно, что по его облику практически невозможно было угадать область его профессиональных занятий.

Он был высоким, худощавым, светловолосым английским юношей, в некотором отношении не поддающимся описанию, но определенно джентльменом, причем явно образованным, солидным и располагающим к себе, однако в нем не было ничего необычайного или аномального, что привлекало бы внимание наблюдателя и давало бы подсказку по существу. Слишком молод для палаты общин, слишком раскован в движениях, чтобы быть военным. Утонченный для горожанина – можно и так сказать; независимо от кроя одежды, он явно обладал определенным скептицизмом, что исключало вероятность духовного звания. С другой стороны, он мог бы оказаться дипломатом или ученым; впрочем, было в нем и нечто поэтическое – но истинной артистичности ему не хватало. Надо было встать перед ним лицом к лицу, чтобы прочитать в глазах молодого человека готовность воспринимать и обдумывать идеи, но какие – об этом сказать было невозможно. Сложность оценки Деншера заключалась в том, что он выглядел расслабленным, но не слабым – праздным, но не пустым. Возможно, дело было в длинных ногах, придававших легкость походке, в прямых волосах, отлично лежавших на голове красивой лепки, а иногда внезапно отбрасываемых назад эффектным жестом поднятых рук, пальцы которых переплетались, словно владелец их в результате неосознанного порыва решил обратиться с речью к верхушкам деревьев и своду небес. Короче говоря, он выглядел рассеянным, весьма умным, склонным не замечать то, что вблизи, и всматриваться в даль; он скорее уважал правила и традиции, чем строго следовал им. В нем торжествовала та юность, составляющие элементы – более или менее драгоценные металлы – которой находятся в таком сплаве и в таком процессе ферментации, что рано говорить, во что они в итоге отольются, какой результат дадут при относительном охлаждении, коего еще предстояло дождаться. Признаком этого примечательного сплава было то, что в момент раздражения он подвержен был некоторой слабости, – и хотя едва ли это было просто, но в такие минуты им можно было манипулировать. Из-за внутреннего противоречия он мог удивлять собеседников то терпением, то вспышками эмоций.

В один из лучших своих дней, который мы теперь описываем, он помедлил в той части сада, что находилась у Ланкастерских ворот, – и когда в заранее назначенное время Кейт Крой вышла из дома тетушки, пересекла улицу и подошла ко входу в парк, непринужденная публичность их встречи была слегка нарочитой. Если бы они были настроены на нечто отважное и вольное, им потребовалось бы более укромное место в помещении; если бы они были застенчивы и стремились к скрытности, они бы подыскали место подальше от окон миссис Лаудер. Встречаясь, они не задерживались у ворот, а неспешно брели по саду, так что разговор затягивался, как и прогулка, а потом присаживались на пару стульев, расположенных в тени какого-нибудь большого дерева, на некотором расстоянии друг от друга, весьма немалом. И каждый раз Кейт поначалу старалась выглядеть озабоченной и деловитой, предельно независимой. Она всячески подчеркивала, что ненавязчива и ни в коем случае не желает быть вульгарной, что ее прельщает очарование сада и прогулка здесь – дело вкуса, так что, реши тетя проследить за ней из окна гостиной или попадись на пути кто-то из числа знакомых, все было бы легко объяснить. Дело в том, что отношения между молодыми людьми были обременены таким количеством условностей, что внешняя форма их тайных встреч постепенно становилась едва ли не важнее причины, побуждавшей их стремиться друг к другу. Сила существовавшей между ними связи была велика, но, очевидно, подкреплялась она в значительной степени знаменитым законом притяжения противоположностей. Глубокая гармония, управлявшая ими, рождалась не из единства натур; но, если уж искать объяснение их страсти, сами они видели общее в мучительном ощущении своей бедности среди богачей. Едва ли новость, что благородные молодые люди восхищаются тем, чего лишены: а оба они были исключительно благородны.

Мёртон Деншер не раз говорил себе – и уже с давних пор, – что надо быть дураком, чтобы не жениться на столь необычной женщине; а Кейт Крой, пусть и не столь точно формулировала мысли, быстро поняла, насколько драгоценна непохожесть этого молодого человека на других. Он воплощал все то, чего прежде не давала ей жизнь и определенно не могла бы дать без его участия, все те туманные высокие идеи, кружившиеся в ее голове. Ей представлялось, что Деншер в высшей степени подходит ей, а еще он загадочный и сильный; он обладал уникальным даром жить полной жизнью. Она всегда тщетно пыталась найти человека, заслуживающего доверия, и никто ни в малейшей степени не мог этому соответствовать. У нее всегда были смутные представления о высоком и настоящем, но ее пугала возможность прожить жизнь, так и не убедившись в их подлинности. И вот случай представился – и настолько необычный – при самой первой встрече с Деншером; к чести девушки, она сразу поняла это. Такая встреча, очевидно, была чем-то особенным; что касается Деншера, девушка сразу произвела на него сильное впечатление. Основываясь на привычной своей слабости – по крайней мере, сам он считал это слабостью, а силу свою видел в умении мыслить, – он полагал, что жизнь – это череда достижений и завоеваний. Из этого логически вытекало, что смысл имеет только рассуждение и разум, именно это придает ей энергию. Именно в таком ключе молодой человек, изобретательный и широко мыслящий, критически настроенный, но твердый в убеждениях, рассматривал обстоятельства – свои и Кейт Крой. Они познакомились сразу после смерти ее матери – для девушки эта встреча стала единственной радостью за последнее время; после наступила череда темных месяцев, так что окончание прежней жизни тесно переплелось для Кейт с началом новой.

Началом – к которому она постоянно возвращалась в мыслях – была потрясающая сцена; это был прием в галерее, организованный дамой, которая ловила добычу крупными сетями. Испанская танцовщица, вызывавшая в городе всеобщий восторг; американский декламатор, любимец публики; венгерский скрипач, настоящее чудо, – все они и некоторые другие стали центром внимания в компании, в которой случайно приглашенная Кейт неожиданно почувствовала себя уверенно и свободно. Она вдруг поняла, что в материнском доме жила в поразительном уединении, почти не имела знакомств в обществе и редко куда-то выходила; впрочем, двух-трех гостей она знала – и они проявили чрезвычайную приветливость и поспешили представить ее другим. Одна добрая дама, подруга ее матери и родственница хозяйки приема, пригласила Кейт и поддерживала ее там, познакомила с парой человек – отличное начало на крупном собрании, а дальше все пошло само собой, пока наконец перед девушкой не появился высокий светловолосый молодой человек, немного неуклюжий и чуть небрежный. Он поразил ее отстраненным видом, словно – как он сам определял свою манеру – его укачало в море, это отличало его от всех остальных; казалось, он ищет повод покинуть прием, но между ними сразу установилась непонятная связь. Он заверил ее, что только встреча с ней заставила его задержаться тем вечером и как было бы жаль пропустить такой шанс. Об этом они говорили в тот же день, ближе к полуночи, все между ними шло легко и гармонично. Она отлично осознавала это, несмотря на спутанность чувств; ей свойственно было быстро и сразу воспринимать ситуацию в целостности; она уже в первые пять минут увидела, что между ними возникло нечто – ну, она не могла в точности назвать это, но оно было. Ничто и все же нечто, нечто особенное случилось для них обоих.

На том приеме они бесконечно долго глядели друг другу прямо в глаза, но все это было бы в конечном счете обычным флиртом, если бы не кое-что иное. Не просто глаза их встречались, все мысли и чувства молодых людей в этот момент сливались воедино, а когда Кейт впоследствии пыталась посмотреть в лицо фактам, странным образом оказалось, что все походило на инсценировку. Как-то раз она заметила приставную лестницу у стены сада и решилась забраться по ней, чтобы полюбопытствовать, что там в соседнем саду. На самом верху она нашла джентльмена, в тот момент погруженного в размышления; он поднялся на стену с другой стороны, использовав такую же лестницу. Самое примечательное, что они не поспешили спускаться; они сидели, словно на насесте – по крайней мере, Кейт так подумала, – как будто она уселась на рею корабля. Встретившись на стене, они увлеклись беседой, а по счастливой случайности шесть месяцев спустя снова встретились. Причем встреча эта была для Лондона более чем естественной: Кейт и мистер Деншер увидели друг друга в вагоне метро. Она вошла на станции «Слоан-сквер», направляясь на станцию «Квинз-роуд», вагон был почти полон, но она нашла место, а мистер Деншер уже был там – напротив и чуть наискосок от нее; она сразу узнала его, и он тоже не сводил с нее глаз. Уже стемнело, вокруг было еще шесть пассажиров, но занимал ее только молодой человек – как будто вокруг образовалась безлюдная пустыня. Они ни секунды не колебались, не сводя глаз друг с друга, не обращая внимания на душную атмосферу вагона; ей казалось, что она заранее знала об этой встрече и что он тоже ждал ее. Они могли обменяться лишь легкими движениями в знак приветствия, улыбками и молчанием, длившимся несколько следующих станций. Кейт была уверена, что ему надо было выйти раньше, но он задержался в надежде поговорить с ней. В итоге он проехал до «Хай-стрит» в Кенсингтоне, где вышло достаточно много пассажиров, и ему представился шанс.

Он поменял место и сел точно напротив нее, и в его движениях девушка заметила явное нетерпение. Вокруг были незнакомцы, так что они могли разве что обменяться короткими ремарками, соблюдая некоторую сдержанность, но выбора не было. И в силу обстоятельств интенсивность общения без слов возрастала, так что они могли ощущать возросшую ценность встречи. Но самое удивительное заключалось в том, что до момента расставания они сплели соединявшую их цепь, и каждая станция между «Хай-стрит» и «Ноттинг-хилл-гейт», а затем дальше вплоть до «Квинз-роуд» была новым звеном этой цепи, и напряжение возрастало. На станции «Ноттинг-хилл-гейт» соседка Кейт справа вышла, и Деншер быстро занял ее место, причем времени на маневр у него было совсем немного – уже несколько секунд спустя освобожденное им место заняла некая дама. Он мало что мог сказать – и Кейт не особенно заботило, что именно он говорит; ей было очевидно, что юноша заинтересован в ней. Если будет возможность, что бы сделал Деншер? – она получила ответ на невысказанный вопрос, когда они приближались к ее станции, и юноша решил последовать за ней на выходе из вагона. Это было настоящим началом – началом нового этапа; встреча на приеме была лишь предвестием. Никогда прежде она не заходила так далеко; ранее, когда появлялся шанс маленького приключения, все казалось ей слишком вульгарным, но теперь ей самой хотелось сделать следующий шаг. Он вышел вместе с ней на «Ланкастер-гейт», и они отправились далее бок о бок – в большой мир, сказала она себе, чувствуя себя как горничная, хихикающая в ответ на заигрывания булочника.

Впоследствии она думала, что вся эта встреча и вправду напоминала ухаживания булочника за горничной. Она говорила себе, что с момента этой совместной прогулки ей пришлось, строго говоря, регулировать уровень и пределы образовавшейся связи. Он сразу же спросил, может ли встретиться с ней снова, – и она решила дать согласие на это молодому человеку, не такому уж юному и совсем не похожему на нежный тепличный цветочек. Однако она постаралась с предельной ясностью показать, что они просто знакомые, а она – истинная жительница Лондона, современная, опытная и свободная, способная устанавливать свои правила. Конечно же, она поставила в известность тетю – она вынуждена была просить о разрешении пойти на прогулку; и хотя она постаралась предельно лаконично описать свое знакомство, миссис Лаудер поразила ее тем, что в тот момент вполне спокойно приняла это. В любом случае это послужило ей напоминанием об остроте ума своей покровительницы: именно с того момента девушка призадумалась, грубо говоря, на что нацелилась тетя Мод. «Ты можешь получить кого захочешь, дорогая», – заметила тетя Мод, обычно возражавшая против того, чтобы люди следовали своим желаниям; так что прямота и неожиданность одобрения вызывали недоумение. Объяснений могло быть много, и все они казались забавными – забавными в том мрачноватом и меланхоличном смысле, который Кейт научилась понимать за время проживания под новым, респектабельным кровом. Мёртон Деншер пришел в дом в следующее воскресенье, но миссис Лаудер была столь последовательно великодушна, что позволила племяннице принять гостя в одиночестве. Впрочем, тетя взглянула на него неделю спустя, в очередное воскресенье, и пригласила на ужин, а после ужина он приходил снова – целых три раза, и тетя стала вести себя так, словно он приходит прежде всего к ней. Кейт была убеждена, что тете он не нравится, и это делало ситуацию необычайной; благодаря этому все сопутствующие обстоятельства тоже становились примечательными. Если бы все шло как обычно, она должна была бы выразить свою антипатию прямо, но теперь она словно присматривалась к нему, искала способ поймать его на чем-то. Благополучная светская жизнь научила девушку подмечать такие вещи; она улыбалась, глядя на свое отражение, удивляясь тому, что можно легко заполучить в гости того, кого захотела видеть. Когда тетя Мод желала пригласить кого-либо, она никому не поручала это, предпочитая все устраивать сама.

Но что сильнее всего занимало девушку, так это цель и направление дипломатических усилий, предпринимаемых тетей в связи с появлением в доме племянницы. Что можно было понять в сложившейся ситуации, когда родственница явно боялась расстроить ее? Может быть, тетя принимала Деншера у себя, чтобы девушка не стала скрывать другие знакомства или настаивать на общении с ним из чистого упрямства? Опасалась ли она оттолкнуть девушку и потерять контроль над ней? Подобная опасность была преувеличена – Кейт не планировала ничего экстравагантного; но миссис Лаудер ожидала от нее чего-то такого и находилась в некотором напряжении. Какое значение придавала она племяннице, откуда был странный интерес к тому, чтобы присматривать за молодыми людьми? Отец и сестра Кейт имели собственное мнение на этот счет, не отдавая себе отчета в том, как сильно это ее задевало; они считали хозяйку особняка на Ланкастер-гейт источником возможного обогащения девушки, а причину энтузиазма состоятельной родственницы видели в увлечении, даже очаровании своей властью. Они приветствовали это и даже восхищались запоздалой привязанностью богатой, капризной и зачастую жестокой стареющей женщины; примечательнее всего, что это не было результатом интриг, и родственники, удивленные поворотом событий, взволнованно ожидали выгоды и для себя. Сама Кейт придерживалась иного мнения; конечно, она знала, что красива, но существеннее была твердость характера, ум и определенная холодность; более того, она была невероятно честолюбива, и это мешало ей вести тихую жизнь – ей просто не удавалось сохранять ни мудрое спокойствие, ни наивную безмятежность. Разум порой помогал ей сохранять сдержанность, даже чрезмерную сдержанность, но внутри она испытывала беспокойство; она старалась действовать в своих интересах – как они ей представлялись – и удерживаться от крайностей. В настоящее время ей казалось, что жизнь ее направляется Провидением, и даже печальная кончина ее разочарованной матери и энергичное вмешательство тети Мод, появившейся в их доме в последние дни, подтверждали это. И ее мать ушла из жизни с надеждой, что дочь не останется без присмотра.

Кейт отправилась на прогулку с Деншером сразу после визита к отцу, но по большей части они, как обычно, сидели и беседовали, словно старые друзья, расположившись у озера, в тени деревьев; они были искренними друг с другом, обсуждали любые вопросы, возникавшие в их безграничном и увлекательном юном мире; иногда они просто молчали – возможно, «долгая помолвка» и предполагает умение понимать партнера с полуслова и даже без слов. Они и вправду чувствовали себя очень давними друзьями, а не людьми, которые меньше года назад познакомились и не так уж часто встречаются. Сами их встречи представлялись сплошным проведенным вместе временем, промежутки не имели значения; они с удивлением обнаруживали, как много у них общего, и со смущением желали большего, мечтали, что у них останется предельно мало различий. Взаимное притяжение усиливалось и тем, что, несмотря на такое единение, полного понимания и официального согласия между ними еще не было. Деншер впервые задал вопрос, ответ на который казался простым, но требовал решимости. Они пришли к заключению, что слишком мало знакомы, для того чтобы объявить о помолвке, поэтому будут считать ее предварительной, а свадьба станет для них чем-то вроде удаленного святилища, к которому не проложена прямая дорога. Они рано или поздно доберутся туда, но пока находятся в пути и нет причин торопиться. У Кейт было слишком мало близких, с которыми она могла бы делиться сокровенным, так что она недоумевала, откуда отец мог узнать что-то о ее отношениях с Деншером. Конечно, распространившиеся по Лондону слухи – а они дошли и до Марианны, и, вероятно, до тети Мод – вызывали у нее удивление. Должно быть, их видели вместе. В этом нет сомнений. Ее это не слишком беспокоило, она и не заботилась об особой секретности. И что такого могли увидеть посторонние? Она была влюблена, это она понимала; но это ведь ее личное дело и никого не касается, и она всегда вела себя достойно, не нарушая приличий.

– Я думаю… на самом деле я совершенно уверена, что тетя Мод собирается написать тебе, полагаю, тебе лучше знать об этом, – она сказала это, едва они встретились, и тут же добавила: – Чтобы ты смог настроиться. Я отлично понимаю, о чем она намерена говорить с тобой.

– В таком случае не могла бы ты сказать мне, о чем?

Она немного помедлила с ответом.

– Не могу. Я бы все испортила. Она сама все отлично объяснит.

– Полагаешь, она считает меня подонком или в лучшем случае что я просто недостаточно хорош для тебя?

Они сели рядом на парковые стулья, Кейт снова медлила.

– Недостаточно хорош для нее.

– О, понимаю. Это решающий момент.

Он произнес это как констатацию, а не вопрос, но они многое констатировали, даже если одно высказывание противоречило другому. Но на этот раз Кейт не стала возражать, она лишь заметила:

– Она вела себя весьма необычно.

– Как и мы, – заявил Деншер. – Ты и сама знаешь, что мы вели себя чудовищно благопристойно.

– Для нас самих, для окружающих это так. Но не для нее, – ответила Кейт. – С ее точки зрения, все возмутительно. Она держала нас на привязи. Так что, если она попросит тебя прийти, ты должен понимать, что происходит.

– Я всегда это понимал. Меня заботит то, как ты сама к этому относишься.

– Ну… – Кейт на мгновение задумалась. – Она думает лишь о том, что ты от нее получишь.

Он пристально посмотрел на нее, и чего бы ни ждали от нее все окружающие, которые никак не могли оставить ее в покое, ей хотелось, чтобы его взгляд длился вечно. Что бы ни случилось в дальнейшем, она хотела сохранить такие моменты в памяти, сберечь их для себя, как драгоценность, и это казалось ей самой необычным, словно она могла обладать его взглядами, унести их с собой, наслаждаться ими в уединении, и эти сокровища доставались ей так легко, она ничем не расплачивалась за них. Она посмотрела ему в глаза, он был ее возлюбленным, и эта мысль радовала, но в то же время она ощущала, что потаенная любовь делает ее особенной, нарушает общепринятые нормы. Свободолюбие требовало от нее отстаивать свои права, и это не казалось ей слишком дерзким; но Деншер, хотя и соглашался с ней, постоянно удивлялся тому, как она все упрощает, иные ее представления о жизни казались ему чересчур отважными. Жизнь была сложнее – она становилась сложнее, и все же они принадлежали друг другу, и ничто другое не имело значения. По крайней мере, для нее – но и для него тоже; каждый из них обладал тем, чего остро не хватало другому. Однако снова и снова, сталкиваясь со странным и необычным, он испытывал растерянность. И было совершенно невозможно не учитывать миссис Лаудер и ее позицию. Она всегда была рядом, и присутствие ее оставалось весьма чувствительным; в какой-то момент им придется открыть двери в реальность. Она заходила во время их беседы, и они покорно смотрели на нее, как спортсмены смотрят на тренера; она вела себя как дрессировщик на арене цирка, она постоянно демонстрировала свою власть. Молодому человеку она казалась ослепительно вульгарной, но в глубине души он признавал, что этим дело не ограничивалось. Суть была не в ее вульгарности и не в том, что у нее все карты были на руках, хотя и это играло большую роль; суть в том, что она была сильной, независимой и опасной.

Он нуждался в средствах – особенно если речь шла не о его нынешней одинокой жизни; он нуждался до отчаяния; более того, положение его было тем безобразнее, что нужда во всем ее бесстыдстве и в сочетании с положением Кейт в их разговорах упоминалась как нечто забавное. Иногда он спрашивал себя: было ли это и в самом деле так забавно, особенно с учетом того, что он никогда не мыслил себя человеком состоятельным и не предполагал разбогатеть? Он довольно спокойно относился к деньгам, поэтому – после серьезных размышлений – пришел к выводу, что принимает свой статус легко. Он знал, как выживать при ограниченных средствах, он не чувствовал себя беспомощным ни умственно, ни физически, он не был инвалидом или дураком, и, оценивая себя, он не считал себя ни отверженным, ни недостойным членом общества. Только теперь пришлось задуматься о том, как могут рассматривать его в качестве потенциальной партии для брака; только теперь впервые он взвешивал свои шансы с точки зрения стороннего наблюдателя. Сидя рядом с Кейт, он воображал себе эти весы – большие и черные; они были тут, рядом, пока молодые люди говорили и слушали, вдыхали свежий воздух, смотрели друг на друга. То одна, то другая чаша весов клонилась вниз, никогда не удавалось ему представить идеальное равновесие, каждый раз нечто нарушало желанный баланс. И это побуждало его задать себе вопрос, что достойнее: просить женщину испытать судьбу вместе с ним или признать, что, с точки зрения посторонних, у его подруги больше шансов преуспеть в жизни, выйдя замуж за большие деньги, ведь в этом меньше стыда, чем выбрать мужа совсем без денег. Несмотря на колебания настроения, лицо молодого человека оставалось спокойным, он был уверен, что останется самим собой независимо от того, женится или нет.

Воображение его активно работало, перед мысленным взором проносились варианты быстрого улучшения материального положения; он мог бы справиться с этой задачей, как справлялся с другими, возникавшими во время работы в газете. Он прекрасно знал, как умеет действовать при необходимости; немного удачи, немного сосредоточенности, побольше изобретательности и усердия. Он писал с невероятной легкостью, уже в десять лет его ничто не могло остановить, к двадцати он обрел еще больше уверенности; во-первых, эта работа была его призванием, во вторых, он умел потакать слабостям публики. Без сомнения, существовало множество способов быстро заработать, он перебирал их в уме, откинувшись на спинку паркового стула и сцепив пальцы за затылком. Он размышлял о том, что любые способы были таковыми лишь для посторонних. Он знал, что сказанное подругой лишь осложняло ситуацию. Теперь он учитывал и то, как она сама оценивала их отношения, ведь она говорила о них в настоящем времени, открыто и прямо, она рассказала о своем разговоре с отцом, о встрече с сестрой.

– Наша семья – просто катастрофа! – воскликнула она.

Ему показалось, что на этот раз привычная тема была для нее особенно болезненной: бесчестье, принесенное отцом всей семье, его безумие, жестокость и слабость, надломленность матери, брошенной, ограбленной и беспомощной, совершенно неспособной справиться с домом, в котором они остались, смерть двух младших братьев – одного, фактически главы дома, в девятнадцать лет, от тифа (как потом выяснилось, он заразился в том местечке, куда они отправились на лето), а другого, радости семьи, кадета «Британии», утонувшего даже не в результате несчастного случая на море, а во время купания из-за внезапной судороги, поздней осенью, в паршивой речонке, на каникулах, проведенных в доме товарища из корабельной команды. А затем нелепое замужество Марианны, словно насмешка над судьбой: ее нынешняя плаксивость и разочарование, неопрятные дети, невыносимые жалобы, отвратительные гости – все это служило дополнительным подтверждением того, что фортуна отвернулась от них. Кейт детально, но с досадливым нетерпением описывала их всех, и для Деншера в этом состояла значительная часть ее очарования: она рассказывала о семье забавно, с юмористическими подробностями, а самое прелестное – она словно освобождалась от груза, в процессе рассказа преодолевая злокозненность судьбы. Она слишком рано и слишком близко увидела жестокий театр жизни, и она была слишком умна, чтобы смириться и принять неудачи как должное; поэтому в разговоре о семье она была жесткой и почти неженственной, используя фантастический и прекрасный язык гротеска. С самого начала их отношений между ними установилась прямота и простота разговора, едва ли не единственная простота, им доступная. Они могли что угодно думать о своем положении – по крайней мере, ничто не мешало им обсуждать его. Назвать все своими именами в разговоре наедине, конечно, в той мере откровенности, которую дозволял их вкус. В итоге в атмосфере постоянно чувствовалась некая недосказанность, и то, о чем они говорили, постепенно переставало служить лишь вопросом вкуса и подталкивало их дальше, когда в особые часы на плавучем островке их встреч они начинали верить, что находятся где-то далеко от привычного мира. Следует отметить, что молодой человек отдавал себе отчет в том, что именно Кейт выигрывала в большей степени от разыгрываемой ими иллюзии интимности. Ему все время казалось, что в ней больше жизни, и когда она с мрачной экзальтацией перечисляла тягостные несчастья своего дома – а ее состояние в этот момент точнее всего было бы назвать экзальтацией, – он ощущал, как мало драматизма было в серых буднях его собственной семьи. Естественно, во всем повествовании его занимал прежде всего характер ее отца, однако описание ее визита на Чёрк-стрит крайне мало давало ему для понимания этого персонажа. Если задать прямой вопрос: что именно сделал мистер Крой изначально для всей последующей цепи несчастий?

– Я не знаю… и не хочу знать. Мне лишь известно, что много лет назад, когда мне было пятнадцать, случилось что-то, сделавшее его невозможным. Я имею в виду – сначала невозможным для общества, а затем мало-помалу и для моей матери. Конечно, в то время мы ничего не знали, – объясняла Кейт, – но позднее узнали; и, что довольно странно, первой выяснила, что отец что-то сделал, моя сестра. Я помню, как одним холодным, сумрачным воскресным утром, когда над городом висел необычайно плотный туман, мы не пошли в церковь, и она буквально ворвалась ко мне в классную комнату, где я сидела у камина. В свете лампы я читала книгу по истории – если мы не шли в церковь, мы должны были читать что-нибудь историческое, – и внезапно сквозь туман, просочившийся в комнату, я услышала, как она сказала, будто между прочим: «Папа сделал нечто недостойное». Любопытно, что я сразу поверила ей и с тех пор всегда этому верила, хотя она мне ничего больше не сообщила – ни в чем заключался недостойный поступок, ни как она узнала о нем, ни что случилось с ним самим, ничего больше. У нас всегда было ощущение, что все происходящее всегда было связано именно с ним; так что стоило Марианне заявить, что она уверена, совершенно уверена в том, что узнала, этого было достаточно, я приняла ее слова без доказательств – это представлялось вполне естественным. Однако мы ни о чем не спрашивали маму – это тоже было естественным навыком, я просто никогда не упоминала об этом. Прошло довольно много времени, прежде чем мама сама, по собственной воле заговорила со мной на эту тему. Он уже долго был не с нами, и мы привыкли к его отсутствию. Должно быть, она опасалась, подозревала, что мне кое-что известно, и она решила, что лучше будет представить мне свою версию. Она начала так же резко, как Марианна: «Если ты слышала что-либо против твоего отца – я имею в виду что-либо сверх того, что он дурной человек, – запомни: все это абсолютная ложь». Так я получила подтверждение, что все было правдой, хотя, помнится, я ответила ей тогда, что, безусловно, понимаю, что все это ложь. Если бы она заявила, что все правда, чувство противоречия заставило бы меня яростно отрицать обвинения, которые я могла бы услышать в его адрес, полагаю, тем более яростно и настойчиво, чем определеннее она бы его обвиняла. Однако так вышло, – продолжила девушка, – что мне не представилось возможности защищать его, и это меня иногда удивляет. Порой мне кажется, что сам этот факт доказывает, что мир – достойное место. Никто не бросал мне вызов. Отца окружало молчание, позволявшее обществу обтекать его, словно его больше не существовало. И все же моя уверенность лишь окрепла с течением времени. Несмотря на то что я знала не больше прежнего, я только сильнее верю в его вину. Вот почему, – подвела она итог рассказу, – я сижу здесь и рассказываю тебе об отце. Если ты не считаешь все это основанием для уверенности, не знаю даже, что могло бы удовлетворить тебя.

– Мне этого вполне довольно, – заявил Деншер, – но, дитя мое, я не слишком много узнал. Ты ведь, по сути дела, ничего мне не сообщила. Все так смутно, что я не исключаю какой-то ошибки. Что такого он сделал и о чем никто не может сказать напрямую?

– Что-то сделал.

– О! «Что-то!» Что-то – это ничто.

– Ну, в таком случае, – ответила Кейт, – он сделал нечто определенное. Это известно, но, бог свидетель, не нам. Но для него это стало концом. Ты наверняка смог бы все разузнать, если бы немного постарался. Расспроси о нем.

Деншер помолчал, но потом решился:

– Меня не интересует мнение общества, и я скорее язык себе откушу, чем стану о нем расспрашивать.

– Тем не менее это часть меня, – сказала Кейт.

– Часть тебя?

– Бесчестье моего отца, – она взглянула ему в глаза прямо и серьезно, в голосе ее звучали разом гордость и пессимизм. – Разве такое может не оказать влияния на жизнь человека?

Он посмотрел на нее тем же долгим взглядом, который всегда задевал ее до глубины души.

– Я должен попросить тебя доверять мне чуть больше, особенно в таких важных обстоятельствах, – произнес он, а потом, поколебавшись, добавил: – Он состоит в каком-нибудь клубе?

Она решительно покачала головой.

– Он посещал когда-то многие.

– Но потом его изгнали оттуда?

– Его изгнали. В этом я уверена. Я должна еще кое-что сказать тебе. Когда я приходила к нему, – торопливо заговорила девушка, – я предложила ему остаться с ним, стать его настоящей семьей, насколько это возможно. Но он и слушать меня не стал.

Деншер был явно удивлен.

– Ты предложила ему – «невозможному» человеку, как ты сама его назвала, – поселиться с ним и разделить все его невзгоды? – Молодой человек не мог сдержать восхищения столь красивым жестом. – Ты так благородна!

– Тебя так поразила отвага быть с ним рядом? – Она совсем не чувствовала себя такой. – Но это не была храбрость. Я сделала это ради собственного спасения – я хотела сбежать.

Он изумленно смотрел на нее новыми глазами, обнаруживая в ней неизведанные глубины чувств.

– Бежать от чего?

– От всего.

– От меня тоже?

– Нет, я ему сказала о тебе – кое-что сказала, что я хотела бы привести тебя с собой, если он позволит.

– Но он не позволил, – сказал Деншер.

– Он ничего не хотел слышать. Он не станет помогать мне, спасать меня, он пальцем не пошевелит ради меня, – продолжала Кейт. – Он просто вывернулся в своей неподражаемой манере и выставил меня вон.

– Выставил вон, к счастью для меня, – заключил Деншер.

Но она не могла остановиться, ее захватило воспоминание о той сцене.

– Мне жаль, потому что он бы тебе понравился. Он чудесный – такой очаровательный.

Ее собеседник рассмеялся – его смех, особенный, обычно побуждавший других женщин прерывать разговор, превращавший слова в нечто незначительное и заурядное, никак на нее не подействовал, она продолжала:

– Он сумел бы тебе понравиться.

– Даже при условии, что я не нравлюсь ему?

– Ну, он любит нравиться людям, – объяснила девушка. – Он бы оценил тебя и повел себя по-умному. Кто ему не нравится, так это я, а еще ему не нравится мое увлечение тобой.

– Хвала небесам, – воскликнул Деншер, – что я нравлюсь тебе, несмотря на все возражения!

Она ответила весьма непоследовательно:

– И вовсе нет. Я предложила ему отказаться от тебя, если таково будет его условие принять меня. Но это не возымело действия, вот о чем я говорю, – она тут же добавила: – Но он отказал мне без каких бы то ни было условий. Суть в том, как видишь, что мне бежать не удалось.

Деншер был удивлен:

– Но разве ты хотела сбежать от меня?

– Я хотела сбежать от тети Мод. Но он настаивал, что только с ее помощью я смогу помочь ему; и Марианна твердила, что только с помощью тети я могла бы помочь ей. Я же говорю: они все выставили меня вон.

Молодой человек на мгновение задумался.

– Сестра тоже выставила тебя вон?

– О, практически вытолкала за дверь!

– А ты просила ее принять тебя в ее доме?

– Я едва не сделала это, но она не дала мне такого шанса. Такие вот у нас милые семейные отношения. Я питала некую жалкую и глупую надежду – не знаю даже, как точнее назвать ее, – Кейт отважно взглянула на него и продолжила: – Иногда, оставшись одна, я с трудом сдерживаю слезы, вспоминая бедную маму. Ей пришлось пройти через такие испытания… они сломали ее; теперь я лучше понимаю ее, тогда я ничего не понимала, была этаким поросенком; а ведь мое нынешнее положение по сравнению с ее ситуацией можно считать блестящим успехом. Марианна именно так оценивает мои обстоятельства, и папа тоже. Для них мое положение – настоящая находка, сокровище, – сказала она безжалостно. – Единственное сокровище, которым они обладают.

В этот день отношения молодой пары категорически изменились; при всех паузах, отступлениях, торопливом обмене случайными ремарками, словно разряд молнии все изменил бесповоротно. Деншер смотрел на подругу, как никогда не случалось прежде.

– Так вот что удерживает тебя!

– Ну конечно! Эти голоса непрестанно звучат у меня в ушах. Они заставляют меня сомневаться, имею ли я право на личное счастье, на что-либо, кроме богатства и процветания, успеха в обществе и блестящей партии, от меня все ждут только этого.

Деншер помолчал.

– Ну, при определенном раскладе все это не исключает личного счастья.

Она ничего не сказала в ответ, лишь нахмурилась. И только потом посмотрела ему в лицо и просто, тихо произнесла:

– Дорогой!

Он не сразу нашел слова, а потом заговорил тоже тихо и просто:

– Мы можем решить все сразу, поженившись завтра? Ничто ведь не мешает нам заключить официальный гражданский брак.

– Давай подождем немного, – спокойно ответила Кейт, – хотя бы до вашей встречи с тетей.

– И так-то ты меня обожаешь? – сказал Деншер.

Они говорили теперь с той причудливой смесью свободы и откровенности, которая редко кому доступна, и оба понимали, о чем она говорит, когда Кейт заметила наконец:

– Ты и сам ее боишься.

Он ответил неловкой улыбкой.

– Мы послужим предостережением для молодых людей, обладающих яркой индивидуальностью и сильных духом!

– Да, – легко кивнула она, – мы чудовищно умны. Но все это довольно забавно. Мы должны находить хоть что-то смешное везде, где это только возможно. Я думаю, – добавила она не без отваги, – наши отношения прекрасны. В них нет ничего вульгарного. Я так дорожу романтикой, скрывающейся в повседневности.

Он рассмеялся, на этот раз непринужденно:

– Должно быть, ты ужасно боишься приласкать меня!

– Нет-нет, это было бы вульгарно. Но, конечно, я вижу опасность совершить нечто непоправимое, – признала она.

– Что может быть более непоправимым, чем принесение меня в жертву?

– Я не собиралась приносить тебя в жертву, не плачь, пока тебя не ранили. Я никого и ничто не буду приносить в жертву, просто таково мое положение, что приходится испробовать разные средства. Я такая, и, действуя в их интересах, я всегда помню о тебе.

– В их интересах? – молодой человек, несколько наигрывая, изобразил холодное недоумение. – Вот уж спасибо!

– А тебе они безразличны?

– Почему они должны меня волновать? Для меня они лишь досадная помеха.

Позволив себе охарактеризовать несчастных людей, о которых она ему так долго рассказывала, с такой грубоватой откровенностью, он почти ожидал ее вспышки. Ему даже нравилось, когда она вспыхивала гневом, добавлявшим ей яркости.

– Почему бы тебе не вести себя повежливее, если мы хотим избежать глупостей? Мы можем удержать ее на нашей стороне.

Он пристально глянул ей в глаза:

– Получить от нее содержание для нас обоих?

– Ну, подождем хотя бы, пока она не выскажется прямо. Он немного подумал:

– Посмотрим, что мы можем получить от нее?

Кейт ответила не сразу.

– В конце концов, я никогда не задавала ей вопрос напрямую; никогда, даже в самой отчаянной ситуации, ни о чем ее не просила, и это она захотела пригласить меня в свой дом. Она буквально вцепилась в меня своими восхитительными золочеными когтями.

– Ты говоришь о ней, как о стервятнике, – заметил Деншер.

– Назовем ее орлом – с золоченым клювом и крыльями, пригодными для большого полета. Когда она поднимается в воздух, я не чувствую себя в безопасности. Она выбрала меня, не я ее.

Нарисованный ею образ на мгновение захватил воображение Деншера.

– Значит, она видит в тебе нечто важное!

– Чудеса! – И она добавила быстро и довольно громко, одновременно поднимаясь со скамьи: – Всё. В этом-то и дело.

Так оно и было. Когда девушка встала, молодой человек вынужден был смотреть на нее снизу вверх.

– Так это ты имеешь в виду, когда предлагаешь мне сыграть свою роль в ее представлении?

– Поговори с ней, поговори, – нетерпеливо повторила Кейт.

– И пресмыкаться перед ней?

– Ах, поступай как знаешь! – И она решительно пошла прочь.

II

Он долго смотрел ей вслед, достаточно долго, чтобы отметить в посадке ее головы, в гордой поступи – он не мог найти слова проще – то, что отчасти объясняло поступок миссис Лаудер. Он внутренне вздрогнул, представив себя в качестве контраргумента; в то же время, глядя на источник вдохновения тети Мод, он готов был на любые уступки и соглашения, практически на любую форму повиновения или мало-мальски выгодный компромисс, лишь бы облегчить жизнь подруге. Он поступит в соответствии с требованиями ее тети, его собственные предпочтения в данном случае не так уж важны. Ради Кейт он сделает все, что в его силах; весь остаток дня и следующий день ее осуждение, резкий уход, изящный силуэт, удаляющийся от него, словно линия от удара хлыстом по воздуху, маячили перед его взором, составляя самую суть его будущей встречи с миссис Лаудер. Он, очевидно, не будет пресмыкаться, едва ли он к этому готов; однако он явится перед ней терпеливым, сдержанным, разумным, открытым для уступок и предельно дипломатичным. Он будет умным, очень умным, хотя для этого надо хорошенько встряхнуть себя, как, бывало, встряхивал он старые, видавшие виды, дешевые, но дорогие для него часы, чтобы вернуть их к жизни. Слава богу, для этого не требуется слишком много усилий, он сумеет отыскать в себе нужные качества, какими бы жалкими ни были его поражение и капитуляция – столь скорая капитуляция. Он размышлял не только о худшем повороте событий, то есть о полной катастрофе и отказе от шансов на их счастье, он воображал – с немалым тщеславием и юношеской верой в свои таланты – полную победу над миссис Лаудер. Наконец, оказавшись в просторной гостиной этой почтенной дамы, в ее апартаментах на Ланкастер-гейт, в гостиной, поразившей его роскошью, он ждал ее, явившийся по вызову, словно посыльный, но все еще цеплялся за радужные мысли, таявшие по мере столкновения с реальностью, явленной ему самим видом этого дома.

Он ждал долго – ему показалось, что не менее четверти часа; и, по мере того как тетя Мод выдерживала его в этом положении, а наблюдения и размышления наваливались на него все более тяжким грузом, он неминуемо стал задаваться вопросом: на что можно рассчитывать в разговоре с человеком, который обращается с тобой подобным образом? Время визита выбрала она сама, так что ее промедление, несомненно, было частью плана – поставить его в самое неудобное положение. Он прохаживался туда-сюда, считывая послание ее массивной, вызывающе дорогой мебели, наталкиваясь на выразительные знаки и символы того, что чувство неудобства было создано преднамеренно. Он даже подумал неожиданно для себя, что у него нет пространства для маневра и отступления, и все это – величайшее унижение, которое только может испытать гордый человек. Оно еще не было определенным, ничего пока не случилось, но огромные тяжелые предметы красноречиво заявляли о статусе своей хозяйки – столь внушительными, столь агрессивно мощными они были. «Знаешь, если уж говорить начистоту, она чудовищно вульгарна», – однажды он чуть не сказал это про миссис Лаудер ее племяннице; едва удержавшись в последний момент, он оставил эту опасную мысль при себе. И это было разумно, потому что рано или поздно Кейт сама поймет и скажет подобное. Теперь он физически ощущал невыносимую скуку этого дома, что странным образом не означало, что сама тетя Мод была скучна или занудна. Она была вульгарна, несмотря на свежесть, почти красоту, да, она была красивой – насколько позволял ее сильный и властный характер. Она была достаточно изобретательной, чтобы вести большие игры; и сейчас он ощущал себя в клетке львицы, лишенный хлыста, необходимого для самозащиты и хотя бы попытки действовать в своих интересах. У него было никаких средств воздействия на нее, никаких аргументов, кроме любви к девушке – а в этом доме любовь выглядела безнадежно, болезненно дешевой. Кейт неоднократно упоминала в разговорах с ним, что тетя была Страстной натурой, так нажимая на это слово, что оно представлялось ему написанным с заглавной буквы; она намекала, что это свойство он мог бы, должен был бы использовать в своих целях. Теперь он недоумевал, как сделать это и что это дает ему; чем дольше он ждал, тем более сложной виделась ему ситуация. Ему решительно не хватало одного качества. Он все привык делать быстро.

Медленно прогуливаясь туда-сюда, он постепенно терял терпение; с каждым шагом росла пустыня его нищеты; пространство гостиной превращало его в малость, и надежды его на спасение казались теперь не больше, чем у потерявшегося в пустыне. Дом на Ланкастер-гейт был слишком богатым, в этом все дело; он ничем, даже отдаленно, не напоминал его собственное жилище. Он многословно и внятно заявлял о себе, и молодой человек критически всматривался в него, удивляясь своей эстетической реакции. Несмотря на многократные ссылки Кейт на ее бунтарские вкусы, он понятия не имел прежде, что его может так шокировать декор дома, избранный независимой современной дамой. Язык этого дома, громогласный и отчетливый, обладал неожиданной широтой и свободой, порождал ассоциации и идеи, указывал на идеалы и возможности хозяйки. Молодой человек с дрожью признавал, что никогда прежде не видел ничего, столь величественно уродливого – и, безусловно, столь безжалостного. Он обрадовался последнему определению, как находке, оно объясняло весь характер дома в целом; «безжалостный» – это подошло бы для статьи, его разум привычно заработал, перемалывая впечатления и подбирая для них форму выражения. Он написал бы о вызревающем здесь ужасе, поднимающем голову в эпоху, которая гордится победой над ложными богами; было бы даже забавно получить от миссис Лаудер уменьшенную копию такого чудовища. Здесь было нечто могучее, темное – он мог бы упомянуть об этом в статье; он обнаружил, что легче смеяться над ужасом, чем терпеливо переносить его. Он не был уверен, к какому стилю отнести дом: ранний викторианский или средневикторианский? Можно ли вообще свести все это к единому знаменателю? Единственное было несомненно: великолепие и решительно британский характер. Соблюдение ордера, изобилие редких материалов – ценных пород дерева, металла, текстиля, камня. Он не смог бы помыслить такое количество оборок и рокайля, пуговиц и шнуров, туго затянутых, закрученных. Он не смог бы помыслить такое количество позолоты и стекла, атласа и плюша, розового дерева, мрамора и малахита. А главное – столь мощные формы, столь тщательную проработку деталей, столь вызывающую цену всего, демонстрацию убеждений и денег, здравого смысла и уверенности. Наконец, обстановка представляла собой полное отрицание его собственного образа мыслей, и он со всей ясностью и безнадежностью понимал это. Она разоблачала перед ним всю беспощадность различия.

Тем не менее его разговор с тетей Мод не слишком противоречил его изначальным ожиданиям. Несмотря на безусловную страстность натуры, на этот раз миссис Лаудер не угрожала и ни к чему не призывала. Вероятно, орудия агрессии и обороны были у нее под рукой, но она к ним не прикасалась, даже не упоминала о них; на самом деле она была такой вкрадчиво-любезной, что он только позже осознал, с какой прямотой она действовала. Он справедливо предполагал наличие сокровенных мыслей, усложнявших дело, но он не знал, что это, возможно, не более чем искреннее благоразумие. Иначе говоря, ее любезность была не просто политикой – он не был настолько опасен, чтобы прибегать к политическим приемам; он догадывался, что она и вправду относилась к нему с некоторой симпатией. Это придавало ей привлекательность, располагало – кто знает, что может случиться, если и он будет испытывать к ней симпатию? Ну что же, он готов был рискнуть. Она в любом случае могла побороть его одной левой, ничтожным залпом. Минут через десять он без всяких объяснений с ее стороны видел, что она заставила его ждать без всякого злого умысла; к этому моменту они подошли вплотную к ее главной цели. Она хотела, чтобы он обдумал ее предложение, – не надо давать немедленный ответ, пусть он пойдет к себе, взвесит все в спокойной обстановке. Первый ее вопрос заключался в том, понимает ли он, на что она намекает; и это подразумевало столь многое, что сразу породило пространную и открытую дискуссию. Он сразу правильно понял этот намек: она хотела, чтобы он забыл о демонстрации ее силы, что при желании он легко сможет ее понять и что источник ее силы – в заинтересованности в конечной цели, а не в мощи воображения, материальном богатстве или чем-то ином. Он вынужден был признать, что ему не следует опасаться ее, ему надо просто понимать, понимать без потакания слабостям или своим страстям. Исключительно игра ума побуждает к действиям, вероятно, к сокрушительным действиям, к потребности что-то менять и упрощать; но, если задуматься, станет ясно, что надо довериться естественному ходу вещей. Дело не в самих ошибках, а в упоении ими. И ему надо использовать свой острый ум, чтобы сопротивляться этому. А миссис Лаудер уж сообразит, как ей это использовать.

Только когда она приступила к изложению своих соображений по поводу Кейт – с такой естественной манерой подразумевать, что он-то, конечно, понимает, насколько все это важно, – он отметил про себя, что она его почти ненавидит. Она старалась представить все предельно позитивно, оправдать свои намерения, подчеркнуть, что она не делает ничего дурного.

– Понимаете, если бы я не была готова идти гораздо дальше, я не достигла бы того, что имею. Мне не важно, что вы говорите ей, – чем больше вы повторяете это, тем лучше; в конечном счете она сама все знает. Я ничего ей не диктую; признаюсь вам: когда я хочу сообщить нечто моей племяннице, я умею делать это прямо.

И тетя Мод изложила свою позицию с простотой и благожелательностью, но совершенно ясно; она указала, что мудрых слов – при всей их пользе – не всегда достаточно, а вот сказанное ради добрых целей обязательно их достигает. Из ее слов молодой человек понял, что нравится ей, потому что он хороший человек – по ее мнению, достаточно хороший, – достаточно хороший, чтобы отказаться от ее племянницы и оставить ее в покое. Но достаточно ли он хорош по собственным меркам? Он размышлял об этом, пока она более подробно объясняла, что, возможно, его судьба – доказать это.

– Она замечательное создание, вы, безусловно, льстите себе, полагая, что знаете это. Но я-то это знаю – как, возможно, и вы способны узнать, но мне намного виднее; и само доказательство этому, полагаю, будет предъявлено в ваших действиях. Дело не в том, что она моя племянница, – это для меня ничего не значит, у меня могло бы быть пятьдесят племянниц, и я бы ни одну из них не привела к себе в дом, если бы они мне не нравились. Не говорю, что я бы ничего для них не сделала, но пригласить к себе – совсем особое дело. К счастью, я рано обратила внимание на Кейт; к прискорбию для вас, все, что мне нужно, это присутствие Кейт; как вы прекрасно понимаете, я рассчитываю на нее в свои преклонные годы. Я долго присматривалась к ней, приближала и отпускала ее, относилась к ней как к долгосрочной инвестиции; и сейчас она начала приносить свои плоды, так что я ожидаю гораздо большие дивиденды в будущем. Я могу много для нее сделать, и у меня есть свои соображения, что пойдет ей во благо.

– О, отлично вас понимаю, – сказал Деншер. – Вы не считаете, что я буду ей во благо.

Тень прошла по лицу миссис Лаудер, словно кто-то задернул шторы и скрыл освещенное в ночи окно. Повисла пауза, которую непросто было преодолеть. Светские манеры и блистательная холодность никак не помогали собеседнику выйти из неловкой ситуации.

– Я просила вас прийти и выслушать не то, что не пойдет ей во благо, – наконец произнесла она. – Я хотела, чтобы вы выслушали, что пойдет.

– Конечно, – рассмеялся Деншер, – это просто отлично.

Хозяйка дома продолжала, словно его реакция не имела значения.

– Я хочу видеть ее высоко, очень высоко в жизни – в лучах самого яркого света.

– Вероятно, вы хотите, чтобы она вышла замуж за герцога, и стремитесь убрать все препятствия с ее пути.

Ее реакция была как приподнятые ставни, на мгновение он почувствовал, что задел ее и она приоткрылась по-настоящему. Он замечал подобные моменты в общении со значительными и холодными общественными деятелями, но не мог припомнить такого у светской дамы. Только теперь он оценил, насколько велик ее интерес к реализации своего плана и увлеченности потенциальным успехом Кейт. «Не надо быть столь совершенной!» – на мгновение с тревогой подумал он о своей подруге, а затем, по мере того как говорила тетя Мод, задумался, легко ли девушка с ним расстанется.

– Я хочу, чтобы она вышла замуж за влиятельного человека. – Вот и все, но этого было недостаточно, и она добавила: – И у меня есть свое мнение на ее счет. Вот так обстоят дела.

Некоторое время они сидели лицом к лицу, и он чувствовал, что за всем сказанным кроется что-то еще и она хочет, чтобы он догадался, что именно. Она взывала к его интеллекту, к той широте ума, которую надеялась в нем найти. И он действительно был не из тех, кому не хватает сообразительности.

– Естественно, я понимаю, как мало соответствую столь горячим и гордым мечтам. У вас есть видение цели – мощное видение; и я целиком и полностью признаю его. Я отдаю себе отчет в том, что я не тот человек, и я весьма обязан, что вы не стали напоминать мне об этом более грубым образом.

Она промолчала – все шло по плану, и она готова была предоставить ему возможность самому все сформулировать, если он на то способен и если ему хватит духа. В подобной ситуации не предполагается демонстрировать свою бедность, если, конечно, человек не предпочитает проявлять ослиное упрямство. Все было предельно просто: с точки зрения миссис Лаудер – а другой точки зрения не допускалось, – он обладал малой ценностью и чертовски хорошо знал, что способно повышать ценность. Он хотел сказать все как можно проще; но в момент концентрации усилий его поразила другая, более глубокая мысль. Тетя Мод каким-то невероятным образом почувствовала это внутреннее движение собеседника, хотя он и впоследствии не мог угадать, как ей это удалось.

– Я считаю, что вы значите для нее гораздо меньше, чем думаете, и я не собираюсь превращать вас в мученика, запрещая встречаться с вами. Ваши с Кейт представления в парке нелепы настолько, что заставили меня уделить им внимание; и я предпочитаю видеть вас в своем окружении, тем более вы по-своему очаровательны, дорогой мой, и я готова принимать вас, общаться с вами наилучшим образом. Неужели вы думаете, я столь глупа, чтобы устраивать скандалы без необходимости? Да и сама мысль о подобной необходимости абсурдна! Я в любой момент могу вам голову оторвать, стоит мне рукой шевельнуть; но я сейчас хочу договориться с вами совершенно честно, без малейшего ущерба для вас. Я предельно доброжелательна, посвящаю вас в свои планы, и это означает, что воспринимаю вас совершенно серьезно. Вы можете находиться сколь угодно близко, не беспокойтесь, что навредите ей! Поступайте как пожелаете.

Позднее он думал, что она не стала бы говорить все это, если бы не была уверена, что вскоре сможет удалить его от племянницы. Но в тот момент его поразило предложение не требовать от него никаких обещаний, отсутствие попыток заплатить ему за исчезновение или взять с него слово чести не вмешиваться в жизнь девушки, так что он с готовностью признал ее благородство. Сразу после этой встречи он рассказывал о ней Кейт и впервые заметил, что в изложении – и он сразу признался в этом девушке – все это напоминало расставание пары влюбленных, желающих избежать вражды: «Я искренне надеюсь, что вы всегда будете видеть во мне друга». Возможно, тут он зашел слишком далеко – отметил он, обращаясь к Кейт; однако во время встречи все было так естественно и виделось в ином свете. Еще до окончания их разговора с тетей Мод возникли другие нюансы, но ее твердое намерение не видеть в нем угрозу преобладало над остальными соображениями. Во время последовавшей прогулки с девушкой им было о чем поговорить, так как резкое расставание накануне побудило его оказать услугу своей газете и согласиться на поездку в Америку на пятнадцать – двадцать недель. Идея опубликовать серию писем из Соединенных Штатов, представляющих страну с сугубо социальной точки зрения, уже не раз обсуждалась в кулуарах редакции, на высшем уровне, и удачный момент настал – решение созрело, двери распахнулись прямо перед Деншером, так что он с удивлением обнаружил, что получает шанс оторваться от скромного офисного стола и чернильных будней. Он заверил Кейт, что просто не имел возможности отказаться, – не то у него положение, чтобы отказывать начальству в исполнении заданий; но тут он покривил душой, не упоминая о своей радости от внезапного поворота событий. Не стал он говорить и о сомнениях в том, готов ли он к подобной работе. Впрочем, он поделился этим смущением с непосредственным начальником, и тот убедительно пояснил, что задание стало результатом неформальных переговоров, которые весьма неожиданно привели к заключению, что он идеально подходит для данной задачи именно потому, что не пытается пробиться наверх любой ценой. От него хотели писем простых и естественных – именно таких, какие он мог бы написать; он должен был найти собственный стиль и выразить личное восприятие, так что опасаться, насколько хорошо он это сделает, не приходилось.

Едва ли все могло сложиться лучше для него, особенно с учетом всех личных обстоятельств. Его миссия, как называли задание в редакции, планировалась на конец июня, и это было удобно; но времени оставалось немного, и он не должен был потерять ни одной недели; он понял, что его исследования должны быть весьма масштабными и затрагивают интересы государства – интересы, как их толковали на высотах империи Флит-стрит, – и что цели намечены весьма амбициозные. Деншер не скрывал от Кейт, что должен назначить точный день отъезда и дать окончательный ответ начальству; он считал, что это самое важное, с чего следует начать разговор. Она заверила его, что необходимость расставания лишь сильнее укрепит их связь; она гордилась тем, что он спрашивает у нее совета в таком значительном деле и его решение зависит от нее; и она была достаточно умна, чтобы уважать его работу и его долг. Она обрадовалась открывавшейся перед ним перспективе и постаралась приободрить его; она будет ужасно скучать по нему – конечно, будет; но она больше говорила не о себе, а с торжеством и восторгом обсуждала, что он сможет увидеть и сделать. Он даже посмеялся над ее наивностью, хотя и не набрался отваги признаться, как много его текстов регулярно отправляется в редакционную корзину. В то же время его обрадовал ее взволнованный интерес к происходящему на Флит-стрит, тем более что он надолго расставался с привычным рабочим окружением. Перед ним открывался шанс пробиться на первые страницы – именно этого от него и хотели; и это значило для него больше, чем все Соединенные Штаты вместе взятые; хотя эта поездка могла разрушить его карьеру в случае провала миссии. Его выбрали, потому что он не был обычным собирателем сплетен и не пытался просочиться во все дырки; от его писем ждали новой, серьезной интонации – такой интонации, которая смогла бы послужить примером для других в будущих публикациях.

– С твоим пониманием сути дела из тебя выйдет превосходная жена журналиста! – в восторге воскликнул Деншер.

Но она лишь слегка возмутилась в ответ:

– А чего ты ожидаешь? Как могла я не понимать тебя, если так сильно забочусь о тебе?

– Ах, тогда я скажу иначе: как же ты обо мне заботишься!

– Да, – серьезно кивнула она, – это честно описывает всю степень моей глупости. Тем более мне представился шанс продемонстрировать это, воображая твои перспективы.

Она говорила о будущем с такой беззаботностью, что он почувствовал смущение и необходимость сменить тему и отчитаться о встрече с настоящим повелителем их судьбы. Переход к этому сюжету был отчасти блокирован новостями с Флит-стрит; но на пике их счастливой болтовни эта невысказанная тема постепенно просачивалась в сознание каждого из них, и мало-помалу сплетение двух сюжетных линий стало неизбежным. Более того, прежде, чем попрощаться, молодой человек хотел узнать, почему Кейт только что рассуждала об их совместном будущем, словно оно несомненный и свершившийся факт; ему казалось, что надо быть более реалистичными и это лишь усилит их конечную радость. Они смотрели на ярко освещенный квартал, когда она задала вопрос, касающийся их способности успешно провести игру в долгое ожидание. Несколькими днями ранее она настаивала на его встрече с тетей, и после часа, проведенного наедине с этой дамой, Деншер не удивился тому, как девушка воспринимает попытку представить жалкую картину в максимально радужном свете.

– Если она согласна принимать тебя, разве этого не достаточно?

– Этого достаточно; с ее точки зрения, это все, что нужно. Это залог того – я имею в виду то, как оценивает ситуацию миссис Лаудер, – что я не стану осложнением, потому что ты сможешь видеть меня часто и без усилий. Она уверена, что я нуждаюсь в деньгах, и это дает ей время для маневра. Она уверена, что я обладаю достаточной деликатностью, хочу добиться максимального успеха, прежде чем приставлю пистолет к твоему виску с требованием своей доли. Время позволит ей правильно расставить фигуры, поможет ей не потерять свое влияние на тебя, дурно со мной обращаясь. Более того, она вовсе не желает дурно со мной обращаться, – продолжал Деншер, – насколько я понимаю, как бы смешно это ни звучало, я ей даже понравился, и если бы на кону не стояла ты, она бы даже выбрала меня в качестве своего рода ручной собачки. Она способна оценить интеллект и воспитание; ей нравится украшать ими свой салон, включать что-нибудь этакое в программу; я уверен, ей даже досадно, что я оказался весьма симпатичным и таким недопустимым одновременно. – Он сделал паузу, и подруга заметила тень улыбки на его лице – странной, призрачной и горькой улыбки. – Я подозреваю, что она убеждена – мне надо предоставить шанс, и я сам, собственными руками уничтожу наши перспективы, дай мне только волю. Как я уже говорил, многое не было высказано напрямую. Я не тот тип романтического влюбленного, способного устоять перед регулярным употреблением, привычкой, повседневностью. Если допустить это, твоя гордость и твои предрассудки довершат дело! Гордость будет питаться окружением, которое тетя для тебя выбирает, а предрассудки расцветут при сравнении, которое она тебе предоставит и при котором я непременно проиграю. Я ей понравился, но не настолько, чтобы усомниться в том, что меня легко представить в невыгодном свете. И тогда я разонравлюсь тебе.

Кейт выслушала его рассуждения с интересом, но без малейшей обеспокоенности; а затем, вернув ему легкий цинизм анализа, ответила:

– Понимаю, понимаю, какое же великое предприятие она затевает в мою честь! Надо быть настороже, а тебе следует углубить произведенное впечатление.

– Полагаю, ты права, – сказал Деншер, – считая необходимым максимальное углубление.

Он дал ей предостаточно поводов для размышления. – То, как она бросила тебе вызов… это все ужасно сложно, знаешь ли, обычно при знакомстве она бывает весьма сдержанной.

– О, она была величественной, – отозвался молодой человек, – она была на высоте, мне вчера пришло в голову сравнение с колесницей Джаггернаута[2], пока я ждал ее на Ланкастер-гейт. Предметы обстановки гостиной походили на странных идолов, мистические шишки, которыми ощетинилась эта колесница.

– В самом деле? – спросила девушка.

И они обменялись тем особым взглядом, когда не нужны слова и пояснения, и, несмотря на всплывший в воображении образ блистательной дамы, между ними не возникало ни одной фальшивой ноты. Были осложнения, были вопросы, но их объединяло нечто гораздо большее и важное. Кейт не стала комментировать репутацию тети Мод в области высокой дипломатии, и они оставили этот аспект в стороне, как и многие другие утонченные приемы, в качестве памятника ее власти. Однако Деншер продолжал свой рассказ о столкновении с колесницей Джаггернаута; он ничего не упустил, в том числе подробно описал финальное откровение тети Мод, хотя ему понадобилось совершить усилие над собой, чтобы не обойти вниманием то, как она охарактеризовала его иностранный акцент, его предков. Она дала ему почувствовать, что он лишь наполовину британец, и ему было трудно передать Кейт, как ужасно было выслушивать все это.

– Понимаешь, мне было даже любопытно узнать от нее, – говорил он, – какое я странное существо, какая социальная аномалия в свете традиций приличного общества, особенно с учетом моего образования.

Кейт помолчала, а потом спросила:

– Почему это задевает тебя?

– О, – он рассмеялся, – она мне так понравилась; и потом для человека моей профессии ее взгляды, стиль – нечто такое, к чему надо привыкать; это общепринятые ценности, с которыми сталкиваешься на каждом шагу, мы должны считаться с установленными «кодами». А кроме того, – добавил он, – я хотел лично ей доставить удовольствие.

– Ах вот оно что, мы должны доставлять ей личное удовольствие! – отозвалась его подруга, и их слова были словно признание политического достижения Деншера.

На самом деле до его отъезда в Нью-Йорк им многое нужно было урегулировать, и затронутый им вопрос волновал Кейт более всего. Она смотрела на него так, будто он и вправду больше рассказал тете о себе, чем когда-либо рассказывал ей. Если так, это должна быть случайность, ему пришлось рассказать о своем детстве за рубежом, родителях-иммигрантах, швейцарской школе, немецком университете, и она внимательно выслушала его. Он говорил о том, что человек из общества по многим параметрам отличается от него, человек из общества – если таковое явление вообще существует – должен быть пропущен через английскую мельницу и адаптирован. Его увлекала возможность исповедаться женщине, ведь женщины видели в таких отличиях лишь повод для игры воображения. Кейт впервые увидела его в некоей целостности; выслушав его от начала до конца, она заявила, что теперь точно знает, почему влюбилась в него. Еще ребенком она жила некоторое время в Европе, за Ла-Маншем, хотя вернулась домой еще в детстве; подростком она сопровождала маму во время коротких поездок на отдых в Дрезден, Флоренцию, Биарриц – это были жалкие и дорогостоящие попытки сэкономить, и они оставили в Кейт потаенное – она желала избежать вторжения посторонних в ее внутренний мир – благоговение перед всем иностранным. Когда она осознала, как много иностранного было в Мёртоне Деншере, гораздо больше, чем она предполагала, она восхищенно взглянула на него, как на карту континента или прекрасное изображение замечательного нового автомобиля «мюррей». Он не хвастался, он умолял ее о понимании, хотя в беседе с миссис Лаудер как-то само собой подразумевалось его происхождение. Отец его на протяжении многих лет служил британским капелланом в зарубежных поселениях и имел необыкновенное несчастье не искать повышения. Его карьера за границей была безупречной, но оплата оставалась незначительной, он смог дать детям недорогое образование в ближайших школах, заодно сэкономив на железнодорожных расходах. Мать Деншера, как впоследствии выяснилось, практиковала примечательный вид деятельности, успех которого – насколько можно считать ее достижения успехом – во многом зависел от странствий на чужбине; прилежная и терпеливая, она копировала знаменитые картины в крупнейших музеях, начав с использования природного дара и постепенно совершенствуя свои навыки. Конечно, за границей было множество копиистов, но миссис Деншер демонстрировала чувство и твердую руку, она добилась впечатляющего качества работ, так что они неплохо продавались. Сын сохранил в памяти возвышенный образ покойной матери, он и прежде упоминал мать в разговорах с Кейт, но не входил в подробности, однако теперь он поведал ее историю во всей полноте, а она была весьма небанальной. Он говорил и говорил, настаивал на том, что является настоящим британцем: он описывал годы в Кембридже, удачные связи в отцовском колледже, которые служили свидетельством его происхождения, он рассказывал о первых годах в Лондоне. Он упоминал и то, как впервые ступил на английскую землю, как физически почувствовал ветер страны, овевающий его крылья и принимающий его на родине. Что-то случилось с ним в тот момент – что-то необратимое.

Когда Кейт Крой сказала ему, как много все это значит для нее, он ответил, что и вправду был переполнен неясным чувством и что весь этот мир избыточен для него, вероятно, он испорчен изначально и не годится для отечественной, островной жизни. Естественно, она хотела, чтобы он продолжал исповедь, заверяя его без приниженности, что, если он столь сложная и блестящая личность, это не означает, что она не способна оценить его; в итоге он упрекнул ее в том, что она превращает его далеко не благополучную историю в повод для тщеславия. Она видела его теперь совершенно необычным, почти невероятным; и хотя она поняла это с его собственной помощью, все же попыталась польстить ему и тем склонить на свою сторону, ожидая помощи. Наконец, она заявила, что его критичная самооценка является лишним и драгоценным доказательством его совершенства и значительности, и постепенно их беседа приняла шутливый тон, и время летело неощутимо, и надо было все же задуматься о подготовке к его отъезду. И Кейт весело заметила, что тетя Мод будет необычайно рада перспективе его отсутствия.

– Интересно, почему же, – отозвался он, – ведь она меня совершенно не опасается.

Его подруга взвесила аргументы:

– Ты считаешь, что понравился ей так сильно, что она будет сожалеть о том, что теряет тебя?

Он тоже задумался, прежде чем ответить:

– Она выстроила столь изящную схему твоего постепенного отчуждения, которая требует моего присутствия. Разве я не должен находиться рядом, чтобы механизм сработал? Мое изгнание может сокрушить блестящий план.

Он отправил фантазию в полет, но тут Кейт остановила его. Он заметил, что ее встревожила какая-то неожиданная мысль, и постепенно на лице ее появилось очаровательное, нежное, ироничное выражение, в нем было нечто заговорщическое. Внезапно она произнесла, обращаясь к нему с поразительной красотой и решимостью:

– Я обручена с тобой навеки.

Все в ней было прекрасно, и он не мог воспринимать по отдельности лицо или жест, она буквально светилась счастьем и радостью. Лицо ее озаряло внутреннее сияние.

– Заверяю тебя – и Бог мне свидетель! – всей душой; я отдаю тебе всю свою жизнь, до последней капли.

В этом было все, но сказано это было тихо и спокойно, словно не имело значения. Они находились на открытом воздухе, в одной из аллей парка; огромная природная арка сплетенных крон отделяла их от мира и создавала уединение. Они инстинктивно удалились туда, где никто не мог их потревожить, пока у них еще было общее время, и они были предельно сосредоточены друг на друге. Теперь они обменялись клятвами верности, переживая торжественный момент единства, выдыхая слова и проговаривая каждый звук, глаза их сияли, а сплетенные руки скрепляли союз, они твердо и несомненно желали принадлежать друг другу и только друг другу. Они покинули аллею помолвленной парой; но прежде чем они ушли, случилось еще кое-что. Деншер испытал ужас, представив, как они сообщают о скором решении ее тете; и они вместе пришли к заключению, что надо проявить мудрость и терпение. Кейт не хотела лишать его расположения миссис Лаудер, на которое они пока могли рассчитывать; а раз уж каким-то чудом тетя Мод не потребовала от него обещания никогда не просить руки ее племянницы, они могут положиться на судьбу, действовать по своему усмотрению и при этом никого не обманывать. Оставалось лишь одно затруднение, и Деншер назвал его.

– Конечно, такое не случится – мы должны хорошенько все помнить, – но в любой момент она может захотеть от тебя подтверждения ее надежд на устройство твоей судьбы с кем-то определенным. Пока это общие планы, как сейчас, мы не обманываем ее, сохраняя молчание. Но, понимаешь, однажды она поставит тебя перед необходимостью принимать решение. Только тогда, только в этом случае, – заявил молодой человек, – она может потребовать кое-что от нас.

– И что же она от нас потребует? – с улыбкой поинтересовалась Кейт. – Что она рассчитывает получить от нас, это ее дело, пусть она и думает об этом. Я ее ни о чем не просила, – продолжала девушка. – Я никогда не возлагала на нее надежды. Она действует на свой риск и прекрасно это знает. Единственное, что она может нам дать, это время, которое мы у нее пока выиграли.

Деншер пристально посмотрел на нее; теперь его взгляд не был затуманен романтическими чувствами.

– Да, несомненно, в наших обстоятельствах время – это все. И сейчас мы можем им наслаждаться.

Она заколебалась:

– И нашей тайной?

– Не столько самой тайной, но тем, что с ней связано, мы чувствуем себя в безопасности, наши чувства становятся только глубже и сильнее. – Его красивое лицо осветилось счастьем и спокойствием. – Мы можем быть самими собой.

Она позволила себе помедлить, чтобы насладиться этим общим моментом близости.

– Значит, решено?

– Решено. Определенно, все решено. Однако, – он улыбнулся, – нам немало предстоит сделать.

Она ответила ему молчанием – теплым и мягким молчанием, открывавшим перед ними светлые перспективы. Они были огромны и принадлежали только им самим, счастливой паре. Они были едины и невероятно сильны; однако перед ними стояло много задач – серьезных, но вполне решаемых; они чувствовали себя разумными, уверенными и способными понимать друг друга без слов. Пока Деншер не заметил вскользь:

– Конечно, она может в любой день поставить тебя перед фактом.

Кейт подумала и ответила:

– И что с того? Естественно, она может, но я не думаю, что она намерена спешить. Пока ты далеко, она не станет предпринимать действий. Она оставит меня в покое.

– Но будут приходить мои письма.

– Их будет много? Очень много?

– Очень, очень, очень много! Невероятно много, ты сама знаешь! А кроме того, – добавил Деншер, – будут еще и твои письма.

– О, я не стану оставлять свои письма на обычном столике для корреспонденции. Я сама буду относить их на почту.

Он быстро взглянул на нее:

– Ты думаешь, что мне лучше посылать письма тебе на какой-то другой адрес? – И, прежде чем она ответила, добавил: – Знаешь, пожалуй, не стоит. Пусть все будет в открытую.

Она секунду помедлила:

– Конечно, в открытую. Не бойся, что я стану действовать скрытно. Пиши на мой обычный адрес. Я буду гордиться тем, что известно – ты мне пишешь.

Он уточнил:

– Даже если это связано с риском спровоцировать расспросы?

– Я не боюсь расспросов, – уверенно ответила она. – Если она спросит, есть ли между нами нечто определенное, я прекрасно знаю, что ей скажу.

– Что со мной все решено?

– Что я люблю тебя так, как никого никогда не любила, и что она может с этим делать, что хочет.

Она заявила это с торжествующим видом, как декларацию новообретенной веры, и молодой человек посмотрел ей в глаза, так что у обоих перехватило дыхание.

– Кроме того, она может и тебя об этом спросить, между прочим.

– Нет, пока я в отъезде.

– Ну, когда ты вернешься.

– Тогда наступит для нас момент радости, – ответил Деншер. – Но, честно говоря, следуя выбранной ею самой политике безопасности, она ни о чем меня спрашивать не станет. Она отпустила меня. И я не буду ей лгать.

– Значит, все достанется мне?

– Все для тебя, – рассмеялся он, с нежностью глядя на девушку.

Как ни странно, в следующий момент он ощутил некое подобие тени, набегающей в ясный день. Его дискриминация была весьма вероятной и естественной реальностью, и связана она была не только с его намерениями в отношении девушки. Атмосфера едва заметно изменилась – может быть, из-за традиционной разницы в понимании правды между мужчиной и женщиной; и ощущение этой разницы словно провоцировало ее. Мгновение ушло у нее на оценку ситуации, потом она вернулась к тому, что встревожило ее пару минут назад. Казалось, вопрос свободы был для нее нешуточным. Но она подобрала изящный способ выразить свои соображения.

– Мужчины такие глупые, даже ты. Ты просто не понимаешь: если я сама буду относить письма на почту, то вовсе не потому, что намерена их прятать, это было бы так вульгарно.

– О, ты сказала – это для удовольствия!

– Да, но ты не понял… не понимаешь, каким может быть удовольствие. Есть такие тонкие чувства, – она постаралась говорить спокойнее, – я имею в виду осознанные ощущения, оценки… Нет, – отмахнулась она с досадой, – мужчины не понимают! В таких делах вы замечаете лишь то, что женщины вам говорят.

Она часто произносила подобные речи – непринужденные, веселые, энергичные, он привык к ним и даже находил их милыми, поскольку они никак не вторгались в самую суть отношений пары.

– Так вот потому-то вы, женщины, так нам нужны!

Книга третья

I

В преддверии швейцарского курортного сезона две дамы получили ясное предостережение, что их планы не продуманы, проходы в горах еще не открыты, воздух холодный, гостиницы пока не работают, но дамы проявили безрассудную храбрость и оказались в итоге ряда приключений там, где и хотели быть. Они доверились советам официантов и других служащих в районе итальянских озер, которые горячо поддерживали их замысел; они и сами понимали, что проявляют необычное нетерпение и дерзко настаивают на воплощении своей мечты – по крайней мере, это было мечтой младшей из двух дам; они вместе перебирали множество вариантов, изучали расположение и характеристики дворцов региона – их интересовали вилла д’ Эсте, Каденаббия, Палланца и Стреза; одинокие путешественницы использовали поучительные тома из библиотеки путешествий, прислушивались к суждениям знатоков, меняли и уточняли детали. На самом деле их маршрут был весьма скромным, они ничем особенно не рисковали в надежде добраться благополучно до Брюнига. Им это удалось, и теперь они наслаждались поразительной красотой ранней весны в горах, хотя порой и сожалели, что не могут задержаться в пути подольше, а мест для промежуточной остановки и отдыха в это время слишком мало.

Во всяком случае, так думала миссис Стрингем, старшая из путешественниц, имевшая собственное мнение насчет нетерпения младшей, которую она порой пыталась уговорить на более умеренные варианты – как правило, понапрасну. Миссис Стрингем была очаровательна, наблюдательна и подозрительна; она полагала, что знает про Милли Тил больше, чем сама Милли, и при этом обладает привычкой и умением свои знания скрывать или использовать по мере необходимости. Менее одаренная от природы способностью решать сложные задачи, она отлично приспособилась к новым для себя обстоятельствам и новым отношениям; ее погружение в бездну сложностей началось с того дня, когда они с Милдред покинули Нью-Йорк. Она прибыла из Бостона специально ради этого путешествия; она была прежде мало знакома с девушкой, собственно, лишь несколько раз мельком видела ее; однако миссис Стрингем достаточно было мимолетных впечатлений, чтобы сделать выводы, так что она без колебаний приняла предложение стать компаньонкой; в итоге она оказалась вовлечена в предприятие, на глазах обретавшее все больший размах. Прошлой зимой в Бостоне молодая дама, о которой она теперь заботилась, впервые обратилась к ней – надо признать, очень тактично – за помощью. Скромная жизнь миссис Стрингем, исполненная приличий, не мешала ей втайне мечтать о том, чтобы выйти за границы привычного мира, однако ей не хватало на это отваги, так что все мечты оставались туманными. Воображение позволило ей уловить исходящий от молодой нью-йоркской дамы аромат тайны и авантюры; несколько месяцев спустя она с удивлением и радостью вспоминала, что мгновенно уловила этот знак судьбы.

В Бостоне у Милли Тил были друзья, впрочем, совсем недавние; она приехала к ним в гости – она заверила, что ищет уединения и покоя, которых Нью-Йорк дать ей не мог. Впрочем, она признавала, что Нью-Йорк мог дать ей многое другое; однако ирония жизни состоит в том, что никакое богатство возможностей не имеет значения перед лицом решающих испытаний или смерти. Бостон казался Милли удачным выходом и возможностью найти необходимую помощь. Миссис Стрингем никогда не забудет первое, столь яркое появление девушки – хрупкой, всегда бледной, с тонкими чертами лица, удивительно, почти болезненно угловатой; на вид ей было не больше двадцати двух лет, сияющие рыжие волосы мгновенно привлекали все взгляды, контрастируя с постоянным трауром ее черных нарядов, выбранных явно намеренно. Однако это был траур на нью-йоркский манер, прическа и стиль нью-йоркские, так что даже потеря родителей, братьев и сестер, почти невыносимое бремя, сокрушившее весь мир девушки, не могла изменить этого; она стала легендой Нью-Йорка – трагедия семьи, романтическое одиночество богатой наследницы, фантастически богатой, поражали воображение. Она была совсем одна на свете, располагала огромными средствами, но для миссис Стрингем главным была сама личность девушки – необычная и привлекательная. Именно странностью своей она завоевала симпатию старшей дамы, увидевшей ее уникальность и гордившейся тем, что она, только она одна, Сьюзан Стрингем, способна понять эту девушку. Сьюзан устроила все так, что почти никто в Бостоне не видел знаменитую гостью, но сама она смогла взглянуть на Бостон. Она видела девушку такой, которой никто не знал ее, но никому не рассказывала об этом. Она не могла объяснить, что чувствовала, – никто не понял бы ее. Миссис Стрингем была уроженкой Бёрлингтона, Вермонт, и почитала этот город истинным сердцем Новой Англии, а самоуверенных бостонцев находила «чересчур южанами», не способными понять серьезные вещи.

Не было лучшего доказательства зародившейся дружбы, чем быстрое взаимопонимание; и очарование города отбрасывало отраженный свет на настроение девушки. Миссис Стрингем тоже обладала своеобразным характером, хотя и не столь ярким; она была прозаически обычной, хотя и весьма достойной; именно эта обыкновенность сделала ее для девушки важной частью Бостона. Старшая дама потеряла сперва мужа, затем мать, с которой жила вместе после смерти супруга; бездетная женщина остро переживала одиночество. Однако ей хватало денег на скромную жизнь: ее имя – Сьюзан Шепард Стрингем – появлялось на страницах лучших журналов; она писала короткие рассказы и твердо верила, что обладает собственным почерком и талантом представлять жизнь Новой Англии, вовсе не ограничиваясь кухней. Сама она кухней не интересовалась, как и многие среди ее знакомых дам; именно к своей аудитории она и обращалась с литературной миссией. Она всегда в глубине души мечтала о литературе, ей нравилось знакомиться с моделями, знаменитостями, в основном иностранными, жизнь которых тщательно описывала; нередко ей доводилось беседовать и с теми, кого она оценивала как пустышек, так как была полна предрассудков; однако все эти люди потеряли для нее значение, едва она оказалась рядом с личностью, по-настоящему примечательной, окруженной ореолом романтики. Именно это увидела она в Милдред – и это заставляло руки ее дрожать от волнения, а перо замирать над страницей, на которую она не осмеливалась занести сведения о новой знакомой. Она словно пережила момент откровения, потрясение, которое вся прежняя утонченность Новой Англии произвести не смогла; она лелеяла маленькие воспоминания и частные детали, внезапные мелочи и признания в памяти и не желала делиться ими; к этому добавилось и чувство моральной ответственности, нечто слишком личное; она тревожилась, что дружба может угаснуть, если не получит нового развития, но боялась испортить все неловким жестом. Она готова была оставить прежние приобретения и связи, бостонские дела во имя новой жизни. «Красивая» фетровая шляпка, в тирольском стиле, с орлиным пером, придавала ее облику уютную простоватость и обстоятельность; она дополнила костюм меховым боа, уверенно балансируя на грани между респектабельностью и скромностью; она почти ежедневно посещала концерты, сохраняла сдержанные и спокойные манеры, регулярно заходила в Публичную библиотеку, собирая нужные сведения; и, наконец, – самое важное – внимательно следила за вымышленными обычно намеками на «любовный интерес» на страницах журналов, а затем осторожно проверяла достоверность слухов. Но не это было теперь главным, истинный интерес вел ее теперь в Нью-Йорк, где можно было найти ответы на два нерешенных вопроса: реальна ли ее надежда на перемену участи и встретится ли она вновь со своей знакомой?

Чтобы найти желанные ответы, она решила подобрать подходящую форму описания ситуации, она всегда прибегала к этому способу, чтобы разобраться с житейскими делами. После двух-трех встреч девушка с загадочным и трагическим прошлым, с волосами цвета старинного золота и траурными одеяниями, не похожими на простые черные платья, традиционные для траура в Бостоне, вызывавшая ощущение, что за хрупким обликом скрывается бунтарский дух и страстная натура, эта необычайная девушка вдруг сказала миссис Стрингем, что никогда не встречала людей, подобных ей. Они вызывали друг у друга равное любопытство – так сильно различались и так остро чувствовали нечто сокровенно общее; простое замечание Милли стало ключевым фактором для ее старшей знакомой; у обеих женщин не было любовных интересов, не было родных, не было желания искать новых возлюбленных; единственное, в чем они обе нуждались, так это в простом человеческом понимании и сочувствии. И тут миссис Стрингем пригодилась профессиональная привычка следить за светскими новостями; ей не пришлось расспрашивать девушку о былых событиях, и при этом она могла без труда догадаться, что та должна была чувствовать. Милли же никогда не читала колонки в журналах и не желала знать, что там о ней рассказывали. Старшая женщина охотно приняла на себя ответственность за развитие их отношений; ей понадобилось узнать как можно больше о том, что могло бы интересовать девушку, которая не склонна была упоминать подробности прошлой жизни или описывать привычки. Миссис Стрингем провела настоящее расследование и пришла к выводу, что девушке не хватает культурных впечатлений. Культура привлекала и ее саму, так что она готова была предложить свежие идеи. Умная женщина отлично понимала, насколько широки ее возможности и где лежат их пределы; она даже встревожилась, что кто-нибудь мог опередить ее и занять место компаньонки при одинокой девушке.

Удачей для нее стало пронзительное сочувствие. Ее осенило, как открыть двери к сердцу девушки, установив общий круг интересов к «картинам-бумагам». Богатая, романтичная, глубокая, девушка готова была тратить тысячи не на свою красоту, а на увлечения – нечто возвышенное, необычное, чарующее, но главной ценностью для нее была безграничная свобода – ощущение вольного ветра в пустыне, невыразимое и отчаянное, очищающее от формальностей и ограничений.

Мысли миссис Стрингем вновь обратились к Нью-Йорку, где интеллектуальная сфера была особенно обширной, она даже съездила туда, чтобы сориентироваться. Милли пригласила ее, и даме удалось скрыть свой напряженный интерес к общению; примечательно, что даже к исходу трех недель визита ей удалось сохранять непринужденность и простоту. Она почувствовала себе намного увереннее, баланс в их отношениях заметно изменился, так что домой миссис Стрингем отправилась воодушевленная. Нью-Йорк был огромным, Нью-Йорк был ошеломительным, полным захватывающих историй, с диким космополитическим смешением разных поколений переселенцев со всех концов света; она вплотную приблизилась к роскошному племени редких существ, напоминавших экстравагантные цветы, разнородные и независимые: прелестные кузины, солидные дядюшки, утонченные тетушки, высокие, низкие, пышные и суховатые – они напоминали ей собрание мраморных французских скульптур, изящных и точеных, и все это пестрое собрание образовывало плотную толпу, ограниченную малым пространством. Дамы вместе посещали разные собрания и приемы; старшая старалась демонстрировать свой ум, а младшая держалась непринужденно и никому ничего доказать не пыталась. Миссис Стрингем размышляла о поэзии, истории, выслушивала рассуждения о Метерлинке[3] и Патере[4], Марбо[5] и Грегоровиусе[6]. У хозяйки нашлись соответствующие книги, так что она смогла пополнить свои знания, хотя не всегда получала от этого истинное удовольствие; но все приобретения и события вскоре погрузились во мглу забвения – слишком сильно была она сосредоточена на главной теме. Все ее сомнения, весь энтузиазм постепенно слились в одну тревожную мысль – страх и вправду навредить компаньонке, поступив неуклюже или грубо. Она опасалась причинить девушке боль, и, чтобы избежать этого, а заодно избежать слишком глубокого пристрастия и обожания, она решила оставить все как есть, совершать как можно меньше действий; ведь даже самые искренние поступки с лучшими целями могут исказить совершенство наивности и простоты. Эта мысль поразила и вдохновила ее, побуждая остаться дома и положиться на судьбу.

Меньше месяца спустя, несмотря на то что миссис Стрингем хранила молчание, следуя принятому в Нью-Йорке решению, она получила предложение, которое вновь поставило ее перед сложным вопросом о пределах деликатности и возможности вторжения в чужую жизнь. Не согласится ли она отправиться в Европу в компании своей молодой подруги, которая желает начать путешествие как можно скорее и не ставит миссис Стрингем никаких условий? Обмен расспросами и уточнениями происходил посредством телеграфа; ей были предоставлены все разъяснения; требовалось отправляться как можно скорее, и она должна была немедленно принять решение. Миссис Стрингем откликнулась со всей искренностью и сразу согласилась, хотя такие перемены и выходили далеко за рамки ее ожиданий и планов. Сперва она совершенно серьезно хотела получить что-то от нового знакомства, но теперь ей казалось, что она и так уже все получила. То, что началось с яркого впечатления и интереса к необычному, превратилось в глубокую человеческую привязанность и очарование прелестным существом, в котором она угадывала большой масштаб и значительность. Она готова была отступить, оставить девушку в ее мире, признавая, что Милдред стала самым ярким впечатлением в ее жизни. Теперь, когда ситуация прояснилась и все было названо своими именами, события обретали новый масштаб; но на самом деле все только начиналось. Миссис Стрингем вспомнила выражение, которое часто использовали в газетах, описывая новые лайнеры, – им желали «семь футов под килем»; и если ты отправляешься в путь на утлой лодчонке, надо благодарить судьбу, которая дает тебе шанс зацепиться за большой корабль, способный ходить по бескрайнему и глубокому морю. Милли была таким лайнером, странно думать о ней как об одинокой девушке, которую может ранить чья-то грубость или неосторожность; она представлялась теперь левиафаном, и компаньонка могла лишь следовать безропотно в ее фарватере, отчаянно болтаясь на волнах. Миссис Стрингем испытывала истинный восторг и радость от того, что жизнь сама указала ей путь. Она решилась уделить новой знакомой не ограниченное ничем время. И если она не хочет ей зла, значит, надо действовать прямо и следовать за подругой. Это она ясно понимала и хотела, чтобы девушка указала ей путь в жизни, потому что именно она могла сделать это лучше, чем кто бы то ни было другой. Но трудность, которая вскоре стала для нее очевидной, заключалась в том, что она, Сьюзан Шепард – так обычно называла ее Милли – не привыкла никому доверять решения. Она была дамой с характером, и никто никогда не вел ее за собой по жизни; и она твердо верила, что прекрасно сможет сама направлять Милли и помогать ей с выбором верной дороги. Она была уверена, что знает, как лучше, и ясно видит ситуацию.

С тех пор прошло много недель и событий, и само путешествие стало самым приятным из них; они следовали южным маршрутом по средиземноморским портам, через головокружительный, продуваемый ветрами Неаполь. До того заходили еще в пару гаваней, весьма живописных; и постепенно сорок восемь часов гонки от дома до Нью-Йорка и корабля стали стираться из памяти миссис Стрингем. И великое море, озаренное солнцем, смыло последние тени былой картины мира, и на долгие дни путешественниц захватили другие заботы и перспективы, и пароходные свистки звучали для них прекраснее увертюры Вагнера. В Италии, напротив, увертюра Вагнера преобладала, а Милли спешила на север, к Альпам, и миссис Стрингем следовала за ней; причем слово «следовала» не совсем точно описывает картину, так как старшей даме приходилось постоянно поспешать, а девушка была охвачена необычайным волнением и беспокойством. Миссис Стрингем, конечно, обещала – совершенно искренне – быть неутомимой спутницей, но, по правде говоря, никак не ожидала такого темпа; порой она чувствовала, что ее словно тащат на веревке. Для миссис Стрингем было особенно приятно использовать шанс, упущенный ее родителями, которые так любили Париж, хотя и не лучшие его стороны, и не имели практически никаких других интересов; но мелькание впечатлений – смутных и простых, без остановки и возможности оценить и заинтересоваться чем-то по пути, – первоначально составлявшее определенное странное очарование их странствий, постепенно стало блекнуть в сравнении с захватывающей свободой самого неукротимого триумфального движения и изменения. Она обнаружила в себе пристрастия и идиосинкразии, о которых не могла догадаться при обычном медленном течении жизни; а они составляют немалую часть радости будней. Среди них искусство быть драматически беспокойной и легкой, как воздух; сохранять невыразимую печаль и при этом с ясностью смотреть на мир; всегда оставаться веселой и в то же время мягкой и тихой, как закат. Миссис Стрингем уже во всем разобралась, и ее удивление и восхищение спутницей только укрепилось, а жизнь была достаточно простой, и не требовалось предпринимать усилия, чтобы угадать чувства молодой дамы; однако время от времени она обнаруживала какие-то новые неожиданности и новые аспекты.

В тот день в Швейцарии они по каким-то неясным причинам решили спуститься глубже, чем она ожидала, хотя прежде ей уже два или три раза приходилось с трудом выбираться из подобных мест, но вдруг ее снова потянуло туда. Короче говоря, теперь ее уже не слишком заботило общее беспокойное состояние Милли – обычно Европа служила отличным успокоительным для американцев, но в данном случае эффект был незначительным; в их общении постоянно присутствовало нечто невысказанное, и с самого начала путешествия оно так и оставалось тайной для старшей компаньонки. Но появился и новый повод для тревоги. Отчасти это было связано с тем, что первоначальное возбуждение стало ослабевать, и обе женщины оказались перед необходимостью справляться с текущими делами – большими и серьезными жизненными проблемами, как называла их миссис Стрингем; они возникали, как силуэты в тумане, по мере того как туман рассеивается; но девушка в силу общей рассеянности не уделяла им особого внимания. Впервые личная обеспокоенность дала о себе знать, когда старшая дама в одной конкретной ситуации поинтересовалась, не могла бы она получить нечто получше, самое лучшее – она же не в силах была сказать, что не хотела бы получить наихудший вариант, – и сделала это с традиционной американской настойчивостью. Она лишь на какое-то мгновение встревожилась, задав себе вопрос, не использует ли юная спутница ее в качестве персонажа некоей нервической драмы. Однако в конце недели, когда они совершили очередной переезд, девушка дала ей недвусмысленный ответ, продемонстрировав то, что можно было бы лишь приблизительно охарактеризовать как нервный срыв. С тех пор миссис Стрингем постоянно находилась настороже, пытаясь подыскать более внятное объяснение странному напряжению, возникавшему то и дело, ведь такое разъяснение смогло бы способствовать более полному толкованию личности Милли и особенностей их дружбы.

Манера общения девушки с окружающими оказывала существенное влияние на тех, кто находился рядом с ней, и отчасти составляла причину интереса, который она вызывала к себе. Она безыскусно и непреднамеренно провоцировала в людях сочувствие, любопытство, расположение, но трудно было определить, как ей это удавалось; неопределенность ее характера и связанное с этим недоумение притягивали к ней больше, чем какие-либо реальные качества. Миссис Стрингем могла бы сказать, что девушка смягчала изначальное недоумение, превращая его в легкую озадаченность; и ее компаньонка по здравом размышлении пришла к заключению, что в смятении и мягкости таилось очарование молодой дамы. Она не делала ничего чрезмерного, что могло бы всерьез поставить в тупик. Однако в тот день в Брюниге наблюдать за ней было все более мучительно; миссис Стрингем уже не могла убедить себя, что все идет нормально. Она пристально следила за юной спутницей, стараясь не делать это нарочито; она понимала, что некрасиво так следить за человеком, но утешалась оправданием, что действует исключительно из академических соображений и соблюдает деликатность. Впрочем, она все равно чувствовала себя шпионкой, расставляющей ловушки и вычисляющей тайные знаки. Это могло продолжаться лишь до тех пор, пока она не разберется в самой сути проблемы; в конце концов следить за девушкой она решилась исключительно ради сохранения добрых отношений, ради заботы о ней, а не во имя удовлетворения своего праздного любопытства. Более того, если уж нужно еще какое-то оправдание, удовольствие от слежки состояло в красоте. Вроде бы красота не была изначальной частью формулы, но миссис Стрингем и в первые дни знакомства была под впечатлением от красоты девушки, никогда открыто не признаваясь в этом; глупые люди – «А кто, кто из людей не глуп?» – спрашивала она себя – могли все понять превратно, и потребовалось бы слишком много ненужных объяснений. Она научилась даже не упоминать такие нюансы, если они – не слишком часто – возникали; но теперь тема явилась перед ней во всем масштабе. Теплота отношений неизбежно давала повод для оценки, и она старалась, чтобы слова не звучали подозрительно и не вызывали интереса; в целом она успешно прибегала к понятиям, которыми пользовались все вокруг. Она делала вид, что слегка бестолкова и не имеет значения, что и как она говорит; она упоминала подругу лишь в случае реальной необходимости, а про ее внешность могла сказать: «Да, в ней определенно что-то есть». Описывая девушку, она сказала бы, что у той слишком высокий лоб, слишком крупные нос и рот, лицо бледновато, и хотя черты его скорее неправильны, в них есть выразительность – и когда девушка молчит, и когда говорит. Улыбалась Милли только на приемах или в исключительных случаях. В Брюниге они решили пообедать: их очаровал город и просто захотелось там задержаться.

Миссис Стрингем пыталась сосредоточиться и понять, что ее смущает, словно туманные воспоминания о чем-то, на что в прошлом она не обратила внимания, а теперь – на свежем воздухе, наполненном ароматом весны, – память стала громко тикать, как старинные часы. В юности она провела три года в Швейцарии, в школе-пансионате в городке Веве; там она получала серебряные медали на голубых лентах, преодолевала горные перевалы, используя альпеншток. На каникулах лучших учениц брали на такие высокогорные прогулки, и годы спустя она обнаружила, что все еще помнит небольшие пики и ощущение торжества – ведь она была среди первых учениц. Эти дорогие ее сердцу воспоминания вызвали и другие – те, что связаны с двумя сестрами, рано оставшимися без отца, и их отважной вермонтской матерью; сейчас она чувствовала, что, подобно Колумбу, совершила одна, без поддержки, путешествие на другую сторону света, преодолев множество житейских бурь, и это внезапно поразило ее. Потом она вернулась мыслями к Веве, окруженному живописной природой, а потом – без особой последовательности – к Бёрлингтону; она вспоминала, как поднялась на борт, пересекла океан, снова ступила на берег, осматривалась на новом месте. Мать обеспечила дочерям пять лет обучения в Швейцарии и Германии, и младшая из них, Сьюзан, сумела извлечь из этого все возможное. Образование все изменило в жизни будущей миссис Стрингем, и она не раз признавала это, с благодарностью вспоминая одинокую, жаркую, упорную веру своей матери, что хотя бы одна из ее дочерей сумеет пробиться в высшее общество. У многих женщин было больше шансов, больше средств, но никто и не догадывался, что это служило ей источником дополнительной гордости, как будто она получала право судить их. А теперь, в новых обстоятельствах, в ходе их несколько хаотического паломничества, она с новой остротой оценивала свои достижения; внезапно ей захотелось остановиться, перевести дух, избавиться от того напряжения, в котором она провела всю жизнь. Воспоминания о давних днях настигали ее теперь снова и снова, они возрождались с прикосновением ледяного горного воздуха к ее лицу, с полузабытыми ароматами юности – запахами меда и молока, звуком коровьих колокольчиков и журчанием горных ручьев, головокружением, настигавшим в горных ущельях.

Милли явно замечала это, но, как иногда казалось миссис Стрингем, она, словно принцесса в классической трагедии, могла уделить внимание скромной компаньонке и допустить ее сентиментальность, если ее собственные чувства в этот момент не были затронуты. Но принцесса остается принцессой, и разумная компаньонка не должна забывать об этом. Миссис Стрингем была светской дамой, но Милли Тил – настоящей принцессой, единственной, с которой Сьюзан когда-либо встречалась, и это придавало ситуации особые нюансы. Вероятно, дело было в одиночестве, каких-то невысказанных тайнах, бремени горя, обрушившегося на очаровательную девушку и заставившего ее склонить гордую голову. Милли настояла на том, чтобы обедать в этом городке, задержаться там, и пожелала осмотреть номера, где можно переночевать, она расспрашивала о том, где можно расположить экипаж и лошадей, решительно занималась практическими делами, обычно лежавшими на плечах миссис Стрингем; и это внезапно вернуло ей ощущение, что она дома, – пусть вокруг нет того блеска и величия, но все же тут она была почти дома. От молодой дамы исходило сияние уверенности и привычки повелевать, смягченное настоящим очарованием, располагавшим к ней окружающих. Ее нельзя было упрекнуть в высокомерии, и служащие охотно помогали, так что устроить дела было совсем не трудно – как при размеренном ходе дворцовой жизни. Конечно, деньги решали все, и старшая дама отмечала про себя, как многое меняется, если тебе ничего не стоит заплатить за любые услуги, с какой скоростью исполняются при этом все твои требования. Трудно было представить менее вульгарный и откровенный способ покупки людей; но правда в том, что девушка даже не задумывалась о своем богатстве и его влиянии. Она не контролировала действия и расходы старшей компаньонки, не интересовалась расходами; но в изящных складках безнадежно дорогого черного платья, края которого легко скользили по траве, в причудливых завитках роскошных волос, в модном силуэте небрежно надетой шляпки и уверенных непринужденных манерах сквозило благородное небрежение традициями и обстоятельствами; то же читалось в неразрезанных страницах антикварного томика издательства «Таушнитц», который был просто частью имущества. Она не могла избавиться от этого, не придавала этому значения, даже не задумывалась о том, что это отличает ее от других; этого не могла стереть ни рассеянная улыбка, ни легкий вздох. Даже если бы она попыталась освободиться от этого отличия, оказалось бы, что легче потратить деньги, чем избавиться от привычек богатого человека. Они стали частью ее натуры.

Когда через час она не вернулась, миссис Стрингем решила отправиться в том же направлении – погода, хотя день только начинался, была хороша; с некоторым сомнением она подумала, что, возможно, девушке нужна ее помощь. Но на самом деле ее внутренним мотивом, в котором она и себе не до конца признавалась, было внезапное чувство брошенности; даже в собственных глазах всегда уверенная в себе дама рядом с девушкой превращалась в существо зависимое. Но она ничего не могла с этим поделать, да и не пыталась, ей не хотелось свободы от этой новой дружбы, ей хотелось, чтобы время остановилось. Если бы возможно было остановить вот это мгновение, размышляла она, следуя в ту сторону, куда, как она полагала, ушла Милли, – сперва спокойно, потом с легкой тревогой, поскольку никак не могла найти девушку. Дорога петляла вверх по склону, к альпийским лугам, по которым они в последние дни немало гуляли вместе, то поднимаясь, то спускаясь; затем начался лес, и тропа пошла только вверх, вдали виднелась группа старых островерхих коричневых шале, к которым, очевидно, вела эта дорога. Миссис Стрингем вскоре оказалась рядом с ними, там, от недоумевающей пожилой женщины, явно не привыкшей к такому оживлению, она получила сведения, позволявшие сориентироваться. Незадолго до того молодую даму видели проходящей дальше, в сторону горного хребта, там, от перевала, дорога снова шла вниз, и подуставшая уже компаньонка отставала от подопечной примерно на четверть часа. За перевалом открывался широкий простор, и сперва она подумала, что девушка не могла уйти так далеко, чтобы полностью скрыться из виду, а потом пыталась разглядеть ее силуэт вдали. Однако неопределенность длилась недолго – вскоре миссис Стрингем заметила скальный выступ примерно в двадцати ярдах ниже по склону, рядом с которым лежал тот самый, так и не разрезанный до конца томик «Таушнитц», брошенный на траву; это означало, что и хозяйка его недавно здесь была. Она просто избавилась от книги, когда надоело нести ее, вероятно, рассчитывая забрать ее на обратном пути; но если она этого еще не сделала, то куда же делась? Миссис Стрингем увидела все буквально несколько минут спустя; только случайно она не выдала свое волнение, прежде чем увидела подругу.

Это место вдоль уводившей вниз тропы с несколькими резкими поворотами, частично скрытыми скалами и кустами, представляло собой простой и живописный вид, красота которого во многом зависела от широты панорамы, однако склон был довольно крутой. Милли, увлеченная видом, отправилась прямо вниз, пока картина не открылась перед ней во всем размахе; и там – к изумлению старшей компаньонки – уселась на самом краю обрыва, словно на ровной лужайке. Тропа была вполне надежной, но камни над обрывом выглядели довольно опасно; крупный участок скалы нависал над ущельем, уходя вправо в пустой воздух; казалось, он в любой момент может обрушиться. Миссис Стрингем с трудом удержалась от возгласа, оценив степень риска, которому подвергалась девушка; любое неудачное движение – и она могла качнуться, поскользнуться, даже простой поворот корпуса мог привести к падению в бездну. В одно мгновение перед глазами несчастной компаньонки пронеслась тысяча ужасных мыслей, которые, очевидно, и в голову не приходили самой Милли. Боязнь испугать девушку заставила миссис Стрингем сдержать дыхание, собраться с чувствами и отказаться от первоначального намерения вмешаться. Как бы дико это ни звучало, кроме всего прочего, ей не хотелось мешать Милли в ее капризе, девушка обычно становилась ужасно упрямой, когда до них доходило. Миссис Стрингем неподвижно стояла и смотрела на эту сцену, опасаясь, что любой изданный ею звук может стать фатальным, она пыталась понять, что делать дальше. Наконец она осторожно, медленно двинулась к девушке, и малейший шорох травы под ногами казался ей грохотом. Даже если девушка глубоко погружена в свои мысли, по крайней мере, непохоже, что она намерена прыгать со скалы; напротив, она выглядела спокойной, исполненной самообладания. Она всматривалась в ошеломляющие просторы ущелья. Что бы она ни замышляла, вряд ли красота природы могла навести ее на идею раз и навсегда отказаться от ее созерцания. Миссис Стрингем задумалась, что разумнее: приблизиться к Милли или оставить ее в покое, уйти, не провоцируя рискованную ситуацию. Она еще присмотрелась, перевела дыхание, впоследствии она не могла сообразить, сколько времени находилась там.

Скорее всего, прошло несколько минут, хотя ей казалось, что все длилось долго; она обдумывала случившееся и там, на горе, и потом, в отеле, на протяжении всего дня, пока не вернулась Милли. Миссис Стрингем приостановилась выше по тропе – там, где лежал томик «Таушнитц», подняла книгу и написала карандашом, всегда лежавшим в поясной дорожной сумочке, одно слово: «À bientôt!» – «До скорого!» – поперек обложки; и с этого момента чувство тревоги внезапно ее отпустило. Потому что она со всей ясностью поняла, что величайшим вызовом и угрозой для ее принцессы было совсем не то, чего опасается большинство людей. Она не боялась случайного падения и быстрого исхода. Она боялась прямо посмотреть в лицо жизни во всем ее размахе, в тот мир, который открывался перед ней там, на кромке обрыва. Миссис Стрингем заметила про себя, что даже по прошествии некоторого времени, когда ее молодая спутница еще не пришла, это совсем не означало, что за нее следовало тревожиться. Она не планировала самоубийство; она выбрала для себя гораздо более тяжелый путь; это стало ясно из того, как смотрела она в пропасть и дальше, на мир. Картина эта стала настоящим откровением для старшей компаньонки. За те кошмарные минуты наблюдения спутница явилась ей в новом свете; вся ее история, положение в обществе, красота, характер, тщательно оберегаемая тайна – все это сложилось воедино там, в альпийском пейзаже, и разожгло в душе миссис Стрингем еще большее пламя. Мощнее любого сомнения действует на нас ощущение, что мы ясно и глубоко понимаем помыслы наших друзей. Отныне она несла в себе сокровенное знание – столь редкую драгоценность. Кое-что оставалось в тумане, надо было приложить усилия, чтобы огранить и очистить свое сокровище, но главное было в ее распоряжении – и это не имело никакого отношения к золоту Милли.

II

Девушка ничего не сказала при встрече о слове, написанном на ее книге, и миссис Стрингем больше этот томик у нее не видела. Возможно, она оставила его там, в траве, и больше не вспоминала о его существовании. Старшая компаньонка приняла решение не заводить разговор о прогулке и о том, что отправилась на ее поиски, но через пару минут ее подопечная произнесла:

– Вы не сочтете меня невыносимой, если я скажу… – И осеклась на полуслове.

Миссис Стрингем подумала, что в голосе девушки стало меньше напряжения, она словно повеселела.

– Вы не возражаете, что мы остановились здесь? Может, вы хотели следовать дальше? Мы можем выезжать завтра на рассвете – или чуть позже, как вам удобно; сегодня уже поздно снова отправляться в дорогу, – она улыбнулась, словно только что пошутила, и добавила: – Это я задержала вас здесь, но все теперь хорошо.

Так и решили, и между женщинами установилось согласие. Девушка сначала хотела заняться деталями путешествия, несмотря на заверения старшей компаньонки, что ей нет нужды заботиться об этом, но вскоре потеряла интерес к теме; впрочем, она пообещала, что до ужина подумает о том, куда они могут поехать дальше; ужин был заказан на время, когда можно будет зажечь свечи. Они еще прежде договорились, что во время странствий, особенно в горах, будут устраивать поэтические ужины при свечах, чтобы придать романтический флер и утонченность своим приключениям. Милли сказала, что хочет прилечь, пока не стемнело; но минуты три спустя так и не легла и сказала, резко меняя предмет разговора, как будто мысли ее перепрыгнули через тысячи миль:

– Там, в Нью-Йорке, девятого, когда вы были наедине, что сказал вам доктор Финч?

Лишь намного позднее миссис Стрингем осознала, почему этот вопрос поразил ее больше, чем сама его внезапность; она так испугалась, что моментально, не задумываясь, дала неверный ответ. Она вспомнила, что все это значит: девятое, Нью-Йорк, доктор Финч, встреча наедине, его слова; и когда все эти фрагменты собрались в единое целое, она не могла даже сообразить, сказал ли он нечто важное. На самом деле ничего особенного; у нее осталось впечатление, что он лишь собирался что-то сообщить. И разговор состоялся не девятого, а шестого, за десять дней до их отъезда из Штатов; она прибыла из Бостона в спешке, взволнованная, потому что получила известие: Милдред неожиданно заболела, случай неясный, возникли опасения, что путешествие придется отложить. Вскоре инцидент был исчерпан, ей сказали, что ничего серьезного не случилось, всего лишь несколько часов тревоги; поездка в Европу была названа не только допустимой, но и желательной переменой, которую доктор настоятельно рекомендует; и если старшей компаньонке и довелось несколько минут поговорить с врачом наедине, сам разговор не запомнился. Они обменялись заверениями во взаимном уважении, нейтральными словами о целительной силе Европы; и эта уверенность тона и незначительность слов – единственное, о чем она могла теперь сказать Милли.

– Слово чести, ничего особенного он мне не говорил. У меня нет от вас никаких секретов. Что заставляет подозревать такое? Я вообще забыла о том разговоре.

– Нет… вы никогда не говорили мне, – ответила Милли. – Я не имела в виду ничего подобного. За те сутки, когда я плохо себя чувствовала, естественно, вы могли что-то обсуждать с ним. То есть когда мне стало лучше – непосредственно перед вашим отъездом домой.

Миссис Стрингем недоумевала:

– А кто сказал вам, что мы с ним виделись?

– Сам он не говорил и позднее не написал мне об этом. Мы сейчас впервые это упоминаем. И вот в этом-то и дело! – заявила Милли. Ее лицо и голос на мгновение изменились, выдавая то, чего компаньонка не знала, что смутно чувствовала как некую тайну и что теперь начинало выплывать на свет; но почему это так важно?

– Но если он ничего вам не доверил, значит, и говорить не о чем, – улыбнулась девушка.

– Я не была предметом его доверительности, и он ничего мне не сообщал. Но в чем дело? Вы себя плохо чувствуете?

Миссис Стрингем сказала чистую правду, хотя и не стала упоминать о своей прогулке вслед за Милли и о том, как видела ее рискованный выбор места на скале. Девушка обратила к ней вечно бледное лицо, на сей раз озаренное внутренней энергией. На губах играла все та же непонятная полуулыбка.

– Не знаю, просто мне пришла в голову одна идея. Захотелось все выяснить.

Миссис Стрингем сочувственно взглянула на девушку:

– Вы в беде? Вам больно?

– Вовсе нет. Но я иногда думаю…

– Да, – настойчиво спросила компаньонка, – думаете о чем?

– Ну, я и сама не знаю, как сказать.

Миссис Стрингем всматривалась в ее лицо.

– Сказать что? Не о боли?

– Обо всем. Обо всем, что у меня есть.

– У вас есть все, так что выбор, о чем сказать, весьма широк, – мягко, почти нежно произнесла старшая дама.

– Я имею в виду, надолго ли у меня все это?

Ее поведение озадачило компаньонку, которая была тронута, глубоко и искренне тронута беспомощной грацией и непредсказуемым настроением девушки, но одновременно досадовала, потому что недосказанность заставляла ее чувствовать себя нелепо.

– Вы получили лечение?

– Я получила все, что возможно, – рассмеялась Милли.

– Ну, это практически ничего.

– Так вот – надолго ли?

Миссис Стрингем сделала шаг вперед, к девушке, пристально глядя ей в лицо; ей хотелось прикоснуться к ней, поддержать.

– Вы хотите с кем-нибудь встретиться? – А когда девушка ответила коротким отрицательным кивком, решилась сказать определеннее: – Мы прямиком отправимся к лучшему из местных врачей.

Это предложение тоже не вызвало энтузиазма – лишь молчание, печальная улыбка и снова короткий жест головы.

– Скажите мне, умоляю, скажите, если с вами случилось нечто серьезное.

– Не думаю, что у меня есть все, – Милли произнесла это так, словно ее слова все объясняли, и явно постаралась говорить мягко и спокойно.

– Бога ради, что я могу сделать для вас?

Девушка на мгновение заколебалась, хотела что-то сказать, но не смогла.

– О, дорогая моя, я всего лишь слишком счастлива!

Этот порыв сблизил их, но ничего не объяснил, и сомнения миссис Стрингем лишь окрепли.

– Так в чем же дело?

– В том-то и дело, что я едва справляюсь с этим.

– И чего же у вас нет?

Милли помедлила, а затем взглянула на собеседницу с какой-то странной внезапной радостью:

– Силы для сопротивления тому, что у меня есть.

Миссис Стрингем была взволнована – теперь она уже не была потерянной, ее не держали на прежнем расстоянии, она испытывала нежность и тревогу за девушку.

– К кому вы будете обращаться? – она готова была решительно перенестись с горных высот на континент докторов. – К какому врачу пойдете прежде всего?

Милли уже в третий раз заколебалась, но через несколько мгновений взяла себя в руки.

– Я скажу вам за ужином, а пока – до встречи. – И она покинула комнату так легко, что компаньонке не оставалось ничего, кроме ожидания.

Оставшись одна, миссис Стрингем присела с рукоделием, которое всегда помогало ей успокоиться, разложила перед собой иглы и мотки шелка, снова и снова перебирала в памяти все сказанное, все оговорки и жесты. Приходилось признать, что поведение подопечной могло быть всего лишь следствием перевозбуждения и избытка радости жизни после тяжелого периода, процессом возрождения. И, сидя в сгущающихся сумерках, Сьюзан Шепард надеялась, что у опасений не было никаких оснований и все у юной дамы великолепно. К вечеру похолодало, и путешественники располагались ближе к огню; большая дорога через Альпы виднелась из окон ресторана – низкие и чистые, на стенах красовались старые картины, изображения исторических событий, случаев в горах, и все это составляло фрагментарную, но экспрессивную панораму местной жизни. Миссис Стрингем настраивалась на разговор, уповая, что великолепие и очарование спутницы не помешают ей сосредоточиться на главном; чтобы настроиться на светский лад, она попыталась вообразить себя в роскошном экипаже, на алых шелковых подушках. Когда зажгли свечи и накрыли стол к ужину, появилась Милли, придав декорациям истинную романтику. И очарование девушки не померкло от новой решимости, с которой она сразу заявила своей спутнице:

– Я хочу отправиться прямиком в Лондон.

Это было неожиданно, при отъезде из дома об этом речи не шло; напротив, идея посетить Англию была отвергнута или, по крайней мере, отложена на отдаленную перспективу. Короче говоря, Лондон предполагался в качестве финального аккорда, результата длинной череды промежуточных шагов. Предложение Милли обрадовало миссис Стрингем, которая всегда предпочитала простые и прямые пути; позднее, вспоминая развитие событий, она сразу представляла бледное лицо девушки в обрамлении чуть дымящих свечей, свежий холодный воздух, отдаленный стук копыт и позвякивание и скрип экипажей, приглушенную расстоянием иностранную речь – быструю череду вопросов и ответов, и желтоватую полосу дороги за окнами. Девушка говорила искренне, доверительно, оживленно и почти кокетливо; с неожиданной застенчивостью она призналась, что в Европе ее больше всего интересуют люди, и если подруга хочет знать, все предшествующие дни она наблюдала за ними – в музеях и церквях, в самом разном окружении. Да, окружение, декорации очень важны; но она хотела личных впечатлений, она хотела видеть людей в их жизни, и теперь она жаждала узнать, какой будет эта жизнь в Лондоне, отличается ли она от жизни в других краях. А раз так, зачем откладывать? Зачем тратить время на проволочки и отказывать себе в главном? Она представила этот аргумент так весело, что миссис Стрингем уже не была уверена, не почудились ли ей прежние намеки на раннюю смерть, на опасения перед будущим. Ну что же, они ели и пили, не зная, что ждет их завтра; они будут следовать своим курсом, и на пути их ждут другие трапезы и другие края. В тот вечер ужин прошел в атмосфере предвкушения новых впечатлений, в праздничном настроении, и, прежде чем расстаться на ночь, обе женщины испытали облегчение.

Милли описала свои планы в самых общих чертах – как интерес к жизни в целом. Люди не так уж были важны для нее, скорее, ее привлекала возможность новых знакомств; дамы планировали добраться до Дувра, где никого не знали и где никто не знал их самих. У них не было британских связей, это немного беспокоило миссис Стрингем. Девушка заметила в ответ, что не собирается вращаться в светском обществе или искать высоких знакомств; ее совершенно не привлекала мысль искать возможности представиться заранее соотечественникам в Англии с помощью писем. Короче говоря, она ехала туда не устанавливать контакты с американцами или местной знатью, она хотела понаблюдать за обычным течением английской жизни, сравнить реальность и свои представления о ней. В тот день миссис Стрингем поверила ей на слово, но позднее не раз замечала, насколько приятнее и удобнее заранее договориться о встрече или подготовить знакомства. Однако спорить с Милли было бесполезно, иногда она становилось чудовищно упрямой. «Надо ли понимать, что вы дали мистеру Деншеру нечто вроде обещания?» – все, что оставалось сказать старшей компаньонке, которую просто ставили перед фактом.

И в этот момент выяснялось, что Милли не может или не хочет дать определенный ответ: не то она дала мистеру Деншеру некое не очень определенное обещание, не то он сам просил ее о чем-то. Однако компаньонка уже понимала, что такая неопределенность скрывает под собой некий весьма конкретный интерес ее подопечной; вероятно, обещание было вполне конкретным, но сам человек был не очень обычный. В частности, познакомившись с мистером Деншером, она должна была признать, что это необычайно умный молодой англичанин, посетивший Нью-Йорк в качестве литератора или корреспондента незадолго до их отъезда, и он три или четыре раза бывал в доме Милли – видимо, в то время, когда миссис Стрингем возвращалась в Бостон; она припомнила, что ранее слышала от подруги это имя, но ей и в голову не приходило, что именно этот молодой человек – настоящая причина поспешить в Лондон и что девушке не терпится снова увидеть его. Ее привлекала его спокойная уверенность и умение радоваться жизни, ощущение внутренней свободы, которую сама она только теперь обретала; Милли ничего не делала, чтобы отыскать его, но призналась миссис Стрингем, что часто скучает по мистеру Деншеру. После этого старшая компаньонка не раз задумывалась о нем, она стала присматриваться к Милли и замечать, как то и дело проскальзывало в ней сдерживаемое волнение и нетерпение; она интересовалась всем, что касалось девушки, и после долгих размышлений пришла к выводу, что не должна вмешиваться и что молодой англичанин может оказаться вполне приятным знакомством. Его присутствие в первые дни по прибытии в Лондон означало, что молодой человек воплощал для Милли весь мир и дарил надежду на сочувствие и радостное удивление. Вдали от прежних знакомых, потерявшая мать и других родных, беззащитная, но обладающая внутренней силой, большим домом и большим состоянием, она лишь недавно стала принимать гостей в качестве хозяйки салона, научившись держаться настоящей принцессой и яркой звездой общества, в слишком молодом возрасте привлекая к себе всеобщее внимание. Насколько поняла миссис Стрингем, когда в Нью-Йорке появился мистер Деншер, его планы были непредсказуемыми: он уезжал на пару дней, потом возвращался, затем надолго уехал на Запад, в Вашингтон, так что видела его Милли не так часто, потому и сама Сьюзан с ним ни разу в Штатах не встретилась. Ей раньше не случалось преувеличивать ситуации, ей казалось, что она на это не способна; но в ожидании знакомства с этим мистером Деншером она поймала себя на том, что пытается представить его, хочет спровоцировать его на проявление характера, понять его взгляды, что он превратился в объект повышенного интереса, еще не оказавшись на ее пути.

В любом случае ей оставалось лишь ждать развития событий; было дано обещание или нет, в Лондоне Милли сможет сама решать, подать ли ему знак, позволяющий искать продолжения знакомства; и очевидно, что Милли с радостью сделает это; впрочем, весь ее энтузиазм и желание видеть молодого человека будут тщетны, если он все еще находится в Америке. У него были для того все основания, с другой стороны, она вряд ли стала бы так торопиться в Лондон, если бы не была уверена, что он уже вернулся туда или планирует вернуться в ближайшее время. Старшая компаньонка полагала, что воодушевление и решимость молодой дамы выходят за общепринятые рамки поведения; правда, в некотором противоречии с основным посылом девушка заметила как бы между прочим: последнее, чего она желает, это создать впечатление, что бегает за ним. Миссис Стрингем про себя задавалась вопросом, насколько опасным могло бы стать такое мнение, если бы оно сложилось; однако она не стала обсуждать этот аспект, она предпочла говорить о другом: например, о том, что делать, если мистер Деншер окажется все еще в отъезде и если все планы окажутся нереалистичными; она считала, что в любом случае им следует быть сдержанными и даже скрытными. Но до какой степени следует хранить скрытность? Миссис Стрингем подумала, что имеет право изложить свою точку зрения: у нее есть некие связи в Лондоне – это знакомство, которое она не слишком хотела возобновлять, и она не была уверена, что ее там действительно рады будут видеть. Но в конце концов за ужином она поведала спутнице историю Мод Мэннингем, странной, но примечательной англичанки, с которой юная Сьюзан подружилась в давние дни обучения в школе в Веве; они переписывались после окончания учебы, сперва часто, потом все реже, со временем эта корреспонденция превратилась в своего рода обязанность, за которой не стояло никаких чувств; после того как обе они вышли замуж, был еще один всплеск искренности в их переписке. Инициатива исходила от Мод, теперь миссис Лаудер; потом было еще два или три письма. На этом переписка прекратилась, не было ни разрыва отношений, ни конфликта, все мягко сошло на нет: миссис Стрингем так понимала, что брак Мод был весьма выгодным, в то время как сама она выбрала скромного супруга; к этому добавилось расстояние, накопившиеся различия в образе жизни, новые обязанности и знакомства, а также невозможность встреч. Теперь, после стольких лет, они могли увидеться снова – но было ли такое желание у другой стороны, в этом миссис Стрингем не была уверена. Однако в интересах молодой подруги она готова была рискнуть возобновить знакомство; ведь английская дама, наверное, могла бы оказаться полезной. Это была бы всего лишь попытка, эксперимент, и если Милли не возражает, она готова действовать.

Милли в целом не возражала, хотя и задала пару вопросов, а затем решила, что идея хорошая. Ее вопросы – или, по крайней мере, ее собственные ответы на них – вызвали новые соображения у миссис Стрингем: она вдруг поняла, что до сих пор не задумывалась, как прекрасно было бы снова увидеть Мод – высокую, яркую, экзотичную, совсем не похожую на нее саму, с ее особенным британским произношением, но все это были такие отдаленные воспоминания, возможно, окрашенные юношескими чувствами. В этом крылась опасность, честно призналась она себе, характер с годами меняется, разум преобладает над чувствами; возобновить отношения после столь долгого перерыва означает взглянуть в лицо этим переменам. Собрать рассыпавшиеся нити прежней дружбы – это риск, но ради Милли стоило пойти на такой риск. Возможное удовольствие, призналась она себе, тоже было соблазнительно; и ей вдруг показалось, что она заслуживает такого безобидного удовольствия после добрых пятидесяти лет добродетельной и скромной жизни в Новой Англии. Позднее она вспомнила странный взгляд, брошенный на нее молодой подругой; она все еще сидела между двумя свечами, перед законченным ужином, когда Милли сменила позу и пристально посмотрела на нее, как будто оценивая впечатление, произведенное ее заявлением о любви к свободе. Вероятно, это был вызов, и Милли в своей неподражаемой мягкой манере хотела подчеркнуть это, а также показать, что история, рассказанная подругой, оказалась козырем, внезапно извлеченным из рукава, – она была неожиданной и на удивление уместной. И, прежде чем уйти спать, она легкомысленно бросила:

– Рискуй всем!

Эти слова напомнили Сьюзан Стрингем, все еще сидевшей за столом, еще одну особенность Мод Лаудер, почти забытую, но очень важную и вызвавшую теперь небольшое волнение. В ней было нечто твердое, не названное словами, и миссис Стрингем вспомнила об этом, когда девушка уходила, кинув на прощание не то в шутку, не то всерьез свой лозунг. На этот раз она с полной ясностью вспомнила, что после замужества Мод она, Сьюзан, чувствовала себя совершенно потерянной. Миссис Лаудер оставила ее в прошлом, превзошла не только датой – она вышла замуж первой, – но и качеством, и тогда, в письме, чувствовались сдерживаемое превосходство и легкая жалость по отношению к менее удачливой подруге. То неприятное впечатление не совсем стерлось из памяти с годами, хотя и подзабылось на время, так что теперь было несколько странно и неуютно предпринимать попытку возобновить отношения, опасаясь очередного удара или пренебрежения; сама идея о снисходительном превосходстве со стороны школьной подруги выставляла ее план в ином свете. Если позволить себе подробный анализ ситуации, можно прийти к выводу, что ей предоставлялся шанс своеобразного реванша, достижения справедливости, все зависело от того, как обставить свое появление на сцене. Мод столько раз занимала ведущее место в их отношениях в прошлом, что теперь – с опытом роскошной английской жизни – наверняка обрела еще большую уверенность, новые связи, возможности. И хорошо, даже очень; миссис Стрингем чувствовала, что готова к этому вызову. Что бы ни продемонстрировала ей миссис Лаудер, она по праву надеялась, что такой трофей, как Милли Тил, окажется непревзойденным капиталом для нее, бедняжки Сьюзан. Бедняжка Сьюзан засиделась, пока свечи не догорели почти до конца, а когда со стола убрали остатки ужина, достала из сумки аккуратную папку с бумагами. Она не теряла старые адреса, особенно если речь шла о важных контактах; пора было начинать игру. Не откладывая в долгий ящик, она написала письмо.

Книга четвертая

I

После этого дела пошли очень быстро, и вот уже Милли сидела за столом, беседуя с джентльменом по правую руку от нее – одновременно он находился по левую руку от хозяйки дома, – и даже не до конца еще понимала, где оказалась, однако ситуация складывалась весьма романтическая. Они с подругой ужинали на Ланкастер-гейт в окружении, как ей казалось, предельно английских деталей и аксессуаров; хотя она слышала заранее про миссис Лаудер, при встрече та произвела на нее сильное впечатление. Сюзи, как хозяйка дома по-свойски называла подругу, взмахнула волшебной палочкой, и они попали в волшебную сказку; миссис Стрингем переживала момент торжества, пользуясь успехом в обществе в качестве ее феи-крестной. По этому случаю Милли буквально настояла на том, что сама подберет для подруги парадный костюм; и девушка думала, что было бы весело нарядить добрую даму в остроконечную шапку, накидку со звездами и туфли с украшенными бриллиантами бантами, как «правильную» фею из детской книжки. Впрочем, добрая дама и так добросовестно исполняла свою сказочную роль; женщины обменялись быстрыми насмешливыми взглядами через стол, пока Милли вела чинную беседу с лордом Марком. Подруг разделяло не менее двадцати других гостей, но это не мешало им переглядываться, понимая друг друга с полуслова, как повелось с того дня на швейцарском горном перевале. Милли казалось, что судьба сама играет ими, словно они придумали небольшую шутку, а она обернулась чем-то убийственно серьезным. В данный момент она даже не могла сказать, например, в каком состоянии находится: возбужденном или подавленном; и все могло оказаться еще хуже, если бы, по счастью, она не сориентировалась быстро в обстоятельствах и не приняла решение не столько действовать, сколько замереть и наблюдать за ходом событий, ибо она уже отлично видела, к чему все идет.

Лорда Марка ей представили перед ужином, причем сделала это не миссис Лаудер, а красивая девушка, ее племянница, сейчас сидевшая за противоположным концом стола, рядом с Сюзи; новый знакомый сопровождал ее за стол, и теперь она расспрашивала его про мисс Крой, ту самую красивую девушку, которую хорошо было видно с ее места. В первый раз такая возможность представилась ей три дня назад, когда мисс Крой с тетей посетили ее в отеле, сияя красотой и роскошью, словно две героини романа. Это впечатление подтверждалось и сегодня, хотя внимание Милли теперь было рассеяно на множество других персонажей; и все же взгляд ее – когда она не обменивалась заговорщически с Сюзи – снова и снова возвращался к Кейт Крой. Она была поразительным созданием, иначе и описать ее было невозможно; и чисто американская привычка быстро оценивать людей и их возможности позволяла Милли не сомневаться, что дружба с этой очаровательной, умной, знающей себе цену девушкой открывает перед ними обеими множество перспектив. Как новичок в этом обществе, Милли с легкостью приходила к обобщению: английским девицам свойственна особая, впечатляющая красота, особенно когда они облачаются в вечерние платья; по отношению к девушке напротив это было справедливо вдвойне, тем более что и платье на ней было под стать природным данным. Она непринужденно беседовала с лордом Марком. Она заметила, что им вообще легко поладить в разговоре; любопытно было и то, что хозяйка дома, сидевшая по другую руку от лорда Марка, не обращалась к нему, давая ему возможность целиком сосредоточиться на гостье. С другой стороны от миссис Лаудер сидел епископ Мюрремский – Милли никогда прежде не встречалась с настоящим епископом, так что украдкой присматривалась к его сложному облачению, вслушивалась в мелодичный голос и старомодные интонации, не смогла удержаться от сравнения его лица со всеми виденными прежде портретами прелатов; джентльмен по левую руку от нее – крепкий и коренастый, с толстой шеей – смотрел прямо перед собой, словно ему претили пустые застольные разговоры, так что и он не препятствовал ее плавно протекавшей беседе с лордом Марком. Сложив все вместе, Милли – с привычной для нее склонностью к преувеличениям и скорым выводам – с интересом находила подтверждения своим суждениям о людях. Она пыталась понять, что увлекает ее больше: перспектива окунуться в бурный поток жизни или наблюдать за ним, оставаясь на берегу. Соблазнительно было подойти совсем близко, тем более что раньше у нее подобного опыта не было, и все ей казалось теперь увлекательным и необычным.

Она задумалась, смог бы сосед справа верно понять ее, если бы она поделилась своими наблюдениями; но тут же ответила себе: нет, безусловно, не смог бы, и об этом она тоже судила на основании мелких наблюдений. Тем не менее ей уже становилось ясно, что джентльмен мог бы действовать и поумнее; очевидно, что новое знакомство не представляло для нее никакого интереса, хотя в человеке этом были и ум, и естественность. Внутренне она то бледнела, то краснела от мысли, что оказалась вовлечена в чужую игру, а это было несомненно; вся атмосфера, нарочитая как бы непреднамеренность были на ее вкус слишком явными и безвкусными. Все эти мелочи, лица, руки, бриллианты женщин, обрывки разговоров, имена, долетавшие через стол, форма вилок, порядок расстановки цветов, манеры слуг, стены комнаты – все было элементами декорации; она с пронзительной ясностью и остротой воспринимала этот спектакль и осознавала логику своего восприятия. Казалось, она никогда еще не испытывала столь обостренных реакций, доводивших ее до дрожи; ее чувствительность была чрезмерной, лишавшей комфорта; например, ей ужасно хотелось сократить количество знаков, поступавших со всех сторон, научиться быть такой же закрытой и спокойной, как эта прекрасная племянница хозяйки, поразившая ее значительностью и блистательной недоступностью. Такой тип женщины, очевидно, имел колоссальные преимущества; и она была уверена, что между ними возник контакт – легкая и спонтанная связь. Если бы они с мисс Крой смогли поболтать наедине, как делали их старшие компаньонки много-много лет назад, что бы из этого вышло? Они бы обнаружили взаимную симпатию? Оказалась бы она прочной? Или это было бы ординарное светское знакомство? Она сомневалась, ведь с момента приезда в Англию она сразу поняла, что Мод Мэннингем видит в ней утративший корни побег и неясный, но продуктивный ресурс, считает ее зависимой от своих капризов, постыдно глупой и считает возможным контролировать ее и управлять ее поведением с безумной целью «ввести ее в общество». Совершить такое серьезное паломничество ради общества, которое могла предложить им миссис Лаудер, вот уж не стоило стараний, и она решила придерживаться своей тактики: наблюдать с любопытством за происходящим вокруг. Она могла бы описать свое любопытство как желание увидеть места, о которых она прежде читала, и такое описание мотивов годилось для разговоров с посторонними – например, с соседом по столу, хотя в итоге ей пришлось осознать, как мало она читала. В данный момент ей казалось, что недостаточно ясное предвидение того, что ее ждало, – она могла назвать все увиденное не меньше, чем величественным, – и откровенное преобладание двух фигур – она не смогла найти им другое название – и вызывало у нее обостренное и настороженное внимание. Миссис Лаудер и ее племянница при всем их различии имели нечто общее: каждая из них представляла собой грандиозную реальность. В первую очередь это было справедливо в отношении тети, настолько справедливо, что Милли задумалась, как ее собственной компаньонке некогда удалось оказаться с ней в друзьях; и все же ей виделось, что миссис Лаудер – персона, которую можно было бы понять за два-три дня общения. По крайней мере, это казалось достижимым при определенном усердии; а вот что касается мисс Крой, той красивой девушки, на пути знакомства с ней могут возникать неисчислимые препятствия. Она была реальной, более того, все и всё здесь были реальными; и это, без сомнения, было отличной отправной точкой для их приключения.

Однако ум лорда Марка был ничуть не слабее, чем у Милли, и он без труда понял, сколь малое впечатление произвел на девушку и как мало знает о ее истинных обстоятельствах. В ответ на ее уклончивые расспросы он сказал, скорее, намекнул, что в современном Лондоне у многих нет такого понятия, как постоянное местопребывание. Все бывают везде, и никто не привязан к одному месту. Честно говоря, он мог бы назвать людей, посещающих этот дом, они входят в круг хозяйки дома. Но существует ли этот круг в действительности, не является ли он условностью, не имеющей определенных границ и постоянно меняющейся, как великое бурное море в районе Ла-Манша или некий причудливый сплав разнородных элементов? Он поставил этот вопрос, давая понять, насколько он невозможен и не поддается решению; Милли показалось, что за пять минут он рассказал ей слишком много, хотя успел миновать лишь одну-две ступени головокружительной лестницы; впрочем, его слова помогли ей избавиться от подозрений, что здесь ее не воспринимают всерьез, судят свысока: он говорил так, словно хотел избавиться от избытка информации, но весьма небрежно. В каком-то смысле он был ее противоположностью, но именно в силу этого он выглядел таким же потерянным странником, как и она сама; более того, несмотря на очевидные несовпадения – они, вероятно, были вполне преодолимы, если подобрать правильный ключ, – он тоже представлял собой великую реальность жизни, как и миссис Лаудер или Кейт. Когда лорд Марк упоминал первую из этих дам, он использовал одно и то же определение – «исключительная женщина», «совершенно исключительная женщина» или «чем больше узнаешь ее, тем яснее понимаешь, насколько она исключительная женщина», а про вторую не сказал ни слова, лишь один раз заметил, что она поразительно, просто поразительно хороша собой. Милли отметила про себя, что его ум стал проявляться в разговоре не сразу, и постепенно она все отчетливее видела, что он гораздо значительнее, чем человек с титулом, каким его представила ей хозяйка дома. Вероятно, он один из тех людей, о которых она слышала дома: ей говорили, что типичный англичанин тщательно скрывает мысли и чувства. Даже мистер Деншер отчасти обладал этим свойством. Но что делало лорда Марка таким живым и реальным, если он был наглухо закрыт и предельно сдержан? За внешней невозмутимостью ощущались интенсивность и сила намерений, внутренняя сосредоточенность, и это еще не все. Трудно было понять, сколько ему лет, – он мог быть молодым человеком, выглядящим старше своего возраста, или весьма взрослым, но сохранившим нечто юношеское в облике; само по себе это ничего не значило, но он начинал лысеть, производил впечатление человека, утратившего юношескую свежесть или, если выразиться точнее, суховатого: в нем можно было угадать озабоченность жизнью, а в глазах на мгновение – совсем мимолетно – появлялось чистое и ясное выражение, почти детское. У него были аккуратные светлые усы, и он по-мальчишески часто прикасался к ним кончиками пальцев, причем этот жест придавал его облику нечто утонченно-интеллектуальное и в то же время кокетливое. Нечто игривое мелькало порой и в его взгляде, хотя он носил очки, и это делало его похожим на задумчивого бостонца.

Легкая фривольность, безусловно, была вызвана обстоятельствами – точнее, его желанием произвести впечатление на американку, а также смутным ощущением, что в нем самом есть нечто устарело-патриархальное, ведь она относилась к социальному слою, который с некоторой неловкостью можно было бы определить как «модное общество». Высший класс Нью-Йорка никогда не соглашался на столь унизительное название, и хотя Милли знала о том, что сами они воспринимают себя как финансовую и политическую аристократию, вынуждена была согласиться с более простым и небрежным описанием. В разговоре с лордом Марком ей казалось, что он безразличен к подобным нюансам, но в самой его индифферентности было нечто истинно аристократичное в самом традиционном смысле слова; он смотрел на нее, и она ему нравилась, но вместе с тем он непрестанно думал о чем-то еще, глубинном, очень личном. Если он, с одной стороны, уделял внимание ей, а с другой – не упускал из виду что-то еще – это было видно хотя бы по автоматическому жесту, с которым он нервно крошил кусок хлеба, – оставалось понять, что же он скрывал за безупречными благородными манерами? Она не знала ответа, и именно это ее тревожило. Они оба были сложными людьми, в этом она не сомневалась, она чувствовала в нем двойное дно, поскольку и сама скрывала от окружающих немало, но она здесь была иностранкой, американкой, а он не придавал этому значения и вел себя так, словно она депутат парламента, не меньше. Он был слишком любезен, слишком внимателен, слишком безупречен и демократичен по отношению к ней, но она и на секунду не сомневалась, что, окажись он в ее стране, все там казалось бы ему чужим и низкопробным. Она не могла бы объяснить, на чем основывалось ее мнение, но была в нем совершенно уверена; тут он мог бы больше рассказать ей, если бы захотел. Она могла узнать от него, чем так сильно отличается от той красивой девушки; она не могла определить это сама, хотя и чувствовала, как важно для него такое различие; а точнее, она могла бы узнать от него, чем та красивая девушка так сильно отличается от нее.

Все это они могли обсудить позже, а пока стоило сосредоточиться на другом, несмотря на его трудности, связанные с его закрытостью. Он сделал вывод, что она, как все американцы, уже начала задумываться, как он ее воспринимает. Ей не нужно было ничего говорить; но американцы, бедняжки (она резко возражала против слова «бедняжки»), понятия не имеют, как избежать этого. Они взваливают на себя груз, который становится настоящей проблемой! В конце концов, после дружеской пикировки по поводу ее сограждан, между ними установилось некое взаимопонимание и она даже привела ему в ответ свежий пример ее собственного волнения, вызванного желанием показаться при встрече с миссис Лаудер милой, настроить ее в свою пользу. Это его очень заинтересовало, и только потом она обнаружила, что в итоге он получил от нее больше информации об их общих друзьях, чем дал ей. Это стало для нее еще одной любопытной деталью для понимания тонкостей и глубин местного общества; теперь она была совершенно уверена, что у новых знакомых есть некие потаенные, возможно, не слишком благородные мотивы. Однако Мод Мэннингем (девушке про себя удобнее было называть ее девичьим именем) тоже была само очарование, и такой она была с первой встречи. Она посетила их в отеле, причем они еще не были уверены, что она получила письмо, а она уже была тут. Конечно, миссис Стрингем написала заранее, но они довольно быстро добрались до Лондона. Через два дня после того визита в отель она пригласила их на ужин, на следующий день снова, даже не дожидаясь приглашения прийти с ответным визитом, она заглянула к ним с племянницей, чтобы передать новое приглашение. Создавалось впечатление, что она искренне заботилась о них, причем искренность ее была неподдельной, такая верность детской дружбе между нынешними миссис Стрингем и миссис Лаудер, дамой с прелестным лицом, изысканными нарядами и идеальными манерами.

Лорд Марк посмотрел на Сюзи через бокал:

– А верность миссис Стрингем не столь безупречна?

– Ну, ее чувства искренние, но едва ли она может что-то дать своей подруге.

– Разве она не преподнесла ей вас? – безмятежно поинтересовался лорд Марк.

– Меня? Преподнесла миссис Лаудер? – Милли совершенно не готова была взглянуть на себя под таким углом. – О, я не слишком ценный подарок, я вообще себя таковым не чувствую, но даже если считать меня подарком, вряд ли меня преподнесли.

– Вам это еще продемонстрируют, и если наша подруга сделает свой ход, вы будьте к этому готовы, – он говорил с шутливой интонацией, но не заметно было, что он действительно забавляется, впрочем, мрачным он тоже не был. – Вам придется признать это в свое время, но теперь ситуация уже не находится в руках вашей компаньонки, миссис Лаудер умеет проявлять инициативу и всегда видит возможные перспективы. Оглянитесь вокруг, все здесь собраны ради вас.

– Ну, если так, – задумчиво ответила Милли, – лучше мне принимать все как есть, чтобы не служить предметом развлечения.

Впоследствии, обдумывая эту часть разговора – а Милли имела привычку все обдумывать постфактум, – она отметила, что ее компаньонка на приеме была предоставлена себе, не вызывая особого интереса собравшихся. Она не понимала, как лорд Марк делал выводы, но приходилось признать, что он был прав. В любом случае, сказала она себе, надо быть благодарной, что он указал ей на это; но любопытнее всего был странный вопрос о ее компаньонке, который он задал как бы между прочим:

– Она много знает про вас?

– Нет, она просто хорошо ко мне относится.

Лорд Марк не улыбнулся, лишь пристально посмотрел на нее:

– Я имею в виду какие-то личные подробности. Не могла ли очаровательная дама поделиться информацией со своей не менее очаровательной подругой детства?

Милли заколебалась.

– Что, например, она могла сказать?

– Все что угодно.

Его слова и особенно интонация вновь задели ее за живое – на мгновение ей показалось, что все ее тайны раскрыты. Однако она быстро нашлась с ответом:

– О, об этом лучше спросить ее.

– Вашу умную компаньонку?

– Нет, миссис Лаудер.

На это он ответил, что хозяйка дома – персона, в общении с которой вольности недопустимы, но, поскольку она к нему чрезвычайно добра и вообще пребывает в отличном настроении, не исключено, что она сама ему что-нибудь расскажет.

– И, естественно, я без промедления сообщу вам обо всем, что будет иметь к вам отношение. Таким образом, я больше узнаю о вас, по крайней мере, то, что известно ей.

Милли сочла, что это достаточно прямой ответ, однако у нее внезапно возникло одно соображение.

– А как много знает она про вас?

– Ничего, – торжественно заявил лорд Марк. – Но это не имеет значения, что она знает про меня, – он помедлил, а потом добавил, предвосхищая следующий вопрос Милли: – И именно поэтому она может рассказать мне, что знает про вас.

Девушка минуту подумала.

– Вы считаете, что если бы она знала…

Он понял ее с полуслова.

– Нет, я полагаю, что мы должны быть к ней справедливы, она в любом случае могла бы рассказать. Не беспокойтесь.

Милли кивнула, а потом напрямик заявила:

– Потому что вы при любом раскладе лучшее, что у нее есть.

Это его позабавило.

– Так и было, пока не появились вы. Теперь вы – лучшее, что у нее есть.

Странное дело: его слова должны были создать у нее впечатление, что он знает нечто конкретное, он пытался намекнуть на это, но она не вполне поверила ему. Так повелось с этой первой встречи, что она переживала сходные чувства: она почти беспомощно принимала его утверждения, отступала перед неизбежностью предложенных им толкований; по крайней мере, он сам верил в то, что говорил, и сам он точно знал, почему заинтересован в ней, и, несомненно, имел некие практические цели. Естественно, ее уступчивость не исчезла, когда позже она узнала, что он трижды, с некоторыми перерывами, бывал в Нью-Йорке, правда, еще до того, как она повзрослела и стала выходить в свет, а в эти три визита он, безусловно, встречался с друзьями и знакомыми ее семьи, и число его контактов в Штатах было весьма значительным. Его впечатления, его воспоминания были довольно спутанными, но он точно знал, что девушка была сказочно богата. Это сразу повлияло на его отношение к ней, и она все отчетливее видела это, как будто дверь за ней закрылась и дан уже сигнал к отправлению поезда, а она заходит в купе, чтобы отправиться на встречу с ним. Еще ребенком она привыкла оказывать сопротивление попыткам управлять ею, по складу ума она была независимой и потому испытывала тревогу, когда ее слишком уверенно направляли в какую-либо сторону; однако это лишь усиливало ее привлекательность. Милли быстро поняла по разговору с ним – как по стуку поезда на ходу понимаешь, когда он ускоряется или тормозит, – что он отвел ей высочайшее место среди недавних приобретений хозяйки дома. Она была настоящим достижением, украшением приема, а именно это и есть успех в обществе. Такое видно сразу. А наивность, отсутствие связей и незнание правил составляют часть обаяния нового человека.

– У вас пока не было времени во всем разобраться, – говорил он, – но это не страшно. Вы все сами увидите. Увидите все возможности, все, о чем только можно мечтать.

Он все больше удивлял ее, он как будто читал ее мысли, и что самое странное – хотя он будто угадывал, что привело ее сюда, сам он никак с этими мечтами не ассоциировался: ни лицо лорда Марка, ни глаза, ни голос, ни интонации, ни манеры не были частью ее видения своей жизни. На мгновение она спросила себя, не надо ли ей бояться, на какие-то пятьдесят секунд она ощутила мимолетную волну страха. Да, определенно что-то происходило всерьез; обращение Сюзи к миссис Лаудер казалось ей просто шуткой, но она оборачивалась совершенно неожиданным образом. В ушах у нее шумело так громко, что она почти удивлялась, почему окружающие не слышат этого шума. Никто не смотрел на нее в упор, никто специально ей не улыбался, и этот внезапный страх родился внутри нее из желания прекратить все это, остановить поезд. Но потом тревожный сигнал смолк, и она быстро оценила перспективы; она могла покинуть Лондон хоть завтра утром или остаться и ничего не делать. Ну что же, ей и не надо ничего делать; она уже делает, точнее, все уже сделала; она уже упустила свой шанс. Ее поразило странное чувство, что некое решение уже принято; и она уже свернула за угол – прежде чем встретила лорда Марка. Неброский, но очень значительный, он явился словно ответ на вопрос, который она как-то неожиданно задала миссис Стрингем в Брюниге. Ее сосед по столу словно всеми жестами и словами заявлял: я – тот самый путь, разве не видите? Он не был слишком ярким, но казался сильным и живым, а его сдержанность служила скорее аргументом в его пользу. Та красивая девушка, которую она не упускала из виду и которая тоже смотрела в ее сторону, племянница миссис Лаудер, вероятно, тоже могла указать ей путь, в ней тоже не было чрезмерности, но была та же мощная жизненная сила, которую она чувствовала и в лорде Марке. Что же можно было сказать о ситуации в целом? Кейт Крой, утонченная и дружелюбная, смотрела на нее и явно наблюдала за тем, какое впечатление производит на нее лорд Марк. Если все дело в этом, какие выводы она сама должна сделать? Есть ли между этими двумя нечто особенное и следует ли ей видеть в них пару, удваивавшую их ум и витальность, создавая напряжение, в котором она может утонуть? Было так странно делать заключения на основе мимолетных наблюдений, подмеченных признаков отношений между новыми знакомыми, это было совершенно непривычно для нее; если бы у нее было больше времени, возможно, она бы задумалась и ужаснулась тому, как стремительно поворачивается колесо судьбы.

За скромным ужином у миссис Лаудер на девушку обрушилось столько новых впечатлений, что голова ее была переполнена; но что было самым важным и настораживающим? Что выделялось из спутанной массы мыслей? Всего лишь часть, словно мгновение перемены блюд и прочие знаки, разделявшие периоды банкета; в такие минуты единое пространство рассыпалось на фрагменты, до нее доносились обрывки разговоров с разных сторон, словно плеск волн; миссис Лаудер виделась ей все более могучей, а Сюзи, остававшаяся в отдалении, на фоне хозяйки дома таяла и бледнела, казалась обедневшей и изменившейся – она не походила на всех остальных; и одна лишь часть общей картины выступала на передний план, и девушка готова была принять свою судьбу, как будто двумя взмахами крыльев могла она вознестись в поток света и увидеть открывающуюся перед ней новую жизнь. Что бы то ни было, оно виделось лучшим выбором, и в данный момент оно воплощалось в том месте и в том виде, который был перед ее глазами. И образом этим, как и отметил лорд Марк, был успех. Это в той или иной мере зависело от направления ее мыслей; и сейчас она не желала покидать это место. Наконец она вернулась к беседе и спросила лорда Марка, что он имел в виду, когда говорил о планах миссис Лаудер на ее счет, и он ответил с непонятной ей легкостью:

– Она вернет свои деньги, – почему-то в его устах это не прозвучало ни вульгарно, ни грязно, но он поспешил пояснить: – Знаете ли, никто здесь ничего не делает даром.

– Ах, если вы имеете в виду, что мы должны вознаградить ее за заботу по мере наших возможностей, это вполне естественно, – отреагировала Милли. – Но она идеалистка, а, на мой взгляд, идеалисты в конечном счете не чувствуют потери.

Казалось, лорду Марку потребовалось немалое самообладание, чтобы и это заявление счесть очаровательным.

– О, она показалась вам идеалисткой?

– Она идеализирует нас, меня и мою подругу, абсолютно. Она видит нас в розовом свете, – сказала Милли. – Это все, на что я опираюсь тут. Так что не лишайте меня этой веры.

– Ни за что на свете. Но вы не думаете, – он продолжил с таким видом, словно его только что посетила важная мысль, – вы не думаете, что она и меня видит в таком свете?

Она не спешила с ответом отчасти потому, что внимание ее все больше привлекала та красивая девушка, отчасти потому, что, находясь в такой близости от хозяйки дома, она не хотела бы обсуждать ее столь вольно. Миссис Лаудер, правда, смотрела в другую сторону, взирая на своих придворных, как на островки архипелага, позволяя им до некоторой степени автономное существование, а Кейт Крой в то же время постепенно все больше раскрывалась как примечательная личность. Милли внезапно обнаружила, с неожиданным облегчением, словно раскрыла мучительную тайну, что миссис Лаудер, надо полагать, рассчитывает получить от лорда Марка отзыв о ней, точнее, ее оценку. Она искренне пожелала ему не уклоняться от рассказа о том, что именно думает он о мисс Тил. Надо еще разобраться, почему его суждения имеют такое значение; но в любом случае это озарение теперь определило ответ Милли.

– Нет. Она вас знает. Вероятно, у нее есть свои основания. И все вы здесь знаете друг друга – я вижу это, к тому же вы все здесь знаете. Вы знаете, какова ваша роль, и именно она определяет, кем вы являетесь. Но есть то, что вам неизвестно.

Надо отдать ему должное, он принял ее слова очень серьезно:

– То, что мне неизвестно, несмотря на все мои труды и на стремление ничто в мире не оставить без внимания?

Милли подумала, что его претензия весьма оправданна – ею нельзя пренебрегать, и это обострило ее нетерпение, а вместе с тем и остроумие.

– Вы blasé[7], но непросвещенный. Вам все знакомо, но вы ничто не продумываете. Я имею в виду, что у вас нет воображения.

Лорд Марк откинул голову назад, устремив взгляд вдаль, через всю комнату, словно погрузившись глубоко в себя, и это не могло ускользнуть от хозяйки дома. Однако миссис Лаудер лишь улыбнулась Милли в знак того, что заметила нечто пикантное и любопытное, на что могла рассчитывать, а потом решительно отвернулась, словно совершая маневр между своими «островками».

– О, мне доводилось уже слышать это! – ответил молодой человек.

– Вот видите. Вы все уже когда-то раньше слышали. Вы, конечно же, слышали обо мне прежде, в моей стране, и довольно часто.

– О, слишком часто не бывает, – возразил он. – Уверен, что могу надеяться слышать о вас снова и снова.

– И зачем это вам? – теперь девушка говорила так, как будто ставила целью позабавить его.

– О, вы поймете, когда узнаете меня получше.

– Почти наверняка мне это не удастся.

– В таком случае, – рассмеялся он, – все к лучшему!

Если предполагалось, что они не смогут или не станут знакомиться ближе, почему тем не менее у Милли складывалось впечатление, что отношения развиваются с неестественной быстротой, к которой ее побуждают, хотя у нее и не было подобных намерений?

Какое-то странное течение беседы, приводящее их к некоей необъяснимой интимности, – откуда это? Ей захотелось избавиться от него, или, точнее, избавиться от себя, убежать немедленно. Она уже заметила – в конце концов она тоже была утонченным существом, – что именно он вел разговор таким образом, словно и не нуждался в знаках одобрения с ее стороны. И при таком темпе они могли зайти весьма далеко. Возможно, все началось, когда она снова вернулась к обсуждению той красивой девушки. Лучше бы она сдержалась, а ей лучше было бы сделать это, переменив тему. Заводя разговор о Кейт Крой, она должна была приготовиться – и нисколько не опасаться этого – при необходимости ею пожертвовать. Лорд Марк говорил непринужденно, но ведь он сам недавно признался, что здесь никто ничего не делает просто так, без расчета на вознаграждение.

– А что делает мисс Крой, если заинтересована нечто выиграть? – почти грубо спросила Милли. – Что получает она в обмен на свое дружелюбие? Вы только взгляните на нее сейчас!

Милли произнесла последнюю фразу с интонацией, которая выражает восхищение и обычно предваряется восклицанием «о!», и они оба обернулись к Кейт как раз в тот момент, когда она посмотрела в их сторону. Милли всего лишь хотела сказать, какое красивое у девушки лицо; но вышло, что она продемонстрировала Кейт свой интерес – свой и лорда Марка. А он тем временем быстро ответил:

– Получить? Ну как же: знакомство с вами.

– Ну а зачем ей знакомство со мной? Должно быть, она заботится обо мне только потому, что жалеет меня; потому она так мила: совершенно никакого интереса.

Лорд Марк многое мог бы сказать на это, и примерно минуту он колебался, что именно выбрать в качестве аргумента.

– Ах так… боюсь, что тут я не составлю компанию, потому что не испытываю к вам ни малейшей жалости. А что же вы делаете, чтобы добиться успеха?

– Ну, успех – величайшая причина. Может быть, поэтому она и жалеет меня? Понимает, что она лучше вас всех, – заметила Милли. – Она красивая.

Казалось, наконец он был поражен – по крайней мере, ее категорическим тоном; в разговоре возникла естественная пауза, вызванная переменой блюд.

– Красивая по-человечески, я так понимаю. Так? Вы должны рассказать мне о ней.

Милли удивилась:

– Но вы же знаете ее дольше, чем я. Разве вы сами не составили мнение?

– Нет… мне не удалось. И смысла нет. Я не сумел ее понять. Уверяю вас, естественно, я очень старался.

Он говорил с уверенностью, которая показалась его собеседнице свидетельством искренности; на нее произвело впечатление, что он впервые сказал что-то о своих чувствах; ее тем более поразило, что прежде ей никак не удавалось вызвать его на откровенность, он ограничивался вежливостью по отношению к ней. Она имела в виду нечто определенное, – конечно, не высказывая это вслух, – когда говорила о жалости; все дело было в мере вкуса и сдержанности, но легкая дрожь в голосе выдавала ее; но он не потрудился выяснить, что это было.

– Почему «естественно»?

Вероятно, ей не стоило спрашивать: объяснения могли завести их еще дальше. Однако она отметила, что разговор о той, другой девушке по-настоящему задел его за живое; и было в этом нечто серьезное, позволявшее ей больше узнать о той широкой «действительности», о новом мире, в который она заглянула, и такая перспектива ее манила. В этот самый момент лорд Марк заговорил, и за его спокойствием звучало что-то важное.

– Понимаете, вы неправы, полагая, что все мы друг друга хорошо знаем. В некоторых случаях мы сталкиваемся с невозможностью что-то узнать. Во всяком случае, с ней я отступил… вот так. Вы должны мне помочь – расскажите мне, когда узнаете больше. Видите, – добавил он с мягкой улыбкой, – я вам совершенно доверяю.

– А почему бы вам не доверять мне? – спросила Милли, отметив про себя неожиданную в столь утонченном светском человеке безыскусную простоту.

Она задумалась, не начинает ли во имя своей игры морочить ему голову; но стремление к честности входило в противоречие с ее желанием поладить с ним. Тем не менее она не могла не высказать недоумение по поводу его последней ремарки, хотя в то же время ее уже занимала другая тема. Та красивая девушка была частью его круга, его общества, но она заставляла его испытывать неуверенность; а вот с ней самой – маленькой американкой, дешевой экзотикой, импортируемой оптом, с ее предсказуемым прошлым, привычками, образованием, свойственным всем ее соотечественникам с минимальными вариациями, – с ней он был совершенно уверен в себе и доволен. Удивительно было то, что Милли отлично понимала его удовольствие, а потому сказала совершенно искренне:

– Конечно, я поняла, что она может быть довольно сложным человеком; настолько же, насколько я должна казаться простой.

И это она запомнила из всего разговора, как самый интересный вывод. Ей все больше нравилось чувствовать себя простой; ей даже захотелось сохранить такой образ по возвращении домой, если возможно было и там производить впечатление дешевой экзотики. В какой-то мере это могло защитить ее и скрыть все то, что она не хотела показывать окружающим, в особенности лорду Марку. Ей казалось, что все за этим столом знают друг друга, и если уж красивой девушке удалось даже в этом кругу посвященных сохранить свою личность в тайне, значит, и ей, Милли, такое может быть доступно.

II

Это чувство меры, уравновешенности, несомненно, более всего бросалось в глаза при знакомстве с американской парой – и когда дамы были вместе, и когда речь шла об одной из них; дело было в выражении лиц, в жестах, в их постоянном контакте друг с другом, даже на расстоянии. От Милли многое ускользало, хотя все было так очевидно для миссис Стрингем, которая ни мало не заботилась о том, чтобы события развивались быстрее. Она и не могла бы продвигаться быстрее, напротив, она, вероятно, – если бы ее кто-то спрашивал, – предпочла бы, чтобы они вообще никуда не продвигались; однако все шло само собой, и ее спутница моментально оказалась в центре внимания. На Сюзи тоже падал отблеск этого сияния, хотя это и доставляло ей некоторое неудобство; более того, вокруг двух дам существовало некое облако, система невидимых связей, создававших равновесие вещей. Неожиданный урок состоял в том, что сила обстоятельств способна подхватить их, как волна, на гребне которой они оказались и которая в любой момент могла швырнуть их вниз. Следует добавить, дамы извлекали максимум удовольствия из своего шаткого положения, и если Милли не очень понимала, как вести себя в этой ситуации, Сьюзан Шепард не подавала ей никаких подсказок. В течение трех дней девушка ничего не говорила ей о своем «успехе», как назвал ее появление на ужине лорд Марк; она была слишком погружена в свои мысли, слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на экзальтацию Сюзи. Старшая компаньонка светилась отраженным светом; случилось все, на что она не могла даже рассчитывать, отправляя письмо школьной подруге; она рассчитывала на деликатность бывшей Мод Мэннингем – деликатность, не более того, – но ее отклик делал честь человеческой природе. Хозяйка дома на Ланкастер-гейт продемонстрировала истинную чувствительность по отношению к обеим гостьям уже в первые дни, осенив их золотой пыльцой, окутав их заботой. Формы и цвета нового мира поражали богатством и роскошью – мы уже видели, как все это удивляло Милли; но ничто не было слишком для Мод, проявлявшей верность детской дружбе. Сюзи была необычайно горда этим, гораздо больше, чем своим высоким местом в этом мире, поскольку понимала условность своего положения. Окружение было ярче и величественнее, чем ее собственная личность, – оно было более светским, таким английским, таким изысканным, оно было ориентировано не на внутреннюю суть, а на внешний блеск.

Определение, которое раз за разом приходило в голову Сьюзан Шепард, это «огромный»; оно подходило и для описания души, эхом отзывалось в просторных комнатах; она была рада не только большим покоям, изначально, видимо, пустовавшим, но и тому, чем они были наполнены, – на ее американский взгляд, здесь было множество любопытных деталей. Когда благородная хозяйка представляла гостей на приеме, она особым образом подавала их, как персон значительных, – это она делала мастерски, – и они казались просторными, потому что были почти пустыми. Миссис Лаудер выглядела величественной и огромной, потому что сама она была полна, у нее было нечто общее со всеми, и она оказывала влияние на всех, она постоянно действовала, была в движении к неким целям. Для романтического склада ума Сюзи половина очарования была в новизне, она чувствовала себя принцессой на башне старинного замка, над раскинувшимся внизу цветущим весенним лугом. Следуя инстинктам, миссис Стрингем заметила, что чувства, с восторгом обнаруженные ею у школьной подруги, выражались исключительно в действиях и движении, что не слишком привычно было пухловатой «дорогуше», то есть ей самой, больше привычной к неспешным разговорам и посиделкам за вышивкой. Она с интересом сравнивала себя с Мод, признавая разность природы и склада характеров. Радостью для нее было осознание, что активность подруги лишь частично была деловой, а во многом миссис Лаудер действовала без практических резонов. Все эти «почему» были своего рода вишенкой на торте, на тривиальном практическом пудинге светского общения. Миссис Лаудер выражала желание, чтобы их молодые подопечные тоже подружились; в этом деле миссис Стрингем в первые дни полагалась на решение Милли, а потом на Ланкастер-гейт она была занята выслушиванием рассказов о блистательной племяннице хозяйки.

Женщинам постарше было чем обменяться, но паломнице из Бостона не было ясно, что организованная ею встреча в Лондоне не представляла собой лишь серию взволнованных разговоров между бывшими школьными подружками. Она испытывала неловкость, даже стыд, из-за того, что признавала – она сама «исчезла», позволила жизни увести ее в сторону. Она смеялась, когда Милли говорила, что не знает, где предел всему происходящему; и единственное, что ее смущало, это неудобства, вызванные их появлением, для миссис Лаудер, жизнь которой нарушилась ради внезапной гостьи. Она считала, что они представляют здесь свой мир, опирающийся на твердые плечи отцов-основателей, отважно отправившихся за океан и поселившихся там, где теперь находился Бостон, и она не в состоянии была поддакивать тому, что считала простым капризом Милли. Она и сама имела желания, и они в точности совпадали с тем представлением, что было устроено в их честь. Она обретала силу и уверенность от сознания, что никогда прежде не получала такого подарка – точнее, никогда не уступала своим желаниям, но это было одно и то же. Более того, она совсем позабыла о привычном оправдании в поиске материала для статей. Прежние занятия могли подождать, она еще обдумает их позже; ее поразило, как далеко она забралась на туманные, загадочные, головокружительные высоты. Она начинала признавать, что наслаждается происходящим, что все это для нее – для нее и для Милли. Странно, но она могла думать теперь о любви к Милли без опасений – или с некоторыми опасениями, пусть не вполне осознанными, но совсем не острыми. Происходящее оказалось милостью судьбы, и их интересы – ее и девушки – совпадали.

В первую неделю после ужина у Мод они часто бывали на Ланкастер-гейт, и молодая спутница была не менее счастлива посещать этот дом, судя по ее романтическому настрою. Красивая английская девушка из солидной английской семьи напоминала фигуру на картине, чудесным образом перешагнувшую раму и спустившуюся в реальный мир; миссис Стрингем чрезвычайно нравился такой придуманный ею образ. Хватки своей почтенная дама не утратила, напротив, она всячески способствовала тому, чтобы окружающие воспринимали Милли как странствующую принцессу: разве могло что-то в большей степени гармонировать с образом богатой девы, избранной дочери солидной буржуазной семьи? И очевидно, что ужин, призванный развлечь принцессу, был более чем уместен; сама принцесса пребывала по большей части в умиротворенном состоянии, с естественной грацией участвуя в элегантных приемах. И когда они явились в городских вратах, вступая в этот новый мир, их сопровождали торжественные процессии, придворные церемонии и тонкие игры симпатичных им людей. Кейт Крой представляла для Милли – и позднее миссис Стрингем осознала это – воплощение замечательной лондонской девицы со всеми присущими лондонским девицам свойствами; в ней виделись гостье те черты, о которых рассказывали путешественники там, в Нью-Йорке, которые можно было найти в описаниях на страницах журнала «Панч» или в современных книгах. Только эта реальная девушка была намного милее, потому что образы из чужого повествования всегда немного пугали Милли. Кейт изумляла молодую американку красотой, манерой склонять голову, интонациями, кошачьей грацией поз, умением держаться в обществе – всем тем, что свидетельствовало о ее светском воспитании и готовности стать героиней настоящего романа. Милли с самого начала воображала новую знакомую персонажем из книги, она нуждалась в такой поддержке воображения, а тут перед ней был такой яркий характер, который не должен был ускользнуть в обычную жизнь; и такими естественными для героини романа были и легкая, очаровательная небрежность тона, и терпеливое отношение к капризам погоды, эти ее практичные зонты, жакеты, туфли, – Милли мимоходом отмечала каждую деталь, – иногда девушка напоминала ей веселого мальчишку внезапной стремительностью жестов и проскальзывающими в ее речи современными городскими словечками.

Когда Милли поняла, что из самых добрых намерений ведет себя слишком застенчиво, она подобрала ключи к общению, которое постепенно начинало складываться. Вероятно, это было самое счастливое время для них, время независимых дружеских прогулок по огромному Лондону – Лондону магазинов, улиц и пригородов, странным образом заинтересовавших Милли, а также музеев, памятников, «достопримечательностей», странным образом незнакомых Кейт; а тем временем старшие дамы избирали свой маршрут, наслаждаясь близостью, и каждая втайне думала, что молодая подопечная подруги станет отличным приобретением для ее собственной. Милли не раз говорила Сьюзан Шепард, что у Кейт есть какой-то секрет, некая потаенная тревога, помимо тех событий ее личной истории, о которых они уже кое-что знали; и если Сюзи договорится с миссис Лаудер и девушкам предоставят больше времени наедине, это поможет Кейт отвлечься от забот, да и сама Милли сможет себя чем-то занять. Однако молодой американке никак не удавалось выяснить, что таится в душе новой знакомой; при этом она не сомневалась: если в темные уголки этой загадочной души упадут лучи света, личность ее заиграет более яркими и глубокими красками; ей нравилось думать, что сама она готова к любым открытиям. Что она уже знала, целиком зависело от ее наблюдательности; англичане вообще казались ей эксцентричными, словно персонажи Теккерея, а Кейт Крой выделялась на их фоне скрытностью; впрочем, постепенно детали проступали: ее прошлое, настоящее, затруднения, небольшие успехи, обстоятельства ее отношений с отцом, сестрой, тетей. Но Милли смутно догадывалась – и поделилась своими подозрениями с Сюзи, – что в жизни девушки есть еще что-то неназванное, такое, что не предполагается для такой юной леди, возможно, связанное с тайной страстью, которую посторонние могли оценить как безрассудство; восторженная дружба побуждала Милли предполагать, что за всем этим кроется интерес к некоему мужчине. Но каким бы ни был источник тайны, на протяжении недели знакомства на лице Кейт Крой сияла очаровательная улыбка, взгляд был спокоен, и весь облик напоминал образы старых мастеров, особенно поразительный среди современных лиц, торопливых движений.

Приятная сторона общения девушек состояла в том, что каждая считала другую более совершенной и интересной, чем она сама; каждая думала или, по крайней мере, уверяла другую, что сама она заурядна, а вот новая подруга щедро одарена природой и судьбой. Кейт забавляло и удивляло, как американка старалась заботиться о ней, а Милли не понимала, почему та находит ее необычной и очаровательной. Во время долгих прогулок они беседовали обо всем на свете, и племянница миссис Лаудер демонстрировала настоящее искусство непринужденного диалога, словно это было семейным талантом. Гостья периодически упоминала события своей американской жизни, описывала Нью-Йорк, уверяла, что там перед людьми открываются колоссальные возможности, свобода доступна для всех, она рассказывала о родственниках, родителях, прекрасных братьях – умных, стройных, блистательных, таких любимых, помолвленных, начинавших успешную карьеру; бледное лицо ее оживлялось, а яркие волосы сверкали на фоне роскошного черного платья, наглядно свидетельствуя о блеске и крушении семьи, членов которой она характеризовала как представителей скромного среднего класса из Бейсуотера. Возможно, в Бейсуотере так было принято, а может, Милли лишь придумала привычки и традиции Бейсуотера, но нарисованная ею картина строилась на том, что знала она о жизни миссис Стрингем, ее поведении и вкусах и насколько вообще имела представления о практической стороне жизни. К концу третьего дня Милли стала незаметно подражать представлениям новой подруги об Америке, поскольку ей хотелось, чтобы искренние фантазии англичанки всегда оказывались правдой. А Кейт меньше всего была озабочена тайнами. Они бродили по магазинам, в сиянии огней, болтали о разном, но иногда ей вдруг хотелось, чтобы карман у нее был поглубже!

В какие-то мгновения, например на Вигмор-стрит, они бродили в толпе, и бледная американка с интересом оглядывалась, британцы казались ей странными и забавными, и она с удивительной непосредственностью ко всем и ко всему присматривалась, и Кейт вдруг поняла, что общество девушки, ее свобода давали ей ощущение счастья. Милли отличалась легкостью, она ни о чем никого не просила, не обращалась за помощью, ее свобода и уверенность поражали, а единственным законом для нее были собственные прихоти; и все бросались угождать ей, говорить комплименты, предлагать свои услуги. Кейт в эти дни позволила себе свободу и блаженство, окунаясь в поток воли и щедрости новой знакомой. Она не ждала никакого подвоха от судьбы, никаких противоречий или сложностей, все представлялось безмятежным. Но когда Милли за ужином у миссис Лаудер беседовала с лордом Марком об этой девушке, присматривалась к ней со стороны, сама Кейт тоже пыталась составить о ней представление; ей показалось, что Милдред Тил не тот человек, который любит перемены, переезды. Кейт не была уверена, что ей это дает и почему это важно, но в любом случае вряд ли кто-то ненавидит эту американку за ее богатство. Красивая и уверенная в своей женственности, она видела, что владелица миллионов – или каково бы ни было реальное состояние Милли – вряд ли обладает личным и житейским опытом, а потому старалась не раздражаться и не досадовать. Несомненно, тетя Мод права, подчеркивая свою симпатию к гостье, и та заслуживает помощи и дружелюбия, как и то, что денег у тети Мод было, видимо, меньше, чем у американки. Кейт была уверена, что тетя Мод ищет способ воспользоваться знакомством в своих интересах, хотя не факт, что она сама знает, как это можно сделать; поэтому на текущий момент она твердит, что Милли очаровательная, но странная, и в этой странности заключается часть ее очарования; и именно тетя Мод настаивала на том, чтобы Кейт подружилась с американкой. Неделя в ее обществе – старания превратить Милли из случайной странницы, неожиданно оказавшейся на их пути, в подругу – обернулась подарками, встречами, знакомством с городом, взаимным восхищением и обменом комплиментами. Кейт быстро добилась от Милли согласия, что покажет ей магазины, но при условии, что американка не будет скупать все подряд в качестве подношений новой подруге и не будет складывать весь мир к ее ногам; правда, перед этим она успела, несмотря на протесты, стать обладательницей нескольких драгоценностей и различных аксессуаров.

Абсурдность ситуации была тем больше, что к концу недели оказалось, что в качестве благодарности, своего рода «возврата» услуги, Милли захотела узнать поподробнее про лорда Марка, а также попросила о привилегии нанести визит миссис Кондрип, сестре Кейт. Англичанка пыталась предложить ей другие, более качественные развлечения, но Милли настаивала – с безмятежной искренностью – и предпочитала поездку в Челси к одинокой даме, а не посещение оперы. Кейт не скрывала восхищения таким бесстрашием: подруга не опасалась скуки, которая виделась почти неизбежной. В ответ Милли заявила, что ей ужасно любопытно, так что Кейт оставалось только недоумевать, что за странный каприз и откуда такая решительность. Некоторые вопросы Милли казались вполне разумными, хотя Кейт не очень понимала, чем заинтересовал американку лорд Марк. Суждения Милли о нем были весьма поверхностными, но и Кейт не знала, что сказать: он бывал на Ланкастер-гейт, но у нее не сложилось о нем ясного впечатления, по крайней мере, она не могла точно сформулировать свои ощущения. Обычно людей судят по каким-то определенным поступкам или словам, по тому, что отличает их от других или проявляет их истинный нрав; но в данном случае трудно было разобраться, что скрывается за безупречными манерами. Тетя Мод ценила в нем некое ожидаемое будущее, воспринимала его как нечто бесспорное и практическое, словно речь шла о выборе повара или катера. Сама Кейт вовсе не считала его пустым человеком; возможно, он обладает немалыми способностями, но ничего конкретного она в нем не видела. С другой стороны, у него были свои достижения, известные не всем, ведь не случайно тетя Мод воспринимала его всерьез. Несомненно, лучшее, что о нем можно было сказать: тетя Мод верила в него. Она отлично разбиралась в людях, и… нет, лорд Марк не был пустым или незначительным. Некоторое время он был депутатом парламента от партии тори, но при первой возможности потерял место, причем вполне намеренно. Однако никакой другой явной цели в жизни у него не было; не исключено, что именно это служило признаком его ума, он был из тех, чей ум отлично сочетается с отсутствием цели в жизни. Даже тетя Мод не раз признавала, что он совершенно замкнут. При этом он не был равнодушным, по крайней мере, равнодушным к себе, и он умел извлекать все необходимое ему из визитов на Ланкастер-гейт, но и давал то, чего там от него ждали; так строилось все в Лондоне, вся система светских связей и отношений.

Кейт попыталась объяснить все это, и Милли внимательно слушала ее: каждый здесь, кто способен дать нечто – а таких мало, совсем мало, – совершает сделку, стараясь получить взамен как можно больше. Самое странное, что иногда возникало счастливое недоразумение. Ты работал на одних, а кто-то работал на тебя; система эта охватывала всю ширину, всю длину этого мира, она служила движущим механизмом, и колеса ее были отлично смазаны. При этом люди могут испытывать друг к другу искреннюю симпатию; так, тетя Мод, судя по всему, симпатизировала лорду Марку, а лорд Марк, как можно было надеяться, был расположен к миссис Лаудер, в противном случае это было бы предельное лицемерие. Она, Кейт, пока еще не разобралась, как он относится к ней, – помимо того что тетя нуждалась в нем, даже если большее, что он мог сделать для нее, было совсем малостью; более того, с обеих сторон было много нюансов, которые Кейт не вполне понимала. Она полагала, что в целом тетя Мод – ведущая в этих отношениях, и она рассказала обо всем этом Милли, она хотела, чтобы эта чудесная молодая женщина знала, как живут в этой стране. Здесь можно было встретить знаменитостей, по-настоящему великих людей, но, по мнению Кейт, самой большой редкостью были люди естественные и искренние. Милли поинтересовалась, что думает Кейт о целях самой миссис Лаудер и разделяет ли она эти принципы, и Кейт попросту сказала «да». Кто был ближе миссис Лаудер, чем ее племянница, кто был теснее связан с ней системой взаимных обязательств?

– Вы можете спросить, что же такого я способна дать ей, – говорила Кейт, – но именно это я и сама пытаюсь узнать. Должно быть что-то в ее планах. Поверьте, она добьется своего; она получит то, чего хочет, и тогда я увижу, что это; но, поверьте, самой мне об этом никак не догадаться.

Она не стала отвечать на вопрос Милли о том, чем той придется платить; но знала, что с нее возьмут все сто процентов, без сомнения, и подобная ясность вполне годится в качестве основы их общения.

Лондон предоставлял замечательные возможности, удовольствия, иронию и роскошь, сплетни и развлечения, и Милли уже усвоила общий стиль беседы, ей нравился этот новый опыт. И если ей удалось встретить столь замечательную женщину, возможно, самую замечательную в Англии, то и прекрасно, и если эта замечательная женщина взяла в свои руки судьбы обеих девушек, разве это не весело? Она подумала, что забавно, как интересы миссис Лаудер распространились на нее, а не только на племянницу; у Кейт был на это ответ: именно такой интерес подтверждает искренность ее тети. Она дала волю чувствам, потому что встреча со школьной подругой пробудила сентиментальные воспоминания. Так кошка оживляется и прыгает, когда в поле зрения попадает нечто увлекательное, так и она после долгого периода условностей и сдержанности встрепенулась и помолодела. Для Милли Тил это было удивительно, она не находила между миссис Лаудер и Сюзи слишком большого сходства. Она ожидала от хозяйки дома на Ланкастер-гейт того, что замечала в Сюзи, но огромные различия между ними озадачивали. И это недоумение приводило к другому выводу, которым она поделилась с Кейт: Сьюзан Шепард – особенно Сьюзан Шепард, явившаяся столь неожиданно из полузабытого прошлого, – должна была показаться тете Мод невероятно скучной; Кейт согласилась, но после возражений и с немалым удивлением. Впрочем, племяннице Сьюзан Шепард и вправду казалась скучной, простоватой; честно говоря, Кейт не находила в ней ничего интересного, Милли была снисходительнее к своей спутнице; и это заставляло взглянуть на всю ситуацию с другой стороны. Кейт испытала даже облегчение, когда оказалось, что она может безбоязненно признаться, что миссис Стрингем для нее совершенное ничто. Бедная Сюзи даже представить себе не могла, как повернулся разговор между девушками, которых она так высоко ценила.

У нее возникало неприятное чувство, что человек, достаточно хороший и подходящий для Милли Тил, может оказаться недостаточно хорош для другой девушки; хотя, как ни странно, она готова была простить миссис Лаудер ее нетерпимость. Кейт Крой с облегчением понимала, что сама миссис Лаудер всего этого не замечала; но в конце концов она догадалась почему. Разве не достаточная причина в том, что красивая девушка, обладавшая еще дюжиной преимуществ, была не такой жестокой, и разве не предлагала она то, что никто прежде не давал ее новой подруге: дикую красоту и странную грацию? Кейт не была по-настоящему жестокой – и до сих пор Милли даже не допускала в ней даже потаенной жесткости; в ней не было агрессии, но чувствовалось безразличие, вероятно, бывшее способом самозащиты, вызванным привычкой ожидать неприятностей. Она заранее упрощала ситуацию, у нее всегда наготове были сомнения; как говорили в Нью-Йорке, она сразу признавала, что не рассчитывает никому понравиться. Уж в этом отношении англичане были намного быстрее соотечественников Милли; вскоре после приезда молодая гостья ясно видела, насколько привычными становились такие инстинкты в мире, исполненном опасностей. Очевидно, на Ланкастер-гейт поджидало больше опасностей, чем можно было заподозрить в Нью-Йорке или вообразить в Бостоне. Здесь на каждом шагу она замечала предосторожности, и все же это был восхитительный мир, пусть и с предосторожностями и какими-то сомнениями по поводу Сюзи.

III

Она, конечно, старалась компенсировать Сюзи прохладный прием; поскольку долгие, затягивавшиеся допоздна разговоры между двумя женщинами затрагивали абсолютно все, что происходило с ними в течение дня, пока они были врозь, и еще что-нибудь сверх того. Она могла быть отстраненной, насколько того требовали обстоятельства в четыре часа пополудни, но ближе к полуночи, наедине со Сьюзан Шепард, она позволяла себе свободу, недопустимую при любом другом собеседнике. Тем не менее после шести дней пребывания в Лондоне, с задержкой столь малой, что и упоминать не стоит, ей так и не удалось сообщить подруге новости, сопоставимые с теми, что та принесла после прогулки с миссис Лаудер по замечательному Баттерси-парку. Старшая компаньонка общалась с ней, пока младшая развлекалась самостоятельно; дамы катались в прекрасном экипаже, который Милли вызвала для них к отелю, – самой тяжелой, разукрашенной и смешной повозке, которую Сюзи когда-либо видела, принадлежавшей «конюшне» с сомнительной репутацией; в итоге во время кольцевой прогулки, повторенной неоднократно, они выяснили, что обитательницы дома на Ланкастер-гейт знакомы с единственным давним английским приятелем Милдред – джентльменом, связанным с британской газетой (Сюзи избегала называть его по имени), тем самым, что мимолетно пересекался с Милли в Нью-Йорке и невольно побудил ее к путешествию в его страну. Конечно, в Баттерси-парке его называли по имени, как бы иначе стало ясно, о ком идет речь; и, естественно, Сюзи, прежде чем поделиться тем, что она сама знала, уточнила, что подруга подразумевает именно мистера Мёртона Деншера. Дело в том, что Милли сперва сделала вид, что не понимает, о ком речь; девушка отлично контролировала себя, показав, что немало удивлена таким странным совпадением. И Мод, и мисс Крой знали его, однако при упоминании о нем не звучало ни малейшего намека на близкие отношения с ним. Сюзи подчеркнула, что не она завела разговор о нем, точнее, сперва вообще мелькнул в разговоре некий молодой журналист, знакомый миссис Лаудер, недавно отправившийся по заданию редакции в Америку – миссис Лаудер сказала «в вашу замечательную страну». Но миссис Стрингем уловила все с полунамека, тогда только она, не желая ничего дурного, признала знакомство мистера Деншера с Милли, хотя в последний момент и прикусила язычок, чтобы не зайти слишком далеко. Миссис Лаудер была искренне поражена, но затем – это было заметно – тоже сдержала речь на то короткое мгновение, когда обе дамы пытались скрыть нечто друг от друга.

– Только я вовремя вспомнила, – заметила старшая подруга Милли, – что мне, собственно, нечего скрывать, и ситуация стала намного проще и приятнее. Я не знаю, что там оставила при себе Мод, но что-то она мне не рассказала. Она явно заинтересовалась тем, что вы знакомы, что вы встретились и быстро нашли общий язык. Но я осмелилась сказать ей, что вы не успели стать настоящими друзьями. Не знаю, насколько я права.

Пока она объясняла все это, ей казалось, что в какие-то мгновения Милли готова была ответить, – и это было справедливое наблюдение; однако старшая компаньонка едва ли отдавала себе отчет в том, насколько важно было это для девушки. Странно, что этот англичанин внезапно оказался и тут и там; однако ничего чудесного в этом не было – все говорят, что мир необычайно тесен. Несомненно, Сюзи была права, не называя его по имени. Что же тут невероятного? И как повернутся обстоятельства, если он вернется и обнаружит, что они тут скрывали что-то про него?

– Не знаю, Сюзи, дорогая, – заметила девушка, – о чем вы! Что такого мы можем скрывать?

– В данный момент не имеет значения, – парировала миссис Стрингем, – что вы знаете, и чего не знаете, и что я думаю об этом, потому что вы всегда опережаете события и нимало не беспокоитесь, что произойдет в следующую минуту. Впрочем, а что вы слышали о нем от мисс Крой?

– Слышала о мистере Деншере? Ни слова. Мы его не упоминали. И с чего бы нам это делать?

– Я понимаю, почему вы не упоминали о нем, но почему она этого не сделала, – задумалась Сюзи, – может, это что-то означает.

– Что это может означать?

– Ну, – миссис Стрингем помедлила в раздумьях, – я скажу вам это, когда пойму, о чем умолчала Мод, кстати, она предложила посоветовать вам пока о нем не разговаривать с ее племянницей; по крайней мере, пока та сама первая о нем не заговорит. Но Мод считает, что она этого не сделает.

Милли не имела особого желания поднимать эту тему, но все сказанное выглядело довольно странно и слишком запутанно.

– Это потому, что между ними что-то есть?

– Нет… не думаю; но Мод склонна к предосторожности. Она чего-то боится. Или, вероятно, точнее будет сказать, что она боится всего.

– Вы имеете в виду, – поинтересовалась Милли, – что она боится их… э-э-э… симпатии друг к другу?

Сюзи всерьез задумалась, а потом решительно заявила:

– Дорогое дитя, мы бредем в лабиринте.

– Несомненно. В том-то и прелесть! – сказала Милли с неожиданным оживлением, а затем добавила: – Только не говорите, что в этом лабиринте нет ям-ловушек! Я хочу, чтобы были ловушки.

Подруга взглянула на нее – как часто смотрела, чуть пристальнее и жестче, чем предполагали обстоятельства; если бы кто-то посторонний увидел это, должно быть, попытался бы угадать тайные мысли доброй дамы в такой момент. Без сомнения, она относилась к словам молодой спутницы, как к симптомам заболевания. Однако ее главным правилом было оставаться непринужденной, если девушка ведет себя непринужденно. Она знала, как быть странной, чтобы соответствовать новым странностям, – этакий великий бостонский талант; это помогало ей писать заметки для журналов; и Мод Лаудер, для которой это свойство подруги было новым и которая не сталкивалась ни с чем подобным, оценила в ней такой социальный ресурс. И теперь талант не оставил ее, и с ним можно было справиться со многими неожиданностями.

– О, тогда будем надеяться, что они окажутся настоящими глубинами горя и греха, готовлюсь к худшему! Но мы ведь понимаем, что она хотела бы увидеть племянницу замужем за лордом Марком. Она вам об этом не говорила?

– Миссис Лаудер?

– Нет, Кейт. Она ведь не может не знать об этом.

Под пристальным взглядом подруги Милли погрузилась в раздумья. Она провела с Кейт Крой несколько дней, и они общались откровенно и по-дружески, насколько возможно при таком коротком знакомстве; и порой в разговорах они заходили довольно далеко, выбирая рискованные темы. Но теперь она с внезапным холодком осознала, что в некоторых отношениях ее новая подруга говорила ей мало и того меньше. В любом случае она не могла судить, придавала ли она сама значение планам своей тети по поводу лорда Марка; единственное, что оставалось предполагать – и это было весьма вероятно, – что она была вовлечена в сложные замыслы тетушки. Так вышло, что Милли могла бы нервно отмахнуться от этих мыслей и выбрать упрощенное объяснение, но упоминание мистера Деншера изменило все пропорции, повлияло на систему ценностей. Она сама удивлялась разнице, определить и пояснить которую не смогла бы, но в эти мгновения гордилась умением скрыть внезапные чувства, хотя разница эта была почему-то важна. И все же действие на нее этих чувств было ошеломляющим, словно мистер Деншер сам вдруг появился тут – перед ней. Понадобилось несколько минут, чтобы она ясно увидела разверзающиеся ямы-ловушки – она ведь хотела ловушек; и они таились в его молчании, в Нью-Йорке, в окружении его английских друзей. В Нью-Йорке и вправду было немного времени для знакомства, но если бы Милли захотела, она признала бы, что и он ни разу не упоминал мисс Крой и что мисс Крой не должна была стать предметом, которого избегают в разговорах. В то же время следовало добавить, что даже если бы его молчание было лабиринтом – а это было абсурдно с учетом всего прочего, о чем он, вероятно, не мог говорить открыто, – то это бы ее устроило, поскольку точно соответствовало желанию, которое она высказала в разговоре с Сюзи. Подобные темы то и дело возникали в разговорах компаньонок, и тот странный факт, что все они знали мистера Деншера – кроме Сюзи, конечно, хотя и она могла с ним встречаться, – этот факт был воплощением случайности, торопливого порядка событий, и что забавно – очень, очень забавно! – это способность искренне надеяться, что «во всем этом что-то есть». Казалось, такая внезапность открывала перед ними возможность приятного предвкушения, подготовки к новому повороту судьбы, хотя это могло быть иллюзией и напрасной тратой сил. Более того, правда – а наша пара дам говорила именно о «правде» – не была раскрыта. И в этом миссис Лаудер могла положиться на старую подругу.

Согласно рекомендации миссис Лаудер ничего не следует говорить Кейт – тетя Мод была уверена, что интересная и непонятная история послужит приманкой; и когда Милли снова встретилась с Кейт после разговора с Сюзи, не упоминая имени молодого человека, она не могла не думать о нем, а умолчание новой подруги стало для нее поводом для тайной игры. Она была тем увлекательнее, что включала моменты тревоги – Милли чувствовала особую свободу. И тем не менее ее приводило в восторг ощущение опасности, тайны, о которой не могла догадаться та красивая девушка, но Кейт и теперь казалась ей существом высшего рода; и этот неподдельный восторг служил невольным прикрытием новой игры, которую затеяла Милли. Таким образом, два-три часа, проведенных вместе, Милли наблюдала за Кейт, присматриваясь к ней в свете нового знания, что вот это лицо было хорошо знакомо мистеру Деншеру, и от этого оно казалось еще красивее. Она ловила себя на мысли, что из тысячи лиц это было самым прекрасным; и, как ни странно, ее притягивала в девушке не только красота, но и та, «другая» сторона, которая оставалась для нее закрытой. Милли понимала, что это – настоящая фантастика; но, с другой стороны, игра дарила ей ощущение близости мистера Деншера. У нее не было подтверждений отношений между ним и Кейт, но это не было важно, теперь все, что делала Кейт – как входила и выходила, целовала ее при встрече и расставании, говорила самые обычные вещи, – все это приобрело для Милли особенное значение. Острота и новизна ощущений так захватили ее, что она не слишком обращала внимание на то, что ее игру можно было счесть предательством. Расставаясь с Кейт, она задавалась вопросом, сколько в ней самой есть «другого», невысказанного; но когда она спрашивала себя, насколько Кейт способна уловить это ее тайное «я», она чувствовала, что подходит к самому краю великой тьмы. Вероятно, она никогда не узнает, что именно думает Кейт о таком существе, как Милли Тил, и ее помыслах. Кейт никогда – и не по злой воле, не из двуличности, а просто из-за неравных условий – не станет вникать в ее переживания или выходить за пределы собственного удобства.

Таким образом, через три или четыре дня наблюдений Кейт превратилась для Милли в воплощение «другого»; причем это был такой «другой», который открылся перед ней в новом свете во время обещанного визита в Челси, в квартал знаменитого Карлайля, район его призрака, его поклонников, место обитания «бедняжки Марианны». При первом взгляде на Марианну Милли была поражена тем, как сильно может различаться в Англии социальное положение родных сестер, как мало может быть между ними общего и как подчинена обычная жизнь иерархическому, аристократическому порядку. Сведения, предоставленные миссис Лаудер, ставили ее племянницу в несколько двусмысленное положение, и избежать сомнений было невозможно, хотя Милли с помощью лорда Марка смогла кое-что выяснить, заодно составив собственное представление о тете Мод; однако очевидно было, что миссис Кондрип, скажем так, пребывала в ином общественном пространстве. Короче говоря, она находилась на иной социальной карте, и, направляясь к ней, гости мысленно перелистывали одну за другой страницы атласа, пока не вздохнули с облечением: «Ну вот, мы на месте!» Конечно, к пункту назначения вел мост, совершенно необходимый, и Милли отметила про себя, что от человека, не привыкшего к местной топографии, преодоление таких мостов и дистанций требует большого внимания. Здесь требовалось не демонстрировать изменений поведения в зависимости от положения других людей, но, напротив, придерживаться ужасающе хороших манер, постоянно контролировать себя, оставаться безупречной. Постоянный самоконтроль в любой обстановке, ужасающе хорошие манеры, осознание различий в положении, мосты, дистанции, точное знание социального атласа – все это оказалось для молодой американки чрезмерным, она чувствовала себя героиней романа, словно попала в смешанный мир Троллопа и Теккерея, но в наибольшей степени – Диккенса, именно его истории она вспоминала, совершая необычное паломничество. Позднее, тем же вечером, она делилась с Сюзи впечатлениями и именно так описала свой визит, признавшись, что обожает Теккерея и Диккенса; впрочем, реальность была менее колоритной, чем она ожидала, но и не слишком пугающей, больше похожей на историю Пиквикского клуба. Она пояснила, что миссис Кондрип не слишком похожа ни на миссис Никльби из романа, ни на овдовевшую и вечно сердитую миссис Микобер, хотя, судя по тревожным предварительным рассказам бедняжки Кейт, можно было именно этого ожидать.

Во время позднего разговора миссис Стрингем, искренне желавшая, чтобы события их английской жизни соответствовали надеждам Милли, основанным на вычитанных из книг идеях и фантазиях, жадно ловила такие моменты откровенности и бережно собирала наблюдения своей спутницы – тут сказывались привычные реакции Сьюзан Шепард, автора светской хроники, – разрушавшие холодные высокие сферы условностей, в которые вовлекло их обеих ее давнее знакомство с Мод Мэннингем. Милли никогда не оставляла Сьюзан Шепард надолго одну и нетерпеливо, с искренним теплом тянулась к ней, словно искала в ней опору. Но этим вечером все было иначе, девушка была сильно взволнована впечатлениями от часа, проведенного в Челси, от встречи с миссис Кондрип, особенно от тех кратких минут, когда Кейт вышла с одним из племянников, чтобы отвести его в спальню из-за легкого недомогания, и хозяйка дома внезапно, без всякого перехода, заговорила про мистера Деншера, упомянула его с досадой, как человека, с которым ее сестру связывают нежные чувства.

– Она хотела, чтобы я выяснила у Кейт, что происходит между ними, – сказала Милли, – так как считает эту перспективу ужасной и уверена, что надо воспрепятствовать этому.

Сюзи удивилась:

– Воспрепятствовать чему? Легко сказать. Что тут можно предпринять?

По губам Милли скользнула едва заметная улыбка.

– Полагаю, она желала бы видеть меня снова и наедине обсудить ситуацию.

– Она считает, что вы можете что-то сделать?

К этому времени девушка уже сформулировала для себя общее впечатление от разговора.

– Ничего я не могу, кроме как восхищаться ее сестрой, которую она, кстати, совершенно не понимает; я могу лишь проводить время с ней вместе, пока нахожусь здесь, вот и все.

Старшую даму поразило, что сказано это было с необычной для Милли резкостью, словно миссис Кондрип по-настоящему смутила и расстроила ее. Миссис Стрингем еще не доводилось видеть свою спутницу столь взволнованной, исполненной внутреннего раздражения, скрытого за сияющей золотой оболочкой отменного воспитания. Испытывала ли при этом Милли поэтические чувства или они представлялись таковыми самой Сьюзан Шепард, сказать было трудно.

– Однако она добавила кое-что конкретное, – продолжила девушка. – Она попросила не рассказывать о ее словах Кейт. Она рассчитывала, что я не стану говорить с ее сестрой о ее подозрениях.

– А почему мистер Деншер видится ей столь ужасным? – поинтересовалась миссис Стрингем.

Казалось, Милли мгновение колебалась – вероятно, беседа с миссис Кондрип была более подробной, чем она сообщила ранее.

– Дело не в нем самом. – И она заговорила, словно пересказывала роман, с ней никогда не было ясно, куда уведет нить повествования. – Дело в его состоянии.

– А с этим совсем плохо?

– У него нет своих средств и никаких перспектив получить их. Никакого дохода и, по словам миссис Кондрип, никаких способностей его отыскать. Он беден, она назвала его состояние нищетой и заверила меня, что знает, что это такое.

И вновь миссис Стрингем задумалась, прежде чем спросить:

– Но разве он не отличается блестящим умом?

Милли тоже не спешила с ответом.

– Не представляю.

На этот раз Сюзи лишь произнесла: «О!» – однако минуту спустя задумчиво добавила:

– Понимаю. Мод Лаудер думает так же.

– Что он ничего не сможет достичь?

– Нет, напротив, что у него блестящие способности.

– О да, конечно, – Милли вернулась к подчеркнуто легкомысленному тону. – Главное, на чем настаивала миссис Кондрип, что сама тетя Мод о нем прежде не слышала. Она постаралась объяснить мне, что мистер Деншер не является ни светской фигурой, ни богатым человеком. Если бы он был светским джентльменом, как я понимаю, она была бы рада помочь ему; если бы он был богат, даже не имея иных достоинств, она сочла бы за лучшее прибрать его к рукам. Но таким, каков он есть, он ей не интересен.

– Короче говоря, – заметила миссис Стрингем, у которой было кое-что на уме, – сестра вам все рассказала. Но он нравится миссис Лаудер, – добавила она.

– Миссис Кондрип этого мне не говорила.

– И тем не менее это так, дорогая.

– Значит, так и есть! – с этими словами она внезапно отвернулась, поддавшись усталости и слабости; спутница не раз подмечала в последнее время подобные неожиданные перемены в поведении девушки.

Однако тем вечером тема была исчерпана, хотя позднее ни одна из них не могла вспомнить, кто первым поднял ее. По крайней мере, Милли казалось, что все вокруг слишком много думают о деньгах, и она сказала это вслух. Замечание ее вызвало у Сюзи смех, впрочем вполне дружелюбный; самое простое было сказать непринужденным тоном, что одним людям деньги достаются легче, чем другим, однако она не могла бы в достаточно деликатной форме оценить роль, которую они играли в жизни Мод Мэннингем.

Однако Сюзи, по правде говоря, задумалась о различии между старой подругой и новой, хотя обе были любимицами фортуны. Тетя Мод пребывала в самом центре денег, она опиралась на свое состояние, окружала себя им, даже если придерживалась элегантных светских манер, очень жестко и ясно смотрела на финансовую сторону жизни. Что касается Милли, у нее вообще не было определенной манеры, что, с определенной точки зрения, можно было считать недостатком: в любом случае она была где-то далеко на краю этой сферы; чтобы понять ее характер, не требовалось тем или иным образом пересекать поле ее собственности или даже его малый участок. С другой стороны, было ясно, что миссис Лаудер управляла своими средствами целенаправленно, с воображением и амбициями, которые могли быть большими и благородно не эгоистичными, если это могло оказать должный эффект. Она умела навязывать свою волю, но воля ее была направлена лишь на то, чтобы другой – или другие – не потерял выгоду, подчиняясь ей, если нужно было добиться подчинения. Для Милли, как для женщины гораздо более молодой, не были характерны так далеко идущие виды: едва ли она в чем-то была так глубоко заинтересована. Она слишком интересовалась собой. Даже самая богатая женщина в ее возрасте не обладала достаточными жизненными планами, а планы Милли, несомненно, должны были сформироваться еще не скоро. Тем не менее она была красивой, простой, утонченной – независимо от того, были у нее такие цели или нет и насколько смутно она стремилась к ним. Только тогда она могла бы сформировать манеру отношения к деньгам, свойственную тете Мод. Такова была взаимосвязь, на которую наводил мысли разговор двух дам, и так вышло, что старшая из них спросила младшую, упоминала ли та днем о своем собственном знакомстве с мистером Деншером.

– О нет, я не говорила, что прежде видела его. Я не забыла пожелания миссис Лаудер, – пояснила девушка.

– Но она ведь имела в виду молчание в разговоре с Кейт, – заметила ее подруга после короткого размышления.

– Да, но миссис Кондрип немедленно поделилась бы этим с Кейт.

– Почему? Возможно, ей неприятно было бы говорить о нем.

– Должна ли была миссис Кондрип это сделать? – задумалась Милли. – Что бы ей больше всего понравилось, так это отвращение сестры к разговорам о нем, и если бы какие-то ее слова могли в этом помочь… – Но тут Милли внезапно оборвала себя на полуслове, словно компаньонка могла угадать ее мысли.

Однако компаньонка заметила только сам факт интереса.

– Вы думаете, она бы поспешила рассказать? – миссис Стрингем сделала вывод, что Милли подразумевала именно это, но предпочла сформулировать мысль в виде вопроса. – Но как можно было бы обернуть против него ваше знакомство?

– О, не знаю. Дело не в том, кто его знает, а в том, кто скрывает это.

– Ах, – сказала миссис Стрингем, как будто слова девушки ее успокоили. – Вы же это не скрываете. Скорее, мисс Крой скрывает кое-что.

– Она прикрывает не мое знакомство с ним, – улыбнулась Милли, – а свое.

– Только свое? Ну, в таком случае ответственность лежит на ней.

– Ах, но у нее же есть право поступать по своему усмотрению, – сказала девушка, судя по всему, с некоторым принуждением.

– В таком случае, дорогая, и вы так делайте! – улыбнулась Сьюзан Шепард.

Милли взглянула на нее – нарочито просто и так, что ее можно было полюбить за один только этот взгляд.

– У нас с Кейт не было конфликта на эту тему пока.

– Я имела в виду, что не понимаю, что могла бы выиграть на этом миссис Кондрип, – пояснила миссис Стрингем.

– Рассказав все Кейт? – Милли задумалась. – Я просто хотела сказать, что не вижу никакой выгоды для себя.

– Но это непременно выяснится – что он знаком с вами обеими – через некоторое время.

Милли нехотя кивнула:

– То есть когда он вернется?

– Он найдет здесь вас обеих, и едва ли он сможет «отсечь» одну из вас ради другой.

Наконец разговор становился веселее.

– Мне надо как-то добраться до него первой, – предположила девушка. – Я могла бы дать ему – как здесь говорят – совет, чтобы он при встрече сделал вид, что никогда прежде меня не видел. Или еще лучше: я постараюсь избежать встречи.

– Вы собираетесь сбежать от него?

Как ни странно, именно с этим Милли готова была согласиться.

– Не знаю, от чего именно я хочу сбежать!

Нежный, мягкий голос изгонял малейший призрак необходимости что-либо объяснять, старшая из женщин готова была все понять с полуслова. Ей всегда казалось, что их отношения словно скользили по волнам, напоминали южный остров, окруженный теплым морем, ограждавшим и отделявшим от любых влияний извне, сохранявшим общую постоянную эмоциональную атмосферу; случайные события заставляли море набегать на берега этого острова, словно заметка на полях внезапно подменяла собой основной текст страницы. Сейчас большая волна на мгновение захлестнула его.

– Я отправлюсь на край света по вашему желанию.

– Ах, милая Сюзи, как я ценю все, что вы для меня делаете! – отозвалась Милли.

– О, пока я не сделала ничего особенного.

– Ну нет – так еще сделаете.

– Как бы вы ни настаивали, – заметила милая Сюзи, безусловно, доверявшая подруге, – я разумнее и сильнее во многих отношениях.

– Я настаиваю, настаиваю – и даже более того. Но в тот день, когда я буду достаточно разумной и сильной, – продолжала Милли, – в тот день я буду достаточно разумной и сильной, чтобы по-доброму расстаться и действовать самостоятельно. Так и бывает, – добавила она так ласково, что любые слова становились приятными, – даже прекраснейшие мгновения не длятся вечно, и любой поворот событий веселее, чем самое замечательное кладбище. Все эти годы я жила так, словно уже мертва; я умру, нет сомнения, но я буду живой до конца – и вы ведь ожидаете от меня именно этого. Как видите, вы никогда не знали меня по-настоящему. Все станет ясно, лишь когда я уйду, только после этого вы будете знать, какой я была и какой не была.

– Я бы умерла ради вас, – проговорила Сюзи после короткой заминки.

– Я очень, очень благодарна! Просто оставайтесь со мной.

– Но мы не можем задержаться в Лондоне до августа, еще столько недель впереди.

– Значит, мы возвращаемся.

Сюзи побледнела:

– Возвращаемся в Америку?

– Нет, за границу, в Швейцарию, Италию, куда угодно. Мы вместе, – продолжила Милли, – если вы поедете со мной, куда бы я ни направилась, даже если мы сами не знаем теперь, куда поедем. Нет, – решительно говорила она, – я сама не знаю, где я окажусь, и вы не будете знать, и это не важно, я даже не уверена, что из всего этого выйдет толк, – она остановилась на полуслове.

Старшей подруге казалось, что все это шутка, что перепады от кладбища до веселья – всего лишь отражение контрастных настроений, пусть они прежде и не были столь полярными. Она так увлекается то мрачностью, то радостью, и она каждый раз искренна в своих чувствах, так что совсем не так проста, как ей самой хотелось бы.

– Я должна принимать реальность. В любом случае все выяснится, – добавила Милли, – как только миссис Кондрип расскажет ей про него нечто неприятное.

Компаньонка взглянула на нее с недоумением:

– Но о чем вы?

– Ну, если он притворялся, что любит ее…

– А он лишь притворялся?

– Я имею в виду, что он отправился за границу и забыл про нее настолько, что вступал в отношения с другими людьми.

Сюзи отчетливо видела горечь, проступавшую сквозь напускную веселость.

– Вы считаете его неискренним человеком?

– Нет… но дело не в этом. Суть в том, что будет думать об этом Кейт.

– Если учесть ваше знакомство с ним и ваше несомненное очарование, он просто обязан следовать за вами, стоит лишь позвать его, так?

Милли никогда не формулировала мысли именно такими словами и после короткого раздумья ответила:

– Нет, не думаю, что она догадывается о моих намерениях в отношении него, и если я сама стану что-то предпринимать, это лишь создаст ощущение, что он верен и последователен в чувствах. Я лишь имею в виду, – добавила она нетерпеливо и с легкой досадой, – что миссис Кондрип могла бы представить его как человека, дающего повод для ревности, и это помогло бы ей, раз она его опасается, придать мыслям сестры иное, полезное направление.

Из этого объяснения Сьюзан Шепард поняла, что подруга отчаянно ищет мотив, который соответствовал бы моральным принципам девушки из Новой Англии. Цель была труднодостижимой, но героини Новой Англии не останавливаются перед препятствиями; теперь было даже любопытно, как далеко молодая спутница готова пойти, чтобы добиться желаемого. В конце концов разве пропасти не пробуждают в нас отвагу? В таком деле можно находить свою радость.

– Как знать, может быть, – спросила она, – Кейт и так знает, что он ветренен?

Милли посмотрела на нее озадаченно.

– Ну, не исключено, что это даже восхищает Кейт, а не огорчает, что ее собственные чувства к нему…

– Собственные чувства Кейт? – эта мысль явно поразила девушку. – О, она никогда не говорила о них. Не думаю, – добавила она, словно инстинктивно хотела избежать ложного впечатления, – не думаю, что миссис Кондрип считает ее влюбленной.

Миссис Стрингем пристально посмотрела на нее:

– Так чего же она опасается?

– Ну, только того, что мистер Деншер, возможно, строит планы… Она опасается вероятных последствий этого…

– О, – в замешательстве ответила Сюзи, – она смотрит далеко вперед!

На это, однако, Милли отреагировала еще одним туманным «аргументом»:

– Нет… это мы смотрим далеко вперед.

– Что же, не стоит интересоваться ими больше, чем они сами собой интересуются!

– Конечно, нет, – торопливо согласилась девушка, хотя явно не потеряла интерес к теме, но потом решила внести ясность: – Она заботится исключительно о пользе самой Кейт.

– Вы имеете в виду, она считает, что сестра не увлечена им всерьез?

В этот момент показалось, что Милли не вполне уверена в своих словах, но затем она решительно заявила:

– Если бы она была увлечена всерьез, миссис Кондрип так бы мне и сказала.

Сьюзан Шепард оставалось недоумевать, в чем же цель этого разговора.

– Но почему бы вам не спросить ее прямо?

– Ах, нет!

– О! – сказала Сьюзан Шепард.

Однако Милли с легкостью добавила, что ни за что на свете не станет ее об этом спрашивать.

Книга пятая

I

Лорд Марк взглянул на нее внимательнее, словно ожидал от нее признания в несправедливости по отношению к нему; он готов был принять что угодно в надежде на преимущество, которое давала ему его целеустремленность: кое-что заботило его, и это в конце концов могло заставить ее почувствовать абсурдность признания – впрочем, ни справедливость, ни несправедливость не были препятствием, стоявшим между ними. Он представился в отеле, нашел ее, встретился со Сьюзан Шепард, был с ней предельно любезен – лишь легкая тень мешала, и Сьюзан явно заметила ее; а затем он пришел снова, не застал их, а затем пришел снова и на этот раз застал: он дал им почувствовать в утомленной атмосфере конца сезона, что все те места, куда они могли бы поехать, совсем рядом – стоит лишь назвать их. Им казалось – по крайней мере, они боялись этого, – что нигде на свете нет места, куда бы им действительно хотелось ехать; было лишь смутное ощущение, что им надо найти то самое место, где будет хорошо, которое создано для них. Это занимало их безгранично – или очень сильно и постоянно; но сегодня они почувствовали, что случилось нечто важное, счастливый поворот, который приведет их к удаче, как будто внезапно им преподнесли охапку редчайших цветов. Теперь перед ними появился образ – их подвели к нему, и если у них сложилась привычка на расстоянии понимать друг друга и формировать единое мнение, его рука направила их к определенному решению, возникшему как будто внезапно и у обеих сразу. Он управлял этим процессом, стараясь не потерять контроль, и Сюзи раз за разом повторяла – для себя и не только, – как там красиво, как интересно обрести такой опыт, но важно было, чтобы и миссис Лаудер с ее привычным высокомерием не отвергала идею, и, конечно, та молодая женщина – потребовалось не более получаса, чтобы она откликнулась.

На взгляд Милли, прекрасный старинный дом, помимо террасы и сада, словно на экстравагантной картине Ватто, должен был обладать особой старинной золотой атмосферой легкого упадка, летнего сияния, сдерживаемого превосходным вкусом. Более того, за час беседы она обнаружила в себе новое качество – возможность знакомиться с очаровательными новыми людьми, прогуливаться по залам с доспехами, живописью, диковинками со всего мира, коврами, чайными столиками, деталями, указывающими на высокий стиль и служащими признаками несомненного, тщательно выстроенного счастья. Величие стиля – это грандиозный сосуд, а все остальное – милые индивидуальные сокровища, простые знаки гостеприимства, почтенного возраста блистательных хозяев и хозяек, такие значительные и такие простые, публичные и сокровенные, приобретенные там и тут элементы целого. Сплавленные воедино, сформированные по общему плану, способному поразить девушку, как и крошечная чашечка кофе, поданная чьей-то заботливой рукой, они оставались самой сутью, в то время как большой поток подхватывал и нес ее, со всей свежестью юной жизни и свежестью первой и единственной весны. Почему высшая точка была достигнута именно в этот момент, при участии тети Мод, – вот что имело значение. Для бедной робкой девушки внезапное изобилие впечатлений могло бы стать источником потрясения – а именно это устроила для нее миссис Лаудер. Все было слишком великим, включая великие картины, являвшиеся частью, несомненно, блистательной жизни – а эта жизнь и в самом деле была блистательной, и все вокруг попадало в сферу этого блеска; и все же потребовался почти час церемоний, чтобы мягко и уверенно подвести гостей к желаемому.

– Вы должны остановиться у нас – непременно; любой другой вариант просто невозможен и нелеп; конечно, вы еще не знаете, не можете знать, но вскоре сами все поймете: вы можете остановиться в любом качестве, – ворковала тетя Мод – это был нежнейший голос, почти завораживающий, и впоследствии Милли вспоминала именно его, он действовал на ее воображение невероятным образом.

Все это было окончанием короткой интерлюдии, начатой на Ланкастер-гейт в тот момент, когда лорд Марк заверил ее, что она «имела успех», – это ей понравилось и показалось удивительным; и все же не было никаких подробностей, никаких уточнений, лишь неопределенная роскошь изобилия событий и впечатлений. Не порциями, а именно целиком, сплошным потоком откровений, как будто все три предыдущие недели совместились в единый момент. Миссис Лаудер импровизировала, торопила, но Милли уже ощутила, что все это хорошо организовано. Следовательно, если у нее в данный момент были причины обдумывать всю интерлюдию как нечто личное, она в то же время была искренне вовлечена в почти мистический процесс очарования величием. Интерлюдия представлялась ей восхитительной картиной, хотя эта восхитительная картина показывала, что тетя Мод не была вполне уверена, следует ли ей пребывать в этих рамках. Пока она говорила, Милли не могла избавиться от ощущения, что позволила вовлечь себя в чужую игру, в нечто возвышенное и торжественное. Происходящее было прекрасно, и то, как с ней говорили, тоже – и в глубине души девушка нуждалась в этом. Особенно в те минуты, когда она пила кофе, ей ясно виделось, что лорд Марк как-то связан с ней, по крайней мере, его занимало происходящее. И она почти сразу почувствовала, что ей нравятся его внимание и эта непонятная связь. Может быть, все покажется очаровательным, когда человек так искренне, так глубоко тобою очарован; но, честно говоря, она не предполагала, что такой светский человек способен на дружеское расположение и теплоту, которые она теперь ощущала. Они собрались возле шатра, установленного на газоне по случаю приема и напоминавшего храм весны и свежести, – Милли почему-то пришло на ум слово «аудиенция»; ее кофе был очень кстати, а блестящая компания позволяла ей чувствовать себя частью этого мира. Некоторые гости относились к числу «природных принцев» – знакомый прежде, но такой пафосный термин! – и лорд Марк был одним из них, хотя представлялся всего лишь другом семьи. Семья, проживавшая на Ланкастер-гейт, как он явно давал понять, включала и американских дам, и, безусловно, Кейт Крой – девушку, которая явилась тут как благословение и о которой так легко было заботиться. Она знала всех, и все знали ее, и она была самой красивой среди собравшихся – так заявила Милли, пребывавшая уже в состоянии головокружения и почти безумия, обращаясь к тете Мод.

В глазах новых друзей Кейт обладала исключительным и привлекательным качеством – умением появляться в нужный момент, словно прекрасная незнакомка, явившаяся из неизвестной страны, о ней хотелось фантазировать – ее можно было бы представить чужестранкой, прибывшей издалека, все более очаровательной, чем дольше смотришь на нее, но сохраняющей тайну. Ничто не придало бы ей больше свежести и привлекательности, чем это странное ощущение – желание узнать про нее больше, как будто раньше не был с ней знаком. У Милли это чувство обострилось с тех пор, как миссис Стрингем сказала ей, что Кейт знает Мёртона Деншера; теперь она смотрела на девушку иначе – сама Милли называла это критическим мышлением, – более объективно; и ей казалось, что Кейт заметила отличие, так что периодически бросала на нее долгий взгляд. Это продолжалось весь день, и Милли забавляла мысль, что ситуация напоминает секретики маленьких девочек, которые играют в куклы, устанавливая свои правила и выбирая позы и места для своих игрушек. Время от времени она напоминала такую куклу, которая ждет, чтобы ее назвали и усадили. Без сомнения, это придавало ощущение избранности и порождало самый высокий уровень требований к миру. Вероятно, у нее были для того все основания; например, она могла бы сказать, что создана для пользы обществу. Милли была не вполне уверена, знает ли она сама, что означает эта польза для общества, хотя можно было бы, например, считать таковой особый род блеска, который задает планку для окружающих: она могла бы являться на приемы, демонстрируя друзьям правила игры. Она привносила бы повсюду отточенность манер, доставляя удовольствие самим своим присутствием, и была бы всегда права – что, по правде говоря, совершенно невыносимо; и, превосходя тетю Мод, была бы всегда довольна – за исключением неуклюжих попыток сказать ей, насколько она прекрасна. И все это могло бы укреплять связи между двумя дамами, что добавило бы толику радости к видению мира, присущему миссис Лаудер. Милли и вправду находила все это реальным и замечательным, что не мешало ей скользить в игре между двух перекрестных огней, сохраняя странную причудливость фантазии, которую мы только что наблюдали.

Сама миссис Лаудер без труда ответила бы по поводу Кейт, что она и вправду воплощение роскоши этого мира: и не имеет смысла удивляться тому, что это так. Разве не достаточно того, что именно эта роскошь, которая ей так нравится, по-настоящему ожидаема и желанна? Однако восторг, вероятно, следовало сдерживать, и обстоятельства свидетельствовали, что все они теперь пребывали в неопределенности. И тут все возвращалось к лорду Марку, который медленно фланировал туда-сюда, периодически задерживаясь рядом с ними; он был словно связующее звено, словно натянутая шелковая нить в руке вышивальщицы. Тетя Мод тоже скользила между гостями, останавливаясь с ритмическими интервалами; и Милли вдруг подумала, что он отлично знает, над чем работает. Можно было попытаться угадать, в чем его цель, чем он тщетно занимался уже некоторое время; очевидно, что все преимущества, к которым стремились в этом обществе, представляли собой отложенные во времени надежды. Причины такой отсрочки явно не были делом Милли; к счастью, ей не грозило услышать от него, что она сама является объектом оценки. Но почему возникало странное ощущение его рассеянного, хотя и последовательного внимания, словно он говорил ей: «Ну что, позволим дражайшей даме задавать свой тон? Раз уж она здесь, пусть остается», и он мог бы добавить: «Чего бы она ни добивалась. Но мы с вами другие». Милли знала, что и в самом деле была другой, – его особенности были его делом, не касались ее, – но она также знала, что в конце концов самые точные «советы» лорд Марк давал молча. Он вел себя так, будто она ему ничем не обязана. Им обоим было легко; более того, это позволяло мириться с тем, что миссис Лаудер во всем задает тон. Как бы она ни старалась, им просто нечего было ей выдать.

– Вы можете остановиться у нас; знаете ли, вы можете устроиться в любом положении, какое будет вам удобно, любом. Совершенно любом, мое дорогое дитя, – в ее голосе звучала глубочайшая убежденность. – Вы найдете здесь дом; это даст вам возможность открыть для себя один из самых прекрасных миров. Вы не совершите ошибки – какой бы то ни было ошибки; позвольте нам немного подумать за вас, позаботиться о вас. Кроме того, вы поможете мне с Кейт, побудете вместе с ней; это не продлится долго, вы окажете мне большую помощь, и я уверена, что вы станете настоящими друзьями. Это так прекрасно, так замечательно. А еще лучше то, что мы все доставим удовольствие нашей милой Сюзи, которая вернулась ко мне после стольких лет, это ведь настоящее чудо. Нет, это даже приятнее, чем появление в доме Кейт. Бог так добр к нам – определенно; я ведь не смогла бы в моем возрасте завести новую подругу, я имею в виду – настоящую подругу. После пятидесяти это уже невозможно. Вот почему мне хочется сохранить Сюзи – как в вашей стране хранят драгоценности в лавандовой и розовой бумаге, – я словно вернулась в сказку, а вы исполнили роль феи.

Милли с благодарностью откликнулась, признавая, что сравнение ее роли в воссоединении подруг с лавандовой и розовой бумагой для подарков весьма изящно; но тетя Мод не дала ей шанса отвлечь себя от главной темы шуткой. При этом сохранялась атмосфера полной искренности. Девушка чувствовала себя счастливой, и часть ее счастья зависела от внимания и жестов, адресованных ей, – она была тронута. Без сомнения, она привязалась к Сюзи, ей нравились Кейт и лорд Марк, ей нравилась хозяйка дома, нравились все гости и даже слуга, который подошел, чтобы забрать у Милли опустевшую чашку из-под кофе; ей казалось, что она укутана неким невидимым защитным покровом, комфортным и теплым, словно восточный ковер. Восточный ковер, исполняющий желания, предназначен не для того, чтобы лежать под ногами, он должен быть пологом – и если девушке откажет дыхание или не хватит отваги жить, то не по вине миссис Лаудер. Позже она вспоминала не раз, как тетя Мод говорила: они с Кейт должны держаться вместе, потому что вместе они смогут сделать все что угодно. Конечно, она строила планы для Кейт, но сам план – теперь расширенный и доработанный – предполагал и благополучие Милли, потому что благополучие Милли так или иначе включало и преимущества для Кейт. План этот был пока неясным, несколько путанным, но положительно вдохновляющим и благоприятным, и Милли понимала теперь, что имела в виду Кейт, когда говорила о способностях ее тети управлять людьми и событиями, и это прекрасно сочеталось с характеристикой, которую давала своей давней подруге Сьюзан Шепард. А последняя чаще всего произносила применительно к дорогой Мод фразу «природная стихия».

II

Стоит добавить: главной причиной того, что разнообразные впечатления сложились в целостную картину гораздо позже, был короткий разговор Милли наедине с лордом Марком – всего четверть часа, не более.

– Вы видели ту прекрасную картину в доме, ту, на которую вы похожи? – спросил он, остановившись прямо перед ней, доверительно, словно напоминая о тонкой сети, сотканной им вокруг, но подчеркивая, что это не доставляет ему особой радости.

– Я проходила по комнатам и видела картины. Но если я похожа на нечто прекрасное…

Милли нужно было некое подтверждение, а он явно хотел предоставить его. Она и вправду походила на образ с картин Бронзино, которые не раз уже видела. Но таким способом он смог пригласить ее покинуть собрание, а дом и так оказывал на нее мистическое влияние. Они не пошли напрямую к цели; сперва они неспешно, с остановками и зигзагами, прошли между гостями, которые стояли парами и группами, обменивались короткими ремарками. Она не придавала значения всем этим разговорам, казалось, все собравшиеся знали лорда Марка и он всех знал, и это поражало ее, хотя в остальном люди запомнились ей как тени, статисты, и общий фон представлялся смутным и стертым, все эти светские мужчины и подчеркнуто элегантные дамы. Они перемещались плавно, в бесконечном танце, оживленные и уверенные, голоса звучали приятно – приятнее, чем у актеров, дружелюбно, слова были пустыми, глаза сияли и скользили по лицам. Эти скользящие взгляды в сочетании с нарочитой простотой – «о, Марк!» – составляли общую картину непринужденности и очарования, если бы только она не думала, что лорд Марк словно показывает ее всем, демонстрирует ее достоинства.

Странно было то, что он для забавы заставил ее поверить в собственные достоинства в особой манере – легкой, чудесной, искренней, – словно из самых благих намерений. Она без труда могла заметить искусственность этих благих намерений – собрание множества лондонских жителей, самых сливок общества, людей, хорошо знакомых между собой, одержимых общим любопытством. Всех занимала новая фигура, они расспрашивали о ней, и такой проход вместе с ним был самым простым способом показать ее обществу – равно как и самым простым способом завоевать доверие к нему. Могла ли она понимать, насколько мала разница между тем, продемонстрировал ли он ее всем гостям или нет, и каков может быть возможный вред от такой демонстрации? Милли недоумевала, наблюдая странную смесь уверенности и безразличия во взглядах светских людей, взглядах пустых и отстраненных, составлявших самую суть цивилизованности. Едва ли ее вина в том, как механически все происходило, в том, как она без внутреннего сопротивления принимала происходящее, не оценивая, хорош ли такой способ проводить жизнь. Неизбежно было и то, как ее характеризовали: невероятно богатая молодая американка, достаточно чудная, чтобы вызывать всеобщее любопытство, но милая; и хотя бы на мгновение она становилась объектом фантазий и вымыслов, кем-то уже высказанных. В какой-то момент она спросила себя: смогла бы Сюзи каким-то невероятным образом поделиться сплетнями о ней; но в следующее мгновение она отмахнулась от этого вопроса. На самом деле она предельно ясно понимала, почему выбрала Сьюзан Шепард: с первой встречи у нее возникло убеждение, что трудно найти на свете более надежного и неболтливого человека. Так что не их вина, не ее вина, если что-то происходит вокруг, и они только становятся ближе, потому что добрые глаза всегда остаются добрыми – даже если дела идут совсем скверно! Она пришла в этот дом вместе с компаньонкой, они вместе провели уже немало времени. И образы Бронзино являлись перед ними в солнечные дни фрагментами старых красок, подстерегая их по пути, в укромных уголках и в открытых залах.

Милли было ясно, что, помимо очевидного предлога, у лорда Марка было еще кое-что на уме; он, казалось, хотел сказать ей нечто, а потому целенаправленно, очень деликатно готовил почву. В то же время все было как бы сказано уже к тому моменту, когда они подошли к картине; в воздухе читалось: «Позвольте совсем неглупому парню позаботиться о вас хоть немного». С помощью Бронзино все было высказано без слов; прежде ей было совсем неважно, умный он или глупый, но теперь, в этом месте, она была рада, что он умен; более того, ей было приятно вернуться к тому, на что недавно намекала миссис Лаудер. Та тоже хотела о ней позаботиться – и разве это не было à peu près[8] – как часто случается с людьми, у которых такие добрые глаза? Все детали снова сплавились воедино – и красота, и история, и продуманность обстановки, и великолепное сияние летнего солнцестояния: все достигало изумительного максимума, вот-вот розовый закат будет сиять апофеозом. Позднее она думала, что в действительности произошло вот как: несмотря на то что лорд Марк не сказал ничего особенного, она сама все сказала. Она не смогла удержаться – это случилось как-то естественно; в первый момент она обнаружила, что смотрит на загадочный портрет сквозь слезы. Вероятно, именно ее слезы делали все таким странным и искренним – чудесным, как он сказал: лицо молодой женщины, так великолепно изображенное, изящные руки, изумительный наряд; лицо оживленное, красивое, хотя и печальное, обрамленное роскошными волосами, собранными назад, высоко – когда-то давно, пока живопись не поблекла, они, должно быть, походили на ее собственные. Дама на картине, при всей угловатости, напоминающей о фигурах Микеланджело, с глазами, обращенными в иные времена, полными губами, длинной шеей, тщательно прописанными драгоценностями, тускловатой красной парчой одеяния, представляла собой величественное зрелище, радость рождалась не в ней, а в созерцании ее облика. И она была мертва, мертва, мертва. Милли произнесла слова, которые к ней самой не имели никакого отношения:

– Я никогда не буду прекраснее, чем она.

Он улыбнулся портрету:

– Чем она? Да вам не нужно становиться лучше, безусловно, все и так хорошо. Но вы… кто-то может это почувствовать… так случается… лучше; потому что, как бы великолепна она ни была, стоит усомниться, что она была хорошим человеком.

Он не понял ее. Она стояла перед картиной, но смотрела на него, и ей было все равно, что он видит ее слезы. Возможно, это мгновение было лучшим за все время их знакомства. Вероятно, это мгновение могло объединить ее с кем угодно другим, быть связанным с чем угодно.

– Я имею в виду, что все происходящее сегодня так прекрасно и, возможно, все вместе никогда больше не совпадет так удачно. А потому я очень рада, что вы стали частью этого.

И хотя он по-прежнему не понимал ее, он был достаточно мил, чтобы сделать вид, что понял; он не стал расспрашивать, и эта деликатность тоже была частью заботы о ней. Он просто защищал ее от нее самой, и в этом чувствовалась опытность.

– О, мы должны поговорить об этом!

Она знала, что все уже сказано, большего не достичь; она покачала головой, глядя на свою бледную сестру, а потом произнесла медленно:

– Мне жаль, что не могу увидеть сходство. Конечно, у нее зеленоватый цвет лица, – она рассмеялась, – но у меня можно найти некоторые более зеленые оттенки.

– Полное сходство, вплоть до формы рук, – сказал лорд Марк.

– У нее большие руки, – продолжала Милли, – но мои больше. Мои просто огромные.

– О, вы только что говорили, что она лучше! Но именно это я и говорю. Но вы двое – пара. Конечно, вы это видите, – добавил он, словно было крайне важно оставаться серьезным, как адвокат.

– Никто не знает самого себя. Это приятное лицо, но не могу вообразить, как могло случиться…

– Я вижу, что это случилось, – прервал он ее на полуслове.

Она снова посмотрела на картину, потом на двери комнаты – они были открыты, а затем обернулась к собеседнику, заметив, что неподалеку появились еще три человека, заинтересованно слушавших их разговор. Одной из них была Кейт Крой; лорд Марк только что увидел ее, и она, внимательно следившая за ними, явно не стремилась выйти на первый план. Рядом с ней были дама и джентльмен, которым она хотела показать то, что лорд Марк показывал Милли, и он немедленно принял их за подкрепление. Кейт заговорила прежде, чем он воззвал к ней впрямую.

– Вы тоже заметили? – она улыбнулась ему, не взглянув на Милли. – Тогда я не оригинальна, хотя все питают надежду быть таковыми. Однако сходство поразительно, – только теперь она посмотрела на Милли – теми же добрыми-добрыми глазами. – Да, моя дорогая, вы невероятно похожи. И вы великолепны, – она снова бросила взгляд на картину, что сделало вопрос, обращенный к другим двум ее друзьям, менее прямолинейным: – Разве она не великолепна?

– Я привел мисс Тил по собственной причуде, – пояснил лорд Марк, тоже обращаясь к тем двоим.

– Я хотела, чтобы леди Олдершоу сама все увидела, – сказала Кейт, на этот раз обратившись к Милли.

– Les grands esprits se rencontrent![9] – рассмеялся джентльмен, сопровождавший Кейт и леди Олдершоу; он был высоким, чуть сутуловатым, с крупными, выступающими зубами, слегка шаркал ногами при ходьбе и держался как будто не вполне уверенно – воплощенный образ городского жителя, – Милли показалось, что это некто значительный.

Тем временем леди Олдершоу спокойно разглядывала Милли, словно та была произведением Бронзино, а образ Бронзино – всего лишь Милли.

– Великолепна, великолепна. Конечно, я заметила вас. Это прекрасно, – продолжала она, стоя спиной к картине, с такой непринужденностью, что Милли невольно подобралась, закрылась эмоционально.

Ей показалось, что уже довольно, а раз они представлены, она может высказаться сама:

– Полагаю, вы не будете возражать, если мы пройдем…

Леди Олдершоу была не так уж молода, хотя каждым жестом, каждой деталью подчеркивала, что вовсе еще не стара; манеры ее были оживленными, а драгоценности явно избыточными для дневного приема; костюм был выдержан в бледно-розовых и голубых тонах. Она явно была поражена словами Милли, и та испытала облегчение, понимая, что лорд Марк готов прийти ей на помощь. Он вмешался, не дав леди шанса заговорить и не беспокоясь, что она об этом подумает. Это явно было самым правильным способом обращения с ней – по крайней мере, для него; потому что она только улыбнулась и отступила, после чего лорд Марк пригласил ее жестом пройти и удалился с дамой. Джентльмен остался, вид у него был беспомощный, он, казалось, ждал знака извне, чтобы понять, как вести себя дальше; вскоре Милли узнала, кто он. Это был лорд Олдершоу, и в их паре решающую роль играла жена. Через пару минут ситуация наладилась благодаря аккуратному вмешательству Кейт. Милли сказала, что ей надо разыскать Сюзи, однако вскоре присела неподалеку. Через открытые двери открывался вид на череду комнат, и она наблюдала, как лорд Марк шествует с леди Олдершоу, весьма энергично склонившейся к нему. В свою очередь лорд Ол-дершоу остался посреди комнаты, а Кейт повернулась к нему спиной и с приятным выражением лица смотрела перед собой, в сторону Милли. Эта приятность манер была ключевой характеристикой, бедный джентльмен несколько растерянно следил за женой и лордом Марком. Он переминался с ноги на ногу, затем развернулся к картине Бронзино и замер перед ней, рассматривая ее через монокль. Он издал какой-то невнятный звук, типа «хм», добавил затем: «Замечательно», и Кейт, глянув на него, просияла. В следующий момент он пошел в сторону, неловко ступая по отполированному полу, а Милли почувствовала себя неловко, словно была ужасно грубой. Однако лорд Олдершоу оставался лишь деталью общей картины, и Кейт заговорила теперь с ней, поинтересовавшись, как Милли себя чувствует.

Все это происходило рядом с бледной дамой на стене, под высокими золочеными сводами исторического зала, ее взгляд был отстраненным, словно дама погружена в свои думы, но возникало чувство, что зрители становились свидетелями чего-то интимного, смиренного и величественного разом. Ощущение возникло так естественно, что Милли приняла целиком, внезапно, не сопротивляясь, – и в тоже время оставалось подозрение, что чувство это уводит от чего-то другого. Что-то другое, с первого момента, когда она взглянула три минуты назад на подругу, дополнялось вниманием окружающих, что-то странное, противоестественное, и она все больше была в этом уверена, по крайней мере, по сравнению с началом этого визита – и по мере общения и наблюдения за гостями. «Интересно, она именно так смотрит на него?» – спросила она себя, решив, что эта противоестественность происходит из чувства, возникшего с момента, когда она узнала, что Кейт с ним знакома. То не была вина Кейт, и тем более не его вина; благородство и нежность пробуждали в ней ужас от возможности быть несправедливой по отношению к кому-то из них. Она не могла сейчас задеть Деншера – он был слишком далеко; но второй импульс касался Кейт. В ней была такая мягкая и необычная энергия – импульс действовать немедленно.

– Вы не окажете мне завтра большую услугу?

– Любую, дорогая моя, все что угодно.

– Но это секрет – никто не должен знать. Должно быть, все дело в том, что я слаба и неискренна.

– Тогда мы на одной стороне, – улыбнулась Кейт. – Именно такие люди мне нравятся. Давайте сделаем что-нибудь дурное. Вы невыносимо безгрешны, знаете ли.

Милли на мгновение пристально взглянула в глаза Кейт:

– О, должно быть, я неправильно все сказала. Я всего лишь хочу кое-что скрыть от Сьюзан Шепард.

– О! – сказала Кейт, словно разочарованная незначительностью предложения.

– Но надо все сделать тщательно, очень тщательно.

– И как я должна внести вклад в этот обман? – поинтересовалась Кейт. – Ну, я сделаю для вас все, что в моих силах.

Кейт и Милли договорились, что вместе нанесут визит к сэру Люку Стретту. Кейт понадобилась минута озарения, чтобы понять, о ком идет речь, а ее собеседница была рада, что имя подруге ничего не говорило. Для Милли сказанное и так было слишком большим откровением. Как она сама пояснила, сэр Стретт был медицинским светилом, и она полагала (и тут она постаралась прибегнуть к мудрости змеи), что он является отличным специалистом. Она написала ему тремя днями ранее, и он назначил время ее визита на одиннадцать двадцать; но накануне ее посетила мысль, что она не может пойти одна. Однако служанка для такого дела не годилась, а Сюзи была слишком хороша. Кейт выслушала и продемонстрировала понимание:

– А я как раз ни то ни другое, отличная мысль! Слишком хороша для чего?

Милли помедлила с ответом:

– Чтобы начать волноваться без оснований. И еще больше встревожиться – то есть больше, чем нужно.

Кейт пристально посмотрела на нее:

– В чем дело? Что с вами?

В голосе ее прозвучало закономерное нетерпение, словно ей срочно нужно было предпринять некие действия; так что Милли на мгновение почувствовала себя намного старше подруги, опытнее – и заподозрила, что та в силу легкомысленной юности предполагает некие пустяковые жалобы и воображаемую необходимость в лечении. Это создавало некоторые затруднения, ведь Кейт ждала рассказа и готова была проявить сочувствие – и в то же время пожурить ее за чрезмерную серьезность, только ради того чтобы успокоить. Кейт заверила Милли, что пойдет к врачу вместе с ней, при этом была само очарование и внимание, так что Милли заявила в ответ, что не о чем волноваться, ее здоровью ничто не угрожает.

– Мне нужно просто получить консультацию, ничего больше!

И Кейт отозвалась:

– О, конечно, я понимаю!

– Я подумала, что вы согласитесь помочь мне. Но прошу вас, обещайте, что ни слова никому об этом не скажете.

– Но если вы больны, как ваша близкая подруга может оставаться в неведении?

– Ну, если я и вправду больна, это в конечном счете станет известно. Но я рассчитываю, что спешить некуда, – Милли сказала это, снова взглянув на свою бледную сестру на стене, словно та знала неведомые ей самой тайны; она по-прежнему сидела перед Кейт, и лицо ее оставалось безмятежным. – Это одно из моих преимуществ. Думаю, я могла бы даже умереть совершенно незаметно.

– Вы весьма необычная молодая женщина, – ответила подруга, которую явно поразило последнее заявление. – Что за неожиданная мысль!

– Мы не станем много говорить об этом, – Милли собралась с силами. – Я просто хочу быть в вас уверена.

– Вот так, в самом разгаре… – Кейт вздохнула скорее от удивления, чем от жалости.

Они помолчали, в воздухе висело некоторое напряжение, Милли чувствовала неловкость, надеясь, что сказанное не произвело на Кейт слишком сильного впечатления; она подумала, что повод для жалости мог послужить в глазах подруги оправданием ее увлеченной беседы с лордом Марком за первым ужином у миссис Лаудер. Именно это – сочувственная манера красавицы Кейт, дружелюбное и легкомысленное настроение, основанное на собственных силах, – было той реакцией, на которую Милли рассчитывала, затевая разговор. Она выбрала Кейт, потому что та идеально подходила для роли компаньонки.

– Что вы имели в виду – «в самом разгаре»?

– В разгаре всего. Вам доступно абсолютно все. Вы можете делать все, что захотите.

– Так мне и миссис Лаудер говорит.

Глаза Кейт на мгновение вспыхнули, а затем она произнесла:

– Мы все полюбили вас.

– Вы просто чудо, такие замечательные, – рассмеялась Милли.

– Нет, это вы чудо, – Кейт вдруг озарилась новой идеей: – Всего три недели!

Милли улыбнулась:

– Никогда так быстро не сходилась с людьми! Тем более не стоит понапрасну пугать и мучить вас.

– Меня? Да со мной-то что станется? – удивилась Кейт.

– Ну, вы… – Милли задумалась. – Если что-то неизбежно, остается только пойти и сделать это.

– Но я действительно хочу помочь! – сказала Кейт Крой.

– О да, вы поможете! Вы будете меня жалеть, но все равно мне очень-очень поможете. Я полностью доверяю вам. Вот мы и договорились.

Так и было, Кейт согласно кивнула; но в этот момент Милли почувствовала себя особенным образом – она добилась того, что планировала. Она хотела удостовериться, что не обвиняет подругу в чрезмерной скрытности; и разве не лучшее доказательство – установить атмосферу особой доверительности? Если она желала продемонстрировать Кейт доверие и симпатию, разве не лучший способ довериться самой и попросить о помощи?

III

На следующий день впервые Кейт пошла вместе с ней к великому человеку, причем тот нарушил устоявшееся и ключевое свое правило, вышел за рамки отведенного для нее времени консультации, добавив к нему еще десять минут, что было крайне редким случаем; десять минут, которые он предоставил ей с искренней элегантностью манер, – и она оценила этот подарок, словно чистый хрустальный кубок внимания. Теперь ему предстояло поспешить в экипаж, чтобы не опоздать на следующую встречу, но он успел сказать, что рассчитывает снова увидеть ее через день или два; и он сразу предложил определенное время – проявляя малую щедрость в обмен на ту ужасную несправедливость, перед лицом которой она оказалась. Эти минуты оказались важны для нее, словно ускорив отлив, и они разошлись, едва ли достигнув чего-то большего, чем договоренность о новой встрече, если бы не яркое впечатление, завладевшее ее разумом. Это впечатление – пронзительная острота заключительных мгновений – было ни больше ни меньше как внезапным обретением в каком-то ином мире еще одного друга, такого друга, который бы чудесным образом в точности соответствовал всему прочему собранию ее друзей, причем он обладал особым характером – научным, солидным, надежным, а не просто светским и непринужденным. Более того, дружеское расположение сэра Люка Стретта не вполне зависело от нее самой. Что заставляло ее задыхаться и испытывать неловкость, так это непривычность ситуации: она явно заинтересовала его непреднамеренно, оказавшись словно вовлеченной в мощное течение, которое уносило ее в неисследованный океан науки.

Она одновременно боролась и сдавалась, в какой-то момент она почти оцепенела, прислушиваясь к объяснениям, и с легкой бесцельной дрожью, переходящей в интенсивное внимание, она преодолевала внутреннее сопротивление, ориентируясь на его дружелюбие. Его крупное спокойное лицо – решительное, но не жесткое, как ей сперва показалось, – было обращено к ней; он смотрел на нее странным взглядом, напоминая генерала и епископа разом, и вскоре она уже была совершенно уверена, что все сказанное им будет для нее хорошо, обернется для нее наилучшим образом. Иначе говоря, она выяснила, что с невероятной быстротой приобрела внезапный трофей – отношения, сформировавшиеся в течение какого-то часа. Это было ощущение обладания новым ресурсом, чем-то сотканным из нежнейшего шелка и спрятанного в глубинах памяти. До прихода к нему она не обладала этим даром, а теперь он у нее появился; она хранила его у сердца, в тайне, невидимо – и улыбалась, улыбалась, когда вновь увидела Кейт Крой. Та ждала ее в соседней комнате, где после ухода хозяина никто уже не ждал приема; Кейт встала навстречу ей с выражением сочувствия на лице, какое бывает у людей, встречающих в приемной дантиста. «Уже все?» – как будто спрашивала она, словно речь шла об удалении зуба; и Милли не стала томить ее:

– Он замечательный. Мне надо будет еще раз прийти к нему.

– Но что он сказал?

Милли была почти веселой:

– Что мне ни о чем не надо волноваться, и если я буду хорошей девочкой и стану выполнять все его предписания, он будет заботиться обо мне всегда-всегда.

Кейт удивленно посмотрела на нее, так как слова не соответствовали обстоятельствам.

– Значит, он признал, что вы больны?

– Не знаю, что он признает, и мне нет дела до этого. Потом узнаю, и что бы то ни было, будет мне достаточно. Он все про меня знает, и мне это нравится, ничуть не раздражает.

Но Кейт не сводила с нее пристального взгляда:

– И как он успел за такое короткое время все про вас узнать?

– Он вообще почти не задавал мне вопросов – ему не нужно делать такие глупости, – сказала Милли. – Он сам все может сказать. Он знает, – повторила она, – и когда я вернусь – потому что ему надо все про меня еще хорошенько обдумать, – все будет хорошо.

Мгновение помедлив, Кейт постаралась резюмировать:

– Так когда мы должны прийти сюда снова?

Эти слова заставили ее подругу подняться, не прерывая разговора, – по крайней мере, они послужили одной из причин, – жест был резкий, почти неуместный, не соответствующий ее личности, той личности, что была знакома мистеру Деншеру. Так или иначе, всегда есть непредсказуемый ракурс, в свете которого все меняется, хотя свет этот может угаснуть быстрее, чем возник. Как ни странно, вопреки привычному течению часов и дней, в такие моменты рождаются шансы назвать нечто по имени – но так же молниеносно они исчезают, нереализованные. Двадцать, пятьдесят случаев – и ни один не использован. В данный момент, конечно, не случилось ничего поворотного, ничего проявленного, но тем не менее Милли отметила про себя, что еще один день миновал в умолчаниях. Промелькнувший в глазах Кейт неосознанный блеск – и снова спокойствие. Но этого мгновения хватило, чтобы оценить ее реакцию. Нет, она показала Кейт, как доверяет ей, как рассчитывает на верность.

– О, дорогая, теперь, когда лед тронулся, я не стану больше беспокоить вас.

– Вы пойдете одна?

– Без колебаний. Я лишь попрошу вас, пожалуйста, сохраняйте все это в полной тайне.

Снаружи, перед дверью, им пришлось некоторое время ждать на широком тротуаре большой площади, пока подъедет экипаж, вызванный Милли не беспричинно, с целью завершить эксперимент. Привратник указал на него, пока тот совершал круг, и Кейт продолжила разговор:

– Но не ждете ли вы, дорогая, слишком много по сравнению с тем, сколько даете?

Милли испытала чувство досады, она получила достаточно, но хотела бы большего. Она улыбнулась, прежде чем ответить:

– Понимаю. Но говорите, чего ожидаете вы.

– Я не хочу говорить, – сказала Кейт. – Я буду нема как могила, от вас я жду только правды. Я хочу одного: чтобы вы не скрывали от меня, что с вами.

– Ну, честно говоря, не знаю, что и сказать. Вы сами видите, – продолжила Милли, – какова я. Я всем довольна. Я счастлива.

Кейт пристально посмотрела на нее:

– Я верю, что вам все нравится. То, как складываются ваши обстоятельства…

Милли встретила ее взгляд без намека на что-то, выходящее за рамки произнесенных слов. Она постаралась изгнать из мыслей образ мистера Деншера; она сосредоточилась на себе, на текущем моменте, чувства ее были обострены. Спокойствие, спокойствие. Это честная сделка, таковой и останется.

– Конечно, нравится. Я чувствую… не знаю, как описать это… словно стою на коленях перед священником. Я исповедалась, и мне отпустили грехи. Такое облегчение.

Кейт не сводила с нее внимательного взгляда.

– Вероятно, вы ему понравились.

– О, эти доктора! – сказала Милли. – Надеюсь, – тут же добавила она, – я не слишком сильно понравилась ему.

Затем, словно она хотела избежать слишком серьезного внимания подруги или словно ей не терпелось сесть в экипаж, который все еще не подъехал, она посмотрела в сторону, на огромную, переполненную площадь. Но в этой толчее, привычной лондонской усталости, лондонской горячке, в которой все танцы исполнены и все истории поведаны, даже воздух казался туманным: в нем силуэты становились нечеткими, звуки смешивались и отзывались эхом, непосредственные впечатления путались с вызываемыми чувствами – и в следующий момент любое впечатление рассыпалось на части, чуть касаясь сжатых губ девушки.

– Как прекрасен это большой мир, все, буквально все!.. – она обернулась к Кейт в надежде, что не выглядит человеком на грани слез, как то показалось лорду Марку перед портретами в Мэтчеме.

Но Кейт все поняла:

– Все хотят быть ужасно милыми?

– Ужасно милыми, – с благодарностью отозвалась Милли.

– О, – Кейт рассмеялась, – мы просто дурачим вас! И вы не хотите пока вовлекать миссис Стрингем в эту историю?

Но Милли уже собралась с чувствами и мыслила ясно:

– Нет, пока я не увижу доктора еще раз.

Пару дней спустя она сочла это решение глубоко оправданным; и когда она в соответствии с договоренностью вновь встретилась с почтенным медиком, – а он за прошедшее время стал еще солиднее, – он первым делом поинтересовался, пришла она одна или с сопровождающим лицом. Она ответила ему спокойно и прямо, избавившись от смущения прошлого визита, настроившись даже – как ей самой представлялось – на непривычную откровенность, не испытав тревоги из-за того, что он, вероятно, предпочел бы, чтобы ее сопровождали. Как будто за сорок восемь часов, прошедших с прошлой их встречи, они стали более близкими знакомыми, и, в частности, его знание о ней загадочным образом выросло. Прежде они провели наедине считанные минуты, но этого хватило, чтобы между ними возникла тонкая связь, возможность говорить откровенно: и дело было не в его профессиональном умении быть доброжелательным к пациентам, «сидеть у постели больного», что ей бы категорически не понравилось, но в его спокойной, приятной манере задавать вопросы о том, о другом и способности понимать сказанное. Конечно, ему порой и не нужно было спрашивать о чем-то; у него не было лишних источников информации, они ему и не нужны были: он многое угадывал без слов, и в этом обладал особым даром – ей казалось, что он буквально все понимал без объяснений. И теперь она знала, что это не вызывает у нее протеста – неловкости от того, что кто-то знает ее тайны; напротив, именно за этим она и пришла, и в данный момент это давало ей твердую почву под ногами. Она сама удивлялась тому, что с невероятной, незнакомой прежде уверенностью она впервые ощущала эту твердую почву, определенность. В конце концов было так странно узнавать, что ее ожидает, обретать уверенность в обреченности; но удивительнее всего было – как мало она до сих пор знала. Если теперь ее занимал сам процесс движения к исходу, а прежде все выглядело гаданием на картах, то лишь потому, что он выглядел небольшой любопытной историей, неким казусом. Все напоминало игру с погремушкой, не что-то глобальное; и было так нелепо и до странности просто сидеть в этой комнате и наблюдать за тем, как ее жизнь рассыпалась в пыль, одновременно обретая вкус и реальность бытия. Такова была романтическая версия, сложившаяся в голове Милли; ее жизнь после этой второй встречи с доктором рассыпалась в пыль; и лучшая часть отношений с врачом состояла в могильном очаровании, с которым он это понимал, сразу понял и увидел с ее романтической точки зрения, а потому позволил ей сформировать именно такое видение ситуации. Единственным сомнением, единственным опасением ее было то, что он, вероятно, может недооценивать ее романтичность, хотя и обращается с ней как с особой романтической. Это сомнение вызывало страх, но она не могла не замечать, как этот страх, любой страх постепенно убывает.

По прошествии нескольких минут само место – удобная, красивая комната в глубине прекрасного старинного дома, защищенная от внешних шумов и пропитанная многолетним присутствием знаменитостей и их сокровенных тайн, непонятным образом сумрачная даже в разгар лета – само место производило на нее впечатление чего-то привычного; она была такая основательная, солидная, обещала определенность. Милли отправилась повидать мир, и здесь тоже был свет мира, роскошный полумрак Лондона, стены мира, драпировки и ковры мира. Она уже сроднилась с большими бронзовыми часами и каминными украшениями, щедро установленными здесь когда-то давно подарками признательных пациентов; она чувствовала себя своей в череде знаменитых современников, чьи фотографии, с подписями, в особых рамках, застекленные, составляли декор кабинета и придавали ему человечность и комфорт; она размышляла о чистой правде, необрамленной, неприкрытой, вслушиваясь в тишину между словами, в паузы, и представляла, как это повторяется здесь снова и снова, годами, как обретает форму и ясность, и задавала себе вопрос: что же она сможет подарить доктору в знак благодарности? По крайней мере, она могла бы найти что-нибудь получше той темной викторианской бронзы. Именно в этот момент она в точности поняла, что он знал ее прежде, чем она к нему пришла: это было романтично и придавало особый смысл срочным и практичным делам, составлявшим атмосферу этого места. Так много ее секретов, и даже не надо было произносить их вслух. Например, то, о чем знала лишь ее спутница в путешествии: что до сих пор у нее не было близкой связи – ничего такого, что могло бы причинить ущерб ее репутации достойной светской дамы. Но она не сомневалась, что доктор и это видит так же ясно, как она видит помыслы своей дорогой подруги. Она пришла одна, под каким-то случайным предлогом покинув компаньонку: как будто она хотела пройтись по магазинам, просто такой каприз, без всякой цели – хотела развлечься, в одиночестве прогулявшись по городу. Сама по себе такая прогулка была для нее в новинку – обычно она выходила в сопровождении подруги или служанки; а доктор явно не ожидал, что она способна вот так, открыто принять правду, которую он намеревался ей сказать. Он слегка удивился ее отваге; он сумел показать это, не слишком явно проявляя заботу о ней. И все же он поинтересовался, кто у нее есть. В среду с ней, кажется, была некая дама?

– Да, другая. Не та, что со мной путешествует. Я ей рассказала.

Он определенно был удивлен, и это придавало разговору очарование.

– Рассказали что?

– Что посещаю вас, – ответила Милли.

– И как много людей, которым она может об этом сообщить?

– О, я доверяю ей, она никому не скажет.

– Что же, если вы ей доверяете, значит, у вас есть еще одна подруга?

Вывод не требовал больших умственных усилий, но она все равно подумала в тот момент, отчетливо отмечая собственные мысли, что он определенно хотел лучше понять ее настроение – и хотя бы немного согреть атмосферу вокруг нее. Однако он должен был признать – и чем раньше, тем лучше, – что все это бесполезно; она считала себя достаточно компетентной в таких попытках создания теплой обстановки. Для Милли Тил атмосфера была самой сутью происходящего, и в то же время она знала, что никоим образом не сможет забыть о неизбежном ледяном холоде. Она могла бы уверенно заявить ему об этом, если бы пришлось это сделать; и теперь она видела, что это существенно упростило бы разговор.

– Да, еще одна подруга; но даже все они вместе не смогли бы… ну, не знаю, как сказать… изменить ситуацию. Я имею в виду, когда ты остаешься один – по-настоящему один. Я никогда не встречала такой доброты…

Минуту она собиралась с силами, он ждал – ждал, как будто имел причины позволить ей самой выстраивать беседу. Чего она в действительности хотела, так это удержаться – в третий раз удержаться – от слез на публике. Она никогда не встречала такой доброты.

– Есть ситуации, которые касаются только самого человека. В данном случае – только меня. Все остальное приятно и бесполезно. Никто не может по-настоящему помочь. Вот почему сегодня я пришла одна. Я бы хотела… несмотря на мисс Крой, которая была со мной в прошлый раз. Если вы можете помочь, отлично, и, конечно, если кто-то может, хоть немного… Помимо этого – мы с вами сделаем все, что в наших силах, и я бы хотела, чтобы вы принимали меня такой, какая я есть. Да, мне это нравится, и я не преувеличиваю. Разве нельзя с самого начала показать человеку худшие перспективы – так, чтобы потом все остальное было только получше? Это ведь ничего не изменит, это не отменит того, что может… того, что неизбежно случится. И поэтому я чувствую себя с вами самой собой; и, если это хотя бы в какой-то степени важно для вас, меня это очень поддерживает.

Она произнесла все это, потому что его манера общения располагала к искренности, ей показалось, что с ним можно говорить напрямую. Это было для нее непривычно, и потому она назвала все своими именами. Он увидел – независимо от собственных намерений, – насколько она доверяет ему, насколько готова открыть потаенные мысли, принять факты и как деликатна она в отношении к нему; он увидел, что она считает его заинтересованным в ней, стоящим на ее стороне, и не только в том главном вопросе, с которым она обратилась к нему. Она принимала его интерес как естественное проявление научного ума, как следствие его высочайшего интеллекта – иначе она бы не пришла к нему, иного и не ждала; но в то же время она и сама была как луч света, способный выявить самую суть, хотя это и казалось попыткой встать отчасти на равных с ним. Желание узнать о пациенте больше, чем тот сам готов поведать или принять, даже для величайшего из докторов было бы принижением самого пациента. Но если говорить о причине, лежащей в основе его выбора, вероятно, главной и очевидной была жалость; а когда жалость выставлена напоказ – словно голова на пике времен Французской революции, торчащая перед окнами, – не становится ли она вторжением в мир пациента, не приносит ли она больше вреда? Он мог бы сказать ей то, что знал, – голова эта вечно будет торчать перед ее окном; но с этого момента она желала знать то, что знал о ней он сам. Он мог бы сказать ей и испытать большое облегчение, переложив весь груз на ее плечи, что он в любом случае будет помогать ей, но не изменит итога. Наконец, если бы он принял ее манеру разговора, он признал бы, что в ней нет страха. Если он хочет сделать для нее самое лучшее из возможного, он должен показать ей, что верит в это; а ее решимость – та, которую она сама в данный момент считает своего рода дерзостью по отношению к нему, – не должна вводить его в заблуждение, она лишь доказывает, что Милли ничем не хуже его. Ему пришла в голову смелая мысль, что он и вправду может заблуждаться; и происходящий сейчас разговор – и взгляды, которыми они обменялись, – оправдан, и они понимают друг друга. И в сумрачном, исполненном в коричневатых тонах храме правды на мгновение сверкнула истина; и мысль эта заставила его улыбнуться, несмотря на всю мрачность обстоятельств. Доброта во мраке – сама по себе чудо; но сияние – даже если это блеск стали – тоже часть его работы, и она все равно, так или иначе, увидит все, как оно есть.

– Вы хотите сказать, – произнес он, – что у вас совершенно нет родных? Ни родителей, ни сестры, ни кузена, ни какой-нибудь тети?

Она покачала головой – таким легким и привычным жестом, словно привыкла раздавать интервью или выступать в шоу уродов.

– Вообще никого, – ей показалось, что вышло слишком сухо, и она добавила: – Я – единственный выживший при кораблекрушении. Понимаете, это следует толковать именно так: все остальные уже ушли. Когда мне было десять, нас было шестеро, включая маму и папу. И я – все, что осталось. Они умерли, – продолжила она для большей ясности, – по разным причинам. Но так уж вышло. И, как я уже говорила раньше, я американка. Не то чтобы я считаю это недостатком. Однако вы, наверное, знаете, что это кое-что говорит обо мне.

– Да, – он старался ненавязчиво поощрять ее откровенность, – отлично понимаю. Прежде всего это делает вас крепким орешком.

Она вздохнула с долей благодарности, словно опять оказалась в обществе, перед публикой:

– Ах, именно так все считают!

– Нет-нет, никаких «всех»! Здесь только я – хотя если вам так больше нравится… У меня множество американских друзей, и, по правде говоря, нет ничего лучше их компании. Сразу оказываешься вовлечен в широкий круг новых и новых знакомых, никогда не остаешься в полном одиночестве, – затем он добавил: – Я уверен, что вы крепки духом; однако не пытайтесь взвалить на себя груз сверх необходимого, – он помолчал, а потом пояснил свои слова: – Несчастья случились с вами в юности, но вы не должны думать, что вся жизнь состоит только из несчастий и лишений. У вас есть право на счастье. Настройтесь на это. Принимайте любую форму, в которой к вам может прийти счастье.

– О, я приму любые его проявления! – отозвалась она почти весело. – И, мне кажется, в этом отношении я последовательна и каждый день принимаю нечто новое. Вот теперь это! – она улыбнулась.

– Отлично, если это так. Можете на меня положиться, – сказал этот великий человек. – Но, в конце концов, я лишь один из пятидесяти элементов. Нам надо собирать множество других. Не думайте о том, кто что знает. Я имею в виду – кто знает о нашей дружбе.

– Ах, вы хотите с кем-то повидаться! – воскликнула она. – Вы хотите увидеть кого-то способного обо мне позаботиться.

Он принял ее внезапный всплеск со спокойствием человека, желавшего показать, что он привык к спонтанной непринужденности ее молодых соотечественников, что готов даже к некоторой фамильярности, однако она почувствовала, что на этот раз ее свобода наткнулась на его молчание, и она немедленно задумалась, что бы сказать разумное и уместное. Возможно, именно на тему свободы, которая теперь представлялась ей полной.

– Конечно, это большое преимущество; пожалуйста, не думайте, что я этого не понимаю. Я могу делать все что захочу – буквально все на свете. Меня некому ограничивать, некому спрашивать о моих планах. Я могу веселиться до упаду. Не все в жизни радость, но многие люди, я знаю, хотели бы это испытать.

Казалось, он собирался задать вопрос, но потом решил не останавливать ее, и она немедленно продолжила, так как понимала, что стоит ему заговорить, и ее решимость ослабнет. Она просто раскрывалась перед ним, и такая откровенность едва ли могла быть уместна при других обстоятельствах. И все же она не могла избавиться от мысли, что ее слова забавляли его, по крайней мере, вызывали у него определенные чувства – да-да, именно чувства. Мелкие фрагменты мозаики складывались перед ним воедино, словно россыпь цветных стеклышек в давно позабытой детской игре.

– Итак, значит, если я буду делать все что заблагорассудится под этим солнцем, мне поможет…

– «Все что заблагорассудится под этим солнцем»? Хорошо.

Он принял ее слова легко, даже галантно, именно так, как она ожидала; но потребовалось некоторое время – минут десять или около того, – чтобы заметить условность конструкции. В данный момент условие заключалось в том, что для нее не было ничего невозможного; однако оставалось смутное ощущение, что ей непременно надо чем-то заняться. Они вместе сочли, что ей необходимо отважно и без всякого повода стремиться к приключениям, и в заключение – после многочисленных расспросов, выслушиваний, исследований, последовательность которых он выстраивал уверенно и умело, – бережно сохранили легкомысленную туманность перспектив, в числе которых было обсуждение поразительного варианта бессмысленного путешествия к Северному полюсу. Милли готова была отправиться на Северный полюс без колебаний, так что ее новому другу пришлось изменить привычке не отдавать приказов.

– Нет, – решительно заявил он, – я не хочу, чтобы вы прямо сейчас предпринимали нечто подобное; делайте все что угодно, только соблюдайте пару небольших предписаний от меня и позвольте мне через несколько дней посетить вас дома.

Это было замечательно.

– В таком случае вы познакомитесь с миссис Стрингем, – на самом деле она вовсе не думала, что это так уж обязательно.

– Что же, я не побоюсь встретиться с миссис Стрингем, – и он повторил это в ответ на ее вопрос. – Безусловно, нет. Я не отправляю вас в никуда. Англия – отличное, приятное, удобное, достойное место, здесь вам будет хорошо. Вы говорите, что можете делать все что захотите. Вы весьма обяжете меня, если будете умницей и так и станете поступать. С одной оговоркой: сразу же после нашей следующей встречи выберетесь из Лондона.

Милли подумала.

– В таком случае, может быть, мне вернуться на континент?

– На континент – отлично. Отправляйтесь на континент.

– Но как вы сможете наблюдать меня? Вероятно, – поспешила добавить она, – вы не желаете меня больше видеть?

Он был готов к этому, он вообще был готов ко всему: – Через некоторое время я последую за вами; хотя, если это вы не желаете меня больше видеть…

– Итак? – спросила она.

Только теперь он почувствовал, как она внутренне напряглась.

– Итак, посмотрим, на что вы способны. И к чему нас это приведет. Ни о чем не беспокойтесь. По крайней мере, вам не о чем беспокоиться. Это прекрасный редкий шанс.

Она встала, она уже усвоила, что он рекомендует ей отправиться в путешествие и что им предстоит еще одна встреча, так что можно уходить. Но у нее еще оставалась пара вопросов.

– Я смогу еще вернуться в Англию?

– Конечно! В любой момент. И если соберетесь, немедленно дайте мне знать.

– Да, так замечательно ездить туда-сюда, – сказала Милли.

– В таком случае рад буду, если вы вернетесь к нам через какое-то время.

Его слова тронули ее, и то, как он сдерживал ее нетерпение; все это было драгоценным даром, и ей было жаль, что встреча подходит к концу.

– Значит, вы не считаете, что я сошла с ума?

– Может, и сошли, – улыбнулся он, – но это совершенно нормально.

Она пристально посмотрела на него:

– Нет, это было бы слишком хорошо. Буду ли я в любом случае страдать?

– Нет.

– Значит, я могу нормально жить?

– Моя дорогая юная леди, – сказал ее знаменитый друг, – разве то, что я уговариваю вас предпринять, не является жизнью?

IV

Она вышла, и последние слова еще звучали в ее памяти, и когда она наконец перестала повторять их – она как раз уже была одна на просторной площади, – ей показалось, что только теперь она поняла их внутренний смысл. Это взволновало ее, она шла сквозь город, чувствуя сильный импульс – простой и непосредственный, который было так легко претворить в действительность. Теперь она точно знала, почему хотела пойти к доктору одна. Никто на свете не смог бы в полной мере разделить ее эмоциональное состояние; никто не был ей достаточно близок, чтобы стать компаньоном в этой прогулке и оставаться с ней рядом. Она буквально бросилась в этот поток, полагая, что единственной компанией тут может быть все человечество в целом, все люди вокруг нее, вдохновляюще безликие, и единственное пригодное для нее сейчас пространство – серая громада Лондона. Серая громада внезапно стала ее стихией; серая громада была ее избранным другом, на мгновение заполнив ее мир ощущением бытия, которое он открыл перед ней, – бытия, выбранного по собственной воле, немедленно обернувшегося к ней лицом. Она шла вперед, не чувствуя слабости, полная сил; и, по мере того как шла, она все больше наслаждалась своим одиночеством, потому что никто – ни Кейт Крой, ни Сьюзан Шепард – не захотел бы так стремительно идти рядом с ней. Она спросила его в конце разговора, сможет ли она дойти до дома пешком или ей следует избрать другой способ, и он ответил, вновь позабавленный ее экстравагантностью: «К счастью, вы активны по натуре, это прекрасно; наслаждайтесь этим. Будьте активны, но без глупостей – а вы совсем не глупы: будьте активны, насколько сможете и насколько вам самой нравится». Это стало финальным толчком, хотя по больше части порожденным ее собственным сознанием, странной смесью того, что она потеряла, и того, что было ей дано. Так чудесно было идти наугад и чувствовать, что потерянное и обретенное равны: с ней обращались – не правда ли? – словно в ее силах было жить; но ведь так не обращаются с человеком – или обращаются? – пока не становится ясно, что он умирает. Красота цветения ушла, словно тихое, протянувшееся из детства ощущение безопасности, совсем отчетливое; и она оставила его позади. Но красота идеи большого приключения, гигантского, неясного эксперимента или борьбы, в которую она могла ввязаться, принимая на себя ответственность, явилась перед ней, открывая иные перспективы. Как будто она сорвала с груди и отбросила в сторону некое привычное украшение, знакомый цветок, небольшую старую драгоценность, служившую деталью повседневного костюма; а потом встала и схватила странное оружие для защиты – мушкет, копье, боевой топор, – вероятно, странного вида, но требующее от нее максимальных усилий для управления им. Она словно ощущала это оружие за спиной и двигалась быстро и уверенно, как солдат на марше, – двигалась так, словно для ее посвящения в новый статус надо было срочно явиться на боевой пост. Она шла по незнакомым улицам, по пыльным замусоренным переулкам, между длинными рядами фасадов, на которые не попадал августовский свет; ей нравилось идти далеко и долго, и она даже хотела потеряться; порой на перекрестках она приостанавливалась, чтобы выбрать направление, а потом решительно устремлялась вперед, радостно ощущая свою активность. Это было совершенно новое удовольствие; она проявляла собственную волю – делала выбор безотлагательно; этот момент принадлежал только ей, как и все, что ее окружало, это было новое начало; и она в самом деле не заботилась тем, не доставляет ли ее долгое отсутствие поводов для тревоги Сюзи. Наверное, Сюзи уже вместе с прислугой отеля задается вопросом, что с ней сталось; как могла она так увлечься диковинами магазинов. Милли чувствовала, что только теперь перед ней были истинные диковины: она смотрела на свое отражение, на ритм своих шагов как будто со стороны, чужими глазами. Она была окружена не причудливыми девушками из Нью-Йорка, облаченными в приглушенные тона, укутанными в соболя, неуверенно ступающими в неудобной обуви, экстравагантными; с любопытством и восторгом она вглядывалась в боковые улочки, смотрела на нищих детей, лоточников с тележками, на трущобы, по-прежнему ощущая невидимый мушкет за плечом, и все это было ново, свежо и похоже на боевую тропу. Опасаясь переиграть в этой роли, она периодически вступала в разговоры с прохожими, спрашивала дорогу; и хотя все это помогало ей уловить предвестие приключений, она предпочитала не думать, куда идет. Трудность состояла в том, что она случайно поняла, где находится; она вышла к Риджентс-парку, вокруг которого она два-три раза величественно проезжала с Кейт Крой в экипаже. Но теперь она решила углубиться в него; он был реальным, настоящим местом, расположенным в стороне от роскошных прогулочных тропинок, в самом центре его она обнаружила участки вытоптанной травы. Еще там были скамейки и грязноватые овцы; какие-то люди играли в мяч, их голоса раздавались в густом воздухе; кто-то бродил по парку, как и она сама; несомненно, в этом месте были еще сотни других людей. И это общее место, общее волнение, насыщавшее угрюмость пространства, составляли ли они практическую сторону жизни? Все эти люди могли жить; как и она, они не раз слышали об этом; она присматривалась к ним – гуляющим, сидящим, обменивающимся информацией – и чувствовала, как все изменилось, стало непривычным, обрело чуть иную форму, узнаваемую и напоминающую благословенную старую истину, что все они жили бы, если бы смогли. И что она разделяла с ними, так это желание сидеть в компании других людей; она так и сделала – опустилась на свободную скамью, отказавшись от мысли выбрать стул – он показался ей слишком жестким, так что она предпочла пожертвовать превосходством уединения.

Последние остатки превосходства вскоре покинули ее, потому что она вдруг обнаружила, что устала гораздо больше, чем предполагала. Это и очарование ситуации самой по себе заставили ее задержаться и отдохнуть; мысль о том, что никто на свете не знает, где она, была неожиданно соблазнительна. Такое случилось с ней впервые в жизни; всегда кто-то, хотя бы кто-то знал о том, где она находится в каждую минуту ее существования; и вдруг ей показалось, что все это прежде была не жизнь. Следовательно, жизнь – это нынешнее состояние, и ее знаменитый друг пожелал ей именно такого опыта. Также он пожелал ей избегать чрезмерной изоляции – такой, как сейчас; впрочем, он ведь говорил об отсутствии у нее глубокого интереса к жизни. Она пришла к выводу, что он хотел от нее обращения к разнообразным, многочисленным источникам; и пока она сидела и сидела, ей становилось все яснее, что он действительно показал ей новый способ опоры. Если бы она выстроила систему сама, то назвала бы ее, наверное, подпорками – костылями для слабого; и она все думала и думала, перебирала доказательства того, что он обращался с ней именно как со слабой. Конечно, она и пришла к нему слабой – но теперь перед ней открывалась иная надежда, указанная им, она стала свободной молодой львицей! Что озадачило ее, так это внезапное осознание, что он, по сути, ничего определенного ей не сказал: она утешалась чувством, что он умело уклонился от этого. Однако она размышляла: не думает ли он, что сможет не говорить ничего прямо до самого конца? Взвесив все доводы, она увидела в этом некоторую несправедливость. В столь необычный момент Милли обдумывала многие внезапные вопросы; но, прежде чем снова пуститься в путь, она с удовольствием пришла к некоему упрощению. Например, самым странным было накатившее чувство, что, если задуматься, он мог «ускользнуть» в одни двери, но войти с поразительной благотворной несправедливостью в другие. Она задержалась, напряженно обдумывая, чего он хотел добиться, не преследовал ли он цели стать ее другом. Не напоминает ли это ситуацию, когда женщины говорят о дружбе, отрицая, что на самом деле хотели бы гораздо более интимных отношений? Когда они начинают выстраивать отношения с мужчинами, за которых никак не могут выйти замуж. У нее ведь не было оснований предполагать, что сходным образом ведут себя врачи в отношении тяжелобольных, которые не могут стать их пациентами: она была почему-то уверена, что ее доктор – как бы глупо это ни звучало – был искренне тронут. Проклятый мелкий факт – если можно в данном случае говорить о проклятии: она могла бы поверить, что он неожиданно и вопреки здравому смыслу испытал к ней истинное расположение. Она пришла к нему не затем, чтобы нравиться, она пришла, чтобы он рассудил трезво о ее состоянии; и он был по-настоящему великий человек, он делал это профессионально, оценивал не только ее, но и свои суждения. Он мог бы понравиться ей, но это совсем другое; сейчас ей важнее всего было найти возможность примирения с трезвой оценкой. И все же странная смесь чувств и мыслей, овладевшая ею, не была, как говорится, финальной волной милосердия – леденящей, но омывающей душу и приносящей утешение.

Озарение пришло внезапно, когда все остальные мысли были уже обдуманы. Она спрашивала себя: почему, если ее случай был таким безнадежным – а она знала, что это так, – он стал говорить с ней о том, что она могла бы «сделать»; или почему, с другой стороны, он придавал такое значение институту дружбы? С обретенной в одиночестве ясностью и остротой восприятия – остротой, пришедшей посреди Риджентс-парка, – она нашла ключ к пониманию: либо она имела значение, и тогда она больна; либо не имела, и тогда с ней все в порядке. Он действовал так, словно она имела значение, пока не пришлось доказать обратное. Очевидно, что человек в его положении находится под огромным давлением и вынужден порой быть непоследовательным, и в этом заключается его мастерство, применяемое в особых случаях. Теперь она ясно видела, в какой момент от трезвого суждения совершается переход к снисходительности. Но именно это рассуждение давало ей ощущение простоты. А то, что он дал ей почувствовать себя особенной, вызывало волнение. Он не знал – не мог знать, – что она была дьявольски умна, умна в том смысле, который бывает свойственен подозреваемым, подозрительным, осужденным. В некотором роде он признал это, проявив интерес к ее комбинациям, ее чудной нации, чудным потерям, чудным приобретениям, чудной свободе и, несомненно, более всего, к ее чудным манерам – чудным, как у всех американцев в их лучших проявлениях, без вульгарности, он принял это, проявив дружелюбие и помогая ей преодолеть барьер. В его признании этих причуд было сочувствие, которое он позволил себе проявить; но действия его были разоблачительными, обнажающими правду, выставляющими все напоказ. Они подводили ее к самому краю, и она со своими счетами и способностью платить за все оставалась всего лишь бедной девочкой, с широко открытыми глазами глядевшей на огромный город. Милли должна была платить, платить за свое будущее, за все, что ей предстояло впереди, отбросив прежнюю жизнь, разбившуюся на куски. Безусловно, великий человек не планировал вызвать у нее такое чувство. Что же, теперь ей пора домой, как бедной девочке, а дальше будет видно. В конце концов могут найтись новые пути; бедная девочка тоже способна думать. Она огляделась: взглянула на свои ноги, на меланхоличную разношерстную публику в парке – некоторые были настолько меланхоличны, что предпочитали лечь животом на траву, игнорируя все вокруг, спрятавшись в собственные мысли; она еще раз огляделась, размышляя о двух сторонах реальности, оставлявших так мало пространства воображению. На поверхностный взгляд, поразительно было то, что человек сможет жить, если того желает; но более увлекательно, волнующе и соблазнительно то, что он будет жить, если сможет.

В течение двух-трех дней после этого она находила особое удовольствие в том, что у нее была тайна от Сюзи; и это была не просто забава – хотя и она тоже, – но и своего рода контрмера против советов великого доктора. Его забота о ней – если и была таковая – внезапно сделала ее безответственной, обращенной внутрь себя; и она наслаждалась безнаказанностью, сознавая, что у нее есть новое основание для тайны или, по крайней мере, для догадок. Она хотела, чтобы миссис Стрингем постаралась и попыталась восстановить маршрут ее долгой независимой прогулки, и это придавало ей циничное чувство превосходства. Однако компаньонка не справилась с задачей, подставляя себя под огонь критики, весьма чувствительной, на протяжении целого часа, что заставляло предположить, что Кейт сдержала слово. Могла ли она, руководствуясь благородными мотивами, избавить бедную Сюзи от тревоги и дать прямой совет? Однако надо уточнить, что, помимо воспоминаний о внятности и определенности обещания Кейт, Милли находила это проявлением общей добродетели. Если Сюзи в момент кризиса проявляла подозрительное смирение, так она всегда была подозрительно смиренна, но в данный момент нужна была особая, почти чрезмерная добродетель. Девушка понимала, что временами она впадала в необъяснимое, неодолимое почтение – и это, даже ненамеренно, нарушало их привычную близость, атмосферу доверия. Словно это было напоминанием о хороших манерах, о светском этикете, и это помогало молодой даме сохранять точные критерии оценки ситуации. Она определенно знала, хотя и не могла это доказать, что подобное обращение с ней, как с принцессой, было для подруги непременным условием, проявлением склада ума; а потому она не могла избавиться от мысли, что компаньонка следовала твердым правилам. Сьюзан читала много исторических трудов – Гиббона, Фруде и Сен-Симона; она обладала высочайшим стилем и классом и верила в социальные различия внутри общества, и когда молодая дама, изнеженная и привыкшая к опеке, с неизбежной иронией реагировала на подобные установки, отвечала ей с величием и нарочитой кротостью, достойными византийских церемоний. Если бы все могли быть такими византийцами! Разве тогда хитрость не управляла бы миром? Милли вынуждена была уступать ей – ведь Сьюзан вела себя так изящно – на византийский манер. Она была словно персонаж из сочинения Гиббона, который никогда не раскрывает свои тайны. Ни тайны Милли, ни свои собственные! В любом случае Сьюзан оказывалась более изощренной и элегантной, как будто сошла с равеннских мозаик. Сьюзан напоминала фарфоровую фигурку, и для нее моральные сомнения, цинизм представлялись настоящей пропастью. Пуританские принципы ее были незыблемы! Суровые поколения предков сделали миссис Стрингем способной добиваться своего и не уступать давлению.

Кейт Крой прямиком отправилась в отель – сразу после ужина; она ехала на двуколке, которая оказалась очень быстрой, так что ей все время казалось, что вот-вот случится авария. Милли была одна, она сидела в роскошно обставленной гостиной и выглядела византийской затворницей в странном приглушенном вечернем свете – вероятно, такой эффект создавали открытые французские окна, выходившие на балкон, пафосно нависавший над главным входом, так что Кейт, расплачиваясь с кебменом, могла разглядеть силуэт Милли в комнате. Ей пришлось ждать шиллинг сдачи, и за это время Милли посмотрела вниз и заметила ее, так что они обменялись молчаливыми взглядами и улыбками, кивнули друг другу, словно обе разом вспомнили о событиях того утра. Именно из-за них Кейт теперь приехала, и Милли успела настроиться на разговор, пока подруга поднималась в ее номер. Что было совершенно бесспорно и безгранично, так это совершенный образ блистательной молодой дамы, столь красивой в своем нетерпении, такой свободной – и, значит, свободной в общении с мистером Деншером. Должно быть, так она смотрела на него – и именно так обращалась к Милли, словно руководствуясь необычной способностью смотреть глазами человека, находящегося далеко. Это впечатление длилось, как обычно, не долее пятидесяти секунд, но и этого было достаточно для сильного эффекта. Точнее, для нескольких эффектов, которые следует выстроить в определенном порядке. Первое, что поражало Милли, казалось ей абсурдным, так это мысль, что девушка может так смотреть на мужчину, с которым ее ничто не связывает; второе – что к моменту, когда Кейт зашла в комнату, Милли пришла к заключению о том, какое значение все это имеет для нее самой.

Она использовала свое открытие немедленно – в качестве прямого и честного ответа на искренний вопрос Кейт: «Как дела?» Конечно, вопрос этот отражал беспокойство Кейт, вызванное утренней сценой, но важны были и мудрые уроки знаменитого доктора, и вновь обретенная тяга Милли к новостям – даже некоторый дискомфорт, если ничего нового не происходило, и ее готовность к новым формам жизни. Она не могла сказать, что это было, откуда взялась решимость; лучше всего для описания ее чувств было бы назвать их яркими впечатлениями от всего, что подруге казалось само собой разумеющимся. Контраст между произвольным количеством возможностей, запутанных, как лабиринт, по которому она пыталась проложить путь, и моментом, когда дружба внезапно обретает очертания в новом свете, помогал ей прийти к выводу, что ей, собственно, абсолютно нечего сказать в ответ. Кроме того, было, конечно, еще кое-что: влияние в ключевой точке, еще более смутное. Поднимаясь, Кейт утратила тот взгляд, заставлявший Милли переживать столь сильные чувства и обдумывать их значение – никогда прежде она не пыталась осмыслить столь многое разом; тем не менее во всем расцвете и силе Кейт оставалась той самой «красивой девушкой», превосходившей остальных, «красивой девушкой», которой Милли была благодарна за дружбу и которой сейчас готова была пожаловаться, исповедаться. Она никогда в жизни не болела; великий доктор никогда не исследовал ее состояние; и теперь она непринужденно, с практичной невинностью спрашивала о том, что для подруги представляло вопрос жизни и смерти. Нервы Милли были напряжены до предела, ее охватила внутренняя дрожь, так что накопившаяся за годы «пыль» осыпалась, обнажив суть вещей. Еще не зная сама, что ответит, она заговорила, свободно, не осознавая обмана, хотя с легким ощущением знаменитого «умысла», о котором читала и слышала прежде, и произнесла то, что советовал ей говорить врач:

– О, все в порядке, он замечательный.

Кейт была великолепна, и теперь Милли стало ясно, что она ни слова не сказала миссис Стрингем, как и обещала.

– Ты имеешь в виду, что все это было абсурдной выдумкой?

– Абсурдной, – так легко было сказать это слово, но в результате девушка почувствовала, едва произнесла его, что сделала нечто во имя собственной безопасности.

Кейт уточнила:

– Не о чем волноваться?

– Совершенно не о чем. Небольшое наблюдение, но ничего опасного или, по крайней мере, причиняющего неудобства. Я могу жить как хочу, – так чудесно было сказать это и представить, как все-все становится на свои места.

Но еще прежде, чем Милли сама в полной мере приняла сказанное, Кейт обняла и поцеловала ее.

– Дорогая моя, вы просто прелесть! Это так замечательно! Я была уверена, что все будет хорошо, – и она переспросила: – Можете делать все что захотите?

– Именно так. Разве это не прекрасно?

– Ловлю на слове! – с торжеством воскликнула Кейт. – А что вы хотите делать?

– В данный момент просто наслаждаться. Наслаждаться, – Милли просияла, – избавившись от груза прошлого.

– Конечно, теперь, когда вы знаете, что с вами все в порядке.

Кейт произнесла это медленно, словно тщательно подбирала слова.

– Теперь, когда я знаю, что со мной все в порядке, – повторила Милли.

– Но, конечно, нет смысла теперь оставаться в Лондоне. Он же не может требовать от вас этого, – продолжала Кейт.

– Разумеется, нет. Я намерена путешествовать.

– Только не в края с ужасным климатом – и не на эту скучную Ривьеру?

– Нет-нет, только туда, куда сама захочу. Исключительно для удовольствия.

– Вот это да! – Кейт выразила восторг почти фамильярно. – И какого рода удовольствия?

– Наивысшего, – улыбнулась Милли.

Подруга важно кивнула:

– И что же будет наивысшим?

– Ну, у нас есть шанс решить эту загадку. Вы должны помочь мне.

– Что бы я хотела сделать, так это помочь вам, – заявила Кейт, – с момента нашей первой встречи. Мне нравится то, что вы сказали. Итак, при условии, что перед вами открыты все пути, чем я могу помочь?

V

В конце концов Милли и вправду не могла сказать; дело зашло так далеко к моменту прихода гостьи, и она понимала теперь, насколько сильна. Она могла вынести все, хотя сознавала, как медленно и постепенно уходит время, час за часом, и как мало часов ей остается. На самом деле она лишь ждала следующей встречи с сэром Лукасом Стреттом, после которой собиралась действовать по собственному плану, который уже сложился. Поскольку он хотел встретиться с Сюзи, нужно было обеспечить ему свободный доступ, а затем, возможно, он сам поймет, как себя вести. Они могли уладить свои вопросы между собой, а если это потребует от нее некоторых усилий, они смогут обратить это ей на пользу. Если он пожелает вдохновить Сьюзан Шепард еще более высокими идеалами, он сможет сделать это. Если в итоге будет достигнута некая восторженность, что же, она сможет принять и это, как специально приготовленное и поданное блюдо. Он обсуждал с ней ее аппетит и вкус к жизни, но восторженность, обожание, как она теперь понимала, отлично сочетается с ее аппетитом. Тучный, жадный, алчный – подходящие определения: в любой компании она жаждала знаков внимания. Следующий день после ее одинокой прогулки по Лондону был одним из двух-трех последних в этом городе; и вечер этого дня должен был стать решающим. К этому времени люди разъехались, и многие из тех, кто откликнулся на карточки с приглашением, вполне искренне намеревались прийти, но позднее оказались далеко, их планы поменялись; однако в меньшей степени это касалось членов близкого круга миссис Лаудер и лорда Марка – Милли и ее спутница уже научились различать их по именам. Таким образом, идея большого приема провалилась, но можно было устроить особый вечер для избранной публики. Одним из приглашенных в последние дни был и доктор, он прислал Милли записку с подтверждением; они договорились, что смогут поговорить наедине, но миссис Лаудер и Кейт скажут, что он зашел попрощаться. Тетя и племянница пообедали с гостьями без посторонних, обстановка была домашней и непринужденной – настолько непринужденной, насколько позволяло обсуждение темы дальнейшего путешествия и приема, назначенного на абсурдно позднее время с точки зрения светского сезона. Сэр Люк должен был появиться на следующее утро, и у Милли был разработан план, как избежать возможных осложнений.

Вечер выдался жарким и душным, и было уже поздно, когда четыре дамы собрались в отеле, окна, выходящие на балкон, по-прежнему оставались открытыми, пламя свечей за розовыми абажурами, заботливо установленными обслугой, почти не колебалось, все казалось безжизненным в конце сезона. Они сошлись на том, что в этот день Милли не обязана была прилагать усилия, чтобы подниматься по социальной лестнице, которая сама склонялась ей навстречу, и не будет выходить, а миссис Лаудер и миссис Стрингем примут основную нагрузку на себя, в то время как Кейт Крой побудет с Милли и дождется возвращения старших дам. Милли была рада отправить Сьюзан Шепард; она видела, что та была горда и довольна возможностью выйти в свет еще раз, и, когда миссис Стрингем садилась в экипаж, с удовлетворением отметила изящество движений и прямую спину, чуть качнувшуюся вперед, словно на волнах отлива. Если для тети Мод вариант взять с собой забавную подругу новой американской девушки вместо самой новой американской девушки был далеко не идеальным, ей хватило выдержки и такта, чтобы не показать этого, а быстрый и практичный ум позволил и в этом найти небольшое преимущество. Она действовала уверенно, жизнерадостно, свободная от иллюзий, она даже призналась бедной Сюзи – доброжелательно, но честно, – что огорчена. Когда миссис Стрингем заметила, что ее собственный свет был лишь отраженным, хотя и достаточно сильным, что ее ценили, но, скорее, в общем контексте, тетя Мод бросила в ответ: «Ну, дорогая, ты лучше, чем ничего». Более того, Милли в этот вечер поняла, что тетя Мод подразумевала некую весьма определенную цель. Прежде чем отправляться, миссис Стрингем зашла не то за шалью, не то за каким-то другим аксессуаром, и Кейт, которой уже не терпелось, чтобы дамы покинули отель, вышла на балкон и постояла там, невидимая со стороны, глядя на погружающийся в сумерки Лондон и на звезды, на огни улицы, на паб на углу, перед которым стояла измученная лошадь, запряженная в кеб. Миссис Лаудер воспользовалась моментом: как только она заговорила, Милли сразу почувствовала, что это неспроста.

– Дорогая Сьюзан говорила, что в Америке вы встречали мистера Деншера, о котором я вас прежде не спрашивала, как вы могли заметить. Но не хотите ли вы сказать мне что-нибудь о нем? – ее красивый голос звучал приглушенно, но с привычными богатыми модуляциями, и Милли после краткой напряженной паузы догадалась, в чем причина обращения. – Если вы будете упоминать его имя в разговоре с ней, – тетя Мод кивнула в сторону окна, – возможно, выясните, собирается ли он возвращаться?

Теперь многое для Милли обрело смысл, просто удивительно, думала она впоследствии, что она смогла в тот момент сопоставить так много деталей сразу. Она улыбнулась холодно.

– Но я не знаю, почему для меня должно быть важно что-то «выяснять», – по мере того как она говорила, картина продолжала разворачиваться перед ее мысленным взором, ее поразило, сколь многое она теперь могла бы сказать, так что она постаралась ответить быстро, чтобы сказать как можно меньше. – Если, конечно, вы не имеете в виду, что это важно для вас, – она заметила, что тетя Мод смотрит на нее холодным пристальным взглядом, и это побудило ее немедленно добавить: – Знаете ли, я даже не упоминала его имя в разговорах с ней, так что если я должна сделать это теперь…

– Да? – миссис Лаудер ждала.

– Ну, она может поинтересоваться, почему я делаю из этого некую тайну. Кстати, сама она тоже о нем не упоминала, – продолжила Милли.

– Нет, – дама отвечала медленно, словно взвешивая каждое слово, – она и не станет. Как видите, если кто и делает из этого тайну, так это она.

Да, Милли видела теперь, и этого было для нее слишком много.

– Конечно, у нее нет для того особых причин. А как вы полагаете, он вернется?

– Думаю, это зависит от его занятости; и я сама хотела бы знать нечто определенное.

– Значит, вы спросите у нее?

– Но мы же никогда не говорили о нем!

Милли смогла перевести дыхание, обеспечив себе паузу, пока собеседница была озадачена.

– Вы хотите сказать, что не одобряете ее знакомство с ним?

Тетя Мод уже успела подготовить к бою новые орудия: – Я не одобряю ее общения с бедными молодыми людьми. Она сама этим не интересуется. – А он интересуется слишком сильно?..

– Слишком сильно, слишком сильно. И мои опасения, – сказала миссис Лаудер, – заключаются в том, что он буквально осаждает ее. Она себе на уме, и я не хотела бы ее беспокоить. Честно говоря, – она придала голосу доверительность и мягкость, – мне он совсем не кажется подходящим человеком.

Милли собрала все силы, чтобы достойно и спокойно парировать:

– Но я-то что могу сделать?

– Вы можете выяснить, что происходит между ними. Если я попытаюсь сделать это, – пояснила миссис Лаудер, – получится, словно я подозреваю их в обмане.

– А вы не подозреваете. Не подозреваете, что они вас обманывают, – поддразнила ее Милли.

– Ну, – произнесла тетя Мод, ее прекрасные светло-карие глаза на миг затуманились, вопросы Милли завели ее гораздо дальше в откровенности, чем она рассчитывала, – Кейт прекрасно осведомлена о моем отношении к ней, и в настоящее время я забрала ее к себе, чтобы она пожила со мной, если вы понимаете, о чем я говорю, и я вполне доверяю им. Так что мое отношение не должно примешиваться к теме. В конце концов мистер Деншер в определенном смысле мне даже нравится, – короче говоря, она всем видом показывала, что вынуждена обратиться за помощью, вопреки собственному желанию, и она энергично обмахнулась веером, словно отгоняя сомнения и подозрения.

На некоторое время это помогло обеим выдержать паузу, так что Милли смогла собраться с мыслями и выделить для себя главное:

– Значит, он вам нравится?

– О, дорогая, конечно. А вам?

Милли заколебалась, вопрос оказался внезапно резким, и нервы ее дрогнули. Она едва собралась с духом, но впоследствии смогла порадоваться тому, что не позволила себе проявить чувства, быстро справилась с волнением и из пятнадцати возможных ответов выбрала тот, что в наилучшей степени отвечал ее собственным интересам. Она потом почти гордилась собой, потому что в критический момент так весело и уверенно улыбнулась и сказала:

– Конечно, я трижды видела его в Нью-Йорке.

Эти простые слова дались ей с огромным трудом – потом, наедине с собой, она призналась себе в этом. Ночью она лежала без сна и вспоминала все происшедшее, с удовольствием повторяя, что ни разу не отклонилась от избранной линии, не допустив нарочитого безразличия и не предприняв фальшивых попыток утверждать, что впечатление было незначительным. Более того, для миссис Лаудер ее простые слова оказались самыми верными; это было видно по смеху, заметному облегчению и естественной интонации, с которой она отреагировала на них:

– Моя дорогая американка! Люди могут быть очень хорошими, но недостаточно хорошими в каком-то особом контексте.

– Да, – согласилась девушка, – хотя я полагаю, что очень хорошо, когда человек движется к тому, что наметил для себя целью.

– О, дитя мое, потребовалось бы слишком много времени, чтобы описать вам все свои цели! Мне хотелось бы всего и сразу – и для вас тоже, знаете ли. Но вы видели нас, – добавила тетя Мод, – и понимаете, что мы из себя представляем.

– Ах, – вздохнула Милли, – я совсем не понимаю, – внезапно она и вправду почувствовала, что все тонет в тумане. – Но если нашей подруге он не нравится…

– Следует ли мне соблюдать ее интересы, не вмешиваясь в ее дела? – миссис Лаудер ухватила самую суть вопроса. – Дорогая моя, как вы только можете спрашивать об этом? Поставьте себя на ее место. Она согласна со мной, но на своих условиях. Гордая молодая женщина – это гордая молодая женщина. А гордая старая женщина… ну, вот я такая. Мы обе очарованы вами, и вы могли бы нам помочь.

Милли решила уточнить:

– Правильно ли я вас понимаю, что мне следует спросить ее напрямую?

И только тут тетя Мод предпочла отступить:

– О, если у вас есть причины не делать этого!..

– Не то чтобы у меня было много причин, – улыбнулась Милли, – но одна найдется. Если я так вот внезапно заявлю, что знакома с ним, что она должна подумать о том, почему я прежде его не упоминала?

Миссис Лаудер посмотрела на нее с откровенным недоумением:

– А почему вас беспокоит, что она подумает? Вы имеете право быть скрытной.

– О, безусловно, – быстро отреагировала девушка.

– Кроме того, – продолжала дама, – я лишь предлагаю вам следовать собственной линии поведения, насколько я знаю о ней от Сьюзан.

– Да, это основательная причина.

– На мой взгляд, – с нажимом сказала миссис Лаудер, – Кейт не так глупа, чтобы не понимать ситуацию. Вы вполне можете сообщить ей, что я просила ничего не говорить.

– А могу я сообщить ей, что вы сейчас попросили меня сказать?

Миссис Лаудер задумалась, но, как ни странно, эта идея не огорчила ее.

– А вы можете сделать это без…

Милли почти устыдилась того, что создает так много трудностей.

– Я сделаю все, что в моих силах, если вы будете так добры сказать мне еще кое-что, – она помедлила – ее разбирало любопытство, но она сдерживалась. – Он пишет ей?

– Дорогая моя, это именно то, что я хотела бы узнать, – миссис Лаудер наконец стала проявлять нетерпение. – Немного настойчивости, и я уверена, что она вам все расскажет.

Даже теперь Милли не отступала.

– Немного настойчивости с вашей стороны, – она улыбнулась и, не давая собеседнице времени отреагировать, продолжила: – Дело в том, что, если он пишет, она ему отвечает.

– И к чему такие тонкости?

– Это не тонкости; мне кажется, что все просто, – сказала Милли. – Если она отвечает, она могла упомянуть обо мне.

– Да, весьма вероятно. Но что это меняет?

Девушка подумала, что неспособность собеседницы понять смысл этого нюанса вполне естественна.

– Это меняет ситуацию: он мог написать ей в ответ, что знаком со мной. А это, в свою очередь, – пояснила Милли, – делает мое молчание довольно странным.

– И в чем же странность, если она сама не давала вам повода для этого? Эта странность, – призналась тетя Мод, – существует только в вашем воображении. А вот ее скрытность и вправду удивительна.

– Вот мы и подошли к самому главному! – сказала Милли.

Миссис Лаудер ответила тоном, который поразил девушку:

– И что же, это вас смущает?

Прямой вопрос заставил ее ощутить непоследовательность своей позиции, взглянуть в лицо правде.

– Вовсе нет!

И она тут же почувствовала необходимость самооправдания; короче говоря, ей захотелось сказать, что она в конечном счете очень обязана. Однако в это мгновение она ощущала вторжение извне. Прежде всего со стороны миссис Лаудер, которая заранее настроилась на то, чтобы вынудить ее зайти как можно дальше. Милли никогда не могла понять ее мотивы по выражению лица – оно всегда оставалось нейтральным, безмятежным и холодно-приветливым. Она могла говорить нечто приятное, но смотрела при этом твердым прямым взглядом; однако если она говорила нечто жесткое, то не пыталась смягчить это, изменив выражение лица. Тем не менее сейчас что-то взволновало ее и смутно проступило на лице – нечто вроде приливной волны, прорывающейся через волнорез. Она заявила, что если ее просьба утомляет молодую подругу, то она этого вовсе не желала; в то же время перемена тона красноречиво указывало молодой подруге, что именно этого она и желала. Милли могла признать – она всегда склонна была проявлять понимание, – что отчасти собеседница жалеет о разговоре; и эта мысль была для девушки неожиданной: она подтверждала, что Кейт, скрывая от нее свою тайну, была при этом с ней вполне честна. Тетя Мод совершенно ничего не знала про Кейт и приписывала ей собственные черты характера. И лучшей среди них она сама считала способность в любой момент проявлять интерес к нуждам других людей, убежденная, что тем самым проявляет к ним дружелюбие и чистосердечие. В этот момент дама воскликнула, что Милли, должно быть, придает их разговору гораздо больше значения, чем сама она в него вкладывала, и это замечание резануло слух девушки как еще одно проявление внезапной слабости. Стоило проявить неосторожность, и кто-нибудь непременно заявлял: «Это важно для тебя!» Но на самом деле подразумевалось, что важно это не для нее, а для другого человека.

– Рада буду помочь вам; тем более что речь идет о том, чтобы помочь одновременно и Кейт, – торопливо сказала Милли; тем временем взгляд ее скользнул по комнате в сторону темноты балкона, на который вышла молодая подруга. Ей не терпелось поговорить с ней, она буквально дрожала от предоставленной ей возможности; чтобы скрыть волнение, она поменяла тему, заметив с легкой иронией: – Сколько же усилий Сюзи вкладывает в то, чтобы приукрасить себя!

Тетя Мод пристально глянула на нее, словно оценивая реакцию. Светло-карие глаза словно физически давили на нее с подчеркнутой, нарочитой доброжелательностью.

– Пусть все идет само собой, дорогая моя. Так или иначе, вскоре все прояснится.

– Если он вернется, безусловно, все прояснится, – ответила Милли после короткой паузы. – Он ведь наверняка сочтет нецивилизованным вернуться и не нанести мне визит. Что же, – тут же продолжила она, – пусть так и будет. Дело ведь не только в Кейт, но и в нем. Хотя, – она слегка улыбнулась, – он может не застать меня здесь.

Вопреки собственному желанию, она была глубоко заинтересована в том, какого мнения придерживается собеседница; ее словно вела рука судьбы, и она никак не могла сопротивляться ей – примерно так же, как это было в разговоре с доктором.

– Вы намерены избегать его?

Она почти отмахнулась от такого предположения:

– В таком случае поговорите с Кейт напрямую.

– Вы собираетесь избегать ее? – миссис Лаудер была въедлива в расспросах, и они все еще ждали Сюзи, задержавшуюся в соседней комнате, где они обычно ужинали.

Внезапно, в одно мгновение, Милли ощутила, как все, что она слушала, обдумывала, переживала, сконцентрировалось в одном вопросе – но еще не закончив произносить его, она поняла, как пресно он звучит:

– А вы сами считаете, что он связан с ней определенными отношениями?

Тетя Мод услышала ее – по-настоящему услышала, уловив не только слова, но и тон, который выражал то, что Милли предпочла бы скрыть; некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. В это время вошла миссис Стрингем и спросила, куда делась Кейт; и стоило ей спросить, молодая леди появилась перед ними. Она была видна в открытом окне – замерла и смотрела на них, а затем тетя Мод как-то слишком громко выдохнула: ш-ш-ш! Не теряя ни секунды, миссис Лаудер решила предвосхитить любые проблемы, полностью переключившись на Сюзи и поспешив покинуть отель вместе с ней; однако слова Милли о том, чтобы напрямую поговорить с племянницей, оказались важными для самой девушки, потому что относились и к ней самой. Прямота, какой бы она ни была, ей нравилась; но в данном случае ничто не могло быть прямее уклонения от темы. Кейт оставалась в проеме французского окна – красивая, прямая, свет подчеркивал изящество ее фигуры, летнюю простоту и легкость наряда. Учитывая расположение балкона и расстояние, Милли не опасалась, что подруга слышала их разговор, но теперь она внимательно скользила взглядом по комнате. После небольшой паузы Кейт сочла, что видела достаточно. Внимательный взгляд свидетельствовал о том, что она чувствовала себя совершенно уверенно, – и это казалось Милли предельно подходящей характеристикой девушки, хорошо знакомой с Мёртоном Деншером. Еще несколько секунд, и она чуть заметно расслабилась, сохраняя, впрочем, привычную остроту восприятия. Кейт ничего не сказала, но Милли пришла к выводу, что он вернулся, что он в Лондоне, возможно, совсем рядом, а значит, и речи быть не может о том, что Милли заговорит о нем напрямую.

VI

Нет сомнения, что в течение следующего часа эта странная форма прямоты казалась Милли достаточной, но позднее она подумала, что вплоть до возвращения старших дам общение с подругой вышло странное, она сама не могла описать его характер, но постаралась не усугублять ситуацию. Как она поняла только впоследствии, после долгого испытания следующим рассветом, их затянувшаяся вечерняя игра сдерживалась лишь попытками сохранить показной комфорт. За этим скрывались случайные вспышки и проблески, не прорывавшиеся на поверхность. Прошло три минуты, прежде чем Милли поняла, что она не сможет сделать ничего из того, о чем просила ее тетя Мод. Она знала это прежде всего по тому сиянию, которое объединяло ее с молодой леди и с сэром Люком Стреттом. Ее настораживало, что она – в силу безразличия, застенчивости, храбрости, щедрости – все еще находилась в зависимости от других; всегда получалось, что решение принимала не она, а кто-то другой, у кого в руках был ключ от замка или контроль над плотиной. Кейт, например, могла в любой момент отворить шлюзы и открыть путь потоку во всей его мощи – потоку, который состоял из поступков Милли. Каким невероятным образом Кейт рассчитывала стать еще интереснее, чем была? На протяжении вечера Милли несколько раз чувствовала, как у нее перехватывает дыхание от восхищения. Если бы она не была уверена, что подруга не слышала ни слова из ее разговора с миссис Лаудер, Милли могла бы предположить, что очаровательная Кейт чувствует опасность. Вероятно, это была чистая фантазия, но пока они сидели вместе, вели незначительный диалог, возникала атмосфера жизнерадостности и бодрости, пусть даже за счет других фантазий, которые множились и сгущались. Они сидели вместе, но Кейт во время разговора двигалась больше обычного, пребывала в оживлении, придававшем ей очарование с оттенком легкой небрежности, время от времени она вставала, говорила медленнее, ходила туда-сюда по комнате, и складки воздушного платья взлетали при резких поворотах – хозяйка номера не могла не любоваться ею в эти минуты.

На приеме в Мэтчеме миссис Лаудер сказала Милли, что обе девушки – гостья и ее племянница, – как союзницы, могли бы покорить весь мир; но хотя разговор был туманным и светским, теперь Милли вкладывала в него новое содержание. Что касается Кейт, она и без союзников могла бы покорить кого угодно, но Милли Тил мало интересовалась миром, с которым не слишком часто сталкивалась, так что если у кого и были проблемы, так это у нее. На этом основании она, без сомнения, должна была принять на себя долю ответственности за покорение мира: ей следовало оказывать поддержку действиям Кейт – таким образом, каждая из них на свой лад отвечала ожиданиям тети Мод. Короче говоря, так обстояли дела – в запоздалом ретроспективном свете напоминая репетицию будущей большой драмы. Милли вела себя с уверенной элегантностью, покорившись знанию ситуации, она чувствовала, что и вправду может быть полезна. Кейт без труда принимала свою роль, и, судя по всему, с благодарностью; она заново принимала ее с каждой долгой, неспешной прогулкой, когда их отношения становились прочнее, и уступки Милли и готовность ее следовать за подругой вполне соответствовали характеру Кейт. Все явно читалось и в их нынешнем разговоре в течение часа, пока атмосфера зачарованности не была нарушена, – если задуматься, это произошло в силу обстоятельства не то чтобы аномального, из-за того что красавица Кейт была в тот момент в исключительной «форме». Милли вспомнила, как та говорила, что ближе к ночи достигает своего пика; вспомнила благодаря блистательной уверенности подруги, пробудившей у нее вопрос: когда она достигает пика, насколько счастливыми чувствуют себя окружающие? У самой Милли такого особого времени не было; она никогда не достигала своего пика – разве что в том, что делала сейчас: слушала, наблюдала, восхищалась, падала духом. Если Кейт милосердно никогда еще не была такой прекрасной, красота и очарование момента состояли в том, что она никогда не была и такой искренней; быть личностью того калибра, как полагала Милли, означало «приспосабливаться» к другим, и в данный момент крайне осторожно и в то же время уверенно, с долей экстравагантности Кейт говорила о том, о чем прежде даже не упоминала. Складывалось впечатление, что она намеренно рассказывает об этом, испытывая облегчение; как будто ошибки восприятия, нарушения пропорций, остатки наивности, все еще смягчавшие картину в глазах ее слушательницы, стали слишком большим эмоциональным испытанием для нее самой. Она набросилась на эти источники раздражения с веселой энергией, казавшейся Милли формой цинизма, тем не менее привлекательной и повергавшей в прах американское здравомыслие. В конечном счете американское здравомыслие Милли было поражено и озадачено, отказываясь понимать правила английского общества во всем его многообразии. Невозможно было продолжать – нужны были какие-то слова, ускользавшие от нее, Милли предложила аналогию и преамбулу, затем, внезапно, инстинкт, но ничто из этого не подходило: нужно было сделать предуведомление к каждому аспекту чудовища, способного охватить всю картину, включая экстаз от преувеличений или еще более существенный, почти неадекватный шок. Кейт уступила: возможно, очертания чудовища слишком велики для тех, кто рожден среди менее развитых форм, несомненно, менее забавных; в некоторых отношениях это весьма странное и отвратительное чудовище, готовое безжалостно поглотить неосмотрительных, унизить гордых, скандализировать благонамеренных; но если необходимо сосуществовать с ним, необходимо научиться обращению с ним: и красавица намерена была этим вечером преподать урок.

В процессе она разоблачала Ланкастер-гейт и все с ним связанное; она разоблачала трепет Милли перед этим обществом, тетю Мод и ее заслуги и самодовольство; но более всего она разоблачала саму себя, и именно это придавало ее речам беспристрастие и убедительность. В ее обращении к подруге не было больше напряжения, характерного для тети Мод, ее требования безупречности стиля; она говорила ярко, страстно, но избегая глупости или вульгарности. Для молодой американки это и вправду могло послужить уроком – уроком искусства видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, уроком столь необычным и столь впечатляющим, что ей, как ученице, оставалось лишь внимать, затаив дух. Самое примечательное, что урок этот отвечал ее потребностям, хотя полностью разрушал все устоявшиеся личные представления. Не то чтобы ей была несимпатична тетя Мод, которая при других обстоятельствах могла показаться ей образцом поведения; но дама эта казалась ей прежде загадочной и пугающей, однако в новом свете она не была – как такое возможно? – тем, чем не была. Она не была никем. Она не была ничем. Она не была нигде. Милли не должна была так думать – друзья не должны позволять себе такое. Те несколько часов в Мэтчеме были вдохновением, манной небесной; и если не вполне так, уловки милейшего лорда Марка оказались тщетными, что бы он там ни планировал и ни замышлял. Лорд Марк был замечательный, хотя его нельзя было назвать умнейшим человеком в Англии, но даже если бы он был таковым, она не чувствовала бы себя обязанной ему. Он рассчитывал и отмерял каждый шаг, и оба они – тетя Мод и лорд Марк – настороженно следили друг за другом и ждали, что предпримет другой.

– Она строит на ваш счет определенные планы, – сказала Милли, увлеченная темой разговора, – и, полагаю, рассказанное вами доказывает, что она их менять не намерена.

– Разве что, – откликнулась Кейт, – он внезапно схватит меня в охапку и бросится бежать? О, поскольку бежать он не намерен, а хватать не склонен в еще большей степени… Вы совершенно правы: я для нее как товар в витрине; меня надо беречь и держать в форме в коммерческих целях: и смысл моего положения, и рыночная цена определяются покровительством тети.

Как только они с Милли оказались наедине, Кейт сразу заговорила про лорда Марка; Милли подумала, что упоминание его имени в разговоре, заданная этим тема служили вытеснением другого имени, оставленного в воздухе миссис Лаудер, и Милли невольно переносила свое впечатление на подругу, словно та тоже ощутила незримое присутствие и захотела избавиться от него. Странность была в том, что этот разговор создавал для обеих девушек нечто вроде алиби – и они успешно воспользовались им. Кейт задала новый курс и уверенно прокладывала его, лишая Милли шанса выполнить поручение тети Мод и полностью погружая ее в другой сюжет.

– Досада в том, что если он ей так нужен – если она, да простят меня небеса! – хочет его для меня, то он с момента вашего появления отодвинул меня в сторону, потому что у него появился иной объект внимания. Я имею в виду вас.

Милли покачала головой, отгоняя наваждение.

– Я совершенно не уверена в этом. Если я составляю часть его альтернативных планов, ему бы лучше держаться прежних.

– Честно-честно? В самом деле?

Милли постаралась поддержать шутливый тон:

– Хотите, я поклянусь?

Кейт внезапно глянула на нее острым взглядом – но слишком нарочитым, чтобы он показался серьезным.

– Разве недостаточно клятв мы уже принесли?

– Возможно, вы, но не я; и мой моральный долг соответствовать вашему уровню. Как бы то ни было… Честно-честно, в самом деле. Я не стою на пути.

– Спасибо, – сказала Кейт, – но мне это не поможет.

– О, но для него это все упрощает, я это хотела сказать.

– Трудность в том, что у него масса идей, так что упростить ситуацию, общаясь с ним, крайне сложно. Именно это пытается сделать тетя Мод, – продолжила Кейт. – Он не станет принимать никакого решения на мой счет.

– Ну что же, – улыбнулась Милли, – дадим ему время. Подруга встретила ее замечание с ослепительным спокойствием:

– Каждый делает, что может. Но все равно суть в том, что он сам об этом думает.

– В этом нет вреда, – отозвалась Милли, – если в итоге вы придете к наилучшему решению. А он по-настоящему честолюбив, если не считать разнообразия идей? – спросила она.

– Без сомнения. Чем больше, тем веселее, – Кейт серьезно взглянула на нее. – Остается надеяться, что все выяснится, и мы все равно ничего не можем сделать, чтобы предотвратить это.

Все это производило впечатление, фантастическое или реальное, что у нее было алиби. Для Милли отважная ироничная натура Кейт была великолепной и величественной, она сама по себе была интересна ей. И не менее интересно было то, что Кейт, по наблюдению Милли, легко отмахнулась от мысли о трудностях – по крайней мере, в том, что касалось исключительно лорда Марка. Однако она ни слова не сказала о собственных интересах и обстоятельствах. В отношении других она делала то, что хотела, но она не была привязана к лорду Марку, она говорила о нем как о человеке не слишком молодом и не особо искреннем, она видела его трезвыми глазами, и ее восприятие было довольно жестким и все же не лишенным элегантной экстравагантности. Она не желала показывать, согласна на союз с ним или нет, но явно не имела решимости категорически отвергнуть такой вариант. Было в этом и нечто большее, и это заставило Милли сказать:

– Если ваша тетя, как вы говорите, испытывает затруднения в связи с моим появлением, надо признать, что она удивительно добра.

– О, но, как бы то ни было, она извлекает из знакомства с вами массу пользы! Моя дорогая, вы ей приносите больше выгоды, чем ущерба. Вы даже не представляете, насколько она за вас держится. Вы можете делать все что угодно, действительно можете – многое из того, что нам недоступно. Вы человек со стороны, независимый и самостоятельный; вы не связаны множеством семейных и прочих уз с другими людьми.

Кейт смотрела в пространство и говорила, говорила, пока Милли слушала и не могла оторваться, поражаясь необычным для нее рассуждениям.

– Вам от нас никакой пользы – честно признаем. Мы могли бы вам пригодиться, но в другом смысле. Мой искренний совет был бы… – она перевела дыхание, – бежать от нас как можно дальше, пока вы можете. Было бы славно, если бы вы поняли, насколько это лучше для вас. Мы ничего не сделали для вас такого, что заслуживало бы благодарности, – ничего такого, что вы не могли бы с легкостью получить другим образом. Следовательно, вы ничем нам не обязаны. Через год мы вообще не будем вам нужны; это мы будем по-прежнему нуждаться в вас. У вас нет причин держаться нас, вы не должны слишком дорого платить за то, что бедная миссис Стрингем втянула вас во все это. Она самое благонамеренное существо на свете; она в восторге от того, что делает; но через нее вы не найдете своих людей. Просто ужасно наблюдать за всем этим.

Милли хотела бы, чтобы слова подруги казались ей забавными, но ничего не получалось – все сказанное звучало абсурдно и даже пугающе. Так странно, неестественно, и поздний вечер в номере отеля в отсутствие Сюзи только усиливал ощущение нереальности, она искала и не находила в себе достаточной уверенности. Она вспоминала этот момент на следующий день, рано утром пыталась собрать воедино кусочки мозаики, и ей показалось, что в тот вечер она оказалась наедине с пантерой. Дикий образ – но он смягчил чувство стыда, вызванного собственным внезапным испугом. Тем не менее, вопреки испугу, она смогла подобрать слова для ответа:

– И все же без Сюзи я бы не встретилась с вами.

Но это лишь подхлестнуло Кейт.

– О, вы бы прекрасно обошлись без меня!

Наконец этот разговор достиг кульминации; словно мгновенное озарение после долгого изумленного наблюдения поразило Милли. Она больше не беспокоилась о пустяках, она слишком сильно хотела знать; и с некоторым напряжением, торжественным волнением, прорывавшимся в тоне, она решилась подойти как можно ближе к теме, оставленной ей миссис Лаудер.

– Почему вы мне все это говорите?

Этот вопрос неожиданно изменил настроение Кейт. Милли встала, а Кейт замерла перед ней, просияв и смягчившись. Бедной Милли перепало редкое мгновение, когда Кейт смотрела на людей так странно и ласково, что они неизменно испытывали расположение и доверие.

– Потому что вы голубка.

И вдруг она обняла Милли – нежно, заботливо, без фамильярности, без вольности, очень церемонно, сочувственно; словно голубка села на протянутый палец, словно она была зачарованной принцессой. Легкий поцелуй подруги, прохладный, невесомый, чудесным образом снял весь дискомфорт ранее сказанных слов. Более того, девушка ощутила прилив вдохновения: ее принимали, она была правильной; и она с облегчением вздохнула, обретая новое имя. Оно прозвучало, как внезапно раскрытая истина; оно рассеяло сумрак, сквозь который она брела в последнее время. Вот в чем дело. Она голубка. «Так ли это?» – спрашивала она себя, именно в этот момент услышав, как возвращаются старшие дамы. Легкое сомнение возникло, когда пару минут спустя в комнату вошла тетя Мод. Она сопровождала Сьюзан, хотя в этом не было особой необходимости; в такой час она могла бы подождать Кейт внизу; так что Милли была уверена – миссис Лаудер поднялась, чтобы каким-то образом узнать, удалось ли девушке выполнить ее поручение. Ну что же, она могла составить впечатление, что это маловероятно. Ради этого она поднялась по лестнице, а затем постаралась улучить момент наедине с молодой хозяйкой, пока Кейт беседовала со Сьюзан Шепард. Иными словами, тетя Мод позаботилась о том, чтобы племянница выслушала взволнованный рассказ миссис Стрингем о спектакле, а сама отвела Милли в сторону. Самым мягким и деликатным голосом, почти воркуя по-голубиному, миссис Лаудер выразила надежду, что все прошло удачно. Это «все» было щедрым обещанием, успокаивающим жестом, попыткой нарочитого упрощения; она говорила так, точно девушки, а не она с давней подругой вернулись после выхода в свет. Однако ответ Милли был подготовлен еще в те минуты, когда тетя Мод шла по лестнице; она торопливо перебрала все причины, которые могли бы воплощать голубиную кротость; а потом она отбросила все варианты и решила отвечать искренне и прямо:

– Дорогая леди, не думаю, что он здесь.

Это было самым коротким путем к успеху, которого способна достичь голубка: это было отмечено длинным скептическим взглядом, взглядом без слов, который миссис Лаудер буквально излила на нее. А затем последовало слово, которое добавило акцент:

– О, вы исключительны.

Сладкий тон и скрытый намек почти физическим грузом повисли в комнате, и даже после ухода гостей воздух был наполнен чрезмерно сладким ароматом. Оставшись наедине с миссис Стрингем, Милли продолжала вдыхать его: она снова задумалась о голубиной природе, а компаньонка радостно, во всех подробностях отчитывалась о том, что ей удалось разузнать.

С наступлением нового дня она подумала, что будет действовать по своим правилам, несмотря на то что видела возможные затруднения и необходимость каждый раз принимать конкретное решение. Но действовать надо легко и мягко, как голубка. Она твердо намерена была следовать этому, и это идеально подходило для ее плана встречи с сэром Люком Стреттом. Эти размышления ей самой понравились, и хотя миссис Стрингем за завтраком пребывала в волнении и выглядела так, словно перед ней внезапно развернули бесценный персидский ковер, Милли без колебаний после пятиминутного разговора сказала, что просит компаньонку о помощи.

– Сэр Люк Стретт придет согласно нашей договоренности в одиннадцать, но я специально уйду на это время. Ему скажут, что я у себя, но вы встретите его в качестве моего представителя, поговорите с ним вместо меня. Ему это понравится, будьте с ним полюбезнее.

Конечно, эта просьба требовала дополнительных объяснений, а также упоминания самого факта предыдущего визита к величайшему из врачей; но когда ключ был ей предоставлен, Сюзи мгновенно связала его с другими, и ее молодая подруга вновь отметила, как быстро работает ее воображение. В этом она напоминала миссис Лаудер, какой та была накануне вечером: снова атмосфера в комнате сгустилась, словно в ней возник прежний сладкий экстравагантный аромат. Это почти испугало девушку – ей было странно то, что люди с такой готовностью выполняют ее желания: неужели все дело в том, что ей осталось жить немного, и потому дорога перед ней открыта? Они все как будто старались помочь ей немедленно достичь поставленных целей. Сюзи не могла отрицать – да и не делала вид, что хочет этого, – правду; новость поразила ее, она испытывала боль и обиду от несправедливости судьбы. Но тем не менее она понимала, что условия ставила молодая подруга и что любой вопрос о том, что можно для нее сделать, будет в какой-то мере ханжеским. То, как Милли видела суть дела, определяло их будущие поступки, и отношение Сюзи оказалось поразительно взвешенным и трезвым; она просто хотела теперь знать факты. Милли не составляло труда все рассказать, она не чувствовала угрозы. Главным было ее желание встретиться с ним, желание большее, чем когда-либо прежде, ей нужен был кто-то способный интересоваться ею. А разве кто-то мог интересоваться ею больше, чем верная Сьюзан? Единственное – покидая подругу, Милли сочла необходимым упомянуть о том, что первоначально планировала сохранить все в тайне. Изначально она видела себя утонченно-скрытной. В этом отношении она решила изменить задуманное, а потому и обратилась с просьбой к Сьюзан. Она не сказала, почему передумала, просто решила довериться верной подруге. Их посетитель наверняка тоже испытает к ней доверие, а она будет от него в восторге. Более того, девушка чувствовала, что он не станет рассказывать ее компаньонке ничего ужасного. Худшее, что он может сделать, – это увлечься признаниями. А теперь она собирается пойти в Национальную галерею.

VII

Мысль про Национальную галерею не покидала ее с того момента, когда она узнала от сэра Люка Стретта точное время его визита. Ей представлялось, что это малолюдное место, где можно почувствовать себя как дома, но в то же время увидеть величайшие достопримечательности Европы и один из центров культуры, но – старая история – нечто задуманное как легкое удовольствие часто становится вульгарной радостью. Она порой чувствовала легкий стыд за то, что поворачивалась спиной к возможностям самообразования, о которых думала с давних времен и которые планировала во время поездки на континент под названием «картины и объекты»; и теперь она знала, почему так поступала. Оправдание было обширным: она поступала так во имя жизни как оппозиции обучению; а теперь жизнь предоставляла ей великолепную развязку. Несмотря на многочисленные погружения в красочный поток истории, знакомиться с которым ей в последнее время помогала Кейт Крой, она наверняка упустила блистательные шансы, оставляя все это на потом, но сегодня она была намерена отчасти восполнить это. Она чувствовала, что все еще может познакомиться с парочкой шедевров Тициана и Тернера; она принимала предстоящий час в галерее как драгоценность, вступая в прекрасные залы, и ее вера в себя окрепла. Ей нужна была эта атмосфера, этот мир, сознательно избранный ею; тишина, благородное изобилие и роскошь – слегка приглушенная – окружали ее, побуждая сказать: «Если бы я могла потеряться здесь!» Вокруг были люди, много людей, но, к счастью, никто не задавал ей вопросов. А у нее был огромный, важный личный вопрос; она блаженно оставила его в стороне, в течение четверти часа он то и дело возникал перед ней, пока она наблюдала за работой дам, копирующих картины. Две-три из них – в очках, фартуках, сосредоточенные – привлекли ее особое внимание почти до абсурдной степени, ей вдруг показалось, что она видит правильный образ жизни. Ей надо было стать копиисткой – это настоящее призвание. Это возможность побега от реальности, жизни в глубине вод, вероятность стать отстраненной, безымянной и непреклонной.

Милли поддалась этому очарованию, пока не смутилась; она наблюдала за копиистками, пока не задумалась о том, что скажут окружающие о молодой женщине, которая станет утверждать, что именно копиистки – краса и гордость этого места. Ей бы хотелось поговорить с ними, узнать об их жизни, но ее остановил тот факт, что она не собиралась покупать копии картин и опасалась вызвать подобные ожидания. Она понимала, что ее привлекает перспектива побега, что глубоко внутри она слишком слаба, чтобы воспринимать полотна Тернера и Тициана в подлиннике. Они замыкали ее в слишком широкий круг, хотя год назад она могла только мечтать о таком круге. Они и вправду были для кого-то большего, не для маленькой жизни, главным центром которой была, например, потребность в сочувствии. Она абсурдным образом отмечала про себя свои короткие остановки, мимолетные взгляды, недостаток любознательности посреди этих великих стен и в то же время присматривалась к общим видам, ракурсам, чтобы никто не заподозрил ее в ужасном невнимании. Общие виды и ракурсы увлекали ее из зала в зал, и она, как ей казалось, посетила уже значительную часть экспозиции, когда решила присесть и отдохнуть. Стулья стояли плотными группами, так, чтобы открывался хороший вид на картины. И Милли в самом деле сосредоточилась больше, чем во время прогулки по залам; она подумала о том, что не смогла бы сейчас выдержать экзамен ни в одной из прежних своих «школ», а затем о том, что устала гораздо больше, чем предполагала, несмотря на то что не слишком напрягала ум. Ее глаза скользили рассеянно, без определенной цели: иногда взгляд останавливался ненадолго на группах незнакомых людей; она невольно выделяла среди посетителей поразительное количество своих соотечественников. Ее удивило, что великий музей в начале августа был наполнен этими паломниками и что их так легко распознать издалека, определить каждого по отдельности и целые компании, и это узнавание высветило по-новому их собственную темноту. Она наконец встала, происходящее стало для нее открытием: оказывается, она пришла сегодня в Национальную галерею, чтобы наблюдать за работой копиисток и за туристами с «бедекерами». Вероятно, это было следствием ее болезни – сидеть вот так в публичном месте и подсчитывать американцев. Впрочем, это тоже способ провести время, но такой аргумент составлял уже вторую линию обороны, все же она могла безошибочно определить представителей собственной нации. Они были как картинки: вырезаны ножницами, раскрашены, снабжены этикетками, аккуратно оправлены; но она не испытывала к ним никаких чувств, они ничего для нее не значили. Несомненно, они даже не замечали, не знали ее, даже не обращали внимания на их общность, пока она сидела в стороне, и это служило ей знаком, что слишком много Европы ей дается «трудно». Это была праздная мысль – у нее все еще было игривое настроение, но она подумала, что с этими людьми имела не больше шансов установить дружеские отношения, чем с обитателями Лондона. Она задумалась, изменилась бы ситуация, если бы она вернулась домой с приобретенным светским блеском, а еще о том, сумеет ли она когда-нибудь вернуться. В любом случае прежние друзья рассеялись где-то в прошлом, и она наконец ощутила это как слабое, но достижение. Однако в какое-то мгновение она обратила внимание на трех леди, очевидно, мать и двух дочерей; они приостановились перед ней – судя по всему, одна из них сделала замечание по поводу произведения в другом конце зала. Милли сидела спиной к тому объекту, но ясно видела лицо молодой соотечественницы – той, что говорила, и лицо ее было озарено светом узнавания. Узнавание отчетливо читалось лишь в ее собственных глазах: это она, Милли, знала трех женщин, это ощущение напоминало чувство, которое испытываешь перед ответом на экзамене, – смесь радости и чувства вины, потому что не можешь отчетливо сформулировать свои воспоминания; она могла бы сказать, где они живут и как, она перебирала в уме родственные связи, знакомства, дома, их привычки, круг общения, обстоятельства. Мать запыхалась, белизна ее волос мешала точно определить ее возраст, она производила впечатление химической чистоты и стерильности; ее спутницы выглядели деятельными, и только усталость смягчала их слишком энергичный облик; все трое были в коротких плащах с небольшими тартановыми капюшонами. Клетка тартана различалась, но в остальном три плаща казались частями одного одеяния. «Красота? Ну, если ты предпочитаешь так это называть, – это сказала мать, а потом добавила: – В английском стиле». Три пары глаз обратились к одному объекту, а их обладательницы на мгновение замерли, погрузившись в созерцание, которое должно было обеспечить им окончательное мнение, – одна из сестер молчала, другая что-то бормотала под нос. Когда они отвернулись, Милли смотрела им в спину, ощущая почти родственную связь с ними; она сказала себе, что они, должно быть, знали ее, что их точно что-то связывает, что было бы приятно поговорить с ними. Но она уже потеряла их из виду, и они были холодными, далекими – они не заметили ее, погруженные в свое маленькое открытие. «Красота», «в английском стиле» – вероятно, они говорили о картине английской школы, она любила такие; но, не двигаясь с места, она видела только голландские полотна. У нее возникло смутное подозрение, что группа деловитых дам говорила о чем-то другом. Заинтригованная, она обернулась, вставая со стула. За ее спиной был проход в другой зал, там толпились посетители, появившиеся уже после того, как она села отдохнуть, они стояли перед картинами поодиночке и парами – и тут ее взгляд привлекло нечто определенное.

В центре зала стоял джентльмен, он снял шляпу и, насколько она видела, рассеянно смотрел на верхний ряд картин, одновременно промокая пот со лба носовым платком. Он стоял так достаточно долго, чтобы Милли смогла осознать, кто перед ней – ей хватило считанных секунд – и догадаться, что именно о нем говорили три американки. Это он был джентльменом «в английском стиле» – вероятно, по контрасту с типично американским обликом, и он, несомненно, выделялся на общем фоне. Эта привлекательность казалась почти чудом, она вызывала болезненную реакцию, даже простой взгляд на эту обнаженную голову, запрокинутую назад, вызвал у Милли дрожь. Это был Мёртон Деншер собственной персоной, он стоял там, стоял достаточно долго, не зная о ее присутствии и о том, что она хотела было подойти к нему, а потом заколебалась. Перемена в ее настроении произошла быстро, но она все еще думала, не стоит ли ей сделать так, чтобы он заметил ее. С другой стороны, было бы нехорошо, если бы он увидел ее в тот момент, когда она постарается избежать встречи; но затем она пришла к выводу, что он слишком погружен в созерцание, не хочет, чтобы его отрывали от этого занятия. Впоследствии она не могла понять, как долго смотрела на него, прежде чем ее увидел кое-кто другой; все сошлось воедино, когда на линии ее взгляда появилось другое знакомое лицо – и это была Кейт Крой, которая возникла внезапно и обернулась так, что их глаза встретились. Кейт была в паре шагов от него, Мёртон Деншер был здесь не один. Это было понятно и по лицу Кейт; после первого – пустого, неузнающего – взгляда на Милли она рассеянно, едва заметно улыбнулась. Помимо чуда этой встречи, между девушками произошел странный безмолвный обмен, который создавал ощущение единства, близости. Вероятно, только впоследствии Милли в полной мере ощутила связь между этим мгновенным чувством единства и ранее сложившимся представлением о Кейт как о поразительной личности; но там, в галерее, она в некоторой мере увидела возможность, как и накануне вечером, повернуть обстоятельства к своему величайшему удовольствию. Пролетела минута, прежде чем Кейт нашла способ естественного разрешения недоумения. Для этого ей потребовалось обаяние – способность делиться им с другим человеком; и Кейт не преминула воспользоваться этим даром. И величайшее чудо состояло в том, что при всей неожиданности и странности такого поворота событий и столь внезапной встречи Милли не могла забыть, что расстались они без малейшего намека на такую вероятность. Красавица Кейт контролировала место действия к тому моменту, когда Мёртон Деншер обернулся и с легкой краской, вспыхнувшей на щеках, – невозможно отличить изумление от радости – воскликнул: «О, мисс Тил, какая неожиданность!» и «Мисс Тил, какая удача!»

У самой мисс Тил возникло ощущение, что и для него, как для Кейт, эта встреча представляла собой нечто чудесное, невысказанное в словах; и хотя его спутница в этот момент на него не смотрела, он бросил на нее вопросительный взгляд. Теперь он смотрел только на Милли, внимательно и доброжелательно, она затруднялась назвать, что это было такое; но все же она была уверена, что женщины лучше справляются с затруднениями, чем мужчины. Конечно, затруднение не было определенным или легко формулируемым – и первый обмен нейтральными фразами представлял собой торжество цивилизованного общества; однако она приняла это как нечто само собой разумеющееся, ограничившись малой вспышкой чувств, потому что единственное, что она могла сделать для него, – это показать ему, как легко и ненавязчиво она может общаться с ним. Она устала, нервы ее были в напряжении, она была в замешательстве, однако внезапная встреча буквально спасла ее, придала сил. Но что прежде всего спасло ее, что после первых секунд сделало почти такой же храброй, как Кейт, это вопрос, который она задала себе: чего он ждет от нее? К концу третьей минуты без каких бы то ни было особых слов, спокойно и просто «их» друг вел светскую беседу с девушками, оставаясь предельно светским. Милли чувствовала себя взволнованной и вдохновленной до такой степени, что даже теперь томилась собственным несовершенством. Без сомнения, требовалось немало вдохновения, чтобы не воспринимать происходящее как нечто неприятное, аномалию для Кейт, которая узнала о ее знакомстве с джентльменом, и для нее самой, обнаружившей, что Кейт проводила утро вместе с ним. Ей хотелось по их реакциям вычислить, о чем они могли говорить, если учесть, как много они прежде не сказали; ей казалось, что постепенно она обретает уверенность. Ей было совершенно неясно, о чем думал мистер Деншер, возможно, она выдумала за него. Но как бы то ни было, превосходные манеры собеседников позволяли им избегать неловкости или каких-либо недоразумений. Вдохновение Милли позволяло ей быстро улавливать течение беседы и следовать собственным инстинктам. Она так долго стыдилась своей слабости, неумения пользоваться деньгами, того, что в Америке оставалось почти незаметным, но в Англии оказалось решающим фактором. Однако у нее оставались резервы спонтанности, шанс найти странное применение своим средствам и опыту. Она стала максимально спонтанной; она понимала, что после поездки мистер Деншер мог найти ее как американскую знакомую. Но она сделала вид, что ей это и в голову не приходило, она болтала непринужденно, внезапно восстановив тон, свойственный ей в Нью-Йорке. В таком оживленном нью-йоркском тоне она была защищена силой привычки, и сама отмечала, что это ей только на пользу.

И старания ее не пропали втуне; друзья приняли ее приглашение на обед в отеле на Пятой авеню: качество сервиса там позволяло прийти в удобное для гостей время. Кейт никогда прежде не была столь искренней, но Милли не уступала ей в непосредственности; и если мистер Деншер и заколебался на мгновение, то вскоре дал себя уговорить. Милли высказала свое предложение совершенное естественно, по-американски; и порадовалась тому, как хорошо сработала эта привычная для нее прямота. И изящество ситуации было в том, что она всего лишь подхватила намек, сделанный Кейт. Та сказала с милой улыбкой: «О, мы довольно странно выглядим – но дайте мне время…» – и американка смогла дать ей время, как никто другой. И то, что Милли ей дала, побудило их принять гораздо больше, чем они планировали. На площадке перед музеем она выбрала четырехколесный экипаж, так что они смогли отправиться в путь вместе и добрались до отеля за считанные минуты. Милли была в приподнятом настроении всю дорогу, и возбуждение ее достигло пика – хотя она тщательно скрывала это, – когда она провела спутников к себе, где ее ожидала Сюзи. Она ждала Милли к обеду; и ничто не могло удивить ее больше, чем тот факт, что дорогая подруга так беспечна и несерьезна и не придает значения тому, как Сюзи переживала. Поднесенная ей чаша была и вправду поразительной, так необычна была смесь ингредиентов. Милли перехватила взгляд Сюзи, она прочитала в нем недоумение: неужели она привела друзей, чтобы отсрочить разговор о том, что сообщил сэр Люк Стретт? Ну что же, хорошо, что компаньонка так сильно заботится о ней, – лучше чрезмерная забота, чем недостаточная; она ушла бы «при любом раскладе», как говорили у нее дома; и это тоже можно было прочесть в ее взгляде. Но тем не менее Милли находилась в состоянии острейшего кризиса, хоть это и не могло послужить ей оправданием; из событий этого дня она мало могла извлечь для собственного успокоения. Мистера Деншера она увидела внезапно, но все остальное ускользало от ее взгляда. Ей казалось, что молодая подруга была так же безразлична к собственной судьбе, но не могла объяснить этого. Единственное, что помогало ей сохранять спокойствие, это расположение Кейт. Именно оно значило для Милли очень много. Дело было в изумительной красоте этой девушки и еще в том, что красота эта изменялась. Перемены в ее красоте отметила и Сюзи. После обеда, поданного в номер, они сидели рядом в той же комнате, пока другая пара беседовала в соседнем помещении. Красота Кейт напоминала молитву, от которой захватывало дух, которая рождалась как освобождение. И если Милли предпочитала довериться Сьюзан Шепард, а не другой подруге, то и тут дело было в красоте. Милли не могла избавиться от мысли: почему она гуляла с ним сегодня утром, но теперь приходилось признать, что ответ очевиден – стоило лишь взглянуть на его лицо.

Мало-помалу благодаря оживленному поведению Кейт вероятности стали выстраиваться в определенный порядок. Мёртон Деншер был влюблен, и Кейт ничего не могла с этим поделать – только сочувствовать и проявлять доброту: разве это не объяснение? Милли постаралась с его помощью истолковать все события, изо всех сил постаралась; она соткала из этого покров и попыталась энергично натянуть его до самого подбородка. А если не получалось, она охотно домысливала недостающее. И причиной усилий было желание решить главный вопрос – вопрос о том, изменится ли ее собственное представление о нем по сравнению с прежним, полученным в Нью-Йорке, после того как она встретилась с ним снова, после новых обстоятельств. Этот вопрос не отпускал ее с того времени, как они вместе покинули музей; он преследовал ее в пути и за обедом; и теперь, через четверть часа наедине с ним, вопрос стоял с еще большей остротой. Переживаемый ею кризис не давал ясного и простого ответа, ей не удавалось найти удовлетворение в мучительных мыслях; она видела, что сам вопрос рассыпается на глазах. Она не могла сказать, изменился ли он, и она не знала наверняка и не очень хотела знать, изменилась ли она сама: все это теряло смысл в свете того единственного, что она знала. Он нравился ей – так она сформулировала это; и если речь шла о том, насколько ей нравился этот новый человек, приходилось признать, что еще больше прежнего. Сначала она обдумала все очень спокойно, несмотря на естественное смущение и волнение; изгоняя даже тень неопределенности, она пришла к выводу, что ее подозрения оправданны, несмотря на туманность самого предмета. Нет, он был спокоен, особенно в первой половине встречи, – собственная шкала спонтанности делала для Милли все весьма относительным; но поскольку Кейт тоже была спонтанна, атмосфера казалась непринужденной и все оставались на равных. Впоследствии, когда они немного привыкли к обстановке, к счастью для каждого из них, он стал больше говорить, яснее рассуждать о естественной линии жизни. Предполагалось, как нечто само собой разумеющееся, что она хочет услышать о Штатах, и потому он предоставил ей описание своего пребывания там – что видел, чем занимался. Он красочно описывал, насколько интенсивной была его американская жизнь; теперь он вернулся к прежней деятельности; и контраст оказался невероятным, так что он сам не понимал, хочет ли он продолжать привычное течение дел или все изменить. Он буквально излил на собеседницу поток светских новостей – особенно когда они остались наедине, в стороне от других дам. Она больше не чувствовала себя настоящей американкой, позволив ему быть таким типичным англичанином; и он с наслаждением воспользовался шансом, не отдавая себе отчет в том, какое огромное преимущество это ему давало. Никогда прежде она не воспринимала Штаты так отстраненно, как в этот момент; но это не имело прямого отношения к главной теме. Ей просто хотелось больше узнать о нем, а рассказ о жизни в Америке и о впечатлениях от поездки высвечивал его личность, не провоцируя ее на откровенность. Как будто он знал, что величайшим из ее приключений было то, что происходило с ней сейчас.

В этот момент она обнаружила, что ее ключевой вопрос может быть разрешен, требовалось лишь одно – быть рядом с ним. И в этом не было ничего исключительного – стоило ему начать разговор, и он увлекся не то новыми фактами, не то новой слушательницей, можно и так сказать, если нужно «упрощать». Его манера общения стала свободной, и если его настроение улучшалось, это обещало избавление от любой неловкости. Что бы он ни сделал, он бы все равно нравился Милли – альтернативы этому не было; но сердце все равно падало от мысли, что его отношение к ней могло зависеть от того, сможет ли она ему понравиться. Она боялась этого, она вообще не любила, когда кто-то присматривался к ней, она предпочитала быть невидимкой; но с ним она готова была выйти из своего уединения, ведь главное – она хотела сама видеть его. Основной трудностью – если позволить себе столь неприятное определение – была прозаичность их знакомства и общения, несмотря на милую атмосферу. Это препятствовало дальнейшему сближению. Ей важно было найти способ удержать его рядом – восторженный отклик на его очарование в момент рассказа о поездке в Скалистые горы. Про себя она пыталась оценить небольшой успех, которого она добилась, устроив так, что Кейт была вовлечена в разговор с Сюзи и ей удалось поговорить с ним наедине. Если бы все зависело от ее желания, их разговор продолжался бы дальше, чтобы мистер Деншер не завершил его первым. Опасение заставляло ее ощущать внутреннее напряжение; но в глубине под этим мотивом скрывался другой, более тонкий. Здесь, в самой яркой и острой форме, было то, что она оставила дома и к чему не собиралась возвращаться. То, что более всего ее занимало, но что было отодвинуто в сторону последними событиями и теперь начинало возвращаться. Как только друзья ушли, Сюзи буквально взорвалась – она с трудом сдерживала желание выплеснуть всю приобретенную информацию, и на этом фоне появление мистера Деншера было не столь значимым. Милли еще за обедом заметила лихорадочный блеск в глазах подруги, и теперь та высказала то, что было на сердце. Мистер Деншер не был главным, что ее заботило. Он занимал определенное место в мире, выстроенном в ее воображении. Но теперь дело было совсем не в нем, и Милли понимала это. Это могло означать одно: компаньонка была до краев переполнена тем, что узнала от сэра Люка Стретта. Но что это было? Ну что же, пришло время и Милли все узнать, хотя знание это, судя по блеску в глазах Сюзи, едва ли было приятным. Итак, девушку отделяла от новостей тончайшая невидимая преграда из нескольких секунд, так что она продолжала цепляться за мысли о Скалистых горах.

Том II

Книга шестая

I

– Говорю тебе, Кейт, ты должна остаться! – именно так сказал Мёртон Деншер, когда они оказались наедине после того, что случилось.

Она немедленно дала понять, что прощает его лишь потому, что он мужчина. С некоторым разочарованием она вынуждена была признать, что он не сделал решительно ничего, чтобы исправить ситуацию. Сам факт того, что случилось, все еще стоял между ними; они переглянулись, оказавшись на улице, они выглядели как люди, только что успешно миновавшие опасный поворот, и в этом они были единодушны, несмотря на малые заслуги ее друга. Но кто-то же должен был отнестись к случившемуся легко! Кейт сейчас была весьма решительно настроена на это. Однако, что поразило его в ней больше всего, это молчание относительно их общих планов на ближайшее будущее – теперь, после того как они воссоединились после разлуки и провели вместе половину утра. А будущее требовало обсуждения, им по-прежнему нужно было договориться о следующих шагах с учетом всех трудностей и проволочек – именно об этом он думал, вернувшись домой; эта мысль была главной, не считая осознания вновь нахлынувшей и обостренной потребности друг в друге. Накануне они успели встретиться на двадцать минут, и этого хватило, чтобы понять, что чувствуют, и найти способ выразить это. Он прибыл на вокзал Юстон в пять, а перед отправлением послал ей телеграмму из Ливерпуля, она молниеносно приняла решение встретить его, даже если их увидят. Когда он вышел из вагона – сияющий от радости видеть ее, – она искренне признала, что такие поступки надо совершать безоглядно. Сегодня она не беспокоилась о том, кто мог заметить ее, и это было очень приятно. Но завтра со всей неизбежностью ей придется всерьез обдумать ситуацию, а затем с не меньшей неизбежностью вновь превратиться в существо настороженное и готовое к бесконечным предосторожностям. Но все это будет завтра, рано утром, когда назначена следующая встреча, а пока ей надо не забывать о том, что она должна появиться на Ланкастер-гейт к шести часам. Она укоряла себя – гости приглашены на чай, и она дала слово тете Мод; но утром она была относительно свободна, а потому предложила сходить в Национальную галерею. Там их тоже могли увидеть, но едва ли узнать; даже когда они зашли в кафе на вокзале, не имело значения, обратит ли кто-то на это внимание. Мало ли зачем люди заходят в кафе. Так и так у них не было места для уединения.

Он ступил на английскую землю, переполненный разнообразными чувствами, но не был готов к смятению и тоске в глазах той, кого всегда считал сильной. Позднее он узнал, что в своем нетерпении упустил некоторые нюансы; но затем возникли вопросы: насколько они готовы, уверены и как быть, если ему некуда привести свою любовь? Там, в Юстоне, он согласился на предложение Кейт пойти туда, где обычно покупают пиво и закуску, но сами они заказали чай и сели за маленький столик в углу; без сомнения, когда они затерялись в толпе, стало ясно, что этот короткий отдых помог им восстановить спокойствие и собраться с силами. И потом она скользнула мимо двери в его квартиру, отступила перед ней, и он не ожидал, что это выйдет так просто. Ощущение легкости исчезло из-за ясного ощущения, что однажды они должны будут задержаться здесь. Она вынуждена будет остаться здесь, зайти внутрь вместе с ним; и он не сможет попросить ее об этом, не сможет, не предав того, что на пике их отношений можно назвать уважением к ней: и это тоже было совершенно ясно, но только голова от этого шла кругом. Сосредоточенная и напряженная, готовая к внезапным вспышкам боли, но тем не менее мучительно ожидающая его на юстонской платформе, она подняла голову мягким жестом, словно змея в саду, она вызывала у него острое ощущение, что все эти мысли об «уважении» в затеянной ими игре были беспомощными и ненужными – он и сам не знал, как назвать их, может быть, пятым колесом экипажа. Это было глубокое и потаенное ощущение, совсем не внешнее, и от этого любовь его становилась сильнее, а счастье не убывало. Они вновь встретились во имя счастья, и в самые яркие мгновения он отчетливо чувствовал, что необходимо быть настороже, не допустить вторжения того, что угрожает их общему благу. Если Кейт намерена уехать с ним, разделить с ним дом, довольно пока тех пронзительных мгновений, возникающих между мужчиной и женщиной на пороге бездны страсти, вспыхивающих словно красные искры, проблески грядущих столкновений. Она покачает головой – о, печально, божественно – в ответ на предложение зайти; и он, воздавая должное ее отказу, посмотрит ей в глаза, проникая внутрь ее взгляда чуть глубже и дольше обычного, и это будет означать больше любых слов. И в этом будет сквозить подозрительность, мрачная тень невоплощенного желания. К счастью, в действительности все вышло не так ужасно, и последние полчаса, проведенные вместе, показали, что Кейт удается сводить его с ума, не делая ничего особенного. Она как будто просила, заклинала его – во имя него самого – оставить ее раз и навсегда и в то же время довериться ей, позволить ей устанавливать правила.

В начале их свидания она торопливо говорила, вела его по великому музею с шедеврами, и он понимал, где именно оказывался, лишь после того, как она подводила его к той или иной картине, и, только оставшись один, он по-настоящему смог осознать все происходившее. Их расставание на многие недели произвело на него такое действие, что теперь все его желания, все чувства возросли; лишь накануне, стоя на палубе парохода и глядя на летние звезды неподалеку от побережья Ирландии, он ощутил всю мощь своей потребности в ней. Иначе говоря, он ни на долю секунды не сомневался в том, что хочет сказать ей о необходимости покончить с их заблуждением. Заблуждение состояло в самой идее, что они смогут держаться на расстоянии друг от друга – что дело не в тете Мод, а в нетерпении, долгом и безнадежном, доводящем до болезни. Расставаясь на вокзале, он лучше, чем когда-либо, знал, что эта болезнь – разлука; но его поражало теперь, что он страдал от мысли о способности Кейт находить тонкие противоядия и лекарства, изысканные седативы, утешающие эту боль. Как бы вульгарно это ни звучало – а в любви попытки назвать словами чувства, подыскать определения для способов взаимодействия обычно оказываются чудовищно вульгарными, – в конце концов ему потребовалось вернуться, чтобы найти себя «потерянным», пережить заново расставание, хотя через день-другой он, конечно, оправится. Его письма из Штатов нравились заказчику, но не в той мере, как сам он рассчитывал; однако ему должны были выплатить обещанное вознаграждение – и ему предстояло теперь получить деньги. На самом деле сумма была не так уж велика, так что не приходилось и мечтать о процветании с толстой чековой книжкой в кармане; и это еще раз возвращало к необходимости обсудить с подругой их общие перспективы. В идеальном случае нужно было внести в планы некоторые изменения, но он мог отложить разговор под предлогом нехватки времени в данный момент. Нехватка времени – все же не множество недель, могла бы сказать она в ответ – ничего принципиально не меняет для него, и это соображение успокаивало, тем более у него складывалось представление о том, как все это может повлиять на Кейт. В кафе вокзала Юстон, где они уединилсь, перед ним во всей полноте и наглядности представала картина будущего, и игра в обман и самообман резала глаз и вызывала теперь отвращение. Не то чтобы Кейт оказалась не тем человеком, каким он видел ее изначально; не то чтобы у него возникли сомнения. Но он видел теперь, как играет его собственная гордость обладания и тайной власти над ней, словно в полумраке огромной церкви тихо, но внятно заиграл величественный орган. Обостренность чувств заставила его ощутить, что не может женщина быть такой и просить его о невозможном.

Этим утром она была обновленной; и это чувство сохранялось весь тот час, который они смогли дрейфовать вместе, наслаждаясь радостью видеть друг друга, – насколько позволяла публичность художественной галереи. Жалкая замена близости, по правде говоря, и это читалось сквозь двадцать мелких признаков беспокойства даже со стороны всегда безмятежной Кейт, и так мало интереса вызывал сам по себе музей, он был сейчас лишь поводом и прикрытием. Они выбрали его, чтобы не бродить по улицам и вновь с привычной изобретательностью не искать укромный уголок на вокзале, не идти снова в Кенсингтонский сад – с этим они быстро и легко согласились, так как он слишком сильно напоминал бы о прежних неудобствах. Свежий вкус, вкус этого утра в картинной галерее, имел другой оттенок; хотя через четверть часа Деншер все еще не мог определенно сказать, что разобрался в этой новизне. Неясность служила оправданием некоторой неловкости, как будто он исподтишка наблюдал за ней. А она могла быть благородно очаровательной в той мере, в какой сама пожелает, и за все время в Штатах он не встретил никого подобного ей; и в сложившейся ситуации она не делала вид, что верит в возможность успокоить его. Она не делала вид, что верит в то, что он мог бы поверить в такую возможность. Им не хватало для этого определенности – и ей хватало искусства дать ему понять, что она понимает это. Он был бы рад предоставить ей такой шанс. Он сказал бы ей прямо и сразу: «Следует ли мне понимать, что ты намерена продолжать все по-прежнему?» И ей, несомненно, пришлось бы ответить откровенно, что она желает видеть его рядом, беречь и лелеять его рядом с собой, втайне от всех, и она бы удерживала существующую между ними мучительную дистанцию, и что он не должен спорить с ней на эту тему; но это было бы с ее стороны жестом милосердия, проявлением утонченности. Она, как и он, знала, чего хотят они оба; несмотря на то что он не решался произнести вслух, и как бы прекрасно ни старался он это сформулировать, в данный момент они оба уклонялись от прямых высказываний, и происходило это по обоюдному молчаливому согласию. Вскоре им предстояло найти место и время для лучшего разговора, а пока они оставались в общении доверительными и поверхностными. Им так много хотелось сказать прямо сейчас, они не успели наговориться на вокзале Юстон. Теперь они непринужденно болтали, и Кейт как будто совершенно забыла – что было на нее непохоже – оглядываться вокруг, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Впоследствии он пытался, тщетно пытался вспомнить, что именно говорил и о чем молчал, какими взглядами они обменивались, как случайно соприкасались руками, и как его тянуло к ней, и как внезапно возник этот новый импульс. Она почти вздрогнула, словно охватившие их чары развеялись, хотя он не понимал еще, что случилось, не сделал ли он чего-то угрожающего их волшебству. В следующее мгновение она произнесла странную ремарку по поводу какой-то картины, на которую он даже не смотрел; это не имело ни малейшего отношения к их разговору, к ним самим, и он инстинктивно отреагировал на перемену, воскликнул что-то неопределенное о том, какая сегодня толчея в галерее. Он заметил, что надо выйти на свежий воздух, и они перешли в другую часть зала, принимая вид заурядных посетителей, связанных формальным знакомством и общим неглубоким интересом. Вероятно, эта перемена так сильно занимала их обоих, что молодой человек не сразу понял, что перед ним вдруг оказалась случайная знакомая из Нью-Йорка. Она показалась ему маленькой, хотя была примерно того же роста, что и Кейт, но только в Кейт не было ничего такого, что можно было бы назвать маленьким.

То, что в ретроспективе казалось ему не вполне отчетливым, это по каким деталям он догадался – без тени сомнения, – что знакомство Кейт с этой девушкой не было мимолетным. Она написала об этом как о новой и забавной встрече, а он ответил в письме, что видел ее в Штатах и что она очень приятная молодая особа; на что Кейт ответила, что ему надо разузнать о ней побольше. Однако затем Кейт не возвращалась к этой теме, а он, конечно, отвлекся на множество других предметов, более примечательных. Личная история маленькой мисс Тил не интересовала его газету, кроме того, он встречал в Штатах много подобных маленьких мисс Тил. Они представляли собой целый социальный феномен, который он охарактеризовал в одном из своих очерков для публики. Эта группа состояла из неугомонных, супервлиятельных и заносчивых молодых людей, и он не пожалел красок на их ироническое изображение. И вот он снова столкнулся с представительницей этого нового привилегированного класса – на этот раз в Лондоне, и Кейт не подготовила его к этому. Он решил, что она задумала нечто, но не поделилась с ним пока своими планами. И это ощущение окрепло, по мере того как события развивались. Он отмахнулся от подозрений при первой встрече, а затем еще не раз отгонял их во время долгой и бесцельной совместной прогулки. Затем ему предстояло отправиться в офис, но два-три часа до того были свободны, и он воспользовался предлогом, что съел слишком много, чтобы уйти пораньше. Кейт попросила вызвать для нее кеб, и после он постоял на углу, рассеянно разглядывая привычную лондонскую толпу. Тот странный момент, когда пытаешься сосредоточиться, когда едва начинаешь осознавать первые впечатления и начинаешь понимать, что упустил нечто важное. Словно закончился вводный эпизод, и он может вернуться к основному тексту, своего рода главному, большому тексту истории, а он замирает на углу и видит перед собой лишь огромную серую страницу корректуры, вышедшей в свет без вычитки и одобрения. И серое – это туманная, неразличимая масса слов, которые ему не удается разобрать, а должна была сложиться внятная и красочная картина. Он упустил что-то, упустил возможности и перспективы и теперь замер на краю чего-то нового.

Он пошел наугад на север, понятия не имея, что следует по маршруту, который незадолго до того прошла его маленькая нью-йоркская знакомая. Как и Милли, он дошел до Риджентс-парка и, хотя он шел намного быстрее, в итоге присел на скамью, как и Милли, придавленный грузом мыслей. И перед ним тоже затрепетали встревоженные крылья будущего. Он еще не успел сказать Кейт все, что собирался, но вскоре у нее найдется время – через пару дней ей придется выслушать его. Он не хотел давить на нее, хотя сам был весьма озабочен; именно поэтому оба они на протяжении свидания оставались закрытыми друг от друга этим невысказанным напряжением. Оно было почти физически ощутимым, и теперь между ними стояло уже несколько обстоятельств. То, что Кейт сказала про американских дам, представлялось частью прочего. Но он не мог пока разобраться, что заставило его бесцельно бродить по городу – не хватало какого-то ключевого элемента для объяснения. Раньше она не раз говорила ему, желая прервать разговор: «А теперь вызови мне кеб». Прежние разговоры во время прогулок по южной части парка всегда были такими же случайными и бесцельными. Что в действительности разделяло их, так это ее опасение, что он в любой момент может совершить решительный шаг в их отношениях. Что, по ее мнению, он мог бы сделать? Он сам задавал себе этот вопрос. Одно было несомненно: если дойдет до этого, они не будут зависеть от кебов, выясняя отношения, но его все равно почему-то ужасно раздражал этот незначительный жест. Он скрывал нечто более важное – то, что заставляло ее уходить. Он должен задать ей вопрос напрямую при следующей встрече – спросить, каких действий она ожидает от него. Сидя на скамье в Риджентс-парке, он вспоминал ее непринужденной, забавной, красивой, представил, как она отвечает ему; он припомнил момент, когда они обменялись взглядами, и она отозвалась легкой гримаской насмешливого превосходства за спиной серьезной американки. Кейт планировала их встречу, хотя не в этот день и не в этом месте, – он понял это по ее искреннему удивлению и последовавшему облегчению – внезапная встреча что-то для нее упрощала. Это означало, что появилось обстоятельство, способное или помочь им, или стать препятствием, и оно застало их врасплох. И ему оставалось лишь спросить, знает ли миссис Лаудер о его возвращении.

«Не от меня, – ответила Кейт. – Но я сегодня поговорю с ней». И она пояснила, торопливо и с какой-то новой легкостью: «Мы несколько месяцев вели себя настолько безупречно, что я могу упомянуть тебя между делом. Приходи к ней с визитом, и она предоставит тебе возможность поговорить со мной; этим она продемонстрирует свою добрую волю и отсутствие страха быть обманутой и преданной. Ты никогда не поддавался ее давлению, и ей это нравится, знаешь ли. Мы уезжаем из города, и это будет конец; следовательно, сейчас не о чем просить. Но сегодня вечером, если ты доверишься мне, – добавила Кейт, – уверяю, я все сделаю правильно».

Конечно, он все предоставил ей, а теперь размышлял обо всем, следуя по Брук-стрит. Он повторял про себя, что судьба ведет их либо к триумфу, либо к краху. Без сомнения, это порождало другие вопросы. Кейт ушла, не дав ему шанса понять, что связывает ее с милой Милли. Ее милая Милли явно составляла важный элемент какой-то непонятной ему картины. Ее милая Милли, явившаяся из ниоткуда, занимающая больше места, чем следовало бы ожидать, – он чувствовал, что это так. Милли заняла место – слишком много места, словно оно было предназначено специально для нее. Кейт, кажется, приняла ее появление как должное, он хотел узнать почему; вся суть была в этом неизвестном. И сам он – из-за Кейт – не находил в появлении Милли ничего радостного. Однако мисс Тил, вероятно, находилась в точке пересечения многих линий, она как-то влияла на перспективы их развития – может быть, ее присутствие могло смягчить тетю Мод. Может, она была не досадной помехой, а удобством. Эта мысль внезапно поразила его, должно быть, именно это подразумевала Кейт. Милая девушка обожала ее – Деншер был уверен в этом – и была готова ее защищать, протянуть руку помощи. Иначе говоря, игра шла на условиях Кейт, которая придумала, как им выбраться из тупика. Вот и объяснение. Ясность отчасти затуманивалась тем, что следующая встреча никак не могла зависеть от участия американки. Но был ведь еще и фактор предварительной подготовки. И в четверг на Ланкастер-гейт ему представится возможность разобраться с тем, в какой ситуации он оказался.

II

Весьма примечательно, что к четвергу он обнаружил в себе гораздо меньше уверенности. Дело было не только в том, что Кейт тогда, во вторник, так ясно высказалась в последние четверть часа и оставила ему немало поводов для раздумий. Как теперь ему казалось, фрагменты мозаики более или менее складывались, хотя она и не старалась заполнить остающиеся пробелы. Она была яркой и красивой, совсем не измученной и не усталой, от нее исходило ощущение чистоты и ясности; а присутствие пары американок выглядело абсурдным и побуждало его предпринять еще одну попытку поговорить с тетей Мод. Но как понимать подобные заявления: «Мы встретимся, когда вам будет удобно, у вас в доме; но мы рассчитываем на то, что вы сохраните все в тайне»? Они все равно так или иначе будут говорить с тетей Мод, и так неловко просить их умолчать о встрече в галерее: однако Кейт взяла инициативу в свои руки, и в ее устах просьба звучала совершенно невинно. Все, что она делала, сегодня казалось Деншеру чудесным, хотя он, вероятно, предпочел бы побеседовать с ней наедине и – деталь за деталью – вытянуть из нее всю информацию, чтобы пролить свет на происходящее. Однако он всегда чувствовал, что чем больше расспрашивает ее, тем плотнее она закрывается. Он не раз говорил ей еще до отъезда: «Ты держишь при себе ключи от буфета, полагаю, когда мы поженимся, ты станешь выдавать мне сахар буквально по кусочку». Она ответила, что ей нравится такое предположение и что употребление сахара стоит ограничивать, а домашние дела требуют порядка. На этот раз она дозировала правду, как припасы из буфета, не давая ему пресытиться этим лакомством; дело было в том, какие меры предпримет он. Если ее объяснения лишь порождали новые вопросы, то вопросы эти истощались не прежде, чем заканчивалось ее терпение. Они были не такими уж сложными; в данный момент он хотел бы узнать, какое отношение к ним имела эта мисс Тил. Он честно старался угадать, что могло за этим скрываться. «Если мы не можем встретиться здесь и нам крепко надоели прелести свежего воздуха, единственным выходом остаются случайные возможности – вроде той, что представилась во вторник, лучше нам в ближайшие два дня воздержаться от общения. Но если наши друзья обладают достаточной ответственностью, они ничего говорить о встрече с нами не будут. В конце концов это еще один гвоздь в гроб нашей бесконечной отсрочки». Он был чрезвычайно доволен тем, что обошлось без моральной оценки ситуации. «А теперь, надеюсь, ты сам понимаешь, что другого варианта у нас нет».

Если она посмеялась над ним, а настроение у нее было отличное, то лишь потому, что ей представлялись счастливые перспективы – и он не мог не заметить этого. «Все прекрасно, только не понимаю, почему ты не скажешь, что такое с Милли». Но она лишь усмехнулась: «Может, ты привыкнешь к ней – непременно привыкнешь. Ты совершенно прав – пока они рядом с нами». Она безмятежно заявила, что дорогие подруги просто замечательные и надо так и воспринимать их – спокойно и ясно. «Они увидятся с тетей Мод, но не станут вредить нам: они смогут не смешивать одно с другим. Друг всегда придет на помощь, а Милли – друг». На этот раз она упомянула только молодую американку, умолчав о миссис Стрингем. «Кроме того, мы ей очень нравимся. Особенно ты, дорогой мой, имей это в виду». Он чувствовал, что она продолжает уклоняться от прямого разговора, и он с особой остротой почувствовал, как мало они могут сделать; впрочем, некоторые его ремарки свидетельствовали, что он кое-что начинает угадывать, и она постаралась закрыть тему, свести разговор к чему-то банальному. Именно так все и обернулось: он не думал, что она пыталась обмануть его, она только уклонялась от окончательной определенности. И ему оставалось лишь задать еще один вопрос: «Ты говоришь, что мы не можем встречаться тут, но мы ведь только что сделали это. И разве можно представить что-то приятнее?»

Она не хотела мучить его, этого он не предполагал, но в итоге ушел домой в состоянии некоторого дискомфорта, он даже нахмурился, когда она назвала их общение роскошью. Разве не было между ними особой зависимости? Зависимости, которая могла быть завуалирована и приукрашена, но в глубине души он знал, как мало надежды обрести свободу среди привилегий Ланкастер-гейт. Они поднялись в небольшие апартаменты – собственно, там была лишь комната, обставленная как будуар и декорированная отвратительным оттенком голубого, и этой комнатой никто не пользовался. Он с любопытством глянул на закрытую дверь, и Кейт отозвалась на его взгляд, заверив его, что все в порядке и тетя Мод могла бы доверять им – их можно оставить наедине и ничего не бояться. Но и это побуждало его задавать вопросы. Да, они были наедине, все так, он ощутил это, глядя на закрытые двери, подчеркивавшие интимность обстановки, покой большого дома. Ее сильная воля и его волнение создавали непривычное напряжение. Он не мог обладать ею, и это заставляло его сдерживаться и замыкаться в себе. Он не мог и не хотел поставить ее в неловкое положение. Он не просто желал ее, он ценил ее ум и характер; он хотел сохранить прямоту и легкость их отношений, но оставаться независимым – и ей предоставить ту же возможность. А потому внезапно спросил: «Ты принимаешь меня целиком, какой я есть, – как и я тебя?»

Она слегка побледнела, в основном из-за его тона – в нем она почувствовала силу его желания; удовольствие его не стало меньше от возникшего вдруг ее напряжения – оно притягивало его. «Ах, позволь мне самой попробовать! Уверяю тебя, я все вижу по-своему, так что потерпи немного: подожди, дай мне время. Дорогой, доверься мне, и все будет прекрасно», – заверила его Кейт.

Он не хотел возвращаться к разговору о доверии, но пришлось сделать это – и в ответ он внезапно обнял и крепко сжал ее, притяжение стало непреодолимым. Он испытывал почти ярость, повторяя с жаром: «Ты любишь меня, любишь меня, любишь меня?» – и она закрыла глаза, словно утратила контроль над собственными чувствами, и она испытывала благодарность за это. Капитуляция была ее ответом, ответ – капитуляция; ее пугало и радовало то, что она слышала и чувствовала, никогда еще они не были так близки. Долгие объятия были своего рода бегством от реальности, от проблем, стремлением обрести уверенность. Объятия были сильнее любых клятв, они были проявлением чистой и обнаженной искренности. Он ждал от нее лишь этого – искренности, она становилась основой, на которой могли строиться дальнейшие отношения. Столь многого ждали они друг от друга, столь многое нужно было устроить и понять, и потому он просил от нее заверений в любви. Клятвы и обещания – все это было сбивчивым, но важным разговором. Казалось, только теперь их вопросы были исчерпаны. Все изменилось, все стало просто – несмотря на несомненные сложности и нерешенные дела. Он сказал с улыбкой: «Я и вправду не хочу, чтобы ты подумала, что я тебе не доверяю». Она воскликнула: «Надеюсь, что нет! Как ты думаешь, что я собираюсь сделать?»

Он подумал, что, как ни странно, впервые за долгое время игры они заговорили прямо и откровенно. «В лучшем случае мы сможем оттянуть результат, но рано или поздно окружающие сочтут нас безумцами». Но встреча подходила к концу, им надо было возвращаться к привычному порядку вещей. У него больше не было денег, кроме тех, что он получил в последнее время, он умел обходиться малым, а она – даже если и считала, что переживала трудные времена, – находилась на другом уровне. Он предвидел, что посещение дома на Ланкастер-гейт придаст новое качество их отношениям, по сравнению со свиданиями на прогулках в парке или на вокзале; но, с другой стороны, он не мог торопить обстоятельства. Если миссис Лаудер была безразлична, ее безразличие было связано с тем, что она считала привязанность Кейт к нему своего рода жертвой. Красота Кейт была столь тонкой, что вся нелепая обстановка – отвратительный голубой оттенок, севрский фарфор, сложные изделия из латуни – контрастировала с этой утонченностью. Она сказала ему когда-то все, что могла, по поводу тети Мод, потому что он настаивал на этом, и ему пришлось понять ее.

– Ты имеешь в виду, что она пойдет нам навстречу? – спросил он. – Я не говорю, что надо бесконечно лицемерить или лгать. В конце концов мы такая умная и сильная команда, признаю, но и она ведь поразительно умна, и она умеет вести свою игру.

– Она не собирается играть со мной, дорогой, – жизнерадостно заявила Кейт, – она не хочет, чтобы я страдала больше необходимого. Она даже слишком заботится обо мне, и все, что она делает или не делает, надо рассматривать под таким углом. Это очень важно – она действительно так все видит. И сейчас она наверняка занята своими делами, пока мы тут наверху, вдвоем. Это не игра – ни в коей мере.

– А что это тогда? – спросил молодой человек. – Если предположить, что речь не идет о ее благословении и чеке в придачу.

Кейт решительно отмахнулась.

– Просто она не умеет думать о малом. Она всегда превыше тривиальности жизни. В целом она нам доверяет; она не станет следить за нами по углам и закоулкам; и если честно попросить о чем-то, ну… – Кейт на мгновение задумалась, – она пожмет плечами, но согласится. Ее можно упрекнуть лишь в одном – в безразличии к деталям. Однако, – жизнерадостно добавила девушка, – мы противостоим ей совсем не в деталях и мелочах.

– Мне кажется, – Деншер ответил после некоторого раздумья, – что мы обманываем ее как раз в деталях.

Он еще не завершил фразу, когда почувствовал, что она является реакцией не столько на слова подруги, сколько на то настроение, что возникло в момент объятий. Однако Кейт не была смущена случившимся, она сияла священной радостью, нужно было нечто другое, чтобы пробудить в ней угрызения совести.

– Я не говорю, что мы должны прятаться по углам и встречаться здесь снова, – пояснила она.

Деншер и вправду размышлял, как им вести себя дальше. Если свидания на Ланкастер-гейт затруднительны, встает прежний вопрос: где они могут увидеть друг друга?

– Я не смогу больше приходить сюда?

– Конечно, сможешь – чтобы встречаться с ней. Она же влюблена в тебя, – улыбнулась Кейт.

Он в недоумении взглянул на девушку:

– Не надо делать вид, что все в меня влюблены.

Она поколебалась, но сказала:

– Я не говорю, что все.

– Но сейчас ты имела в виду мисс Тил.

– Я уже говорила – ты нравишься ей.

– И что с того? Конечно, я должен лично поблагодарить миссис Лаудер, то есть не буквально за это, но…

– Ах, ты так мало знаешь ее! – она ответила насмешливо. – Она непременно поинтересуется, за что же ты ее благодаришь.

Деншер признал справедливость обоих замечаний:

– Да, едва ли я смогу ей это объяснить.

Возможно, потому, что он произнес это серьезным тоном, Кейт развеселилась еще больше:

– Ты вообще едва ли сможешь ей что-то «объяснить», и это совсем не важно. Просто будь с ней милым. Доставь ей удовольствие общением, покажи ей, какой ты умный – только так, чтобы она не замечала, что ты стараешься показать это. Если ты очаруешь ее, ничего больше не понадобится.

Однако она явно упрощала ситуацию.

– Я не могу очаровать ее, поскольку в ее глазах представляю угрозу для тебя, пока не откажусь от любых претензий, – а я лучше погибну на эшафоте, чем сделаю это! Все же это игра! – заявил он убежденно.

– Конечно, игра. Она и не ожидает, что ты от меня откажешься – или что я откажусь от тебя.

– В таком случае она считает нас упрямыми. И что в этом хорошего?

Кейт минуту обдумывала его слова.

– Что в этом хорошего…

– Если я буду с ней мил… если вообще что-либо с моей стороны может показаться ей приятным…

Кейт пристально посмотрела на него, разочарованная его настойчивостью; однако вместо неудовольствия она выказала энтузиазм.

– Тогда я смогу! – заявила она. – Просто предоставь все мне.

С этими словами она снова порывисто прильнула к нему, как прежде, несколькими минутами ранее, словно его нежность была насущно необходима. Это была ее мольба, повторенная и обновленная, и он откликнулся на нее, и именно такая искренность соединяла их и все проясняла. Все было прозрачно и понятно – они хотели обладать друг другом. И он мог лишь щедро отзываться на ее порыв. И, оставляя все на ее усмотрение, как она сказала только что, он тоже совершал акт щедрости, потому что ей дорог был собственный замысел.

– Ты упрекнул меня в том, что я говорю о влюбленности Милли в тебя. Ну что же, я скажу, как есть. Она может нам помочь. У нее есть основания видеть тебя – значит это облегчает нам возможность видеть друг друга.

Деншер уставился на нее – она все же была удивительным существом.

– И какие же у нее основания видеть меня?

– О, меня это не беспокоит! – улыбнулась Кейт.

– Не беспокоит, что я стану уделять ей внимание?

Она тут же вывернула его ремарку:

– Не беспокоит, что она будет уделять внимание тебе.

– Ну, она и не будет – так что не о чем беспокоиться. И потом – как это могло бы нам помочь? – недоумевал он.

– Просто не надо ей мешать.

Он удивленно взглянул на подругу:

– Мешать ей в чем? В расположении к нам?

– В помощи тебе. Ей это понравится, – пояснила Кейт Крой.

Он начал догадываться, что она задумала.

– И не имеет значения, что я люблю другую?

– Ничто не имеет значения, если это будет хорошо для тебя.

– Но как она узнает, что нам нужно?..

– Она не узнает. Но, с другой стороны, ей и не нужно знать, чего ты желаешь на самом деле. Сейчас она видит, что ты смущен, но она ведь знакома уже с манерой общения тети Мод. И это побудит ее быть с тобой особенно милой, – жизнерадостно заявила Кейт.

– А зачем это мне? – молодой человек пытался разобраться в том, во что его вовлекали. – Я что же, должен обманывать ее?

Кейт только улыбнулась в ответ на его внезапную резкость:

– Она тебе понравится. Она удивительная. Но есть и другие причины. Совсем другие.

– Какие еще причины?

– Ну, я потом расскажу тебе. Пока довольно и этого, чтобы вернуться.

– Вернуться к чему?

– К тому, чтобы увидеться с ней. Как можно скорее. Это будет с твоей стороны очень благородно.

Он прекрасно помнил, как общался с Милли в Нью-Йорке, и он обо всем рассказывал Кейт в письмах. Они встречались несколько раз, это было вполне приятно. Собственно говоря, у него не было оснований противиться возобновлению знакомства.

– Конечно, я могу встретиться с ней, и безотлагательно, – сказал Деншер. – Твоя идея, что она влюблена в меня, полная ерунда, но я должен присмотреться сам.

Казалось, Кейт была довольна его согласием.

– Ты сам все увидишь. Увидимся там.

– Не очень понимаю, почему ты так уверена, что она станет приглашать нас вместе, – заметил он.

– Она просто будет приглашать меня – она сама этого хочет. Она много про меня думает. Ты уж мне поверь!

Он все же сомневался:

– В таком случае я совершенно не понимаю ее.

– За эти недели она привыкла считать меня близкой подругой, – ответила Кейт. – И это никак с тобой не связано. Между нами есть связь, довольно глубокая, – и внезапно, словно мысль эта только что поразила ее, она осознала, что он ведь был далеко, не знает о происходящем. – Она, конечно же, понятия не имеет, как я отношусь к тебе. Она думает, мне все равно, даже говорить не о чем.

Он взвесил ее слова, а потом произнес с сомнением: – А ты полагаешь… ты полагаешь, она не могла догадаться?

– О нас? – она нетерпеливо отмахнулась.

– Ты отрицала это?

– Что отрицала? – Кейт снова обняла его. – Мой дорогой, мы вообще ни разу о тебе не говорили.

– Вообще ни разу?

– Как ни странно это звучит для твоего тщеславия, именно так, ни разу.

– И миссис Лаудер ни о чем не упоминала?

– Скорее всего, нет. Может быть, она произносила твое имя, но вне связи со мной.

Все это показалось ему странным.

– То есть тетя Мод никак не связывает меня с тобой?

– Ну да, – уверенно заявила Кейт. – Она твердо держится своей линии: не видит и не хочет знать ни о чем таком, что могло бы нас объединять. Для нее реальность – это то, какой она ее желает воспринимать. Я должна быть вне опасности, значит, надо вести себя так, словно мы едва знакомы и она даже не слышала о наших встречах. Она уверена, что избавится от проблемы, просто игнорируя ее. Так что да, на свой манер она отрицает существование любой связи или ассоциации между нами. А как именно она с тобой познакомилась, не имеет значения. Она не допустит, чтобы миссис Стрингем или Милли заподозрили, что это я представила тебя ей.

– И ты полагаешь, что сами они это не заподозрят? – поинтересовался Деншер.

– Нет, я так не думаю, дорогой, – заявила Кейт. – Даже после того как Милли столь внезапно налетела на нас во вторник в галерее.

– То есть она не сделает вывода…

– Что ты безумно влюблен в меня? Ну, конечно, она видела, что ты все время смотрел на меня сияющими глазами, – ты был вполне откровенен. Только и всего. Не думаю, что это так много. Люди замечают то, что намерены увидеть. Если не демонстрировать им нечто другое слишком настойчиво.

– А ты не намерена демонстрировать?

Вопрос заставил ее на секунду задуматься, но она быстро нашлась с ответом:

– Не в той мере, чтобы ты начал тревожиться. А потом Милли уверена, что я просто дружелюбно настроена по отношению к тебе, не более.

– Как мило с ее стороны.

– В самом деле очень мило. Она вообще хорошего мнения обо мне, – улыбнулась Кейт.

– А если она станет расспрашивать?

– Я все объясню, – она сияла безмятежной радостью и уверенностью. – Если она спросит, конечно.

– А что я буду делать?

– В таком случае ты просто все подтвердишь.

Но тут Кейт осеклась. Повисла пауза. И пока он размышлял над ее словами, она и сама задумалась. Она почти забыла, что благосклонность тети Мод по отношению к ним строилась на уверенности в их порядочности, и они не могли позволить себе проявить легкомыслие или нечестность. Они довольно долго были наедине, ему пора уходить. Однако они еще увидятся, непременно. И она вернулась к самому важному на данный момент:

– Обязательно зайди к Милли. Деншер словно не услышал ее:

– Я могу снова прийти сюда?

– К тете Мод – сколько угодно. Но мы не сможем повторить сегодняшний трюк, – ответила Кейт. – Едва ли нам снова удастся уединиться.

– И где тогда мы встретимся?

– Зайди к Милли, – повторила она.

– Зачем мне это?

– Попробуй и увидишь.

– То есть ты найдешь способ оказаться там? – уточнил Деншер. – Но как это поможет нам встретиться наедине?

– Попытайся и увидишь, – снова сказала девушка. – У нас все получится.

– Вот в это я верю. Уверен, что у нас все может отлично получиться, – он мгновение колебался, но потом спросил: – Почему ты не хочешь прийти ко мне?

В ее глазах сверкнула тревога, он решил, что был недостаточно щедрым и деликатным, требуя от нее прямого ответа, она безмолвно умоляла его не торопить ее, и он испытал нежность и жалость к ней. Это была особая нежность, и пока он думал, как привести в гармонию дух и плоть, она снова прижалась к нему в поиске единственного способа спасения от смятения.

– Вот увидишь, – прошептала она, – все изменится.

Она была умницей, это он казался себе теперь безнадежным дураком – и то, что он готов был исполнить ее просьбу, не понимая замысла и последствий, служило тому убедительным подтверждением. Он предпринял последнее усилие, чтобы понять, что должно, на ее взгляд, измениться.

– Мгновение назад ты подразумевала, что все изменится в том смысле, что она вообразит, что ты ненавидишь меня?

Кейт качнула головой в нетерпеливом, давно знакомом ему жесте, после которого она обычно замыкалась и сворачивала разговор. Он открыл дверь по ее знаку, и они вышли вместе на лестницу с таким видом, словно перед ними простиралось поле безграничных возможностей и все сомнения и вопросы были пустыми и нелепыми.

– Я готова поверить, что возненавижу тебя, если ты испортишь прекрасную картину нашего будущего, которую я вижу теперь так ясно!

III

Он больше не услышал от нее ни слова о том, что же такого видит она впереди, и развитие событий оказалось для него сюрпризом. Наутро после встречи с Кейт он получил телеграмму от миссис Лаудер, в которой она выражала надежду, что вечером он свободен и сможет прийти на ужин; даже в этом случае она сумела подчеркнуть, что он совершенно свободен в своем выборе. «Мы ожидаем также наших американских друзей, с которыми, как я рада была узнать, Вы знакомы!» Очевидно, его знакомство с американками оказалось плодом, горечь которого ему предстояло испробовать в полной мере. Однако поспешим добавить, что он скорее обрадовался и поспешил на Ланкастер-гейт; буквально вслед за ним, опоздав на пять минут к назначенному сроку в восемь тридцать, пришла миссис Стрингем, одна. Угасающий дневной свет, приглушенный свет ламп, формальный стиль позднего ужина и еще более поздних гостей – пунктуальной оказалась лишь миссис Лаудер. Кейт еще не явилась. Ему пришлось несколько неловких минут провести наедине с хозяйкой дома – он чувствовал неловкость, вероятно, из-за того, что неожиданное приглашение сделано было с нарочитой простотой. Он не привык к такому роду простоты, и от него требовалось некоторое усилие, чтобы соответствовать заданному тону. Зато тетя Мод была неподражаема в своей изысканной непринужденности. Он задавал себе вопрос: осознает ли она, как трудно бедному молодому человеку выдерживать требуемый уровень? Впрочем, он решил предоставить ей управлять ситуацией – а она явно хотела, чтобы он испытывал удивление и любопытство, что казалось ему глуповатым представлением. Он поймал себя на легком чувстве страха перед разговором с ней – по правде говоря, это было странно, потому что она была дружелюбна, а не напряженно-холодна, как он опасался. Возможно, холодность его бы рассердила, и это принесло бы облегчение; но в сложившихся обстоятельствах дружелюбие заставляло его стыдиться – и тетя Мод, принимая его благожелательно и просто, наносила точно рассчитанный удар. Она не затрагивала темы, способные породить дискуссию, она придерживалась легкой беседы, сковывавшей его формальностью. И потаенный стыд его вызван был тем, что все это наилучшим образом отвечало его интересам. Разговор был скучным, но томило не это, а именно чувство стыда, слабое, но отчетливое – и теперь он еще больше стыдился этой своей реакции. Отлаженный механизм подготовки к ужину в таком богатом доме был для него непривычен, создавал эффект внешнего шума и провоцировал ироническое восприятие. Ирония состояла в том, что все это выглядело жалким подкупом – не серьезным, денежным, а каким-то постыдным и нелепым, и он начинал ощущать себя дешевой подделкой. Унижение, вызванное собственной беспомощностью, составляло самую суть представления, устроенного тетей Мод; и хотя ее усилия не были заметны, она умело поддерживала нужную атмосферу, пока они ждали остальных запаздывавших гостей. Она поздравила его с возвращением из Штатов, задала про поездку несколько вопросов – самого общего свойства, и он отметил про себя ее скрытое, но отчетливо, как сквозь стекло, видимое любопытство. Она воспринимала Америку как вероятную сцену социального взаимодействия; идея посетить эту удивительную страну, казалось, захватила ее, пару минут спустя она уже говорила об этой поездке, как о воплощении мечты. Он в это не слишком поверил, но сделал вид, что верит; это позволило ей счесть его безвредным и безупречным собеседником. Она с энтузиазмом развивала эту тему, когда наконец вошла Кейт. И все сложилось отлично: разве можно считать угрозой столь застенчивого молодого человека, который не смог скрыть смущения при виде ее блистательной племянницы. Все в Кейт на этот раз казалось ему чрезмерным, и такой же чрезмерностью выглядели отношения между дамами: он не уловил между ними ни любви, ни привязанности, но лишь подчеркнутую любезность и приветливость со стороны хозяйки дома, на которую девушка отвечала с не меньшей широтой. Она была так прекрасна, совершенна с головы до ног, и у бедного Деншера закружилась голова: внезапно он подумал, что все это изобилие обстановки и манер для Кейт является чем-то само собой разумеющимся, обычным.

В этом-то и дело: она всегда была под крылом дракона-покровителя, каждый час, особенно во время приемов, был платой, которую взимала с нее миссис Лаудер. Высокая, твердо установленная цена за присутствие на социальной сцене Ланкастер-гейт; эта поразившая его мысль показалась описанием художественного образа, пластичной субстанции, объекта критики и характеристикой актрисы. Стиль одежды, походка, взгляд, манера речи – все выражало детали персонажа, создаваемого Кейт под кровом тетушкиного дома. Этот персонаж состоял из целого набора элементов и штрихов – можно было анализировать их, как делают при описании спектакля или картины, и он чувствовал, как в нем возникает желание анализировать и критиковать, хотя выглядела девушка ничуть не хуже обычного. Оценка тети Мод была деловитой, режиссерской. Деншер на мгновение ощутил себя зрителем в ложе театра; бдительный режиссер где-то за кулисами оценивает происходящее, а бедная актриса выходит в свет рампы. Но вот она – бедная актриса – проходит вперед, ее прическа, макияж, драгоценности, каждая деталь облика безупречны, ее появление вызывает взрыв аплодисментов. Деншер одновременно готов был восхищаться и ликовать – и замирал от странного чувства отчужденности, нежелания принимать участие в хорошо организованных овациях. На мгновение он ощутил себя потерянным, рассеянным – он без слов наблюдал за технически обостренным молчанием старшей дамы и покорным, выученным безмолвием младшей. В этом была драма – драма, захватывавшая не только их двоих, но и его, Мёртона Деншера, превратившегося в зрителя, обращенного к авансцене, зрителя, которому, возможно, придется заплатить наибольшую цену за представление. И это осознание вызвало вспышку страха – страха, моментально обернувшегося головокружением и дурнотой; хорошо отрепетированное выражение прекрасного лица, казалось, таило отсвет искреннего пламени, слабый блеск истинных чувств к нему, скрытого теперь ума, ему стало трудно дышать. Он подумал, что так профессиональный актер, не выходя из образа, умеет послать тайный знак избранному зрителю, дать понять ему, что его присутствие не ускользнуло от внимания, несмотря на ход спектакля.

Драма стала развиваться с прибытием еще пары гостей – одиноких джентльменов, завершавших сезон; они немедленно вступили в разговор с Кейт, не переходя за границы светской любезности, но все же уделяя ей подчеркнутое внимание. Два юноши и почтенный ветеран развлекали беседой миссис Стрингем, которая терзалась угрызениями совести, из-за того что пришла одна. В последний момент молодая подруга решила, что не расположена к визитам, чувствует недомогание, но настояла на том, чтобы компаньонка отправилась в гости и передала ее сожаления. Обстоятельства болезненного состояния американки – первое, о чем заговорила Кейт с Деншером, улучив минуту после ужина, чтобы остаться с ним без других собеседников, но на протяжении всей трапезы молодой человек периодически ощущал отсутствие мисс Тил, словно это было нечто важное. Миссис Лаудер неоднократно заговаривала о дорогой Милли, и тему охотно подхватывали и молодые джентльмены, и ветеран. Племянница миссис Лаудер также добавила несколько деталей, а Деншера присутствующие воспринимали как привилегированного участника группы. Не он ли изобрел это чудесное существо, первым встретив ее в родных джунглях? Не он ли проложил ей путь в Европу, в их компанию?

Бедный Деншер, он отвечал на все испытующие вопросы, демонстрировал интерес, всячески старался не показывать дискомфорта, держался профессионально, как положено журналисту за работой. Разве он не служит ухом и глазом общества? Они говорили о застенчивой молодой леди, пытались проникнуть в личные подробности ее жизни, и он разрывался между внутренним сопротивлением и привычкой раскрывать информацию. Он испытывал досаду, чувствуя себя ответственным за репутацию мисс Тил. Ему не нравилось, что ужин все больше напоминал некий банкет памяти кого-то, например, с целью почтить блестящую карьеру. Конечно, о ней говорили больше, чем было бы позволительно в ее присутствии, и это было странным триумфом для Милли. Миссис Лаудер и два молодых джентльмена проявляли наибольший интерес к теме, какими бы мотивами они ни руководствовались; Деншер размышлял о том, что значит попасть в общество и вести светскую беседу. Очевидно, что наибольшим количеством сведений о Милли обладала миссис Стрингем, она была здесь своего рода представительницей подруги, и она воздавала ей должное, возносила хвалу; Кейт была с ней чрезвычайно мила – улыбалась, подавала дружеские ремарки, поддерживала ее и иногда поясняла ее слова. Она говорила так, словно понимала причины их восхищения Милли, воздавая должное их добрым намерениям. Сам Деншер сочувствовал миссис Стрингем, недоумевая, зачем участвует в беседе и как американке хватает присутствия духа. Он уже замечал характерное для американцев спокойствие, и сейчас он подумал, что ему есть чему у них поучиться. Ему показалось также, что миссис Стрингем имеет невысказанные причины реагировать на разговор, – она то радовалась, то вдруг напрягалась, хотя он не мог понять почему. Может, ей просто не терпелось поскорее вернуться к себе и обо всем рассказать Милли. Говорила она не слишком много – и это было тоже типично американской чертой, умением слушать и реагировать больше, чем сообщать, и находить облегчение в молчании. Деншер и сам считал, что пора заканчивать эту тему, но миссис Лаудер поинтересовалась, пользуется ли мисс Тил у себя дома такой же известностью, как теперь в Лондоне. Он заметил, что этот вопрос несколько обеспокоил миссис Стрингем. Пока он размышлял, как лучше ответить, молодые джентльмены выдвинули теорию, что в Лондоне ее поняли и оценили лучше, чем в Штатах: Деншер усмехнулся про себя, подумав, что это стало бы, вероятно, первым прецедентом, когда кто-то оценил американский продукт раньше и точнее американцев. Сам он не находил мисс Тил забавной, как они выразились, хотя она казалась ему странноватой – но в этом было ее очарование; впрочем, Нью-Йорк мог этого ее свойства и не заметить. Многих американцев, дома остававшихся пустым местом, охотно приветствовали в Англии, они казались радостным контрастом традиционной британской чопорности и холодноватости манер. Но кто мог рассчитать и измерить эту температуру? Разговор свернул на сомнительную тропу. И миссис Стрингем в конце концов вспыхнула и заявила, что если восхищение ее молодой подругой в Лондоне и превосходит отчасти ее успех в Нью-Йорке, то ему далеко до той волны, которую вызвало прибытие мисс Тил в Бостон. Она намекнула на особую утонченность вкусов Бостона, а затем позволила себе произнести небольшую хвалебную речь в честь родного города, а Деншер тем временем размышлял о странности отсутствия Милли за этим ужином. Он так погрузился в свои мысли, что почти вздрогнул, когда она напрямик обратилась к нему:

– Вы ничего, ничего не знаете о моей подруге, сэр.

Он и не делал вид, что знает ее, но в упреке миссис Стрингем было столько искренности, что он показался серьезным и торжественным; и Деншер не знал, как реагировать, потому что она явно преувеличивала. Он не до конца понимал, что она имеет в виду, но чувствовал потребность защищаться.

– Безусловно, я не так хорошо ее знаю, просто она была добра ко мне в Нью-Йорке, как к озадаченному и не освоившемуся в городе иноземцу, и я ей за это очень благодарен, – потом он добавил: – И не забывайте, миссис Стрингем, вас там не было.

– Ах, это забавно, – весело бросила Кейт, не уточняя, что подразумевала.

– Да, дорогая, вас там не было, – промурлыкала миссис Лаудер с наигранным весельем, – кто знает, как далеко все могло зайти.

Американка просто опешила. Мысли ее смешались, но ее смущало внимание Кейт, которая наблюдала за ее глупым афронтом, о котором она сама уже жалела, а потому старалась не встречаться с ней глазами. Деншер пристально смотрел на американку, за пределами слов оставались напряжение и невысказанная тревога. Только миссис Лаудер была вполне довольна воздействием ее шутки.

– О, я имела в виду, что едва ли у мистера Деншера были возможности хорошо познакомиться с ней, – миссис Стрингем сделала над собой усилие и улыбнулась. – Но я была не так уж далеко.

Как ни странно, эта ремарка побудила присутствующих встать на его сторону.

– Я тоже не так уж много с ней общался, – заметил Деншер, а затем добавил, чтобы исключить двусмысленность: – Она красивая девушка, но мне показалось, ее не так-то просто узнать.

– Да уж, она сплошная загадка! – воскликнула добрая дама, желая теперь согласиться с ним и завершить неприятный эпизод.

Он хотел того же.

– Вы были знакомы с ней задолго до меня. И я давно не видел ее – у меня было так много дел и столь многое нужно было увидеть в Америке.

– Но вы ведь ее не забыли! – вмешалась тетя Мод с почти угрожающим лукавством.

– Нет, конечно, не забыл. Невозможно забыть столь очаровательную особу. Но, – он постарался придать тону легкость, – я не считаю возможным обсуждать ее.

– Она будет вам благодарна за это, – быстро заметила миссис Стрингем, покраснев от волнения.

– Но разве молчание не служит порой способом скрыть сильное впечатление? – тетя Мод практически бросала ему вызов.

Деншера даже позабавила бы ее настойчивость, если бы он не был недоволен, что его вынуждают признать нечто несуществующее.

– Ну что же, впечатление было достаточно сильное, вы правы. Но я действительно хотел бы, чтобы мисс Тил знала, – он взглянул на миссис Стрингем, – что у меня нет никаких притязаний на нее.

Кейт пришла ему на помощь – если это была помощь, – прежде чем американка нашлась с ответом, а тетя Мод успела добавить новый вызов:

– Вы правы, когда говорите так про нее. Мисс Тил не так-то легко понять. Даже когда встречаешься с ней многократно, каждый раз обнаруживаешь нечто новое. Иногда кажется, что прежде вообще знал другого человека.

Вмешательство Кейт было удачным, но разговор вернулся к теме успехов Милли в Лондоне. Ее американская подруга теперь сидела за столом с видом христианской мученицы на арене языческого цирка. Но в качестве шутки можно было представить, что вместо рыка львов и тигров ее окружали домашние звери. Миссис Стрингем нервничала, и ее молчаливый обмен взглядами с Деншером становился все более постоянным. Впоследствии он думал о том, могла ли Кейт и этот разговор прервать; однако затем он пришел к выводу, что она, должно быть, следила за обменом ремарками и проверяла, не упустила ли нечто важное.

– Вы не знаете, что происходило во время вашего отсутствия, зато мы знаем. Мы сами стали частью событий, – заметила Кейт. Ему показалось, что в этой светской беседе его лишают независимости. Он считал себя человеком цивилизованным, но если бы это была цивилизация! Он старался не встречаться взглядом с Кейт, но в какой-то момент у него возникло настойчивое желание заглянуть ей в глаза. Оставшись наедине, он спросил ее прямо: «И это, свет очей моих, и есть большой свет?» И она ответила, пожав плечами: «Дорогой, нет… за кого ты меня принимаешь? Это вовсе не большой свет, а всего лишь пустячный безвредный разговор, имитация общения». По сути, это отражало его собственные мысли, она сказала очевидные вещи, чтобы успокоить его. Он чувствовал, что краснеет, все запуталось, и он не понимал, что их ждет впереди, но Кейт всегда опережала его.

Впоследствии Деншер был уверен, что Кейт не собиралась огорчать бедную Сьюзан Шепард или подвергать сомнению ее особую близость с Милли. Со стороны могло показаться, что все слова отлетают от американки, как от стенки горох, но Деншер видел, что миссис Стрингем просто внутренне сопротивляется им, не желая менять свое представление о реальности, в частности убеждение, что Кейт Крой стоит не больше, чем прах под ногами ее дражайшей Милли. Она призналась бы в этом только в самом крайнем случае, загнанная в угол, повинуясь порыву дружбы, как она ее понимала, потому что эта привязанность составляла теперь главную страсть ее жизни. При этом ее представления о жизни сформировались под влиянием литературы – и Милли как-то упомянула в разговоре с Кейт, что Сюзи хотела бы всех их поместить в книгу. Однако ей хватало практичности, чтобы отметить: красивая английская девушка совсем не проста, и хотя Мод Мэннингем была, на ее взгляд, слишком сентиментальна, она могла оказаться полезной. Деншер не мог не согласиться с Кейт, что миссис Стрингем стремилась присвоить Милли и ее отношение к молодой подруге выходило за рамки обычной дружбы. Она хотела столь многого, что это начинало оказывать влияние на нее.

Впрочем, к моменту окончания ужина тема мисс Тил всем показалась исчерпанной.

IV

Младший из мужчин, присутствовавших за ужином, как оказалось, неплохо играл на пианино; он играл, и все пили кофе, пели шуточные песни – джентльмены отвлеклись от прежних разговоров, с удовольствием переключившись на нечто более легкое. Деншер был доволен тем, что там, в гостиной, ему время от времени представлялась возможность обменяться с Кейт короткими диалогами, не привлекая внимания остальных. Ему это общение было нужнее, чем ей; однако его смущал неизбежный риск, на который она шла без колебаний. Благословение большого дома, ранней августовской темноты, открытых окон, просторного балкона, на который можно было периодически выходить, громких песен, заглушавших разговоры, а также то, что тетя Мод вынуждена была уделять внимание всем гостям, предоставляло молодой паре немало шансов. Деншер и Кейт в такие моменты уединения испытывали острый прилив радости, но не забывали следить за происходившим вокруг.

– Довольно трудно делать вид, что мы едва знакомы, – заметила девушка, добавив, что необходимо сбивать тетю Мод со следа, иначе она через некоторое время захочет разузнать, что происходит.

Тем не менее для Деншера эти украденные исподтишка мгновения были недостаточными, нищенскими, он смотрел в окно и думал о том, как много ему нужно. С другой стороны, их разговоры были слишком обрывочными, и он не мог понять, какое отношение к ним имела Милли.

– С ней не все в порядке, – сказала Кейт, – я имею в виду ее здоровье. Тебе надо с ней встретиться прямо сегодня, это очень важно. Она захочет тебя увидеть, я знаю.

Он реагировал со всем терпением, на которое только был способен:

– Да что с ней такое?

Но Кейт продолжала, как будто не слышала его:

– Конечно, если ты здесь не для того, чтобы дразнить ее.

– Да что с ней такое? – повторил Деншер.

– Ну, только то, что я уже сказала, – что ты ей очень сильно нравишься.

– В таком случае почему она должна отрицать, что рада видеть меня?

Кейт вздохнула – объяснять подобные вещи так долго! – Возможно, ей и вправду плохо сегодня. Это весьма вероятно.

– Весьма вероятно, насколько я могу судить по поведению миссис Стрингем, которая выглядит крайне озабоченной и встревоженной.

– Выглядит так. Но это не значит, что это так на самом деле, – сказала Кейт.

– Почему?

Но она проигнорировала и этот вопрос:

– Ну тем более, если все всерьез, разве не стоит проводить бедную леди домой? Она будет благодарна за заботу, она так старалась держать себя в руках и сохранять светский тон.

– Я полагаю, – заметил Деншер, – она и вела себя весьма светски.

Он заметил, что эта ремарка заставила Кейт бросить на него суровый взгляд; однако она тут же пустилась в объяснения:

– Ее озабоченность может иметь два основания. Одно побуждает ее скорее вернуться домой, но другое вынуждает ее оставаться здесь. Она должна отчитаться перед Милли и рассказать о тебе.

– В таком случае, – молодой человек не то вздохнул, не то рассмеялся, – я рад, что вступился за нее там, за ужином. Разве я не повел себя достойно?

– Ты был ужасно мил. У тебя отличные инстинкты, и это все что нужно, – заявила Кейт.

– Впрочем, – ответил он после короткого скептического размышления, – она теперь едва ли обо мне хорошего мнения. Станет ли она об этом сообщать Милли? – а когда Кейт не поняла, что такое «это», добавил: – О нашем невнимании к внешним приличиям.

– О, внешние приличия оставь мне! – воскликнула она. – С этим я все улажу. Более того, тетя Мод так плотно взялась за нее, что на тебя у нее внимания не хватало.

Деншер подумал, что порой подруга воспринимает события через какую-то особую, недоступную его взгляду призму.

– Думаю, миссис Стрингем пыталась своими ответами создать определенное впечатление у собравшихся.

– Что же, – с усмешкой парировал Деншер, – жизнь – занимательная штука! Надеюсь, она забавляет тебя не меньше, чем остальных; то есть я сужу, конечно, по себе. Кажется, ты представляешь, что для наших почтенных дам она является настоящим кошмаром, для каждой на свой лад – для тети Мод, для Сьюзан Шепард, для Милли. Но в чем суть происходящего? Ты считаешь, она больна настолько серьезно?

Его поразило выражение, внезапно появившееся на лице Кейт: сначала оно оставалось неподвижным, словно она не услышала последний вопрос, затем растерянным и сосредоточенным, словно мысль о степени серьезности болезни для нее самой не была до конца разрешена. Если болезнь так серьезна, едва ли она останется с ними надолго. Тем не менее – и Кейт твердо верила в это – угроза была ощутимой. Американки собирались в ближайшем времени покинуть город, решение было принято торопливо.

– Мы уже попрощались с ними, я имею в виду, мы с тетей Мод, вечером, накануне того, как мы с тобой встретили Милли в Национальной галерее, куда она зашла напоследок. До их отъезда остается день или два. Но они еще не собрались. Когда я видела их этим утром, у них были какие-то еще планы. Они действительно уезжают, но почему-то вдруг отложили отъезд ненадолго, – девушка поколебалась и добавила: – Думаю, из-за тебя.

Он попытался протестовать, но Кейт уверенно заявила:

– Твое появление заставило Милли изменить планы. Она не хочет упустить тебя, но в то же время не хочет показывать, как сильно хочет тебя видеть; а потому, как я и намекнула некоторое время назад, она могла сознательно уклониться от сегодняшнего визита. Она не знает, когда сможет увидеть тебя снова и вообще сможет ли. Она не знает, как сложится будущее. За последние несколько недель оно предстало перед ней в самом мрачном виде.

Деншер удивился:

– Это после того, как вы все чудесно проводили тут время? По крайней мере, рассказываете вы все о нем именно так.

– Все так. Но на будущее легла темная тень.

– Под тенью ты подразумеваешь некое физическое заболевание?

– Некое физическое заболевание. Похоже на то. Она испугана. Она слишком много теряет. И ей хочется успеть больше.

– О, прекрасно, – Деншер внезапно испытал странное чувство досады. – А ей никто не пытался сказать, что невозможно получить все, что пожелаешь?

– Нет, и ни у кого не возникало такого желания. Она здесь и вправду произвела на всех впечатление, – продолжала Кейт. – Спроси у тети Мод, если считаешь, что я необъективна, – девушка усмехнулась. – Тетя Мод расскажет, что у ее ног лежит весь мир. С тех пор как ты встречал ее в Америке, она немало утвердилась в себе, жаль, что ты пропустил ее лондонский визит, ты бы позабавился. Она имела самый настоящий успех – насколько это возможно за столь короткое время; и она принимала его как чистый ангел. Если вообразить ангела с колоссальным счетом в банке, получится самый точный ее образ. Ее состояние невероятно велико; тетя Мод все разузнала – или почти все; кое-что от «дорогой Сюзи», а Сюзи знает толк в финансовых делах. Вот так-то. Она могла бы сделать самую блестящую партию. Уверяю тебя, в ней нет ничего вульгарного. Просто у нее безграничные возможности.

Деншер не был слишком впечатлен сказанным:

– И зачем я ей в таком случае понадобился?

Кейт имела на это готовый ответ:

– Ты можешь утешить ее.

– Зачем?

– А затем, что она поражена горем, ей хочется выплакаться. Я не в силах позаботиться о ней, как ей бы того хотелось, – просто сказала Кейт; а потом рассмеялась горьким смехом: – Я бы не стала беспокоиться за нее, если бы не одно обстоятельство, – она добавила с искренним сочувствием: – У нее никого нет.

– И что же – не нашлось молодого герцога?

– Ну, посмотрим… может, кто-нибудь вдруг объявится. В любом случае она страстно любит жизнь. Встретить человека, подобного тебе, – пояснила Кейт, – для нее означает почувствовать значительность, важность жизни. О, ты ей очень, очень нужен!

– То, что ты говоришь, дорогая моя, поразительно, – грустно заметил он. – Помилуй, что я должен со всем этим делать, когда кругом сплошные герцоги?

– О, герцоги будут разочарованы!

– А почему разочарование не грозит мне?

– Ты ожидаешь меньшего, чем заслуживаешь, – с очаровательной улыбкой парировала Кейт.

– И этого ты для меня желаешь?

– Я желаю, – сказала девушка, – доставить ей удовольствие. Для этого я пользуюсь средствами, которые мне доступны. А ты – мое самое драгоценное сокровище.

Он пристально посмотрел на нее.

– Лучше бы нам использовать меньшие ресурсы, – заметил он, а поскольку она молча с прежней улыбкой смотрела на него, добавил: – У нее больные легкие?

Кейт не стала распространяться на тему болезни, ограничившись коротким ответом:

– Думаю, не легкие. А потом разве чахотку в наши дни не излечивают?

– Скорее, подлечивают, – он был озадачен. – Ты имеешь в виду, что у нее нечто, не поддающееся даже частичному исцелению? – и, прежде чем она ответила, сказал: – При ее юности и финансовых возможностях она способна получить наилучшее лечение. Но она при последней встрече произвела на меня впечатление человека, только что пережившего кораблекрушение. В наши дни, казалось бы, можно и после катастрофы смело и уверенно направляться в новое плавание. Пережила крушение – и отправляешься навстречу приключениям.

– О, насчет крушения ты совершенно прав! Но давай поможем ей найти приключение поспокойнее. Есть крушения, которые совсем не подходят на роль увлекательных приключений.

– Ну что же – пусть приключения на пути не включают новых крушений! – Деншер хотел было этим закрыть тему, но все же не удержался и продолжил: – Несмотря на растерянность, мне она не кажется ни особой в состоянии нервного срыва, ни инвалидом.

Кейт согласно кивнула:

– Нет, все дело в ее красоте.

– Красоте?..

– Да, она чудесная. Она не прилагает к этому усилий, не стремится привлечь внимание, ее можно не заметить, но если уже увидишь, понимаешь, насколько она необычна. Она не станет ни жить, ни умирать по чуть-чуть. Она не захочет бесконечно успокаивать себя лекарствами. До последнего момента никто не узнает о ее болезни.

– В таком случае, – спросил удивленный Деншер, – о чем мы говорим? Что с ней такого невероятного происходит?

Кейт ответила задумчиво, словно размышляя вслух: – Полагаю, если она больна, то очень серьезно. Полагаю, что если все плохо, то совсем плохо. Не могу объяснить тебе, но так я понимаю. Она либо жива, либо нет. Она либо получает все, либо ничего. А сейчас, мне кажется, она не получает все, чего хочет.

Деншер не слишком хорошо понимал слова Кейт, но уловил общую мысль.

– Ты говоришь «полагаю», «мне кажется», при этом и намека не даешь на факты. Она жаловалась на что-то определенное?

– Нет, кое-какие намеки есть; но у меня нет полной и точной картины. Она не хочет делиться подробностями, в своей застенчивости и скрытности она может быть свирепой – не знаю, как это выразить, – она одержима гордыней. И все же, все же…

Кейт остановилась на полуслове.

– Что «все же»?

– Я ненавижу болезни. Как прекрасно, дорогой, что ты столь здоров!

– Спасибо, – рассмеялся Деншер. – Я рад, что и ты здорова и сильна, как море.

Она быстро взглянула на него со счастливым эгоизмом юного существа. Они оба были крепки и безупречны, каждый хорош своей красотой, физическим здоровьем, энергией, любовью и тягой к другому. Но как будто именно осознание этого на мгновение заставило их замереть от жалости к несчастной девушке, которой принадлежал весь мир, которая была щедро одарена судьбой, но, увы, теряла все.

– Как мы о ней говорим! – взволнованно вздохнула Кейт, но потом решительно добавила: – Я стараюсь держаться подальше от болезни.

– Но ты не сможешь – особенно если собираешься во всем это участвовать.

– О, я всего лишь наблюдатель!

– А меня выдвигаешь на переднюю линию? Вот спасибо!

– О, я втягиваю тебя в нечто сложное. Но, по крайней мере, я не настолько жестока, чтобы торопить тебя или держать в неведении.

Она чуть отодвинулась, так как заметила какое-то движение на балконе, и ее рука выскользнула из его руки.

– Ты не знаешь даже, не идет ли речь о хирургической операции?

– Я этого не исключаю, но посмотрим, как будут развиваться события. Конечно, она в руках Господних.

– А что же доктора?

– Она их посещала, но это все о том же. Думаю, могу сказать тебе: она была у сэра Люка Стретта.

Он ахнул:

– Да, это наводит на мысли.

Она слегка махнула рукой:

– Не будем гадать. Просто сделай все, как я просила. Некоторое время они постояли в молчании, он пытался осмыслить все услышанное.

– И чего же ты хочешь от меня, когда речь идет о столь больной девушке?

– Ну, ты ведь сам сказал, что она не выглядит больной. Полагаю, надо поддержать ее, быть рядом, а дальше будет видно. Но ты не должен уступать эту роль другим.

Деншер внезапно вообразил молодую американку посреди горы подушек, в домашнем наряде, с цветами на столе и постоянно задернутыми шторами, в окружении представителей высшей знати…

– У других могут быть собственные вкусы. Кроме того, они вольны делать, что им вздумается.

– Но и ты тоже, дорогой!

Она произнесла это нетерпеливо, с легкой досадой, больно задевшей его.

– Ты невыносима!

– Ну конечно, я невыносима! – В этот момент она была уверена, что кто-то наблюдает за ними.

Дверь гостиной внезапно распахнулась, на пороге появился джентльмен, который направился прямиком к ней, с явным намерением приветствовать ее. Кейт медленно поднялась с дивана, так что Деншеру пришлось последовать за ней, и ответила гостю по-дружески, а затем обратилась к Деншеру:

– Не знаю, знакомы ли вы с лордом Марком? – и тут же к другому собеседнику: – Это мистер Мёртон Деншер, он только что вернулся из Америки.

– О! – произнес новый гость, а Деншер промолчал в ответ, не зная, как положено реагировать в такой ситуации.

В этом звуке-восклицании – легком и непринужденном – скрывалось слишком многое, его можно было истолковать в самом разном смысле, и Деншер подумал, что нужна изрядная тренировка и светский опыт, чтобы овладеть таким не обязывающим ни к чему и многозначительным возгласом. В нем были и вежливость, и интерес, и закрытость, исключающая ответное любопытство. Все трое немного постояли, выдерживая неловкую паузу, и Деншер чувствовал, что ответственность за нее лежит именно на нем. Кейт не стала приглашать лорда Марка присесть с ними, но сказала, что он может найти миссис Лаудер и остальных на балконе.

– Полагаю, и мисс Тил там? Я еще с улицы расслышал столь характерную интонацию миссис Стрингем.

– Миссис Стрингем сегодня пришла одна. Милли нездоровится, – пояснила девушка. – Ей пришлось нас всех разочаровать.

– Ах да, конечно, я тоже разочарован! – он чуть поклонился Кейт, глядя при этом на Деншера. – Надеюсь, с ней ничего серьезного?

После разговора с Кейт Деншеру легко было почувствовать себя лицом, заинтересованным в судьбе Милли; но он помнил, что перед ним сейчас человек, с которым тетя Мод надеялась обручить Кейт и которого он прежде считал обделенным интеллектом. Однако Деншер снова не понимал, как должен реагировать, и снова в разговор вместо него вступила Кейт:

– О боже, нет, не думаю! Я только что заверила в этом мистера Деншера, который озабочен не меньше нас.

– О! – снова произнес лорд Марк – с прежним мастерством, глядя на Деншера, но затем перевел взгляд на Кейт и добавил: – Меня тоже встревожила такая новость. Мы все должны о ней позаботиться. Мне сюда?

Она прошла с ним несколько шагов в сторону балкона, а Деншер остался на прежнем месте, внимательно наблюдая за ними, когда они приостановились и продолжили беседу. Он не мог понять, что между ними происходило, но вскоре лорд Марк присоединился к остальным, а Кейт вернулась к нему.

– Это тот самый вариант, который подобрала тебе тетя Мод?

– О да!

– Сочувствую.

– Вот такой он, – улыбнулась Кейт. – Теперь суди сам.

– Судить о чем?

– О нем.

– Почему я должен о нем судить? Мне до него дела нет.

– Тогда почему ты о нем спрашиваешь?

– Чтобы судить о тебе. Это иное дело.

Кейт на секунду задумалась, словно взвешивала разницу.

– Оцениваешь степень опасности для меня? Он заколебался с ответом, но потом сказал:

– Я вот думаю про мисс Тил. Как оценивает твоя тетя его интерес к ней?

– В контексте его интереса ко мне?

– В контексте ее собственной заинтересованности в тебе. Если интерес миссис Лаудер обретает форму лорда Марка, не должен ли он соответствовать ее ожиданиям?

Кейт позабавила такая постановка вопроса.

– О, никаких проблем. Прелесть ситуации в том, что она ему совершенно не доверяет.

– А что Милли?

– Милли тоже. Но я говорила про тетю Мод.

– То есть она принимает его столь близко и в то же время не считает его достойным доверия?

– Да, – кивнула Кейт. – Таковы люди. То, что они думают о своих врагах плохо, это одно дело; но я боюсь даже представить, что они думают о своих друзьях. Однако расположение Милли вполне счастливое, – продолжила она. – Это обеспечивает спокойствие тети Мод и, хотя это тетушку мало волнует, безопасность самой Милли.

– Ты считаешь, что о нем вообще можно не беспокоиться?

Она покачала головой, как будто добродушно упрекала его:

– Не заставляй меня говорить слишком много. Но, к счастью, я нимало о нем не беспокоюсь.

– «Говорить слишком много»? О чем?

– Не думай даже про лорда Марка.

– О! – Деншер внезапно повторил в точности звук и интонацию лорда, а затем добавил: – Ты совершенно уверена, что бедняжка не расположена к нему? Ты ведь подразумевала и его, когда говорила о знатных людях, заинтересовавшихся молодой американкой?

– Помилуй, ничего подобного. Он не обладает достаточно высоким статусом, да и Милли, – добавила она, – мало понимает в общественных ценностях, так что не различает, кто есть кто.

– Ясно, – рассмеялся Деншер. – Вот почему ей понравился я…

– Именно так. В этом она отличается от меня – по крайней мере, я знаю, что теряю.

Деншер искренне заинтересовался:

– А тетя Мод – почему она не знает? Я имею в виду: она разве не знает, что он не слишком ценный вариант?

– Ну, он приходится дядей одному герцогу, это тоже кое-что значит. Он лучшее, что мы можем себе позволить.

– О! – хмыкнул Деншер, впрочем, без особого сарказма.

– Дело не в степени величия лорда Марка, – рассуждала она откровенно, – его положение вполне серьезное. В конце концов иметь в семье герцога – это впечатляет. Но тетя Мод в данном случае думает о другом. Скорее, дело в его гении.

– И ты в это веришь?

– В гений лорда Марка? – Кейт на минуту задумалась, словно оценивая эту мысль, взвешивая ее и разглядывая под разными углами. – Да!

– Политический?

– Универсальный. Понятия не имею, как назвать эту способность без усилий, без настойчивости, без видимого искусства действовать столь эффективно. Он всегда оказывает влияние на ситуацию, причем невозможно определить, как ему это удается.

– А если он производит впечатление не слишком приятное?

– Ну почему же?

– По крайней мере, на кого-то.

– Если ты имеешь в виду себя, – бросила Кейт, – у тебя свои причины. Мужчины не в счет, женщины лучше знают, кто приятен, а кто нет.

– Отлично!

– Да, именно так. И в этом он гений.

Деншер внезапно ощутил прилив благодарности судьбе – за Кейт, за ее многообразие, за будущее, которое она ему обещала, за расположение, которым его одарила.

– Все женщины, кроме тебя, глупы. Как я могу смотреть на кого-то из них? Ты особенная, особенная – совершенно особенная. Неудивительно, что тетя Мод строит планы на твой счет, но ты слишком хороша для этих ее планов. Даже твое «общество» не знает, насколько ты хороша, оно тоже глупое безмерно. Ты выше этих людей. Большинство женщин – прочитанные книги, а ты – целая библиотека неизведанного, нераскрытого, – он едва не застонал от пронзительного ощущения ее совершенства.

Она смотрела на него – и в ее молчании был ответ на его порыв, было чувство, которое невозможно выразить словами.

– Это ты возвышаешь меня, – произнесла она наконец. – Я существую только в тебе. Ни в ком другом.

Напряжение заставляло их дрожать и тянуться друг к другу…

– Нет, нет, – прошептал он.

– Что нет?

– Не подведи меня. Это меня убьет.

Она серьезно и пристально посмотрела ему в глаза.

– Значит, ты убьешь меня, чтобы предотвратить это? – внезапно она улыбнулась сквозь слезы, но в следующее мгновение словно смахнула улыбку.

– Значит, ты сделаешь все, как я просила? – уточнила она, прежде чем присоединиться к остальным, и он понял, что речь идет о Милли.

– Ты должна мне кое-что сказать. Если она знает… – он замялся, не находя нужных слов.

Кейт пришла ему на помощь:

– Знает ли она, что мы близко знакомы, что между нами есть отношения, о которых мы не говорим вслух? Если так, она наверняка понимает, что ты должен был мне писать.

– Но как она может предполагать, что ты мне не отвечала?

– Она и не предполагает.

– Тогда как она может думать, что ты не упоминала о ней?

– Она так не думает. Теперь она знает, что я упоминала о ней. Я ей все рассказала. Она имеет все основания понимать, что и как на самом деле.

– Она доверяет тебе, как я?

– Конечно.

– Значит, она еще одна жертва?

– Именно так. Вы пара.

– И если что-то случится, мы сможем утешать друг друга?

– О, кое-что непременно случится, если ты будешь действовать правильно!

Он посмотрел в окно, за которым видны были силуэты гостей.

– Что значит «правильно»?

– Не тревожиться. Доверять инстинктам. Попробуй сделать то, что я тебе сказала, сам увидишь, что получится.

– Надеюсь! Но если она просто уедет?

Кейт задумалась.

– Я приведу ее обратно. Вот и все. Ты не сможешь сказать, что я не облегчила тебе задачу.

Ему все происходящее казалось странной шуткой, однако он чувствовал, как его постепенно опутывает шелковая паутина, – впрочем, и это было забавно. В это время с балкона вошла миссис Лаудер, а за ней и миссис Стрингем, которая собиралась уходить. За ними следовал лорд Марк, а затем другие джентльмены. Но прежде чем компания разошлась, произошло еще кое-что. Во-первых, Кейт улучила мгновение, чтобы с нажимом прошептать ему: «Ты должен идти сейчас!» Во-вторых, сразу после этого она обратилась к лорду Марку с настойчивым и нарочито легкомысленным: «Вы должны поговорить со мной!» – в результате они оба отошли в сторону, и Деншер уже не слышал, о чем они беседовали. Кроме того, миссис Стрингем, эмоционально прощавшаяся с давней подругой и с остальными, бросила на него короткий выразительный взгляд, как бы давая понять, что если он хочет обменяться с ней парой слов наедине, то вот теперь самое время. Он подумал, что и вправду недопонимал ее, что-то упустил во время ужина. И в ее формальном «Доброй ночи, сэр!» прозвучало нечто большее, но он не понимал, что и как можно сделать или сказать, помимо слов прощания. Его опередил молодой человек, который поспешил открыть перед дамой дверь и выразить намерение проводить ее до экипажа. Наконец, тетя Мод отпустила дорогую гостью, а в следующее мгновение обратилась к нему с категорическим: «Подождите минутку».

– Ступайте к нашей маленькой подруге. Вы найдете ее по-настоящему интересной, – сказала она ему негромко.

– Если вы про мисс Тил, – ответил он, – я, безусловно, не забуду ее. Но, что касается ее интереса, как было сказано за ужином, я ничего об этом не знаю.

– Что же, вы не обладаете на нее особыми правами. Я всего лишь имею в виду, что не следует пренебрегать ею.

Пораженный тем, что миссис Лаудер дает ему тот же совет, что ранее давала Кейт, он быстро спросил себя, чем ему это может помочь. По крайней мере, стоило попытаться.

– Вы наблюдали за мной. Так что вы знаете, что мисс Крой говорила мне. Она настаивает на том, чтобы я общался с этими дамами.

Ему была приятна собственная прямота. Тетя Мод посмотрела ему в глаза и уверенно кивнула, словно выражала одобрение:

– Да, она готова многое сделать для своей подруги.

Деншер был немало озадачен неожиданной гармонией; возможно, миссис Лаудер рассматривала американку как способ отвлечь его внимание от Кейт? И, может, Кейт предполагала такой поворот? Впрочем, с ответами на эти вопросы можно было не спешить.

– Я не имею ничего против общения, – заметил он. – Я нахожу мисс Тил очаровательной.

Это было все, чего она хотела.

– В таком случае не упустите свой шанс.

– Единственная проблема, – продолжал он, – в том, что она вот-вот покинет город и, насколько понимаю, отправится за границу.

Тетя Мод мгновение смотрела на него, как на туповатого ученика.

– Она не уедет, – сказала она наконец с легкой улыбкой, – пока не увидит вас. Более того, когда придет время уезжать… – она выдержала паузу, заставив его ощутить неопределенность положения, – мы тоже уедем.

Он ответил улыбкой, пытаясь скрыть изумление.

– И что же вы ожидаете от меня в такой ситуации?

– Мы будем где-то неподалеку от них, и вы сможете приехать к нам.

– О! – произнес он растерянно.

– Полагаю, вы это сделаете. Я напишу вам.

– О, спасибо! – Мёртон Деншер рассмеялся; она и вправду оказывала ему честь, но в этом было мало толку, пока он беспомощно пытался понять, чего она добивается от него. – Мне о многом надо подумать.

– Без сомнения. Но есть нечто главное.

– Что именно?

– Не упустить уникальный шанс в жизни. Я поступаю по отношению к вам весьма благородно, я забочусь о вас. Я могу облегчить вам путь. Она очаровательна, умна, она хороший человек. И она обладает огромным состоянием.

В этом была вся тетя Мод! Фрагменты головоломки сложились в целую картину: он почувствовал, что она покупает его – и все было бы забавно, если бы речь не шла о серьезных вещах. Он постарался реагировать не слишком вызывающе:

– Премного благодарен вам за столь щедрое предложение…

– …того, что мне не принадлежит? – она не была смущена его намеком. – Не вижу причин, почему бы вам самому не принять решение. Я не бросаю слов на ветер. И вы мне кое-что должны, посмею напомнить.

Она была настойчива и непреклонна. И в ее позиции была своя правда, придававшая ей уверенность. Она искренне верила, что его можно подкупить. Но во что верила Кейт? Последнее он не мог произнести вслух.

– Конечно, я знаю, что обязан вам за вашу доброту. И за сегодняшнее приглашение в том числе!

– Да, мое сегодняшнее приглашение имеет прямое отношение к тому, о чем я говорю. Но вы не знаете, как далеко я зашла ради вас.

Он почувствовал, что краснеет, нервно рассмеялся и заметил:

– Я вижу, что вы готовы пойти далеко.

– Я самая честная женщина на свете, но тем не менее сделала для вас все необходимое, – а затем она серьезно пояснила: – Вам нужен хороший старт. Я могу придать вам веса, – встретив его растерянный взгляд, она добавила: – Вы не понимаете меня? Ради вас я солгала, – а поскольку он по-прежнему смотрел на нее пустым взглядом, решительно заявила, прежде чем отвернуться: – Теперь от вас зависит, чтобы мои слова оказались правдой!

Он вышел из дома, пытаясь переварить все услышанное. Он направился по Бейсуотер-роуд, но потом остановился, посмотрел на звезды, на новенькую церковь посреди площади и свернул налево, на восток. Наконец он оправился от кратковременной растерянности и стал понимать, что произошло. Через миссис Стрингем она заверила Милли, что Кейт им совершенно не интересуется. И еще она подтвердила, что его внимание к ее племяннице было односторонним. Он думал о том, что она называла хорошим стартом для него. Она говорила о том, что Кейт полна сочувствия, но Милли тоже умела сочувствовать. Ложь миссис Лаудер была дипломатической игрой на нескольких уровнях. И Милли не могла не поверить в нее.

V

Он сразу почувствовал, что при встрече наедине невольно вернулся к тем прежним визитам в Нью-Йорке; новые впечатления не выходили за пределы узнавания, он отметил это про себя с легким удивлением. Все, кроме прежнего, все тревожное исчезло само собой через пять минут разговора: это было тем чудеснее, что их приятное, дозволительное, подобающее и безвредное американское знакомство – законность которого он мог бы охарактеризовать множеством других подобных эпитетов – сохранилось неповрежденным, несмотря на последующие события и обстоятельства. С того времени они оба немало пережили – для него приключением стало освоение новой страны, – но теперь казалось, что главным для них было приобретенное понимание причин и оснований для общения. Деншер зашел к ней в отель на следующий день после ужина у тети Мод, озабоченный той ролью, которую ему предстояло исполнить, и ожиданиями Кейт и миссис Лаудер, столь странным образом совпадавшими в намерении заинтересовать его американкой. Но она и без усилий была интересна – по крайней мере, он убедился в этом при новой встрече; ему не составило труда восстановить непринужденный дружеский тон общения – неизбежно сдержанного, но в то же время открытого. Помогло его чувство юмора и воображение, и он с облегчением почувствовал, что ему не нужно преодолевать обычные сложности и непонимание, с которыми он сталкивался в обществе. Он подумал, что многие мужчины могли бы потерять терпение, сталкиваясь с чем-то иррациональным, странным, а потому их общение с мисс Тил стало бы затруднительным и даже невозможным. С Кейт они говорили о «жертвенности» этой молодой дамы, и он не мог избавиться от мысли, что они готовы принести ее в жертву своим интересам. Однако не это было главным мотивом, прошлый вечер отступил в тень. Он показал себя совершенно непрактичным перед Кейт и перед миссис Лаудер, но ему нравилась Милли, именно поэтому накануне он даже к миссис Стрингем испытал сочувствие. Он чувствовал себя теперь на удивление милосердным. Он ни с кем не хотел спорить, но не готов был настаивать на том, что не сработает само собой. Идея труда и усилий в общении, работы над проявлением интереса к девушке была ему чужда. Но в случае успеха их встречи он был бы рад продолжить с ней знакомство.

В гостиной на Брук-стрит молодые люди, преодолев момент изначальной неловкости, который для обоих был очевиден, смогли все же испытать облегчение. Неловкость эта, связанная для него с чувством ответственности, отступила, и он вновь увидел прежнюю юную американку – именно ее типичность в свое время привлекла его к Милли, потому что это свойство включало способность к простоте и естественности общения. Стала бы она усложненной и трудной, если бы влилась в новое для нее европейское общество? После ужина у миссис Лаудер и разговора с Кейт он склонен был ожидать такого поворота. Но сегодняшняя Милли Тил не проявила ни малейшей сложности, на взгляд Деншера, равно как не была она сложной в тот день в Национальной галерее, когда пригласила их с Кейт на обед и весело болтала с ними; он пришел к выводу, что все эти сложности для нее избыточны. Предлог для визита он и сам нашел без труда: благодаря их прежнему приятному знакомству и счастливой внезапной встрече он встревожился, услышав за ужином, что ей нездоровится. Милли не скрывала радости при его появлении. Было еще довольно раннее время, вскоре после ланча, то есть и не слишком ранее; это позволило бы ей ограничиться коротким разговором и найти повод попрощаться, сославшись на дела, если бы она сочла его визит неуместным. С другой стороны, он мог рассчитывать, что в это время она еще дома. После разговора с Кейт и намека миссис Стрингем он предполагал, что она будет ждать его. Он даже позволил себе тщеславную мысль, что она осталась в этот день дома ради него, и это было приятно. Однако он постарался не показывать этого настроения. Она продемонстрировала легкое удивление – как знак вежливости, но не стала слишком усердствовать с этим; так что они могли не обсуждать далее причины встречи, а просто общаться. Когда он вошел, она сидела за столом – вероятно, перед его приходом писала письмо; первые пару минут она была немного рассеянной – он подумал, что ее мысли еще были отчасти связаны с прежним занятием. Но, возможно, это была попытка показать, что она не намерена чрезмерно увлекаться им, слишком открыто устремляться к общению. Неопределенность намерений часто помогает сближению, заставляя осознавать сам факт отношений между людьми. Она позволила ему упомянуть о встрече с ее компаньонкой накануне на Ланкастер-гейт, но отмахнулась от обсуждения деталей застольного разговора. Ей не хотелось говорить с ним ни о ком другом, только о нем, о его появлении. Кейт сказала, что она слишком горда, чтобы принимать жалость, и яростно застенчива, что заставляет ее бережно хранить личные тайны; теперь он вспомнил об этом. На вопрос о вчерашнем нездоровье она торопливо ответила: «О, пустяки, я в порядке, благодарю!» – позволив ему с облегчением закрыть тему. Он пришел сюда, побуждаемый сочувствием, и именно сочувствие он испытывал к ней в первые минуты визита. Но как можно было испытывать сочувствие к девушке, которая категорически не желала его принимать? Он испытал облегчение, затем иронию, затем внезапное уважение к ней. Неожиданно для себя он понял, что по отношению к ней нужны иные чувства, совсем не жалость и не сочувствие. Ему показалось, что это она испытывает к нему определенную жалость на грани нежности. И в этом было достоинство, честь и самообладание.

Вопрос, поставленный перед ним Кейт, оказался вытеснен другим, спонтанным. Очевидно, что этот новый вопрос рождался непосредственно из факта ее благого заблуждения и тщетной милости; он вынужден был спросить себя, чего на самом деле желал и куда мог зайти. Если он был заинтересован в общении с ней, то в силу своего несчастья; если он был несчастлив, то из-за страсти к Кейт, не находившей выхода; если Кейт была безразлична, то лишь потому, что сознательно и добровольно уступала его Милли. Четверть часа наедине с молодой американкой показала ему, с какой радостью принимала она то, что предоставила ей Кейт; та незримо присутствовала в этой гостиной, словно наблюдая за плодами своих трудов. И плоды эти он наблюдал теперь в поведении бедняжки Милли. Поскольку сам факт, что он не был любим, оставался ложью, его не покидало напряжение, и фигура возлюбленной была перед его мысленным взором; ему было странно отвечать на прямоту и непосредственность Милли. Ему хотелось быть щепетильным, он силился понять, что делает сейчас. Если бы не это ощущение внутренней фальши, смог бы он не испытывать острую тоску по своей подруге? Он сказал себе, что никого не обманывал, не произносил лжи. Ответственность ложится на него лишь тогда, когда он сам совершает некий поступок. Однако сложность состояла в том, чтобы найти границу между действием и бездействием: и эта тонкая грань была в его сознании, в его отношении. С некоторой тревогой он отметил, что можно действовать, не произнося особых слов. «Если я нравлюсь тебе, потому что ты думаешь, что я не нравлюсь ей, это неправда; она обожает меня!» – вот это были бы правильные слова, но произнести их он был не в силах. Что останавливало его – страх проявить неделикатность, бросить ей вызов или принести разочарование? И это ведь не говоря о Кейт и возможных последствиях его эскапады для нее, не будет ли это предательством по отношению к ней? Кейт так дорожила своим замыслом, что он не мог позволить себе ни судить ее, ни сделать что-то вопреки ее воле. Верность составляет основу любви, и как можно принимать любимую женщину, но не заботиться о ее благе?

Деншер был, по крайней мере, уверен, что Милли Тил не возражала против его появления. Она была достаточно деликатна, чтобы не спрашивать его про Кейт и ее отношение к нему. Сама Кейт не стала колебаться – теперь он думал, не стоит ли обсудить с ней план и подумать о том, чтобы внести в него некоторые корректировки. И это возвращало его к вопросу о том, принимать ли как факт влюбленность американки в него. Она задала в общении приятный тон, была открытой и эмоциональной. Она производила впечатление увлеченной, но в то же время сдержанной. Только что обретенная уверенность побуждала ее действовать, и Деншер с удивлением обнаружил в ней искреннюю готовность к удовольствию и радости. Она буквально расцвела, оттого что молодой человек был теперь перед ней, ей хотелось многое сказать ему. Однако она ограничивалась светской беседой, говорила о пустяках, не решаясь произнести нечто слишком значительное. В ответ на его вопрос о здоровье она поспешила заверить, что с ней все в порядке: «Вам не стоит беспокоиться, я не была серьезно больна. Но мне приятно, что вы заботитесь обо мне. Но не стоит приписывать мне нечто “интересное” вроде болезни. Не придавайте значения таким вещам, и мы отлично поладим». Она постаралась обратить разговор на сюжеты, связанные с их прежним знакомством в Америке, но сегодня он был не слишком настроен на это. Позднее он упрекал себя за то, что был недостаточно вежливым и не откликнулся на тему, которая ей казалась занимательной. Он стал расспрашивать ее о Лондоне, о ее жизни здесь, обрадовавшись, что она не хочет говорить о боли и болезни. Он рассказал ей, что на Ланкастер-гейт все уверяли его, что мисс Тил имела большой успех в Лондоне, это позабавило ее: «О, оказаться гвоздем сезона, притчей во языцех?» И они весело позлословили по поводу местного общества, что сблизило их – вероятно, впервые после общения в Нью-Йорке.

В то же время, пока перед ним в быстрой последовательности пролетела череда из множества сюжетов, Деншер сумел уловить странное влияние нынешних обстоятельств на их общие воспоминания о прошлом. Как будто развитие событий могло изменить это прошлое или представить его в ином свете. Их отношения стали сложнее в силу того, о чем они говорили или о чем не говорили, и это объясняло их общее стремление вернуться к прекрасной безмятежной поре в самом начале их знакомства. Он вспомнил, что сказала миссис Лаудер о шагах и этапах, о карьере, которую делают люди, и это потянуло за собой новые мысли, которыми ему захотелось поделиться с Милли. Но он не мог рассуждать об этом, не упоминая о себе и своих поступках, и он уже не понимал, что именно определяет его выбор и его действия. Его свела лицом к лицу с этой девушкой та сила, которая рождалась из стечения многих обстоятельств, из его напряженных нервов, и сила эта ускользала от его контроля. Он чувствовал предопределенность происходящего, едва прошло десять минут визита, абсурдно малое время для столь значительной внутренней перемены, которую он мог сравнить с мощными потоками Ниагары. Знакомство с молодой умной женщиной, чувствительной и эмоциональной, превращалось в увлекательный эксперимент, и он не хотел останавливать его течение. Удивительно, но они и мельком не упоминали в разговоре Кейт, несмотря на то что пребывание Милли в Лондоне было тесно связано с ней, с ее участием. Деншер готов был следовать инструкциям, которые Кейт дала ему накануне, но на самом деле ему не пришлось прилагать усилий – все получалось само собой. Как она и обещала ему, Милли легко забыла о ней в разговоре, и ее незримое присутствие не влияло на настроение американки. Он подумал, что надо будет и об этом поговорить с Кейт, расспросить ее подробнее о том, как она воспринимает ситуацию. Ему хотелось все обсудить с ней, прежде чем двигаться дальше, – убедиться, что она и вправду хочет от него такого продвижения. Он чувствовал свежесть и естественность собеседницы и, хотя планировал, что визит будет коротким и, возможно, единственным, теперь не сомневался, что это совсем не финальная точка в отношениях, – об этом можно было судить и по красноречию, и по молчанию Милли.

Вероятно, такая стремительность была вызвана внезапно обретенной уверенностью, которая позволяла молодой американке преодолеть робость. Она не колебалась, не присматривалась к нему, а открыто реагировала. Деншер видел, ощущал, как активно она ухватилась за свой шанс, как пытается заразить его своей свободой. Кейт советовала ей поступать, как ей нравится. А Милли нравилось именно то, что она теперь делала: смотреть на молодого человека, избавляться от оков сдержанности, отбрасывать страх и сомнения. В порыве использовать свой шанс она проявляла настоящую отвагу – и ей не хотелось делиться этим с Кейт. Она будет мила и с Кейт, и с ее обожателем; она не покажет, что его чувства к Кейт могут причинять ей боль, но она не откажется от возможности видеть его – отверженного той, кого он обожает. Ее возбуждение давало пищу воображению, поэтическому настроению – и разве мужчину должна привлекать женщина, которой он не интересен, а не та, которая им интересуется? Милли словно говорила себе: «Ну что же, по крайней мере, он сможет видеть ее в моем обществе, если для него это что-нибудь значит; и моя задача – сделать мое общество привлекательным».

Вскоре он спросил ее:

– И что же теперь: что вы собираетесь делать? Вы намерены нанести визиты в загородные имения новых знакомых?

Она решительно помотала головой, отвергая даже мысль об этом, она определенно не была бы рада такой перспективе.

– О боже, нет. Мы поедем за границу на несколько недель. Пока нас удерживают здесь несколько дел, которые надо завершить. Но мы вот-вот поднимем паруса и поймаем попутный ветер.

– Отличная мысль! Но когда вы вернетесь?

Она посмотрела на него рассеянно, а затем произнесла:

– О, когда ветер переменится. А какие у вас планы на лето?

– Исключительно деловые. Чернила и перо. Работа в разных графствах. Попробую отыскать радости в этой стране. Мои каникулы закончились.

– Мне так жаль, – сказала Милли, – что мы собираемся проводить время по-разному. Если бы вы могли работать, лишь пока мы тоже работаем…

– То я смог бы развлекаться, когда вы развлекаетесь? Боюсь, несовпадение слишком велико. Но у вас будет рядом миссис Стрингем, и мисс Крой, и миссис Лаудер. Вас всех подхватят порывы ветра, как корабли в плавании. Вы заслужили свой отдых. А работа моя, по большей части, легка.

– Вы правы, – улыбнулась она, – но я все же предпочла бы иной расклад. Я не устаю от того, что мне интересно.

– Значит, у вас весь мир в кармане, – весело ответил он. – Что же задержало вас здесь?

– Ну, это можно назвать своего рода практичностью. Мне так нравятся ваши рассказы, и мне хочется слышать их и дальше. Мне не хотелось бы совершать глупые ошибки. А для этого нужна дистанция, нужен взгляд со стороны на сложившуюся ситуацию. Но я хочу сберечь свежесть восприятия до своего возвращения.

– Значит, вы вернетесь? Вы можете пообещать?

Она слегка вспыхнула, но потом как будто решила поторговаться:

– Разве Лондон зимой не ужасен?

Он чуть не переспросил в шутку – для инвалида? Но вдруг поймал себя на ужасной бестактности и промолчал, немедленно переключившись на тему светской жизни.

– Вовсе нет, мне он нравится. Меньше народу, но больше событий. Если вы приедете, я покажу вам прелести зимнего Лондона. Так что непременно появляйтесь снова – если, конечно, вас не слишком пугает климат.

Она посмотрела на него серьезно:

– Почему вы так думаете?

– Ну, вы же говорите об отъезде.

– О поиске лучшего воздуха? О да, в августе так естественно стремиться прочь из Лондона.

– Безусловно! Хотя я доволен, что вы так долго задержались здесь и я смог вас застать. Попробуйте посетить нас еще раз.

– Кого вы имеете в виду, когда говорите «нас»?

На секунду этот вопрос смутил его – он не мог не подумать о Кейт, которую не называл по имени, но о которой всегда думал – хотя бы мимолетно. Однако ему казалось, что хозяйке совсем не хочется сейчас говорить о Кейт. Так что он нашел простой ответ:

– Я подразумеваю всех нас, всех, кого вы встречали тут и кто вызвал ваше расположение.

– Почему вы говорите о расположении? – она снова попыталась бросить ему мягкий, но настойчивый вызов.

– Без сомнения, это слабое слово. Чувство, которое все мы к вам испытываем, скорее следует называть обожанием.

– Как вам будет угодно! – Наконец имя Кейт едва не прозвучало: – Люди, ради которых я могу вернуться, вам прекрасно известны. Я сделаю это ради миссис Лаудер, которая была ко мне необычайно добра.

– Ко мне тоже, – ответил Деншер; а поскольку она промолчала, он добавил: – Изначально я этого не ожидал, но теперь мы добрые друзья.

– Я тоже не ожидала, но оказалось вот так. Но еще и Кейт, – добавила Милли, – я вернусь и ради нее тоже. Я бы все сделала… для Кейт.

Она взглянула на него, словно это была ловушка и она хотела проверить его на искренность, чтобы сблизиться еще больше. Что-то сгущалось в воздухе вокруг них. Он чуть не воскликнул, что любой готов был бы на многое ради Кейт! Ему стоило труда сдержаться. Однако его молчание тоже было весьма красноречивым; ради Кейт он подавил в себе порыв, но следы усилий были видимыми. И в следующий момент он постарался облегчить ситуацию для Милли.

– Конечно, я знаю, что вы хорошие подруги, и я понимаю, что трудно не испытывать добрых чувств к такому очаровательному существу, – он позволил себе добавить эту оценку. – Она многое для нас сделала, я имею в виду – для вашего возвращения.

– О, вы даже не представляете, насколько я ей благодарна.

Он постарался, чтобы его голос звучал нейтрально:

– Она настоящий мастер.

– Она великолепна. Но это меня не пугает.

– Это и не нужно, – улыбнулся он, но тут же вспомнил, что не стоит увлекаться похвалами в адрес Кейт. – Иногда я чувствую, что совершенно не понимаю ее.

– Ну, если честно, я тоже! – рассмеялась она.

Во время короткой паузы он почувствовал ответственность за ситуацию и проверил, нет ли во всем этом фальши, впрочем, тут же пришел к выводу, что нет. Как ни странно, он мог зайти достаточно далеко, обходясь без лжи. Таким наблюдением он мог бы поделиться с Кейт. И прежде чем снова заговорить, прежде чем заговорила Милли, он взвесил, а насколько далеко он вообще готов пойти. Он оказался на развилке – от него зависел выбор пути. Если пауза продлится дольше, может сложиться впечатление, что он чего-то ждет от нее. И ожидание это было заполнено звуками прекрасного августовского дня, стуком колес на улице, приглушенными и отдаленными голосами, неясными шумами.

– Кажется, кто-то прибыл к отелю, – улыбнулся Деншер. – Может быть, к вам прибыл посол.

– Это всего лишь мой экипаж, он подъезжает в это время каждый день. Но мы с миссис Стрингем по своей наивности находим это весьма забавным, – она встала, чтобы убедиться в правоте своих слов; он последовал за ней на балкон, и они взглянули на прибывший грандиозный экипаж. – Он ужасен, правда?

На взгляд Деншера, в вину экипажу можно было поставить разве что чрезмерную массивность.

– Мне он представляется великолепным образчиком стиля рококо. Но откуда мне знать? Вы здесь повелительница и хранительница высшей мудрости. Экипаж вполне соответствует вашему положению.

Однако ей пора было выходить, и он не мог задерживать ее. Она поспешила заверить его, что никуда не спешит и вообще она была бы рада, если бы он составил ей компанию на прогулке, у нее есть несколько дел, но очень коротких, почему и экипаж вызвали на довольно раннее время, чтобы быстро освободиться. Пока она путалась во всех этих утверждениях, появился слуга Милли, объявивший, что экипаж подан. Так что ей пришлось собраться с мыслями и принять решение, но сперва надо было получить согласие Деншера. Он лихорадочно думал, что делать, слушая ее и радуясь невольной отсрочке, полученной за счет ее волнения и многословия. Идея не сближаться и не отталкивать ее и так уже завела его довольно далеко, он чувствовал, что надо притормозить, но теперь требовалось сказать нечто определенное. Он не нашел способа вежливо уклониться и не оставить у нее впечатления отказа, так что растерянно произнес:

– О да, конечно, с удовольствием прокачусь с вами. Отличная мысль.

Она не выразила благодарности, только взглянула в сторону и бросила слуге:

– Через десять минут, – а затем обернулась к Деншеру: – Мы поедем куда-нибудь, это будет замечательно. Но я должна попросить вас подождать – совсем недолго. Тут есть книги, разные вещи, займитесь ими, а я быстро соберусь.

Ему показалось в этот момент, что глаза у нее очень красивые. Но особенно трогательным было ее желание видеть его, удержать рядом. Так получилось, что, оказавшись на развилке, он свернул на одну из троп вопреки своей воле, так и не совершив сознательного выбора, только потому, что ее желание было слишком сильным и вынудило его сделать шаг. Он оставался в одиночестве минуты три, и ему было о чем подумать. В частности, о типично американской спонтанности Милли. Это никуда не могло привести его, но избавляло от необходимости думать о другом. Но что дальше? Размышлять об американских девушках и общих особенностях их поведения? Спонтанность предложения прокатиться вместе была для него странной, однако не более странной, чем то, что делала порой Кейт, которая американкой не была. Но спонтанность Кейт была не меньшей, чем у Милли. А кроме того, он был обручен с Кейт, даже если они не объявляли это публично, их отношения были достаточно близкими, чтобы позволить себе спонтанность. Между Кейт и свободой, свободой и Кейт был совсем иной баланс. Он прошелся по комнате, не прикасаясь к книгам. Милли сделала выпад, шаг навстречу, но не стала ближе; а Кейт отступила, отошла назад, как благородная английская девушка из хорошего общества. Однако это не отдаляло ее, не делало чужой.

Деншер ходил туда-сюда, осознавая, что пересек линию развилки и потерял контроль над ситуацией. Короткое отсутствие Милли давало ему шанс понять и обдумать события. Если бы он смог, вульгарно говоря, поджать хвост и сбежать, он бы так и сделал. Или попасть на пять минут назад и сделать другой шаг. Но через три минуты вернулся слуга мисс Тил, он открыл дверь и громко объявил, что пришла мисс Крой. Следом в проеме появилась Кейт, замерла на мгновение, взглянув на Деншера – без малейшего удивления, скорее, насмешливо. И Деншер поспешил пояснить: мисс Тил собирается на прогулку.

– Ты едешь с ней? – поинтересовалась Кейт.

– Да, если ты не возражаешь.

– О, – она рассмеялась, – мое полнейшее одобрение! Она была решительна и прекрасна. Его задела ее веселость.

– Я хочу напомнить, что ты сама все это затеяла.

Она оглядела комнату, словно искала в ней какие-то знаки, свидетельствующие о характере его визита.

– Ну, затеяла, если тебе так угодно это называть, – интонация у нее была почти торжествующая, как будто все казалось ей шуткой и весьма успешной. – И как дела? Ты же знаешь: я терпеть не могу ждать!

– Не могла дождаться, пока она сама придет и все расскажет?

– Ну, когда речь о тебе! Я пришла узнать, как она себя чувствует, но, вероятно, недурно, если…

– Понятия не имею. Я не отвечаю за нее. По-моему, ты тут больше понимаешь, – он едва ли не рассердился на ее легкомыслие; хотя, может, не она так уж легко ко всему относится, а он чересчур напряжен, в любом случае он не хотел выглядеть дураком. – Я ничего не делаю и не буду делать ничего, о чем ты меня не просила, уверяю.

Их глаза встретились, словно скрестились клинки. Затем она спросила с искренним любопытством:

– Она действительно чувствует себя лучше? Если смогла встретиться с тобой…

– Она заверила меня, что со здоровьем у нее полный порядок.

Кейт это позабавило.

– Значит, я была права, и вчера она не пришла не из-за болезни.

– А из-за чего?

– Ну… из-за волнения.

– Что за волнение?

– О, я же тебе говорила! – нетерпеливо воскликнула она, по лицу ее мелькнула тень улыбки.

Деншер внимательно посмотрел на нее, а затем сказал:

– А что ты сказала ей?

Она ответила вежливой улыбкой, словно это была игра, и оглянулась на дверь, за которой находилась Милли. Потом заговорила приглушенным голосом, не желая, чтобы даже случайно часть разговора донеслась до хозяйки.

– Спроси ее, если хочешь; она непременно тебе расскажет. Поступай, как сочтешь нужным, не беспокойся о том, что я могла бы сказать по этому поводу.

– Если бы я только был уверен в безошибочности своих инстинктов. И надо сказать – она и вправду доверяет тебе! Это несомненно.

– Тогда возьми с нее пример.

– Она на многое готова ради тебя, – продолжил Деншер. – Она и на прогулку меня позвала, кажется, ради тебя.

– В таком случае, – мягко и спокойно ответила Кейт, – сделай для нее это немногое. А я не опасаюсь, – и она снова улыбнулась.

Он какое-то время стоял перед ней и смотрел на выражение ее лица, пытаясь – не впервые – прочитать ее мысли и сопоставить с общим впечатлением о ее личности, и, к его облегчению, слов для этого не требовалось. Наконец, он сказал:

– Все, что я делаю, только для тебя, ни для кого больше. Но для тебя я сделаю все что угодно.

– Хорошо-хорошо, – кивнула Кейт, – вот таким ты мне нравишься.

Он помедлил еще мгновение:

– Ты клянешься в этом?

– В чем «этом»?

– Что я тебе нравлюсь. Знаешь, это все, что у меня сейчас есть.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом сделала жест рукой, немедленно дополнив его словами:

– Если ты не доверяешь мне, в конце концов не лучше ли покончить со всем прямо сейчас, пока мы не зашли слишком далеко?

– Покончить со всем?

– С Милли. Ты можешь просто уйти сейчас, а я останусь и объясню ей, почему ты это сделал.

Он вздрогнул, как от удара:

– И что бы ты ей сказала?

– Ну, что ты понял вдруг, что не можешь остаться с ней, и мне ничего не остается, как составить ей компанию.

Он задумался:

– И в какой мере ты стала бы ругать меня в разговоре с ней?

– В изрядной. В зависимости от ее настроения.

Он снова задумался:

– Мне кажется, что ее настроение не должно меня слишком занимать в такой ситуации.

– Вот и поступай как знаешь. Я останусь и сделаю, как будет лучше для тебя.

Он видел, что она говорит искренне, что она и вправду дает ему шанс; и это прояснило общую картину. Чувство, что он зашел слишком далеко, вернулось, но не как упрек, а как возможность избавления. Не то, что он уже сделал, а предложение Кейт – вот что теперь предстояло обдумать, взвесить последствия.

– А это не заставит ее… ну, если она не найдет меня здесь… не заставит ее подумать, что между нами что-то есть?

Кейт пару секунд подумала:

– О, я не знаю. Конечно, это ее сильно расстроит. Но тебе не надо беспокоиться. От этого она не умрет.

– В самом деле?

– Не задавай мне вопросы, если заранее не доверяешь ответам. Ты ставишь слишком много условий.

Она говорила теперь с рациональной и скучной интонацией, и он почувствовал себя жалким и грубым; он подумал, что ему не хватает светских навыков, умения вести разговор, не задевая чувств, не хватает вкуса, и это мешает ему проявить лучшие свои качества – воображение, тактичность, чувство юмора. Безусловно, обстоятельства были самые странные, но правда в том, что он все время спрашивает себя, не начнет ли он докучать этому чудесному существу, не станет ли обузой для нее. И у него невольно вырвалось:

– Если бы только ты могла еще раз поклясться, что любишь меня!

Она взглянула на дверь, на окно, словно задавая вопросы, а потом ответила:

– Здесь? Здесь между нами ничего нет, – и улыбнулась.

– О, а где-то там есть? – он тоже улыбнулся, пытаясь успокоиться, сдерживая желание броситься к ней, умолять, схватить за руки, сжать в объятиях.

Он замолчал, шагнул вперед и сжал ее руки – и она посмотрела на него долгим взглядом, глаза их встретились, и молодые люди стояли в тишине, пока он собирался с силами и обретал уверенность и самоконтроль. Он ощутил, как постепенно возвращается равновесие, разливаясь по телу и возвращая краску лицу, и она почувствовала маленькую победу. К тому времени, когда он смог отпустить ее руки и преодолеть смятение, он ясно понимал, что все его сомнения никак не связаны с Милли.

– Я сделаю все, что ты пожелаешь, – заявил он, словно принимая некие условия и подтверждая декларацию верности.

– В таком случае мне лучше уйти. Скажи ей, что я заходила, застала тебя и не стала ждать. Скажи, как получится. Она поймет.

Она была уже у двери – полная решимости, но он остановил ее, высказав еще одно сомнение:

– Не знаю, как она поймет, если я сам не слишком хорошо понимаю.

– Тебе и не нужно.

– То есть мне надо действовать вслепую?

– Просто будь добрым с ней.

– А все остальное предоставить тебе?

– Все остальное предоставить ей, – сказала Кейт, покидая комнату.

Все начиналось заново. Минуты через три после ухода Кейт вернулась Милли в полной экипировке: большая черная шляпа, слишком модная, прекрасное черное платье с высоким тесным воротом, плотно охватывающим горло, – Деншер невольно прикинул, какое бесконечное количество ярдов драгоценного кружева пошло на этот наряд, несколько длинных ниток крупных жемчужин, придающих вид облачения священника.

Он сразу заговорил о мимолетном визите подруги и ее столь же быстром уходе.

– Она не знала, что застанет здесь меня, – он произнес это без труда, сделав еще один шаг дальше от развилки, на которой еще был возможен выбор пути.

Она приняла это как должное, она сияла так, что это было почти нелепым.

– Мне жаль, но, конечно, мы и так часто видимся с ней.

Он почувствовал, как легко она отдает предпочтение ему и на самом деле не сожалеет об уходе Кейт. Она действительно что-то поняла сама, как и предполагала подруга. Ну что же, на этом можно было закрыть тему и следовать далее.

Книга седьмая

I

Когда Кейт и Деншер оставили ее с миссис Стрингем в тот день после внезапной встречи в Национальной галерее и совместного обеда, Милли – уже наедине с компаньонкой – пережила один из тех моментов яростной битвы за жизнь, у нее появилось чувство тяжести меча на перевязи, у нее был прилив отчаянной храбрости. Две женщины стояли лицом к лицу, словно бойцы на противоположных линиях фронта. Сьюзан Шепард только что рассталась с великим доктором, посетившим их апартаменты в отеле, – и это для нее оказалось совсем не мелким бытовым событием, как она предполагала ранее; но Милли, вооруженная против любых попыток пересечь границу ее внутреннего мира, а теперь практически признавшаяся в страшной тайне, пыталась удержать последние бастионы.

– Вы были даже слишком добры. Надо сказать, вы так прекрасно приняли их! Разве Кейт не само очарование, когда она того хочет?

Выражение лица бедной Сюзи, пытавшейся бороться со спазмами рыданий, постепенно приобретало решительность и твердость. Она попыталась сосредоточиться на предмете, столь далеком от ее истинных забот:

– Мисс Крой? Да, конечно, она очень приятная и умная. Она знает, – добавила миссис Стрингем. – Она знает.

Милли укрепляла дух – вполне сознательно в этот момент – сочувствием к своей спутнице. От нее требовались огромные усилия в борьбе против природного отвращения к тому, чтобы выдать откровенную жалость, и потому она была терзаема душевными муками. Она разрывалась между необходимостью сдержать проявления жалости и искренней нежностью и сочувствием к страданиям миссис Стрингем. Чудесным образом все это делало саму девушку сильнее. Горестно спрашивая себя, на каком уровне доверия и преодоления внутренних барьеров смогут они найти равновесие и общую платформу, она испытывала облегчение и почти радость от того, что рядом оказался человек, готовый к такому доверию. Судя по всему, бедняжка Сюзи испытывала еще большую неловкость от необходимости выбрать меру допустимых проявлений жалости к ней. Миссис Стрингем страдала от горя, но сама Милли – насколько она страдала? Пять минут экзальтации, после того как она осталась наедине с подругой, сделали ее жесты более резкими, чем обычно.

– Кейт знает, что вы встречались с сэром Люком Стреттом?

– Она ничего об этом не говорила, была мила и приветлива; кажется, она хотела бы мне помочь.

Миссис Стрингем трагически вздохнула, почти всхлипнула, бросив на Милли умоляющий взгляд.

– Я имею в виду, что она наблюдательна. Когда я говорю, что она знает, я подразумеваю, что она – человек, умеющий подмечать детали, – она снова героически справилась со спазмом. – Но она не придает этому значения, Милли.

Девушка начала понимать, к чему ведет компаньонка.

– Никто не придает значения, Сюзи. Никто, – а потом добавила нечто, противоречащее первому утверждению: – Он не воспринял слишком болезненно то, что я не встретилась с ним лично? Не было ли чрезмерным то, что я вынесла нечто наружу, предоставив вам поговорить с ним?

– Мы ничего не выносили наружу, Милли, – дрожащим голосом заверила ее миссис Стрингем.

– Но вы, должно быть, ужасно ему понравились, – заявила Милли. – Разве он не нашел, что вы самый чудесный человек, которому я только и могла доверить такой разговор обо мне? Вы ведь нашли общий язык, правда? Вы должны были совершенно очаровать друг друга! Но, я вижу, вы не принесли мне добрых вестей!

– Дитя мое! Дорогое мое дитя! – пробормотала миссис Стрингем, с ужасом думая, что переходит допустимые границы и ведет себя непозволительно эмоционально.

– Но он ведь замечательный, правда? – настаивала Милли. – Что же такого он мог сказать? Назначил вам любовное свидание? Вы бы подошли друг другу! Теперь я в этом уверена, – а поскольку Сюзи уставилась на нее в изумлении, девушка продолжила: – Не думайте обо мне, следуйте своим путем. Вам непременно надо продолжить знакомство. Я буду так рада, мы все трое сможем отлично поладить, с другими друзьями тоже, это просто благословение свыше!

Сюзи молча смотрела на молодую подругу, так что та почувствовала, что весь этот горячечный монолог выглядит со стороны как «часть болезни». Это побудило ее повести себя, как ей казалось, спокойно и мудро.

– В любом случае он невероятно интересный человек, не так ли? А это большая удача. Разве не замечательно, что мы встретились? И это поможет преодолеть даже самые темные времена.

– «Интересный», «замечательно»? – миссис Стрингем обретала почву под ногами. – Не знаю, интересный он или нет, но вот что я знаю точно – он крайне заинтересован в вашей ситуации.

– Конечно. Как и все на свете.

– Нет, дорогая моя, не как все на свете. Гораздо глубже и интеллектуальнее.

– Ну вот! Вы признаете, что он умный! – рассмеялась Милли. – Этого я и хотела, Сюзи. Мы с ним прекрасно будем общаться. Не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь, Милли. – И бедная Сюзи немедленно ощутила масштаб своего обмана.

Две женщины никогда прежде не чувствовали такой потребности друг в друге. Их соединило отчаянное желание найти опору, утешение перед неназванным горем – горем, перед которым миссис Стрингем ощущала полную беспомощность, горем, охватившим Милли целиком. Привычная сдержанность не позволяла Милли выплеснуть это горе, и ее подруге не представлялось возможным открыто выразить сочувствие и нежность. На самом деле ничто между ними не было сказано прямо, не на что было опереться – кроме внутренней тяги и потребности молодой женщины в защите и поддержке.

– Я не спрашиваю, что он рассказал вам, – произнесла она наконец, – и не спрашиваю, что он просил вас передать мне. Я оставила вас с ним, чтобы вы сами обо всем поговорили. Есть вещи, которые я пока не хочу знать. Но однажды мне понадобится все это услышать и понять. Тогда я узнаю больше, чем достаточно. Все, чего я хочу сейчас, это вашей помощи – мне нужно пройти это и знать, что не придется ничего объяснять вам. Я не буду досаждать вам – постараюсь вести себя достойно. В этом можете положиться на меня. С этим мы разобрались. Можете не сомневаться, я не сломаюсь. Разве это не придает некоторую уверенность в будущем?

– Он сказал, что я смогу помочь вам, конечно, он это сказал, – Сюзи со своей стороны и вправду испытала некоторое облегчение. – И для чего же еще мне быть рядом? Но он не сказал ничего ужасного – ничего, ничего, ничего, – бедная дама протестовала со всем пылом. – Всего лишь, что вы должны жить, как сочтете нужным, делать, что захотите… только это.

– Мне понадобится иногда связываться с ним снова. И это, конечно, совпадает с моими желаниями, – Милли улыбнулась, – мне нравится говорить с ним.

Миссис Стрингем энергично кивнула, ей казалось, что разговор сложился наилучшим образом.

– Я буду очень рада, я уверена, что он действительно хотел, чтобы я помогала вам во всем, поддерживала вас в любых делах.

– И немножко позаботиться о том, чтобы уберечь меня от последствий этого? – рассмеялась Милли и тут же добавила: – Ну, конечно, сначала мне надо определиться с тем, что я намерена делать.

– О, не сомневаюсь, что с этим вы справитесь, – уже бодрее заявила миссис Стрингем. – Полагаю, некоторые планы уже ясны.

Милли подумала и сказала:

– Вы хотите, чтобы я успокоила вас на его счет? А его – на ваш счет? Да, пожалуй, это разумно.

Сьюзан Шепард постаралась немедленно показать, что удивлена и не понимает, о ком речь. Милли коротко рассмеялась:

– Я не о мистере Деншере. Однако, если вы хотите, чтобы я успокоила вас насчет мистера Деншера, тем лучше.

– О, вы про сэра Люка Стретта? Конечно, он замечательная личность. Знаете, кого он мне напоминает? Другого великого человека – доктора Баттрика из Бостона.

Милли слышала про доктора Баттрика из Бостона, но не хотела сейчас вести разговор в этом направлении, так что выдержала короткую паузу и спросила:

– А что вы думаете про мистера Деншера теперь, когда увидели его?

Милли пристально смотрела на подругу, и Сюзи вынуждена была отвечать:

– Я думаю, что он очень красив.

Милли смотрела на нее с улыбкой, словно учительница на ученицу:

– Ну что же, неплохо на первый раз. Я сделала именно то, чего хотела.

– Тогда мы все этого хотим.

Милли покачала головой:

– Лучше, если никто об этом не будет знать. Никто, кроме вас. Запомните это, пожалуйста. Со своей стороны я ничего не забуду из того, о чем вы попросите. Так что все справедливо.

Сюзи поспешила заверить подругу в своей надежности и сдержанности.

– Все хорошо, – добавила она торопливо. – Но, полагаю, вам следует понимать, что он не видит причин…

– Почему у меня не может быть долгой благополучной жизни? – внезапно воскликнула Милли, а потом сразу вернулась к разговору: – О да, вы правы, – но сказала это так, словно опасения и сомнения Сюзи были чем-то малозначительным.

Миссис Стрингем попыталась пояснить значение своих слов:

– Я имею в виду, что он при мне не сказал ничего такого, что не сказал бы прежде вам.

– В самом деле? – возможно, она была несколько разочарована, но постаралась превратить это в шутку. – Мне он сказал, что надо жить, – но последнее слово прозвучало как-то неубедительно.

Сюзи вновь почувствовала себя неуютно:

– Хотите ли вы большего?

– Дорогая моя, – ответила девушка, – не хочу, уверяю вас. Но пока я жива. О да, еще как жива.

Они сидели лицом к лицу, но повисшая пауза ранила миссис Стрингем почти физически.

– Все будет хорошо, вот увидите! – воскликнула она. Ей хватило мудрости остановиться на этом. Она должна была помочь Милли принять будущее, а оно вовсе не было безоблачным. За десять минут разговора у нее созрела новая мысль. Вероятно, все дело в том, что старая мысль обрела новую ценность и теперь все предстало в ином свете. В утреннем сумраке, столь внезапно сгустившемся вокруг, было не больше света, чем ночью могли подарить звезды. Тьма была плотной, но небо расчистилось, и звезда Сьюзан Шепард с этого момента явилась и сверкала ей, указывая путь. И это был первый свет, который она увидела в небесах с того момента, когда впереди раскрылась бездна. Была ли она зажжена визитом сэра Люка Стретта или ее собственными мыслями, она и сама не знала. Появление Милли в компании Деншера – или, скорее, он был в компании мисс Крой – произвело на нее впечатление, но только по прошествии некоторого времени Сюзи поняла, что это не было случайностью. В течение часа общего обеда и последующих разговоров она убедилась, что Милли и молодой человек как-то связаны, и Кейт Крой сумела укрепить ее подозрение. И это озарение странным образом соединилось с мрачным светом истины, раскрытой перед ней знаменитым доктором.

Новая информация меняла ее представление о происходящем и пробуждала фантазию. Пара доверительных фраз, между делом оброненных миссис Лаудер, попала на подготовленную почву. Сюзи уже сомневалась, что была права, слишком доверяясь старой подруге, – она всегда предпочитала молчать и хранить сведения и мысли при себе, полагая молчание высшей мудростью; но на Ланкастер-гейт, оставшись наедине в личной гостиной Мод Мэннингем, она постепенно расслабилась и раскрылась сверх обычного. Сюзи привыкла отдавать себе отчет в любом поступке или произнесенном слове, она гордилась самоконтролем. Она не отличалась остротой ума, предпочитая ей основательность суждений. Но в тот момент она была слишком поражена и испугана, буквально утонув в неизбежном. И потому она попросила у хозяйки прощения за несдержанность и позволения плакать. Она не могла расплакаться в отеле, где эти слезы увидела бы Милли, а теперь ей представилась счастливая возможность. Сперва она плакала и плакала – и только потом смогла говорить. Миссис Лаудер хватало такта и ума не торопить подругу.

– Я никогда больше не смогу вот так заплакать – по крайней мере, не когда она рядом; поэтому мне просто необходимо выплеснуть все, пока есть хоть какой-то шанс. Иначе это было бы признанием отчаянного положения. Но я с ней не для этого, я должна поддерживать и укреплять ее дух. Кроме того, сама Милли не заплачет.

– Надеюсь, у нее не будет для этого оснований, – заметила миссис Лаудер.

– Она не заплачет, даже если будут все основания. Она не выносит слез. В ней есть нечто, препятствующее подобному выражению чувств.

– О! – только и произнесла миссис Лаудер.

– Да, ее гордость, – пояснила миссис Стрингем, и с этого момента их разговор стал обретать форму.

Мод Мэннингем намекнула, что совсем не гордость удерживала ее от слез: иногда расплакаться заставляют совсем простые, бытовые вещи – расстройство дел, неприятные звуки, грубость других людей, необходимость принимать трудные решения.

– Вероятно, я бы сейчас плакала, если бы не писала письма, – добавила она.

Такое замечание без нажима позволило ее собеседнице собраться с силами. Дальше хозяйка уже не прерывала гостью, поскольку, как настоящий мастер, успела правильно настроить инструмент. Она даже дала бедняжке Сюзи еще пару минут, а сама положила письма в конверты, запечатала их и, вызвав слугу, передала на почту. И только потом сосредоточилась снова на миссис Стрингем, которая окончательно обрела способность говорить, но еще недостаточно успокоилась, чтобы промолчать. Вскоре она услышала все о визите сэра Люка Стретта и разговоре с ним о Милли.

– Он сам попросил о встрече?

– Думаю, он остался доволен. Наверняка остался. Он был около четверти часа. Полагаю, для него это достаточно долгий визит. Он был заинтересован.

– В ее случае?

– Он сказал, что мы не должны называть это случаем.

– А что же это?

– По крайней мере, не случай, – пояснила миссис Стрингем. – Она была у него раньше, я ничего об этом не знала. Она пошла, потому что чего-то опасалась, и он провел обследование, чтобы убедиться. Она ошибалась – все совсем не так, как она думала.

– А что она думала? – осторожно спросила миссис Лаудер.

– Он мне не сказал.

– А ты спрашивала?

– Я ни о чем не спрашивала, – сказала бедная Сюзи, – я только выслушала его. Он был прекрасен, но сказал очень немного. Но он крайне заинтересован.

– Но, дорогая, он мог проявить интерес к тебе, – дружелюбно прокомментировала Мод Мэннингем.

Гостья с энтузиазмом отреагировала на такое предположение.

– Да, милая, думаю, отчасти так. То есть он был необычайно любезен со мной, но…

– Ради нее? – уточнила миссис Лаудер.

– Именно так – ради нее. Я на все готова ради нее, и он это понял. Он сказал, что главное для нее сейчас – быть счастливой.

– Думаю, это для всех немаловажно. Так из-за чего ты так плачешь?

– Одно странно, все как будто вне наших сил. Как будто от нас ничего не зависит. Но он считает, что мы можем ей помочь.

Миссис Лаудер задумалась, что мог подразумевать под этим сэр Люк Стретт. Она откинулась назад, чуть развела колени, немного напоминая позой рыночную торговку, готовую к обсуждению новой сделки.

– И что же – это все, ради чего он приходил? Сказать, что она должна быть счастлива?

– Что ей надо помочь в этом. Мне показалось достаточным то, что он сказал, – продолжала миссис Стрингем. – Это прозвучало как нечто крайне важное, как нечто почти недостижимое.

– Ах, если бы и вправду он мог сделать это!

– Я имею в виду, что он сумел придать этим словам особый смысл. Он дал мне задание, а остальное – за ним.

– И что же «остальное»? – спросила миссис Лаудер.

– Не знаю. Его работа. Он намерен позаботиться о ней.

– Тогда почему это не случай? Это должен быть очень даже случай!

Но миссис Стрингем уже исчерпала свою информацию и ее толкование:

– Только это не тот случай, который она сама предполагала.

– Нечто другое?

– Другое.

– И к какому выводу он пришел после обследования? Он нашел что-то другое?

– Да, другое.

– И что он нашел?

– Ах! – воскликнула миссис Стрингем. – Храни меня бог от такого знания!

– Так он ничего тебе не сказал?

Но Сюзи уже оправилась:

– Я имею в виду, что, если там что-то важное, рано или поздно я об этом узнаю. Он предполагает, что я могу доверять ему… я чувствую, что он доверяет мне… он предполагает…

– То есть он сам пока не уверен?

– Ну, он наблюдает за ней. Думаю, он это имел в виду. Сейчас она уезжает, но через три месяца вернется и снова придет к нему.

– В таком случае, полагаю, он не должен был нас расстраивать, – сказала миссис Лаудер.

Это немного приободрило Сюзи, хотя ей захотелось вступиться за милого доктора.

– Разве нам следует упрекать его за то, что он решил сказать, как я должна заботиться о ее счастье?

Миссис Лаудер фыркнула:

– Его есть в чем упрекнуть! Я всегда предпочитаю понимать, что именно происходит. О каком счастье он говорил?

На этот раз миссис Стрингем заговорила радостнее: – О, ты знаешь!

– Ну, посмотрим. Суть в том… – и она осеклась, словно не зная, как выразить мысль.

– Суть в том, сможет ли он вылечить ее?

– В точности так. Есть ли подходящее лекарство.

– Полагаю, мы это узнаем! – мягко заметила миссис Стрингем. – Но разве ты никогда не любила?

– Да, дорогая, но не по предписанию врача.

Мод Мэннингем сделала паузу, присматриваясь к подруге и пытаясь понять ее настроение.

– Конечно, дело не в этом, но он искренне хочет нам добра.

– Моя дорогая! – воскликнула миссис Лаудер. – По-моему, все сказанное им мы и так знаем. Остается вопрос: во имя чего он пришел? Чтобы это поведать?

– Ах, все не так, – заявила миссис Стрингем. – Я чувствую, что сэр Люк подразумевал нечто большее, но он не хотел испугать меня. Я встречусь с ним еще раз, он был так добр, что предложил это сам. Уверена, что мы поговорим конкретнее.

– Зачем все это? Ты думаешь, он хочет тебе что-то предложить?

– Я дала ему понять, что догадалась, на что он намекает. Это все, что я могла сделать. Я не чувствовала себя вправе говорить совершенно свободно, но, хотя его визит расстроил меня, ты меня прошлым вечером очень утешила.

– Когда мы оставили ее в экипаже с Кейт?

– Теперь, когда он здесь и я с ним познакомилась, полагаю, ты была великолепна.

– Конечно, я великолепна, – заявила Мод Мэннингем. – Когда я была другой? Но Милли не будет так великолепна, если выйдет замуж за Мёртона Деншера.

– О, что может быть великолепнее, чем выйти замуж за человека, которого ты любишь! Но мы слишком торопимся, – грустно улыбнулась миссис Стрингем.

– Можно и поторопиться, если выбор сделан правильно. Но инстинкт меня не подвел – я была уверена, что он вернется.

– Вот потому я и говорю, что ты великолепна. Ты все держишь под контролем.

– Я не контролирую Кейт, – спокойно сказала миссис Лаудер.

– А Кейт заинтересована в нем? – голос миссис Стрингем дрогнул от волнения.

Тот факт, что владелица дома на Ланкастер-гейт помедлила с ответом и задумалась, произвел сильное впечатление на ее подругу. Это было весьма красноречиво. Сюзи подумала о том, что Кейт, вероятно, говорила неправду.

– Кейт думает, что заинтересована, но она ошибается, – наконец ответила миссис Лаудер. – Но ты не должна показывать, что знаешь об этом. Отрицай все категорически, если придется.

– Отрицать, что она в нем заинтересована?

– Совершенно верно. И то, что ты вообще об этом слышала.

Сюзи обдумала новую обязанность:

– В разговоре с Милли? Если она спросит?

– Да, я имею в виду Милли. Никто, кроме нее, и не спросит.

– Полагаю, Милли тоже спрашивать не будет, – ответила миссис Стрингем после короткой паузы.

Миссис Лаудер удивленно подняла брови:

– Ты уверена?

– К счастью для меня. Я плохо умею лгать.

– Слава богу, я отлично умею лгать, – фыркнула миссис Лаудер. – Когда приходится, это очень полезный навык. Надо всегда стремиться к лучшему, но без обмана порой ничего не добьешься.

Подруга с удивлением смотрела, как Мод Мэннингем воодушевилась, Сюзи подумала, что не знает, почему та помогает ей. Возможно, она и сама в чем-то может помочь Мод, и поэтому та признается ей даже в склонности ко лжи. А может, она слегка разочарована в ее способности к светскому взаимодействию. То, как Мод представила позицию Кейт, стало новым основанием для их более глубоких отношений. Миссис Стрингем почувствовала себя приобщенной к секрету маленького обмана Кейт. Или это было сказано лишь для того, чтобы устранить мистера Деншера? Но она чувствовала то, во что верила Милли, и теперь перед ней стояла одна задача – приободрить девушку, помочь ей найти смысл жизни. В голове теснилось множество вопросов, а Мод Мэннингем сидела преспокойно, величественно, словно оракул. И, словно оракул, она произнесла нечто важное и не вполне ясное:

– Я помогу тебе с Милли, потому что мне понадобится помощь с Кейт.

Внезапно миссис Стрингем почувствовала, что ей хочется причинить вред Кейт, – может быть, это польза для Кейт, с точки зрения миссис Лаудер, но для нее это все равно. В конечном счете ее совершенно не интересовало, что будет с Кейт. Кейт не была в опасности. Кейт не нуждалась в ее сочувствии. Что бы ни произошло, Кейт Крой отлично позаботится о Кейт Крой. Но мысли подруги неслись вперед гораздо быстрее ее собственных; миссис Лаудер уже построила примерный план действий и теперь спешила преподнести его.

– Вы должны задержаться на несколько дней, и вы обе должны встретиться с ним за ужином, – тут Мод решила, что надо использовать сострадание как инстинкт, и добавила: – Бедное дитя, пока ты ходила за шалью, я поговорила с ней здесь, она очень нуждается в заботе близких людей.

– Да, я помню, ты и тогда мне это сказала. Я и сама так чувствую.

Миссис Лаудер продолжила:

– Полагаю, я должна узнать, от чего ты так благородно отказалась.

– Отказалась? – эхом отозвалась миссис Стрингем. – Но я ни от чего не отказывалась…

Хозяйка дома нетерпеливо кивнула и снова превратилась в неподвижное изваяние, готовое изрекать истины и приказы.

– Или я отказалась, как хочешь. Ты знаешь, как мне не нравится идея о ее внимании к мистеру Деншеру. Ты знаешь, что я думаю о подобной перспективе.

– О да, – честно ответила миссис Стрингем. – Ты хочешь найти для племянницы герцога, графа, дворец… Ты и меня убеждала в важности такой партии. Но в чем мы с тобой расходимся, так это в том, что Милли ни во что это не верит. К счастью для нее – как выясняется – она этого не хочет. Я даже мечтала для нее о подобном, но это лишь мои мечты, не ее.

На последних словах тон миссис Стрингем ясно показывал, что миссис Лаудер придется принять сказанное как факт. Мгновение они сидели, глядя прямо в глаза друг другу.

– Она будет получать то, что хочет?

– Если она так пожелает.

Казалось, миссис Лаудер задумалась, но затем она сказала:

– Это, знаешь ли, может рассердить. Но ничто не освобождает нас от необходимости вести себя достойно.

– Мы должны принимать ее такой, какая она есть, – настаивала миссис Стрингем.

– И мистера Деншера мы должны принимать таким, какой он есть, – миссис Лаудер мрачно рассмеялась. – Жаль, что он не может быть лучше!

– Ну, если бы он был лучше, – возразила подруга, – ты бы захотела получить его для своей племянницы. И в таком случае ваши интересы – твои и Милли – вступили бы в противоречие.

– Наши интересы вступают в противоречие независимо от этого. Но я видела их с Кейт вместе – бок о бок. Я видела твою девушку – ты помогаешь моей девочке, и это отчасти объясняет, почему я так радушно принимаю тебя. Так что сама видишь, от чего я отказалась. Если я выбираю определенный путь, я иду до конца. Так что попрощайся со всем этим. Скажи прощай мистеру Деншеру! – проворчала она.

Сюзи упрямо сказала:

– Даже в качестве миссис Деншер моя девочка будет кое-что значить.

– Да, она не станет никем. Кроме того, мы пока рассуждаем ни о чем, – парировала миссис Лаудер.

Ее собеседница печально произнесла:

– Мы прощаемся со всем здесь.

– Любопытно, впрочем, что здесь он вовсе не мистер никто. Чего вы на самом деле от него хотите?

Сьюзан Шепард растерялась – она и не могла точно объяснить причины, а потому ограничилась нейтральным:

– Он очарователен.

– Да, очарователен.

– Я думала, он тебе не нравится, – изумилась миссис Стрингем.

– Мне он не нравится в качестве партии для Кейт.

– Но и для Милли тоже?

С этими словами миссис Стрингем встала, и подруга последовала за ней.

– Мне он нравится сам по себе, дорогая.

– Ну, так-то лучше всего.

– Он недостаточно хорош для моей племянницы, недостаточно хорош для вас.

Сюзи хотела что-то возразить, но миссис Лаудер продолжала:

– Есть люди, которые живут для других. Ты из их числа. Если бы я жила для себя, я бы о нем не беспокоилась.

Но миссис Стрингем порой была несгибаема.

– Если уж я нахожу его очаровательным, значит, так я живу и так принимаю людей.

Миссис Лаудер мгновение пристально смотрела на нее, а потом внезапно рассмеялась:

– Конечно, он того стоит.

– На том и согласимся, – уверенно заявила Сюзи, закрывая с некоторым неудовольствием их первый совет.

II

Пусть их чувства разнятся, но с информацией от знаменитого доктора они, по крайней мере, могут наблюдать, ждать, изучать, строить предположения. Миссис Стрингем вернулась с Ланкастер-гейт в крайнем волнении. Она пыталась просчитать варианты и последствия. Если случится то, о чем они говорили, если Милли сама забудет о нем, это никому не принесет вреда, более того, даже принесет пользу. Если этого не случится, как бы тактично она ни действовала, вероятно, эффекта не будет никакого – они лишь окажутся в худшем положении, чем теперь. Только в одном случае девушка сможет хорошо завершить лето, хорошо провести осень, а потом вернуться к своему знакомому и понять, насколько он готов к этой встрече. Сьюзан Шепард не сомневалась, что Милли будет следовать собственным представлениям и чувствам, так что пока надо забыть об этой теме, попрощаться с сэром Люком Стреттом и приготовиться к долгой поездке. Сюзи даже подумала, как сможет поблагодарить доктора.

– Я ведь ничего не знала – и потом он ничего определенного не сказал.

– О, едва ли он скажет что-то определенное.

Миссис Стрингем почувствовала, что слишком спешит, когда услышала следующий вопрос молодой подруги:

– Почему бы и нет? Как и любой другой, кто устраивает такие трюки.

– Наверное, потому, что он не считает это трюком. Он может понять, что вы делаете. Все будет в порядке, вот увидите.

– Да, увижу. Ему со мной проще, чем с кем бы то ни было, он просто хочет, чтобы я поверила ему, а я еще не готова.

Огорченная Сюзи попыталась ухватиться за свое единственное преимущество:

– Неужели вы и вправду обвиняете такого человека, как сэр Люк Стретт, в намерении обмануть вас?

Милли усмехнулась:

– Ну, разве что из жалости ко мне.

– Он вас не жалеет, – искренне заявила Сюзи. – Он просто… он, как и все другие, испытывает к вам симпатию.

– Можно подумать, у него других дел нет, только думать обо мне. И он совсем не похож на других.

– Почему же? Он ведь хочет с вами работать.

Милли взглянула на нее с милой улыбкой:

– Ах, вы об этом!

Миссис Стрингем покраснела, подумав, что поступила бестактно.

– Работать со мной, о да – работать со мной! Конечно, я этого хочу, – она обняла подругу. – Я не собираюсь быть несправедливой к нему.

– Конечно, нет! – миссис Стрингем рассмеялась. – Я не сомневаюсь, что ему можно доверять. Но вы – совершенно особенная, не забывайте об этом.

По настойчивой просьбе Милли они решили действовать независимо друг от друга: девушке понравилась мысль, что Сюзи снова поговорит с сэром Люком Стреттом наедине. Сама она намеревалась вести себя так, словно ничего не случилось. А пока она могла заглянуть к нему и попрощаться.

– Я провел приятные четверть часа с вашей замечательной компаньонкой, – сказал доктор. – У вас хорошие друзья.

– Да, и все они внимательны. Я благодарна вам, и ваша помощь мне совершенно необходима.

Ее поразила мысль, одновременно прекрасная и тревожная, отблеск видения того, куда она могла пойти дальше, – она могла бы прервать это общение. Он мог бы возненавидеть ее за то, что отвергает его доброту и заботу. Но Сюзи не стала бы ее ненавидеть, она готова была даже пострадать за нее, у нее были особые благородные представления о заботе и ответственности. Но лондонские доктора так не поступают. Они ценят свое время, они заняты работой. Они помогают, но совсем другим образом.

Короткий разговор доктора и пациента, вопросы и ответы, требовалось только терпение с обеих сторон. Он заверил ее, что она прекрасно выглядит, посоветовал принимать от близких любую помощь, совершенно любую.

– Полагаю, я так и делаю, – ответила она, хотя и не совсем понимала, о чем он говорит.

Она и вправду была убеждена, что чувствует себя лучше, чем прежде, и ему не стоит так уж заботиться о ее состоянии. Однако он явно считал, что с ней что-то не так. Но откуда он это знает? Сюзи сказала ему о том, что ей бывало внезапно плохо? Нет, она не могла знать этого и не могла сказать.

– В прошлый раз вы посоветовали мне многое обдумать, – произнесла она вслух, – я так и сделала. Полагаю, меня будет несложно лечить, – она улыбнулась.

Он пристально посмотрел на нее, словно оценивая перспективы:

– О нет, лечить вас будет весьма трудно. Мне потребуется немало усилий и изобретательности.

– Я имела в виду, что я буду стараться делать все, как вы скажете, – она сама не верила в то, что говорила, но считала, что так сказать будет правильно; и вообще, если бы ситуация была настолько трудной, он бы этого ей не говорил. – Вы советовали поступать, как я сама захочу.

– Именно так. Но вы должны быть осторожны и внимательны к себе.

Она ответила, что отправляется в поездку на континент – возможно, в Тироль, а затем в Венецию, где точно появится четырнадцатого.

– В Венецию? Отлично, там мы и встретимся. Я планирую оказаться там в октябре, недели на три. Со мной поедет племянница, я поручил ей самой назвать место для отдыха. Она выбрала Венецию, о чем сам я узнал от нее только вчера.

– Это замечательно. Буду рада встретиться с вами там. Могу ли я что-то сделать для вас заранее?

– О, благодарю. Всю организацию поездки берет на себя племянница. Но я рад, что наши планы совпадают.

– Вот видите – я не зря сказала, что меня будет легко лечить.

Но он лишь покачал головой:

– В этом вы ошибаетесь.

– Все настолько плохо?

– Я не верю в легкое лечение в данном случае. Но и не вижу причин чрезмерно тревожиться.

– Понимаю.

Повисла неловкая пауза, потом сэр Люк сказал:

– А та разумная дама, ваша спутница, она едет с вами?

– Миссис Стрингем? О да! Она все время будет со мной, надеюсь, до конца.

Он слегка побледнел:

– До конца чего?

– Ну, не знаю… до конца всего.

Он рассмеялся:

– Вы счастливица. Конец всего еще не близок. Надеюсь, что это только начало, – а потом поинтересовался: – Только она и вы, вдвоем?

– Нет, с нами будут еще две дамы, они наши добрые подруги.

Он немного подумал:

– Четыре женщины?

– Ах, ну, мы все вдовы и сироты. Но уверена, что мы сможем привлечь внимание джентльменов, не настолько мы все отталкивающе выглядим, чтобы остаться в одиночестве. Ведь когда вы говорили про жизнь, вы и это имели в виду?

– Когда я говорил про жизнь, я имел в виду все ее прекрасные проявления, ее свежесть, столь необходимую молодым людям вашего возраста. Просто живите и наслаждайтесь всем, что случается с вами.

Она взглянула на него с улыбкой:

– В нашей компании будет мисс Крой, она приходила сюда со мной в первый раз. Она умеет так принимать жизнь – как нечто великолепное, и она очень много делает для меня. Она и сама по себе – настоящее чудо. Если захотите, вы сможете познакомиться с ней…

– О, с удовольствием. И такая дама – отличная спутница для вас. Значит, если она будет в Венеции, у меня будет шанс увидеть ее?

– Я устрою это, обещаю. У нее еще есть друг. Возможно, он тоже приедет к нам, – Милли слегка помедлила, прежде чем продолжить: – Думаю, приедет, потому что он всегда следует за ней.

Сэр Люк с любопытством взглянул на нее:

– Они влюблены друг в друга?

– Он влюблен, – улыбнулась Милли. – Она нет. Она им не интересуется.

– А что с ним не так? – спросил доктор.

– С ним все в порядке, просто она в него не влюблена. А он очень милый, просто замечательный.

– И он будет в Венеции?

– Она сказала мне, что опасается этого. Потому что если он приедет, то будет все время ходить вслед за ней.

– А она все время будет с вами?

– Ну, мы подруги, да.

– Ну что же, значит, четыре дамы не останутся в одиночестве.

– Конечно, нет. Мы дадим джентльменам шанс. Но поймите – он приедет не ради меня.

– Я понял. Но вы не можете ему помочь?

– Помочь ему? Как? О, – вздохнула она шутливо, – вот я и втянула вас в свои пустые хлопоты.

Но доктор не возражал против игры, которую она затеяла.

– Итак, если джентльмен приезжает ради… как вы сказали? Мисс Крой? Стало быть, у вас нет к нему своего интереса?

– О, конечно, есть!

– Вы считаете, тут есть шанс?

– Мне он нравится. Надеюсь, этого достаточно.

– Тогда все в порядке. Но что мне прикажете делать с ним при встрече?

– Ничего, – ответила Милли. – Возможно, вы там тоже встретитесь, и мы не будем к этому времени четырьмя скучными дамами. Я захотела вас предупредить.

Он посмотрел на нее с некоторым недоумением:

– Вы меньше всего подходите под определение «скучной дамы». Я не вижу причин, почему бы вам не развлекаться, не вести приятную жизнь.

– Все так и говорят, – быстро ответила она.

– После встречи с вашей подругой, не сомневаюсь. И помните: перед вами весь мир.

– А что сказала вам моя подруга?

– Ничего особенного или неприятного для вас. Мы говорили достаточно откровенно, не отрицаю. Она считает, что я не должен требовать от вас невозможного.

Милли встала:

– Думаю, я понимаю, чего вы от меня требуете.

– Ничего невозможного. Так что удачи. Все будет в порядке.

– Это меня устраивает, – улыбнулась она. – Берегите меня.

– Сделаю все, что смогу.

Она подала ему руку на прощание. Она подумала, не забыла ли сказать что-то важное.

– Если я могу еще что-то сделать для вас – скажем, в связи с тем джентльменом…

– Мистером Деншером? – переспросила она.

– Его так зовут? Мистер Деншер.

– Да, но вам не о чем беспокоиться. Все не так страшно.

– Несомненно. Если вы заинтересованы…

Она уже уходила, но на этих словах обернулась и с улыбкой посмотрела на доктора:

– Боюсь, с этим ничего не поделать. Случай безнадежный.

III

Не то чтобы этим утром она чувствовала себя особенно плохо. Благословенное тепло южного лета проникало в роскошные комнаты, напоминавшие дворцовые покои, а прохладный камень пола был вытерт многочисленными шагами. Из-за окна доносился приглушенный плеск морских волн, а блики от воды играли на потолке – среди живописных медальонов в пурпурно-коричневых тонах старинной меланхолии, позолоченных деталей, тщательно выписанных лент и завитков, побегов и раковин, в окружении белых херувимов и симпатичных греческих ветров. Ряд окон мог служить иллюстрацией к Бедекеру. Она наслаждалась гостеприимством палаццо уже три недели, но все еще находила здесь что-то новое, может быть, потому, что впервые осталась одна – по-настоящему одна, – с тех пор как покинула Лондон, и это чувство охватило ее почти полностью. Если, конечно, не считать Эудженио. Неподражаемый Эудженио, которого ей рекомендовали и великие герцоги, и американцы, поступил к ней на службу в последние часы пребывания в Париже в результате долгих переговоров с миссис Стрингем; она предоставила ему полную свободу действий по организации дальнейшего путешествия по континенту. Он оказался настоящим сокровищем. Полиглот, эрудит, очень приятный в общении, он отлично справлялся с запутанными правилами ведения сделок в Италии. Между ними быстро установилось полное взаимопонимание и особая форма доверия, ограниченного определенным кругом тем.

Вскоре она убедилась, что происходит обычная история: за пять минут разговора Эудженио понял, что ей нужно, и – как все остальные – пришел к выводу, что она нуждается в постоянной заботе и опеке. Все на свете понимали ее, но никто, как ей казалось, не сумел так точно уловить ее желания и ожидания. Белые волосы, гладкое округлое лицо и внимательные выразительные глаза профессионала придавали Эудженио облик постаревшего тенора, который переключился на другой вид искусства – обслуживание богатых клиентов. Он придавал своим услугам личную, отеческую интонацию. Остальные подходили к этому делу как к бизнесу, но он вступал в эмоциональный контакт. Он вызывал доверие. Он стал действовать рука об руку с бедняжкой Сюзи, которую она теперь жалела больше, чем когда-либо, хотя и не говорила об этом вслух. Эудженио обладал дипломатическим тактом, и Сюзи сама не заметила, как ей осталось только сочувствие и внимание к девушке, а все реальные заботы легли на плечи нового человека. Милли нравилось доверять ему свои повседневные проблемы. Этой осенью Эудженио делал для нее больше, чем предполагал, – он дал ей возможность быть слабой, освободиться от принятия решений и просто жить. Стоило ей сказать: «В Венеции мне бы не хотелось оказаться в вульгарном отеле, я бы предпочла старинные комнаты, хотела бы жить независимо в течение нескольких месяцев» – и он тут же нашел палаццо: историческое, с живописными видами, без запаха сырости, почти вездесущего в этом городе, с фресками, гобеленами, прислугой…

Само это место служило подтверждением того, как хорошо он научился ее понимать. Про условия аренды она даже не стала спрашивать. Она понимала, что он неплохо на этом зарабатывает, но не имела ничего против. Очаровательные люди, поклонники Венеции, охотно предоставили ей свой дом и уехали в другие страны, и она удобно расположилась в домашней обстановке. Палаццо Лепорелли хранило историю и напоминало ей раскрашенного идола, увешанного подношениями. В качестве таковых служили картины и прочие реликвии венецианского прошлого. Этим октябрьским утром она медленно прогуливалась по дому, ощущая себя жрицей загадочного культа. Сладкий привкус одиночества усиливал остроту впечатлений. Она словно проникала в самую суть вещей, которые в тишине говорили с ней наиболее красноречиво; при звуке человеческих голосов вещи смолкали. Голоса окружали ее на протяжении многих недель, она привыкла к ним, привыкла отзываться на них; но тогда, в течение недель, другие обстоятельства отвлекали ее от того, чтобы вслушиваться в голоса, различать смысл сказанного. Она прогуливалась в толпе, в сопровождении разнообразного эскорта; четыре дамы, как определил их компанию сэр Люк Стретт, шли плотной группой, словно снежок, рассекая воздух. Сьюзан Шепард сравнивала их экскурсии с путешествиями императрицы Екатерины через российские степи; на пути то и дело возникали поселения, жизнерадостные жители приветствовали тут и там. Так они преодолели Доломиты и прибыли в Венецию, а миссис Лаудер и Кейт Крой имели большой успех среди соотечественников Милли, которые встречались во время путешествия.

Они были «настолько другие», что это вызывало волнение и любопытство, в основном среди дам. Спутницы Милли были признаны очаровательными, милыми, слегка эксцентричными, энергичными. Короче говоря, соотечественники одобрили ее друзей; но больше всего их хвалили за внимание и заботу о ней. Сама она в эти дни все воспринимала в новом свете – не с точки зрения Ланкастер-гейт и не с точки зрения Нью-Йорка. Миссис Лаудер рассматривала все с точки зрения укрепления своего социального статуса, Кейт Крой следовала за ней с холодной, расчетливой сдержанностью, но ее прекрасный облик располагал всех окружающих. Однако только с ней Милли испытывала облегчение, могла быть собой и не притворялась бодрой и веселой. Освобождение от привычной маски давало желанный отдых.

Это стало их маленькой тайной, моментами близости – не слишком частыми и не слишком продолжительными, в основном из-за усталости Милли от того, что она сама называла освобождением от упряжи. Они смеялись и болтали о пустяках, обмахивались испанскими веерами, и все их жесты, улыбки, вздохи превращались в самую чистую истинную реальность. Без сомнения, эти особые моменты свободы в наибольшей степени шли на пользу Кейт – она понимала, что Милли утаивает от нее нечто сокровенное, в то время как Милли не подозревала, что у Кейт могут быть тайны. Секретом Милли была не гордость и не замыслы, а внутреннее напряжение, мысли о способности ее организма сохранять здоровье и силы. Она выстроила глухую стену вокруг этих мыслей, даже сама не желала прислушиваться к ним. Некоторые аспекты общения девушек напоминали сумерки, туманную сцену из пьесы Метерлинка; фигуры проступали сквозь туман, как бледные угловатые принцессы с плюмажем из страусиных перьев, в черных одеяниях, увешанные амулетами, неторопливые и церемонные, – на фоне черной воды с яркими бликами света, похожими на невысказанные вопросы и ответы. Вероятно, эта загадочность возникала из-за того, что они уединялись всегда на свежем воздухе, где никто не мог услышать их разговоры, и в этом был трагизм, вызванный постоянной привычкой следить за каждым своим словом и реакцией посторонних людей.

Милли удавалось совмещать слабость и силу, готовность принимать жалость и отказ от нее, опасность представлялась ей теперь увлекательным приключением. Кейт искренне привязалась к ней, и американка понимала и ценила это. Милли восхищала логика подруги, выделявшая ее среди остальных спутниц. И, несмотря на постоянную браваду, она не могла не испытывать благодарность. Кейт как-то сказала, что признание факта провоцирует сход лавины, – и Милли жила теперь в состоянии такой катастрофы, когда лавина сходила от малейшего дуновения ветерка и даже дыхания, в том числе ее собственного. При всем различии характеров эти паузы в стороне от компании и разговоры без маски соединяли их и приносили радость. В этом была правда и естественность, свобода от упряжи, от морального давления – и возможность спросить друг друга, зачем вообще нужна эта упряжь. По крайней мере, Милли пришла к выводу, что сама носит ее в качестве доспехов.

Теперь она по разным причинам оказалась вне этого общения на несколько недель; она была одна, а ее компаньонки в разъездах. В непривычной уже тишине оставался только Эудженио, который понимал ее с полуслова. Прежде она порой говорила: оставьте меня на час одну, отвлеките всех, развлеките, утопите, убейте, только дайте мне побыть одной! И Эудженио приходил на помощь, и Сюзи тоже готова была увести остальных в сторону, чтобы дать своей девочке отдохнуть, – она бы, кажется, сама утопилась ради этого. Как странно поворачивается жизнь, какие странные последствия слабости могут привести к переменам в жизни. Теперь она играла с мыслью: не мог бы Эудженио остаться ее единственным помощником – он мог бы даже доставить ее домой. При тех деньгах, которые он получал от нее, она вправе была требовать от него особого внимания, даже в качестве кучера или повара. Его профессиональные обязанности простирались весьма широко, намного больше обычных услуг для путешественников. Совсем другими были отношения с сэром Люком Стреттом; они стали свободными и дружескими, он заходил к ней в палаццо Лепорелли по утрам. Он не говорил ей: заплатите и предоставьте остальное мне – как было в случае с Эудженио. Сэр Люк если и говорил о покупках и платежах, то совсем в другом контексте, и он не действовал по ее команде. Естественно, она всегда готова была платить за помощь, она была щедра и благоразумна. Она подписывала счета – а Эудженио обеспечивал ей комфортную жизнь. Она готова была платить, причем платить много. Что же остается, если ты «принцесса во дворце», как называла ее Сюзи?

В одиночестве она обошла комнаты, любуясь мирным летним морем, время от времени прикасаясь к занавескам и жалюзи, наслаждаясь тенью и светом. Она воображала, что находится в ковчеге, посреди потопа, мир вокруг казался ей благословением. Она никогда-никогда не покинет его – она хочет всего лишь плыть сквозь этот свет, качаться в его мягких волнах. Она задумалась о том, что надо будет поговорить с Эудженио о некоторых планах, вернулась в большую гостиную, с которой начала неспешный обход апартаментов, и обнаружила там лорда Марка, о прибытии которого в Венецию не имела понятия. Слуга шел вслед за ней по комнатам, а потому вышло так, что она увидела гостя прежде, чем ей объявили о его визите. И он ждал, лорд Марк, он ждал ее – о, это было несомненно; никогда прежде она не замечала в нем нетерпения, хотя и теперь в нем чувствовалась привычная твердость. Как она позднее вспоминала, странность была в том, что она удивилась его приходу не сразу, а минут через пять; она была рада видеть его, готова была простить его вторжение в ее сладостное уединение, потому что он уже присутствовал в ее мыслях, еще до появления в доме. Его отдых подходил к концу, он хорошо выглядел, и все же ощущение, что он нарушил ее уединение, вносило неприятную ноту. При этом он не был ни дорогой Сюзи, ни дорогой Кейт, ни дорогой тетей Мод, ни даже полезным Эудженио, так что его вторжение не означало предательства друзей, которых она оставила, чтобы побыть одной. С ним она не была в полном одиночестве – с тех пор как он показывал ей потрет в Мэтчеме, она ощущала себя в безопасности с ним – те слезы, которых она стыдилась, сами по себе свидетельствовали, что она не была в опасности в его присутствии, принимала его защиту и покровительство. Она не забыла, как добр он был к ней там, в Мэтчеме, когда ей особенно нужна была такая доброта, и она обрадовалась, что не потеряла его, даже наоборот. Принимать его здесь, видеть его заинтересованным и очарованным было приятно, и он был явно доволен тем, что застал ее одну, без подруг. Вот все эти добрые чувства и мысли составили счастливые впечатления первых пяти минут общения. Он не спросил, где ее спутницы, лишь заметил, что в Карлсбаде холодно; на самом деле его это не слишком интересовало, замечание служило формальным вступлением в разговор, но Милли немного удивилась тому, что он знал, где они находятся. Замечание было мимолетным и вежливым, но девушка обратила внимание на потаенный вопрос. Прежде она думала, что его интересовала миссис Лаудер или Кейт, но сейчас она решила, что это не все объясняет. Тетя Мод писала ему, возможно, Кейт тоже писала – это было любопытно, но он пришел сюда не поэтому, у него были какие-то свои соображения. Он сказал лишь свое традиционное «О!» в ответ на ее рассказ о планах на утро – с участием Эудженио и миссис Стрингем, – этот возглас красноречиво показывал, что предложение встретиться с ними на Риальто или возле моста Вздохов не вызвало энтузиазма. Именно эта деталь заставила Милли насторожиться и спросить себя, в какой мере стоит ему доверять. Он от других знал, где они находятся, но он не стремился с ними встретиться. Он пришел к ней не для общения со всей компанией. Ей стало жаль, ей хотелось бы, чтобы он был частью необязательного и легкого общения, чтобы за этим не стояло никаких дополнительных смыслов. Наличие скрытого намерения заставило ее похолодеть, несмотря на радость видеть его, на приятные общие воспоминания про Мэтчем и картину Бронзино. Ей хотелось умолять его не предавать эти воспоминания. В течение следующих десяти минут разговора она убедилась, что он гораздо лучше и искреннее, чем она думала во время первого ужина у тети Мод. На тот ужин наложились впечатления от визита в Мэтчем, а теперь и ощущения от нового разговора, и это принесло ей облегчение. Между прочим, он заметил, как очаровательно то место, где она поселилась: «Настоящий храм хорошего вкуса и гордости, а вообще – симпатичный дом!» Чтобы доставить ему удовольствие, она предложила прогуляться по палаццо и все осмотреть, упомянув, что и сама только что делала это – просто так, без цели. Он без колебаний согласился и обрадовался тому, что принял за знак особого расположения.

IV

Она не знала, что заставило ее снова ощутить одиночество после двадцати минут неспешной прогулки по дому, – в ней вновь проснулось подозрение, что ее гость скрывает свои истинные намерения. Не было определенных оснований для этого, лишь впечатление, что его очарование выглядело слишком безупречным, слишком старательным. Очарование было холодным в своем изяществе, полным поэзии, иронии, но безжизненным и лишенным человеческого тепла. Милли так и хотелось воскликнуть: «О, как романтично!» – но на деле романтично для нее было бы сидеть в уютном месте, никуда не выходить, наслаждаться воздухом безупречной чистоты и слышать отдаленный плеск волн о камни. Огромный парадный этаж здания, по которому они шли, был слишком великим и пустынным для этого.

– Ах нет, не надо спускаться – не надо вниз! – со вздохом сказала она.

– Но почему? Разве эта величественная старинная лестница не ведет во внутренний двор? Там внизу наверняка бродят люди в костюмах, как на картинах Веронезе, и наблюдают за вами.

Она качнула головой – слишком легко, чтобы он ясно понял ее.

– Даже ради людей в костюмах, как у Веронезе. Ради настоящей красоты не надо никуда спускаться. На самом деле я обычно остаюсь неподвижной… сейчас, – добавила она. – Знаете, я совсем не выхожу. Все время сижу наверху. Вот почему вам повезло застать меня дома.

Лорд Марк удивился – он был совершенно нормальным человеком:

– Совсем не выходите?

Она осмотрелась, они находились этажом выше той комнаты, где она изначально принимала гостя, буквально над гостиной, с видом на канал через готические арки. Створки окон в арках были открыты, через них можно было выйти на широкий балкон – оттуда можно было любоваться восхитительной панорамой Большого канала; между окнами трепетали белые занавеси, словно приглашая к зрелищу. Однако она не откликалась на это приглашение, полагая, что ее личное приключение – внутри. И ее приключение не требовало движения.

– Я прогуливаюсь здесь.

– Вы хотите сказать, – медленно проговорил лорд Марк, – что нехорошо себя чувствуете?

Они приостановились в проеме арки, глядя на обветшавшие старинные дворцы напротив, на медленное течение вод Адриатики внизу, но минуту спустя, прежде чем ответить, Милли закрыла глаза, заслоняясь от вида, и закрыла лицо руками. Она упала на колени – на подушку у окна, молча наклонилась вперед, склонив голову. Она понимала, что ее молчание звучит слишком многозначительно, но сказать хоть что-нибудь было в этот момент свыше ее сил. Она не ожидала подобного вопроса даже от кого-то вроде Мёртона Деншера, тем более от лорда Марка. Все из-за того, что она придавала ему слишком мало значения, и его внезапный вопрос переполнил чашу ее самообладания, и нервы не выдержали. Если его тайное намерение состояло в том, чтобы выяснить нечто о ее здоровье, если он слышал что-то, разве не был этот вопрос с его стороны огромной ошибкой? Эта мысль поразила ее, когда она стояла там на коленях, беспомощная и растерянная, пытаясь собраться с силами. И вдруг ее озарило: не намеревался ли этот человек жениться на ней, причем именно из-за ее болезни? Если она протянет недолго, ее деньги останутся у него. Человеку, для которого успех в обществе и необходимые для этого деньги составляли самую суть жизни, вероятность, что она окажется не вполне здоровой и не сможет жить долго, должна представляться весьма привлекательной. Он будет просить, убеждать, охранять, оберегать ее – коротко или долго, насколько позволят доктора и природа, но его вполне устроит, что она больна, страдает, не способна справиться с жизнью сама… А через некоторое время он займет достойное положение пораженного горем, скорбящего вдовца.

Какие бы обличия ни принимала ее молодость, как бы хорошо она ни выглядела, порой Милли отдавала себе отчет в том, что интерес к ней был низким, отравленным мыслями о ее деньгах. Она старалась как можно скорее забыть об этом, не иметь дела с такими людьми, не замечать их внимания, но в данном случае мысль об отвратительных мотивах неожиданно и неприятно поразила ее. Они не читались напрямую в холодном британском взгляде лорда Марка, его темная сторона была элегантно прикрыта и лишь на мгновение промелькнула перед ней. В конце концов была причина – даже две причины, – почему мотивы ее гостя не имели значения. Во-первых, даже если бы он был влюблен и мечтал взять ее замуж бесприданницей, она не согласилась бы стать его женой. Во-вторых, она чувствовала с его стороны вполне искреннюю, человеческую, дружескую заботу. Он и вправду желал ей добра, и если у него сложилось впечатление, что она слаба, что ей угрожает опасность, то это результат ее собственного поведения, а он, может быть, всего лишь питает к ней расположение и огорчен ее состоянием. И эта мысль осталась с ней, отогнав подозрения, позволяя преодолеть инцидент с внезапной постыдной слабостью. Если бы он был настолько тронут, чтобы поступить, как бы ей хотелось, не стал бы давить на нее или задавать этот злосчастный вопрос, в таком случае она бы не смогла отвергать его. Но снова, снова она чувствовала странности, фальшивые ноты. Она решила, что не станет прогонять его, сохранит едва ли не единственные легкие, необязательные отношения. Оба они могли оставаться внешне очаровательными, естественными, как персонажи оперы. А потому она собралась с духом и сказала:

– Я прогуливаюсь здесь. Я не устала от этого места. Никогда не устану – оно мне идеально подходит. Я его обожаю и не хочу покидать его.

– Я тоже не захотел бы! Но при счастливом стечении обстоятельств… Вам и вправду очень нравится жить здесь?

– Думаю, мне бы понравилось умереть здесь, – сказала бедная Милли после короткого раздумья.

Он рассмеялся. Именно этого она и хотела – такой непосредственной человеческой реакции, без темной оборотной стороны.

– О, это недостаточно хорошее место для такой цели! Но лучше оставайтесь здесь жить. Это, знаете ли, отличное место, в котором вы гармонично смотритесь, оно подходит вам, впрочем, полагаю, вы могли бы ограничиться уединением здесь на три-четыре месяца в году. А в остальное время… Окружающие люди тоже рассчитывают на вас.

– И для чего? – спросила она с улыбкой. – Чтобы убить меня?

– Вы хотите сказать, что в Англии мы бы вас убили?

– Ну, я видела вас, и я напугана. Все это для меня слишком – слишком много британских правил и вопросов.

– Ого-ого! – засмеялся он, словно пытаясь превратить все в шутку и развеселить ее. – Все не так страшно – многие откупаются деньгами.

– Было бы странно, если бы так никто не делал. Думаю, мне надо попробовать. Но вдруг я привыкну, – разговор был искренним и непринужденным. – Такова моя жизнь – платить за все. И это стало бы моей великой золоченой клеткой, нет уж – тот, кто хочет меня поймать, должен прийти и начать охоту.

– В таком случае у вас есть шансы остаться живой, – заметил лорд Марк.

– Ну, не умру, конечно, но скукожусь, потеряю себя, буду опустошенной, как вылущенный орех.

– О, – произнес лорд Марк. – Несмотря на то что вы нам не доверяете, мы способны сделать для вас нечто доброе.

– Нечто, что, с вашей точки зрения, будет добром для меня?

На этот раз он не скрывал, что встревожен, он пристально посмотрел на нее, сняв очки, отчего глаза его выглядели совсем другими; потом он снова надел их, не отводя взгляда.

– Вы помните, что я сказал вам в тот день в Мэтчеме – или, по крайней мере, что я имел в виду?

– О да, я помню все, что было в Мэтчеме. Это было в другой жизни.

– Конечно, но я вот о чем: я хотел, чтобы вы это поняли. Мэтчем – своего рода символ.

Она подробно помнила тот день в Мэтчеме, каждую деталь.

– Кажется, это было сто лет назад.

– О, для меня все гораздо ближе, – сказал он. – Возможно, я помню об этом, потому что отлично знаю, что можно сказать обо мне и о том, что я делал. Лучше, если вы услышите это от меня… да, пожалуй, так лучше. Особенно в сравнении с тем, как могут все рассказать некоторые люди.

– То есть миссис Лаудер, мисс Крой или даже миссис Стрингем.

– О, с миссис Стрингем все в порядке! – быстро отреагировал лорд Марк.

Ее это позабавило, она могла бы показать ему, как подробно помнит тот день, несмотря на прошедшие сто лет. Но это помешало бы понять, к чему он клонит. Все вспомнилось так живо, что она едва не заплакала.

– Вы так много сделали для меня, я отлично понимаю это, – сказала она вместо объяснений.

– Я хотел, чтобы вы увидели, чтобы вы были уверены, – продолжил он. – В правильном свете.

– Лорд Марк, я не сомневаюсь в вашей искренности. Только сейчас это не имеет значения. Кроме того, мне кажется, что вы можете все испортить, если мы продолжим этот разговор.

Он словно не заметил последнюю фразу, но посмотрел на нее так, как будто увидел ее в новом свете:

– Вы действительно в беде?

Она проигнорировала вопрос:

– Не говорите, не пытайтесь сказать то, что невозможно. Вы можете сделать нечто лучшее.

Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Чудовищно, что невозможно задать другу вопрос о том, что тебя на самом деле интересует.

– И что же вы хотите знать? – она заговорила с неожиданной резкостью. – Вы хотите спросить, нет ли у меня серьезной болезни?

То, как повысился ее голос, свидетельствовало о страхе. Лорд Марк покраснел – он не понимал, как реагировать на эту вспышку, однако сохранил спокойный тон:

– Вы полагаете, что я могу смотреть на ваши страдания и молчать?

– Вы не увидите моих страданий – не бойтесь. Я не стану досаждать обществу. Вы ничего обо мне не знаете и не узнаете! – Он внимательно смотрел на нее с прежним выражением, и она ясно видела, что на самом деле он озадачен, и она почувствовала, что должна быть мягче с ним. – Я очень больна.

– И вы ничего не предпринимаете?

– Я делаю все возможное, – улыбнулась она. – И сейчас тоже делаю. Невозможно сделать нечто большее, чем просто жить.

– Чем жить правильным образом? Вы ведь так поступаете? И вам не нужны ничьи советы?

– Я получила наилучшие советы, и я им следую. В частности, поэтому я принимаю вас. Как уже сказала, жить – это лучшее, что мы можем сделать.

– О, жить!

– Ну, для меня это главное, – наконец в голосе ее прозвучала усмешка, она говорила то, что на самом деле думала, эмоции ее иссякли; она добавила: – Я не должна ничего пропустить.

– Но зачем вам что-то пропускать? Едва ли у вас вообще есть в этом необходимость, для вас все возможно. Если вы доверяете советам, бога ради, подумайте и о моем. Я знаю, чего вы хотите.

О, она понимала, что он знает.

– Думаю, вам не стоит слишком беспокоиться.

– Вы хотите, чтобы вас обожали, – в конце концов он тоже заговорил прямо. – Ничто не тревожит вас так, как отсутствие обожания. Это так… – он помедлил, а потом сказал: – Вас недостаточно любят.

– Недостаточно для чего, лорд Марк?

– Чтобы это приносило вам пользу.

Она серьезно взглянула на него.

– Я понимаю, о чем вы говорите. Моя польза состоит в том, чтобы любить, – не только быть любимой, – она с трудом перевела дыхание. – А вы полагаете, что я могла бы принудить себя полюбить вас?

– О, принудить! – он был настолько воспитан, что даже это смог произнести так, чтобы сама эта мысль казалась нелепой; самообладание лорда Марка было безупречным.

Милли не могла не оценить изящество его интонаций, выразительность нюансов. Ей было даже жаль, что она не может поддаться на столь отточенный шарм.

– Для вас недопустимо даже попытаться? – спросил он все тем же непринужденным тоном.

– Испытывать к вам сильные чувства?

– Верить мне. Верить мне, – повторил лорд Марк.

Она заколебалась:

– Попытаться в ответ на вашу попытку?

– О, мне пытаться не надо! – быстро заявил он.

Он сразу понял, что слова его звучат нелепо, и он рассмеялся беспомощно, но искренне – так что Милли даже удивилась. В нем не было страсти, не было того, что могло бы захватить и увлечь ее. Но достоинство лорда Марка заключалось в том, что даже в попытке убедить ее он отдавал себе отчет в том, что ведет своего рода деловые переговоры. Он впервые столкнулся с истинной трагедией и не был готов понять, насколько обострены чувства девушки. Стремительный сумрак, сгущавшийся в ее личном мире, отражался сейчас в ее глазах – и бессмысленно было говорить с ней как с благополучным человеком. Холод и ужас пронизывали самые потаенные части ее сознания. У нее была потребность выговориться и не было того, кто выслушал бы ее, но она боялась этого собеседника, боялась компромисса с ним. Она понимала, что никому не понравится, если его сочтут недостойным, будут отвергать. Он обладал особым даром намека, он прекрасно видел, что она думает и чувствует, и что бы она ни сделала, это стало бы своего рода оскорблением. Он смотрел на нее, и взгляд его был словно удар. Было мгновение, когда он мог всерьез затронуть ее чувства. Но когда он попытался сделать это, момент был упущен, она справилась с сомнением.

К этому времени она отошла от окна, чтобы изменить обстановку, прошла через ряд комнат, пытаясь вновь уловить очарование этого места и укрепить дух, повторяя себе, что, если и есть на свете дом, который она могла бы полюбить, это он – и здесь она сможет укрыться от любого вреда. Однако лорд Марк был либо слишком уязвлен, либо недостаточно умен, чтобы вести себя как ни в чем не бывало. Она вынуждена была признать, что среди его достоинств была природная и хорошо развитая привычка полагаться на допущение, что ничто-ничто не имеет для него критического значения, что бы ни случилось. Он пытался следовать этому правилу, пока они не спустились в гостиную. Там он вернулся к мыслям о ее здоровье, о том, какая помощь и утешение ей могут понадобиться.

– Как бы то ни было, не стоит отказываться от соломинки – иногда она может быть достаточным средством выбраться из беды. – Ей показалось, что он храбрится и хочет найти для себя достойный выход в большей мере, чем заботится о ней. – Эмоциональное расположение иногда все меняет, – добавил он.

– Вы уверены, что все правильно понимаете, – улыбнулась девушка. – Я полагаю, эмоциональное расположение может ослеплять.

– Ослепляет в отношении к ошибкам, но не к красоте.

– И мои частные тревоги, мои сложности, которых я стыжусь, – все это красота?

– Это так для тех, кто заботится о вас, а это практически все. Все, что связано с вами, красота. Кроме того, я не верю в серьезность сказанного вами, – заявил он. – Это слишком абсурдно. Вы не похожи на всех, кого я знаю. Это правда, – он посмотрел на нее – без вызова и категоричности, но спокойно и уверенно. – Мы все влюблены в вас. Я чувствую это по-своему, если вам так будет угодно. Но я один из многих. Вы не были рождены, чтобы мучить нас, вы рождены, чтобы сделать нас счастливыми. Так что вам надо слушать нас.

Она медленно покачала головой, но на этот раз мягко:

– Нет, я не должна вас слушать, совсем не должна. Это просто убивает меня. Я должна была бы привязаться к вам так, как вам хочется. Я скажу вам, к чему бы это привело… – она сделала паузу. – Я даю, и даю, и даю – вы приближаетесь ко мне настолько, насколько возможно. Но я не могу слушать, или принимать, или соглашаться, я не могу заключать сделки. Правда, не могу. Поверьте. Это все, что я хотела вам сказать.

Он не сразу ответил ей.

– Вы хотите построить нечто свое, – он кивнул, пытаясь осознать эту крайне неприятную для него ситуацию. – Вам нужен кто-то… кто-то свой.

Позднее она размышляла, как ей удалось в ответ не сказать нечто вульгарное, вроде «в любом случае, это не вы!». Но печали в ней было больше, чем раздражения, и ей не хотелось причинять другому человеку боль, не хотелось совершить нечто резкое и непоправимое. Так что она едва не начала извиняться за свою неделикатность. Почему она не остановила его в самом начале, едва почувствовав, что он намерен говорить о чем-то личном?

– Знаете, я не думаю, что вы правы, – в смысле в том, что мне надо вас слушать. Это неправильно. Вам не нужно было приезжать в Венецию, чтобы встретиться со мной, – на самом деле вам не нужно было говорить мне все это. У вас есть более близкие и давние друзья, и они лучше меня.

Как ни странно, ей показалось, что он ожидал услышать нечто подобное. Но он смотрел на нее пристально и прямо, на мгновение они замерли, не называя имени, о котором оба они в данный момент подумали, и Милли не решалась первой разрушить эту паузу.

– Мисс Крой? – спросил лорд Марк.

Она улыбнулась с усилием:

– Миссис Лаудер.

Он посмотрел с удивлением, а потом покраснел, что доказывало определенную степень его простоты.

– Я считаю ее и своим другом, – сказала Милли. – Трудно вообразить друга лучше.

– Вы хотите, чтобы я женился на миссис Лаудер? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

На этот раз если кто и повел себя вульгарно, так это он! Но она все же ответила:

– Вы прекрасно знаете, что я имела в виду, лорд Марк. Никто не пытается отправить вас в пустой и холодный мир. Вокруг вас живой, теплый и вполне дружелюбный мир, и вы в любой момент найдете в нем то, что ищете.

Он не шевельнулся, стоя на полированном полу, а затем медленно взял себя в руки:

– Значит, вы хотите, чтобы я женился на Кейт Крой?

– Этого хочет миссис Лаудер, не я. И она прекрасно понимает, что вам об этом хорошо известно.

Он принял это заявление с абсолютным спокойствием, и она подумала, что с ним все же просто иметь дело благодаря безупречному его воспитанию.

– Как любезно с вашей стороны видеть для меня такую возможность. Но зачем мне ухаживать за мисс Крой?

Милли ответила молниеносно:

– Потому что она самая красивая, и самая умная, и самая очаровательная на свете, и если бы я была мужчиной, я бы просто обожала ее. На самом деле я и так ее обожаю.

– О, моя дорогая, множество людей обожает ее. Но дело совсем не в этом.

– Ах, знаю я про «людей»! Но что одному плохо, другому хорошо. Не знаю, почему вам надо опасаться других, это просто глупо, на мой взгляд.

Она сказала это, но в следующий момент поняла, что он имел в виду совсем другое.

– Вы хотите мне указать, что молодая леди, которую вы характеризуете в столь возвышенных выражениях, ожидает от меня предложения?

– Но, лорд Марк, вы могли бы попытаться. Она прекрасный человек. Не надо быть столь застенчивым, – она заявила это почти весело.

Это было для него уже слишком.

– Вы что – и в самом деле не знаете?

Она приняла его вызов, сделав вид, что разбирается во всех нюансах, хотя не была уверена, что он хотел сказать:

– Да, знаю, что некий джентльмен чрезвычайно влюблен в нее.

– В таком случае вы должны знать, что и она чрезвычайно влюблена в этого некоего джентльмена.

– О, прошу прощения! – Милли вспыхнула. – Но вы глубоко заблуждаетесь.

– Это неправда?

– Это неправда.

Он широко улыбнулся:

– Вы совершенно в этом уверены?

– Ну, конечно, уверена, – почти с досадой ответила Милли. – Я знаю это из самого надежного источника.

– От миссис Лаудер? – с некоторым сомнением спросил он.

– Нет. Я бы не назвала миссис Лаудер самым надежным источником.

– Но вы ведь только что называли ее наилучшим другом.

– Она для вас наилучший друг, для вас! Но вы и сами знаете, как она тонко во всем разбирается. И можете с ней тоже поговорить, но я узнала от другого человека, – голос Милли задрожал от волнения.

– Неужели от самой Кейт?

– Да, от Кейт.

– Она сказала вам, что ни к кому не питает особых чувств?

– Ни к кому, – горячо заявила Милли. – Она дала мне слово, что это так.

– О! – произнес лорд Марк, а потом добавил: – И как бы назвали это ее слово?

Милли в недоумении уставилась на него – инстинкт подсказывал ей, что она зашла в своей горячности слишком далеко:

– Но, лорд Марк, я не понимаю вас.

– Признаться, не знаю, я не спрашивал ее. Это с вами она говорила на эту тему, не со мной.

Она испытала потребность защищаться – и защищать Кейт:

– Мы с ней близки, так что я хорошо знаю ее образ мыслей, она мне обо всем рассказывает.

Лорд Марк криво улыбнулся:

– Вы хотите сказать, что она сама пожелала вам сообщить о своих чувствах – точнее, об их отсутствии?

Милли задумалась, хотя ей казалось, что от разговора меньше пользы, чем проблем. Их глаза снова встретились – и каждый говорил взглядом больше, чем словами. Ее смутили явные сомнения собеседника в искренности Кейт.

– Я знаю, о чем говорю: когда она говорит об отсутствии личной заинтересованности…

– Она вам поклялась? – прервал ее лорд Марк.

Милли не понимала, почему он требует от нее признания, но готова была защищать Кейт до конца:

– Она не оставила мне сомнений в том, что ее сердце свободно.

Лорд Марк взглянул на нее насмешливо, а потом широко улыбнулся.

– Значит, не осталось сомнений и в ваших чувствах тоже? – но, сказав это, он тут же подумал, что совершил ошибку, возмущение в ее взгляде ясно говорило об этом; но у него не было иного выхода, оставалось только продолжить: – Отлично, но почему, дорогая леди, ей вздумалось приносить вам клятвы?

Она приняла это его «дорогая леди» как вызов, и ее расстроило и рассердило то, что он, как ей казалось, пытается клеветать на Кейт. И она как будто участвовала в этом, вопреки собственному желанию.

– Как я уже сказала, потому что мы такие близкие подруги.

– О, – произнес лорд Марк, совершенно рассеянно.

Но в некотором роде теперь он получил то, чего хотел. Когда он заговорил снова, Милли поняла, что он уже собирается уходить и что она дала ему гораздо больше, чем собиралась. Она попыталась собраться с мыслями, подготовить аргументы для защиты. Странно, что он что-то смог получить – именно он, а не Кейт, не тетя Мод, не Мёртон Деншер, не Сьюзан Шепард. Он сумел за несколько минут вывести ее из равновесия, ей хотелось бы сбить его со следа, исправить причиненный вред, но в то же время она очень хотела снова остаться в одиночестве. Он смотрел в окно на гондольеров, которые переговаривались между собой в ожидании клиентов, рассматривал их наряды – пояса, белые крахмальные рубашки, короткие жакеты. Милли никогда не выходила из своей золоченой клетки, чтобы нанять одного из них и прокатиться по городу. Она заметила смуглого Паскуале в белых туфлях – он постоянно предлагал ей свои услуги, пытался очаровать ее широкой улыбкой. Лорд Марк тянул с уходом, словно его и вправду увлек вид за окном, но она внутренне готовилась к очередному удару. Ее напряжение достигло той интенсивности, что ей хотелось скрыть все – даже мимолетные беседы с Паскуале. Нервы были на пределе, когда она заметила человека, который проследовал за гондольером к ее дому, вскоре вошел слуга: прибыл еще один джентльмен, он спрашивает, можно ли.

– Я приму его, – сказала она, а когда слуга вышел, обернулась к лорду Марку и добавила: – Мистер Мёр-тон Деншер.

– О! – он издал то свое фирменное восклицание – так, что оно разлетелось по всему просторному, прохладному помещению и могло донестись до слуха Деншера, уже поднимавшегося по лестнице.

Книга восьмая

I

Деншер с самого начала понял, что ему совершенно не нравится его отель – тем более что он и раньше уже сталкивался с дискриминацией подобного рода. Заведение было битком набито многоязычной толпой кокни разных национальностей, в основном немцев, американцев и англичан, все они говорили громко и грубо, и единственного языка, которого он не слышал в этой толпе, это итальянского, венецианского. Он знал, что венецианский – не язык, а диалект, но по сравнению с обилием просторечия в этом отеле его можно было счесть классическим литературным. За границей ему хотелось ощущать подлинную атмосферу места. Прежде он был в Венеции три-четыре раза, и сейчас вульгарные фальшивые ноты мешали ему наслаждаться музыкой города, заглушаемой жизнерадостным гулом американских семейств и раскормленных немецких привратников. Обычно он старался выбирать недорогое, но уединенное жилье, так что с нежностью вспоминал обветшавшие, но гостеприимные прибежища с окнами на канал или тихую кампо. На этот раз он оказался в небольшом квартьере вдали от Большого канала, где в свое время в полной мере наслаждался венецианскими тайнами и уединенными прогулками. Но теперь паром-трагетто перевез его к знакомому дому с зелеными ставнями, белыми бумажными знаками, приглашающими в Венеции постояльцев. Но потом оказалось, что в сезон здесь появилось слишком много путешественников. Во время первой прогулки он пытался восстановить прежние ощущения. На следующий день, как назло, погода была отвратительная, и он остался в доме. Он устал, как после долгого пребывания в музее, когда голова перегружена впечатлениями, воображение его было возбуждено. Но затем он снова пошел на прогулку и с удивлением обнаружил, что неплохо ориентируется в городе, несмотря на то что давно здесь не был.

Он планировал пообедать во дворце в час или два и в итоге так и сделал. Он встретился с тремя дамами – миссис Лаудер, миссис Стрингем и Кейт, все они были под влиянием венецианского очарования. А потом тетя Мод посоветовала ему покинуть их и отправиться к мисс Тил. Он обратил внимание на примечательные обстоятельства: прежде всего, владелица дома на Ланкастер-гейт обратилась к нему публично, при двух других дамах, которые могли оказаться частью ее плана, – не только Кейт, но и миссис Стрингем. И его поразило, что все происходило в точности с замыслом Кейт, и они все с энтузиазмом отправили его в палаццо к Милли. Оставался вопрос: выглядел ли он дураком? А неловкость, которую он ощущал во время поездки на гондоле, нарастала по мере приближения к цели; и немалую роль в этой неловкости играли вежливые улыбки, которыми обменивались дамы, оставшиеся позади. Двадцать минут спустя он застал Милли Тил в одиночестве и посидел с ней за чаем, пока не вернулись остальные дамы. Самое странное в этом – легкость, с которой все происходило. Странность эту он осознал потом, когда ушел. А в присутствии хозяйки он просто сидел рядом с девушкой, как с сестрой, не испытывая ни волнения, ни тревоги. Он встречался с ней регулярно, с момента приезда. Миссис Лаудер, Сьюзан Шепард и даже его Кейт обращались с ней, как с принцессой, как с ангелом, звездой, но для него подобных сложностей не существовало: наедине она переставала быть принцессой, ангелом или звездой, превращаясь в простую американскую девушку, с которой он познакомился в Нью-Йорке и с которой было легко болтать о пустяках. Она была добра к нему в Америке, теперь он был добр к ней. Она радовалась его визитам, но ничего особенного между ними не было. Единственная слишком высокая нота порой звучала, когда ей хотелось удержать его рядом. Она не просила его, не настаивала, но романтическая обстановка палаццо окружала ее, и она пыталась вовлечь его в эту атмосферу. Деншер реагировал с чувством юмора, с дружелюбием и мягкостью. Ему нравилось это место, нравилось находиться рядом с ней.

Кейт улучила момент, чтобы обменяться с ним парой шутливых фраз, поинтересовавшись, не скучает ли он. Ему показалось странным такое определение для разговоров с Милли. Появление Кейт и вправду многое изменило – он буквально тонул в странности происходящего. Он тонул, потому что делал все, как сказала Кейт, он не принимал решений и не строил планов – сам поток жизни поглощал его. Но острое, новое, болезненное ощущение раздражало его с тех пор, как он покинул палаццо, оно не оставляло его за ужином. Он говорил себе, что должен вести себя правильно, он повторял это, пересекая канал на трагетто, размышляя о смене места проживания; и когда он смотрел на воды канала, взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Было ли необходимо все это? Необходимость делать все правильно была инстинктом – он понимал это, как понимают, что, для того чтобы попасть в одно место, сперва необходимо добраться до другого. Если бы он разжал руку – ту руку, что помогала ему удерживать все в целости, – причудливая ткань реальности в мгновение осыпалась бы, пропуская поток света. Конечно, все дело было в нервах; он был способен действовать прямо и непосредственно именно потому, что нервничал; однако, если это состояние будет усугубляться, он потеряет контроль над собой. Он шел по острой кромке, по сторонам тянулись крутые склоны, и от него требовались все силы, чтобы удерживать равновесие. В это положение поставила его Кейт, и он ступал медленно, шаг за шагом, чувствуя иронию ситуации, управлявшей им. Не то чтобы она подвергла его опасности, для реальной опасности нужно было нечто иное. Но он ощущал, как закипал гнев, внутреннее сопротивление, нетерпеливое желание и досада, из-за того что им манипулировали. Она все изящно сделала, но в чем был истинный смысл его непрестанной покорности ее воле? С самого начала, с первого момента их знакомства он чувствовал себя с ней «прекрасным принцем», исполненным юмора, щедрости и благородства, он всегда был уверен в ее привязанности и восхищении, он ничего не боялся. И это совсем не походило на романтические истории из дешевых книжек. Теперь те изначальные чувства возвращались к нему, и он не мог удержаться от безграничного восхищения и даже зависти перед ее талантом жить, столь отличным от его собственной слабой жизненной силы; только сейчас это еще и раздражало его, так как он был разлучен с ней.

Благодаря этому ее таланту жить он оказался там, где теперь находился, и в нынешнем положении. Собственная пассивность провоцировала в нем сложную реакцию, потому что, как бы он ни протестовал, как бы неприятно ни было ему происходящее, он почти ничего не мог сделать. Он томился и скучал по Кейт, осенний день шел к концу, и здесь, на трагетто, он пытался понять причины своего настроения и найти решение проблемы. Его мучил стыд, боль и стыд, а еще ощущение серьезности ситуации. Он видел ее нелепость, нелепость условий, поставленных ему Кейт. Неужели у него совсем не осталось собственной воли? Как он мог понять это, не устроив себе проверку? Как приятно быть прекрасным принцем, радоваться и гордиться, жить красиво и счастливо, слушаться своих порывов и не знать этой острой боли и неопределенности. В наступающем сумраке южного вечера идея проверить свою волю и поставить под вопрос условия казалась ему вполне логичной, но постепенно свет угасал, маленькие листки белой бумаги на ставнях становились менее различимыми, и он начинал во всем сомневаться. К тому времени, как он решил взглянуть на часы, он не менее четверти часа пребывал в таких размышлениях, но по дороге к отелю он сформулировал новую мысль, и она постепенно становилась все ярче и настойчивее. Если ему нужно проверить крепость своей воли, то способ сделать это ожидает его на другом берегу канала. Паромщик на маленьком причале обратился к нему с приветствием, но нервозность мешала Деншеру воспользоваться этой возможностью. Ему надо было пройтись пешком, причем в быстром темпе, и он шел, пока не пересек Риальто. Комнаты были не заняты, старуха-хозяйка встретила его с улыбкой; старая плетеная мебель отличалась благородной потертостью, обстановка казалась уютной, и он договорился, что наутро переберется сюда.

Ужин прошел довольно приятно, несмотря на странное ощущение вначале, однако потом в палаццо ему стало совсем легко. Эту атмосферу он принимал как нечто само собой разумеющееся. Возможно, общее настроение было создано обстановкой: скромное рококо, типичный венецианский интерьер в старом добром стиле. Он дал понять хозяйке, что высокие потолки ее покоев и прочие детали восхитительны, так что она намекнула, что была бы рада его приглашению на чай. При этом она не выражала желания куда-либо выходить, ее не интересовал ни приходской праздник, ни осенний закат, ни картины Тициана или Джана Беллини. Если между Деншером и Кейт все обычно было ясно без слов и они легко ловили малейшие знаки, то в случае с Милли ему приходилось немало подумать, чтобы истолковать смысл сказанного ею. Предложение Милли составить ей компанию соответствовало пожеланиям Кейт – она предвидела нечто подобное, и это не переставало удивлять его. Он ответил на предложение как на нечто неизбежное, и она могла понять это по его тону и выражению лица. Но он отметил, что она словно не видит то, чего ей не хочется видеть, и это становилось немалым преимуществом для осуществления любых планов – и, вероятно, в этом ее выборе была определенная честность. Он знал, что где-то в глубине души она должна была хранить те детали, мелкие факты и наблюдения, которые противоречили радостной картине; она ведь была разумной и способной к трезвым суждениям. Он чувствовал себя сильнее, подмечая такую ее внезапную слабость и ограниченность видения. Как бы ни касались ее крылья реальности, восприятие его поступков и слов не приводило к логическим заключениям, и он уступал этой настойчивости и удивительной ясности. Она воспринимала его по-своему, заполняла пустоту, находила компромиссы, и ему ничего не оставалось, как соблюдать формальное согласие. И разговоры текли легко и без препятствий. Какой бы ни была реальная жизнь, в этих старинных покоях Милли Тил выстроила собственный мир: и не имело значения, насколько радостно проявляет он готовность следовать ее правилам и не попытается ли он уклониться от предложений. Таким скорым был ритм внутренней драмы, что мимолетные видения невозможности происходящего, проносившиеся перед его мысленным взором, не успевали повлиять на ход событий, оставляя лишь отпечаток досады и стыда. Он не испытывал желания бунтовать, сопротивляться, но не мог игнорировать и нарастающую интенсивность событий. Сердце его отчаянно колотилось. Ужас и восторг могли бы служить ориентирами, но его постоянная настороженность служила симптомом странности и чуждости происходящего. Внезапное желание Милли нанести ему визит поразило несообразностью, он категорически не хотел этого, он боялся вновь оказаться в дурацком положении, которое становилось едва ли не хроническим его недугом. Нужно было привыкать к этому. Он не поддавался иллюзиям, не попадал под очарование места, он видел наивность и красоту Милли, но в то же время не мог в полной мере позволить себе быть вовлеченным в эту нелепую игру. Есть то, что она никогда не признает и не захочет понять, никогда не научится угадывать по намекам, но ее привязанность к ним не принесет никому добра. Унижение и препятствия – для него. Его они не пугают. А Кейт тем временем делала вид, что ничего не замечает и не чувствует. Но – как бы сказать это точнее? – Кейт всегда умудрялась оставаться выше реальности.

Каждый раз, когда тайно помолвленной паре удавалось остаться наедине хотя бы на полчаса, они были обречены – и Деншер воспринимал это как свою ответственность – обсуждать свою странную судьбу и причудливость жизни. Предполагалось, что это поможет ему привыкнуть к обстоятельствам и смириться с ними, и он в некотором роде смирился, тем более что подруга оправдывала любой его шаг, даже если тот казался ему самому неверным. Она настаивала, что при желании он может в любой момент выйти из игры, пусть даже это потребует некоторого воображения, но состояние кризиса усугублялось за счет того, что активную роль в его развитии взялась исполнять миссис Лаудер. Так как считалось, что он всего лишь будет наблюдать за течением событий – и Кейт горячо одобряла эту идею, – у него не оставалось никакого практического выхода без резкого разворота. Активное вторжение тети Мод с характерной для нее сосредоточенностью на цели привело к тому, что он согласился приехать в Венецию на две недели – и отказ с его стороны изначально не допускался. Тетя Мод всегда действовала именно так; она просто вынуждала других делать то, что ей представлялось нужным. Безусловно, приглашение присоединиться к ним в Венеции явилось прямым продолжением разговора на Ланкастер-гейт в тот вечер, когда Милли не пришла на ужин, сославшись на болезнь. Молодой человек не решился препираться с тетей Мод, но попробовал обсудить свое положение с Кейт, он испытывал мучительное чувство стыда, оставаясь наедине с собой и размышляя о том ложном, фальшивом и двусмысленном статусе, который ему навязали. Он чувствовал себя собачкой, которая должна прибегать к хозяйке по свистку. Миссис Лаудер другого отношения не принимала. И хотя Кейт не раз говорила о ее добрых намерениях, ему не становилось легче. Он видел, что вся ситуация запутывается, становится неразрешимой, и, как бы ни украшало ее романтическое очарование города, поэтическое настроение Кейт и благорасположение всех дам, он не мог ослепнуть. Даже восхищение и привязанность к Кейт не искупали в полной мере его стыда и ужаса. Он отчетливо видел, что все это глубоко неправильно.

Несмотря на такое ощущение провала, Деншер впервые в жизни с любопытством наблюдал за тем, как разворачивается борьба за счастье, а он не сомневался, что именно об этом беспокоятся и этим живут все окружавшие его дамы. Он был вовлечен в приключение – он, который никогда и не думал об авантюрах и испытаниях, – и это давало ему надежду, что не так уж низко пал. В отеле, ночью, оставшись в одиночестве, или во время долгих поздних прогулок, когда он углублялся в лабиринт переулков и пустых площадей, разглядывал нависающие глыбы осыпающихся домов и дворцов, в тишине, где звук шагов звучал, как движение запоздавшего танцора в опустевшем бальном зале, – во время этих интерлюдий он холодно и трезво размышлял о моральных принципах и безумии во имя лучших целей, и тогда он планировал немедленный отъезд – не только возможный, но категорически необходимый. Но, стоило переступить порог палаццо Лепорелли и оказаться в плену этого искусственного мира, картина менялась. Ему начинало казаться, что отъезд не избавит его от безумия, а усугубит помешательство, что он ничего не «начнет», но оборвет все нити, связывающие его с жизнью, лишит его последних остатков мужества и отваги. Среди бесконечных сложностей единственное виделось простым и ясным: что бы ни случилось, он должен вести себя как джентльмен. Однако оставался трудный вопрос: а как, собственно, должен вести себя джентльмен при столь нелепых и странных обстоятельствах? Но надо непременно отметить, что этот вопрос не был величайшим источником беспокойства для Деншера. Три женщины непрестанно следили за ним, и это отнюдь не облегчало его положение; они устанавливали правила – вовсе не жестокие, но непреложные. Он не мог уехать в Англию и не превратиться в чудовище. Он не мог и помыслить о том, чтобы провести эти две недели в Венеции с Кейт и не превратиться в чудовище. Он не мог сделать вид, что не понимает указаний и намеков миссис Лаудер, и не превратиться в чудовище. И любые попытки противостоять кризису означали бы его капитуляцию и потерю лица как джентльмена, ведь это наносило непоправимый вред бледной и несчастной бедняжке Милли, временной владелице величественного старинного палаццо и подательнице гостеприимства и очарования, которым нельзя было противостоять, от которых нельзя было отказаться.

Представление, которое он регулярно наблюдал, было для него красноречивым и впечатляющим, он не знал, как в точности следует его описать, пришлось признаться себе в том, что ситуация находится вне логического понимания. Ее приветливость, искренность, нежность, печаль, яркость, поэтичность придавали красоте сложность и неоднозначность. Для него это все имело особое значение, он ждал ее, бродил неприкаянный, дрожал от нетерпения, вслушивался в малейшие звуки, внезапно полюбил старинную меланхоличную музыку. Хорошо, что у него было время на размышления, которыми он не мог поделиться с Кейт или миссис Лаудер. Уже пять дней он не имел возможности переговорить с Кейт наедине, и это заставляло его сомневаться, все ли он делает правильно, с ее точки зрения. Когда дело доходило до свободных решений, все пятеро гостей Венеции вынуждены были так или иначе взаимодействовать, даже если не всегда отдавали себе в этом отчет. Каждый момент близости с Кейт представлялся ему благословением и чудом, и в этом прекрасном месте оно ощущалось в два раза сильнее. Он выслушивал ее комментарии по поводу совершенства вкуса Милли, пытался уловить ее настроение. Но постоянное ощущение зависимости от дам не давало ему успокоиться. Эта зависимость присутствовала в каждом жесте, каждом намеке – по крайней мере, ему так казалось. Но он все чаще анализировал происходящее не с точки зрения, как и что подумала бы об этом Кейт, а в контексте Милли, ее представлений о жизни, ее настроений. А потому он все чаще вспоминал Нью-Йорк.

II

Наконец ему с помощью Кейт представился случай, о котором она постоянно говорила. Он все время возвращался к загадке того, в чем миссис Лаудер видит пользу для себя. Девушка в нетерпении отрицала саму возможность шансов, которые вывели бы их из тупика. Он смотрел ей в глаза, когда она говорила, стараясь не краснеть. Тон у нее был мягкий и искренний.

– Дорогой мой, не удивляет ли тебя, что мы столь многого достигли за короткое время?

– Напротив, мне кажется, что мы на жесткой диете. Единственное, о чем я думаю с момента приезда, что, по крайней мере, мы достигли больше, чем тетя Мод.

– Но ты же не понимаешь, чего добивается тетя Мод, – заметила Кейт.

– Именно так, и то, что я не понимаю, не дает мне покоя. Она поразительно непроницаемая. Она ведет себя так, словно все естественно и происходит само собой.

– Она воспринимает как естественное то, что я думаю о тебе. Для нее это очевидно, – сказала Кейт. – Она убеждена, что случится то, что должно случиться. Ты мог бы уже понять, что ее суть в том, что, стоит ей нечто решить, все начинает происходить именно так, как ей удобно, как будто она своим убеждением подчиняет себе людей и обстоятельства. И она готова убрать с дороги любого, кто выступает против нее. Я часто думала, что успех приходит к ней, – Кейт на мгновение замялась, словно обдумывая феномен, – благодаря ее силе духа и полной уверенности в своем успехе. Она всегда чувствует себя правой, в любой ситуации.

Деншер широко улыбнулся, живо представив себе, о чем она говорит.

– Ах, дорогая моя, если ты можешь объяснить, то мне не придется понимать, – заявил он. – А она знает, что манипулирует нами? Ее сила убеждения достаточно сильна, чтобы ты изменила отношение ко мне? – он почувствовал, что сейчас проверяет подругу на каком-то очень глубоком уровне, что-то подсказало ему такую мысль. – Она способна забраться к тебе в голову и заставить разлюбить меня?

Кейт отреагировала довольно резко:

– Ты сам прекрасно можешь ответить на этот вопрос!

– Сказав ей это?

– Нет, – Кейт позабавила его простота. – Этого я у тебя не прошу.

– О, дорогая, ты всегда просишь так мало…

Ирония была в том, что он отлично видел, как она сопротивляется внутреннему импульсу.

– Я прекрасно знаю, когда и о чем прошу, – спокойно ответила она. – И тебе это на пользу, – они встретились взглядами, и это заставило ее продолжить: – Разве ты несчастлив?

– О да, – он усмехнулся.

– Мы не демонстрируем чувств – и этого тете Мод вполне достаточно. Ты чудесный, красивый, и если ты действительно хочешь знать, представляю ли я, что и как происходит и что ты делаешь, то просто доверяй мне, – после чего она сказала, что у них всего час.

– Сейчас только десять минут первого, – он взглянул на часы. – Прошло тринадцать минут, у нас полно времени.

– Тогда мы должны идти. Мы должны идти к ним.

Деншер прикинул, сколько им идти до площади. – Они еще в магазине. Полчаса у нас точно есть.

– Тогда не будем спешить, – кивнула Кейт.

Разговор происходил посреди Пьяцца Сан-Марко – огромного центра социальной жизни, с гладкой мостовой, синими крышами, здесь было приятно находиться, приятно разговаривать, а с того места, где находилась пара, открывался вид на гигантские купола собора. Они вздымались полушариями, а в другую сторону лежало обширное пустое пространство, окруженное аркадами, где бродила основная часть людей. Венеция завтракала, Венеция путешественников и светских знакомых; кроме докучливых голубей, собирающих крошки чужой трапезы, посреди площади почти никого не было, и молодые люди видели, что их компаньонки еще не появились, поглощенные покупками в магазине кружев, где Кейт и Деншер их оставили некоторое время назад под предлогом осмотра базилики Сан-Марко. Утро повернулось таким образом, что им выпал редкий шанс уединиться, хотя и не стоило преувеличивать ценность момента. Худшее в этом – что они постоянно находились в окружении посторонних, в переполненном людьми мире, и где-то рядом всегда находились Сьюзан Шепард, тетя Мод, Милли.

Но весь фокус сводился теперь к удачному сочетанию уникального случая и искусства замедлять течение времени, ловить моменты, когда их спутницы отвлекались. В магазине те так увлеклись кружевами, что легко отпустили их. И что особенно помогло этим утром, так это то, что Милли не смогла во дворце исполнить свое обычное представление. Изо дня в день они совершали сложившийся ритуал – восемь дней, если быть точными, – вся компания удалялась, оставив Деншера с Милли сидеть вдвоем вплоть до ланча. Схема действий была почти безупречной, и ему оставалось следовать ей. Со стороны Кейт не должно было исходить ничего, привлекающего внимание или настораживающего. Но сегодня Милли чувствовала себя хуже обычного и не смогла выйти.

Это изменило их день. Все собрались в обычное время, но на площади, среди цветов, в прохладе осеннего утра, переглянулись и не нашли в себе сил выразить взаимные сожаления. Это удивило молодого человека больше всего; бедняжка была не в силах спуститься к гостям, это был скверный знак, но гости почти обрадовались, оказавшись предоставленными самим себе. Все молча сели в гондолу. Милли передала, что желает им хорошо провести время, и ответом на это стало общее ощущение, не высказанное на словах, что все понимают: это пожелание обеспечить альтернативное развлечение Деншеру. Она пожелала ему не потерять это утро, провести его как можно приятнее, то есть исправить причиненный ею ущерб. Миссис Стрингем помогла все организовать; миссис Стрингем, которая, в конце концов, знала свою подругу лучше, чем кто бы то ни было. Она знала ее так хорошо, что сразу начинала действовать в соответствии с ее малейшими пожеланиями и смутными намеками, – при этом ей и в голову не приходило остаться с девушкой дома, той не нужно было ее присутствие. Именно миссис Стрингем придумала занятие для себя и миссис Лаудер, вспомнив про магазин кружев, который как-то мельком заметила раньше. И ее вполне устраивало, что еще накануне Кейт сокрушалась, что никак не удается подробно осмотреть Сан-Марко изнутри. Деншеру показалось, что целенаправленное вмешательство Сьюзан Шепард началось уже на Ланкастер-гейт, а теперь просто обретало ощутимые формы – и каким-то загадочным образом оно отвечало его собственным интересам. Они не составляли с ней «команду», каждый действовал сам по себе, между ними всегда было слишком много других людей – по меньшей мере, трое – и слишком много обстоятельств, но тем не менее что-то сближало их. Он не вполне понимал, в чем дело; возможно, это было его заблуждением. Однако на этот раз он заранее чувствовал, что она сделает ход, – и даже угадал, на каком перекрестке произнесет нужные слова.

Таков был этот день – свежий и легкий в моральном отношении, мелкие события и подспудные силы работали в пользу молодых людей, и они могли наслаждаться обществом друг друга. Они вышли на обширную площадь, которая была свидетельницей множества празднеств и радостей жизни – вероятно, больше, чем любое подобное место в Европе; кроме того, она предоставляла публичное уединение, так как тут можно было без помех говорить и не быть услышанным теми, для кого твои слова не предназначались. Они вдруг снова могли говорить свободно о чем угодно, а потому ощущали важность произнесенных слов. И единственным посторонним шумом посреди этого величественного исторического пространства был шорох крыльев взлетающих голубей, вселявший в сердца молодых людей страх. Деншер заговорил, чувствуя, что предает эту особенную, значительную тишину:

– Что ты сейчас имела в виду, когда сказала, что я могу сделать нечто, чтобы миссис Лаудер поверила? По своей глупости, я не вижу такого способа – я не могу ей лгать, а что еще остается, кроме обмана?

Она кивнула.

– Ты можешь сказать ей нечто приятное и искреннее про Милли – она ведь и вправду нравится тебе. Это не будет обманом, но произведет нужное впечатление. Знаешь, тебе не придется много говорить, – Кейт подумала и торжественно заявила: – Знаешь, тебе вообще не надо ей ничего говорить.

– Тебе так сказала тетя Мод? – поинтересовался Деншер, а поскольку девушка не ответила, погрузившись в свои мысли, добавил: – Замечательные у вас беседы, надо полагать!

– Да, замечательные, – задумчиво отозвалась она.

Он смотрел на нее, пока их глаза не встретились, и он приготовился услышать еще что-нибудь про них самих, однако на этот раз она, вероятно, и сама не знала, что можно сказать. Он спросил ее о другом, о чем думал на протяжении последней недели, но о чем не имел пока шанса поговорить.

– Не знаешь ли ты случайно, раз уж между вами такие исключительные отношения, что она думает по поводу инцидента с визитом лорда Марка? Насколько я понимаю, он провел в палаццо два или три часа и в тот же день уехал ночным поездом. Почему он не дождался ее или вас, притом как он ей обязан?

– О, это она как раз понимает, – сказала Кейт. – Он приехал, чтобы сделать Милли предложение – только для этого. А поскольку Милли ему категорически отказала, дел у него здесь не было. Он не мог оставаться тут и вести светские беседы с нами.

Кейт была искренне удивлена, что Деншер не догадался о столь очевидных вещах. Но его уже занимал следующий вопрос.

– Ты хочешь сказать, что, когда я пришел туда и застал его, это было как раз после всех этих переговоров?

– А ты не понял, дорогой?

– Да что же он за безмозглый павлин! – изумленно воскликнул молодой человек.

– Ну, не стоит его недооценивать, – улыбнулась Кейт. – А что, Милли тебе ни словечка об этом не сказала?

– Ну и дураком же он себя выставил!

Кейт улыбнулась еще шире:

– Знаешь, а ведь ты в нее влюблен.

Он пристально посмотрел на нее:

– Не вижу связи между ее отказом лорду Марку, моим мнением о нем и вот этим. Однако я не обязан о нем хорошо думать. И, честно говоря, не понимаю, почему миссис Лаудер о нем такого высокого мнения.

– А она и не имеет о нем высокого мнения, ей просто все равно, – объяснила Кейт. – Ты прекрасно знаешь основания, на которых строится совместная жизнь многих в Лондоне – совсем не обязательно они отлично ладят или ценят друг друга по-человечески. Он просто попытался. Может одинокий и неудовлетворенный своими обстоятельствами человек предпринять попытку?

– А потом как ни в чем не бывало явиться к вам? А как насчет его непостоянства?

Кейт удивленно посмотрела на него:

– О, но попытку со мной он предпринимал раньше, так что все честно.

– Ты хочешь сказать, что ты тоже ему отказала?

Она мгновение колебалась с ответом, и Деншер задумался, не подвергается ли историческая правда некоторому искажению. Но затем она заговорила:

– Я не допустила этого. Я повела себя достаточно охлаждающим образом. Тетя Мод, – торжествующе завершила она, – полагает, без сомнения, что получила некие заверения от него на мой счет, заверения, которые потеряли бы силу, прими Милли его предложение. А сейчас для нее все это не имеет значения.

Деншер рассмеялся:

– Получается, что добродетели ведут его к неудачам.

– Его главная добродетель, дорогой, что он лорд Марк. Он такой, какой есть, и отлично знает это. И я не собираюсь думать о нем, после того как повела себя с ним подобным образом.

– О, но ты замечательно повела себя с ним.

– Я рада, что ты все еще способен ревновать, – улыбнулась она, но, прежде чем он отреагировал, добавила: – Не понимаю, почему тебя озадачивает, что поведение Милли скорее удовлетворяет, чем огорчает тетю Мод. Она видит, что Милли погружена в отношения с тобой. И это оставляет ей возможность находиться рядом, наблюдать. И чем больше ты уделяешь внимания Милли, тем меньше остается его для меня.

Бывали моменты, довольно многочисленные, когда он не мог не испытывать смешанных чувств перед ее мастерством расставлять все по полочкам. Ему хотелось спорить и соглашаться одновременно. Он испытывал всплеск эмоций и на этот раз не смог удержать его внутри:

– О, если бы она только знала, как сильно я люблю тебя!

– К счастью для нас, мы можем заключить, что она этого не знает. И это большая удача.

– Ну, я принимаю то, что ты мне даешь, – ответил он, – и я сохраняю постоянство чувств. Но, знаешь ли, мне кажется, то, что ты мне даешь, все больше напоминает работу. Ты ожидаешь от меня труда и усилий. И я думаю, а чего я ожидаю от тебя… Ведь ты не даешь мне столь многого.

Казалось, она удивлена.

– Помилуй, но чего я не даю?

– Я даю тебе доказательство, а ты нет.

– Что ты называешь доказательством? – спросила она после секундного раздумья.

– Нечто такое, что бы ты сделала для меня.

– А я ничего для тебя не делаю? Ты считаешь – ничего?

– Ничего.

– Я рискую для тебя всем, дорогой мой.

Они медленно прошли по площади, но вскоре он продолжил разговор:

– Я думал, что ты вполне довольна, что успешно обманываешь тетю и ничем не рискуешь!

Впервые с момента, когда она поделилась с ним замечательным планом, он подумал о ее потерях. Вероятно, его слова огорчили ее, потому что она ответила нетерпеливо и с болью в голосе, так что и сам он испытал мгновенную острую боль и чувство вины.

– Чем же ты хочешь, чтобы я рисковала?

Ощущение опасности задело его, но еще острее было чувство обиды.

– Я хочу, чтобы ты любила меня. А как мне понять это?

О, она отлично понимала его, и эта уверенность придавала ему решимости. Глубоко в душе он ощущал жизнь только вместе с ней, он черпал силы в воспоминаниях о тех проявлениях любви, которые получал на протяжении двух сумрачных лондонских зим, когда возникли и развивались их отношения. Он никогда не считал ее беззащитной, невежественной, слабой; и если он требовал от нее подтверждения взаимного доверия, то лишь потому, что верил, что оно возможно, что она откликнется на его призыв.

– С твоей помощью я справлюсь со всем, но без нее ничего не выйдет, – сказал он.

Она смотрела в сторону, и по этому взгляду он понял, насколько хорошо она понимает его.

– Мы должны быть там, когда они выйдут.

– Они пока еще не выйдут. И даже если выйдут, неважно, – он сразу понял, как эгоистично звучало это заявление, и поспешил добавить: – Почему бы не послушать музыку, раз уж мы здесь? – а потом воскликнул в порыве искренних чувств: – Боже мой! Если бы только ты была со мной!

Она взглянула снова на него, глаза ее светились, и он понял, что его бунт вызвал в ней больше тепла, чем горечи. Это обрадовало и приободрило его.

– Мы зашли слишком далеко, – тем не менее сказала она. – Ты хочешь убить ее?

Он недоуменно посмотрел на Кейт:

– Кого убить? Тетю Мод?

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Мы нагородили слишком много лжи.

– О нет, я ничего такого не говорил!

Он воскликнул это с такой резкостью, что свидетельствовало об искренности его побуждений, но задело ее за живое, так что она взглянула ему прямо в лицо и сказала:

– Большое спасибо.

– Впрочем, не исключено, что мне предстоит это сегодня вечером, – произнес он, оценив выражение ее лица.

– В таком случае пойдем, – ответила Кейт Крой.

Некоторое время они шли молча, и он чувствовал физически повисшее в воздухе напряжение – не жестокое и гневное, а тихое и холодное. В этот момент они шли рядом, но были разделены невидимой стеной непонимания. Затем, непоследовательно и внезапно, слишком беззаботно – ведь теперь их могли в любой момент увидеть дамы из глубины аркады – он взял ее за руку и сжал ладонь девушки с силой и страстью.

– Я произнесу любую ложь, сделаю все, чтобы поддержать тебя, только приди ко мне.

– Прийти к тебе?

– Приди ко мне.

– Как? Куда?

Она говорила тихо, дрогнувшим голосом, и оба они удивлялись его порыву.

– В мои комнаты, это вполне возможно, хотя бы завтра, мы все устроим, если у нас есть хоть на гран отваги. Люди в нашем положении все могут устроить.

Она внимательно выслушала его, не выказывая ни протеста, ни возмущения, и это показалось ему важным шагом в их отношениях. На самом деле он не ожидал согласия, но его отсутствие вызывало дрожь отчаяния и острое ощущение иных возможностей. Она была здесь, рядом с ним, в свете дня, не способная к побегу. Само то, что она слушала его, заставило его понять самого себя на другом уровне. Идея за идею – и его план был не менее прекрасным и пугающим, чем ее замысел.

– Для меня возможно все, кроме ощущения, что я дурак. Вот все, что я хотел сказать, но ты знаешь, что это значит. С тобой я могу все – я пойду так далеко, как ты потребуешь или захочешь. Без тебя мне хоть вешайся. И я должен быть уверен.

Она слушала даже после того, как он закончил говорить. Он все еще сжимал ее руку, притянул ее ближе, они остановились, но со стороны могло показаться, что это всего лишь очередные туристы, увлеченные впечатлениями от города. Овладев собой, он заставил ее повернуться, и теперь они оба стояли лицом к базилике Сан-Марко, чье величественное присутствие вновь захватило его, пока Кейт покрутила в руке зонт-парасоль. Потом она сделала движение, которое развернуло их в итоге к обратной стороне площади. И только тогда она проговорила:

– Пожалуйста, отпусти мою руку.

Он мгновенно понял: она заметила дам, появившихся в глубине аркады, возле того магазина, где они их оставили. Они пошли к ним вместе, бок о бок, а дамы стояли и ждали, пока молодые люди приблизятся. Они были собранными, спокойными, благовоспитанными. Они выглядели словно пара детей суперцивилизованного века, прилагающих все силы, чтобы соответствовать правилам. Они не спешили – это было бы неуместно, и у него было достаточно времени, чтобы пережить свои чувства в полной мере. Он отчетливо увидел по лицу миссис Лаудер, что и вправду способен получить желаемое. Его ждало впереди многое, буквально все. И то, чем он обладал, было реальным – и не имело значения, падала ли на него тень ее дешевых расчетов и проверок. И от этой ясности его охватил страх – страх потерять все в блистательном свете естественности. Опасность была рядом – она была у него за спиной, на той обширной, залитой солнцем площади. Ибо то, чего он хотел, было слишком прекрасным.

III

Она оказалась достаточно хороша, и они приятно провели вечер, и очередной острый вопрос, чуть не слетевший с его языка на следующее утро, был связан с миссис Стрингем. Она сообщила ему, что Милли вынуждена будет отсутствовать за ужином, но позднее непременно спустится. Он застал Сьюзан Шепард в одиночестве в большой гостиной палаццо при свете ошеломляющего количества свечей – это придавало обстановке мистическое настроение и особый стиль. Он провел с доброй дамой минут пять, прежде чем к ним присоединились миссис Лаудер и Кейт, – и эти пять минут внесли больше света в картину реальности, чем все многочисленные свечи Милли.

– Стоит ли ей выходить к нам, если ей действительно так плохо?

Он спросил это, озадаченный, хотя редко позволял себе произносить вслух правду, особенно об этой девушке. Это был вопрос о здоровье, но тема носилась в воздухе, избежать ее было крайне трудно. Как будто все бросало ему вызов и провоцировало на определенный разговор. Этим утром, когда Милли не появилась перед гостями, ее отсутствие показалось неожиданным и странным; и вопрос, заданный им миссис Стрингем, был первым его шагом к пониманию истинной ситуации. Он не хотел выведывать то, что его не касалось, уважая право Милли на личные тайны, но он был встревожен – и разве прямота не является свидетельством его честности? Может, это было слишком сентиментально для нее, да и сам он ощущал некоторую неловкость, но дело и вправду было не в любопытстве. Не было ли в этом двуличия? По крайней мере, он был уверен в собственных чувствах. Они были обращены исключительно к Кейт и ни на кого другого не распространялись. Он действовал во имя Кейт и только поэтому – ради ее подруги. Если бы он интересовался Милли ради себя, он бы не смог оставаться пассивным, он бы лишь скрывал свой интерес за оболочкой из чести и достоинства. Его честь и достоинство, к счастью, сегодня не были вовлечены, так что не мешали его короткой беседе со Сьюзан Шепард. Она быстро глянула на него, словно оценивала, а затем сказала:

– Я так рада, что вы здесь.

Это не было ответом на вопрос, но пока и этого было довольно. За этим следовало и остальное.

Он улыбнулся ей и обнаружил, что в результате их мимолетного общения внезапно сложился общий язык.

– Это удивительный опыт.

– Ну… – она просияла, – это все, что я хотела знать. Если бы я не боялась, мне было бы что сказать.

– И чего вы боитесь? – он решил приободрить ее.

– Боюсь проговориться о том, что должна держать в тайне. Кроме того, я не знаю, у меня, кажется, нет шанса. Знаете, вы ведь все время с ней…

Он вежливо улыбнулся, чувствуя, насколько формальна его улыбка; странно, но он обычно хорошо отдавал себе отчет в истинных чувствах и формах их проявления.

– Но сейчас я не с ней, – все же заметил он, улыбаясь.

– Нет, и я довольна, поскольку мы можем поговорить. На самом деле ей получше.

– Получше? Значит, ей было еще хуже?

Миссис Стрингем помедлила с ответом.

– Она была такая чудесная – именно такая. Она чудесная. Но ей и вправду лучше сейчас.

– Но если ей действительно лучше… – он остановил себя, не желая надавить на нее, а потом сказал: – За ужином нам всем будет ее не хватать.

– Она держится, сколько может, вы сами увидите, – торопливо ответила Сьюзан Шепард. – Вы ничего не пропустите, будет небольшой прием.

– Я вижу, как все сегодня величественно устроено.

– Очень красиво, правда? Мне так нравится. Она впервые нашла жилье, которое ей по душе; и она придала этому месту настоящий блеск – все это делает ее по-настоящему счастливой. Просто как картина Веронезе – все в точности, как он бы нарисовал, а я тут в качестве непременного карлика, арапчонка в углу на переднем плане, для усиления эффекта. Если бы у меня был ястреб, или собака, или нечто вроде того, я бы привнесла в сцену достойный штрих. У старой домоправительницы, которая отвечает за содержание дома, есть большой красный какаду, я могла бы его позаимствовать на вечер.

Торопливые пояснения миссис Стрингем заставили его наглядно представить себе картину. А какое место отведено ему? Какие атрибуты высокого стиля в этой композиции укажут на его роль?

– На ужине их не будет – тех людей, что приглашены на прием. Они прибудут позже. Это сэр Люк Стретт и его племянница, они главные гости вечера, которые приехали из Лондона всего пару часов назад. Все устроено в его честь. Мы его еще увидим, потому что он ей очень нравится, и я так рада – она тоже будет рада, что вы увидите его, – добрая дама как-то слишком сияла при упоминании нового гостя. – Я так надеюсь… – но, вероятно, ее надежда потонула в потоке беспредельной радости и сияния.

Он размышлял о том, что все это значит, и после некоторых колебаний спросил:

– И на что вы надеетесь?

– Ну, что вы останетесь.

– Вы имеете в виду – после ужина?

Она имела в виду именно это, хотя он уже терялся в догадках, где начинается и где заканчивается ее мысль.

– О да, конечно. Будет музыка – прекрасные инструменты и песни, не Тассо, которого восхваляют все путеводители. Она все устроила – то есть я по ее просьбе. Точнее, все организовал Эудженио. И вы – часть общей картины, безусловно.

– О, я! – в голосе Деншера прозвучал реальный протест.

– Вы такой замечательный молодой человек, вы лучше других. Мы так надеемся, – упрямо продолжала миссис Стрингем, – что вы будете добры к нам – что вы приехали не на жалких несколько дней.

Деншер представил свое нищенское жилье без удобств и перспективу искусственного «отдыха», который ему настойчиво навязывали. Он подумал о том, как благополучные дамы, путешествующие ради удовольствия и поселяющиеся в интерьерах, которые сравнивают с картинами Веронезе, безмятежно принимают решения за работающего человека, совершающего беспрецедентную жертву временем и средствами ради самых убогих условий! То, что они принимают за нечто само собой разумеющееся! Он не мог сказать им, как тяжело трудится, как нелегко ему было найти комнаты в Лондоне – впервые в жизни чистые и приличные, сколь многое ему приходится скрывать, чтобы избежать унизительных разговоров. На него незаметно возлагали бремя участия в чужом представлении – миссис Стрингем включалась в него от чистого сердца, но его никто не спрашивал, насколько ему это нужно. Все уже было решено, роли распределены, и ему оставалось ощущать холодное дыхание обстоятельств. Лучшее, что он смог сказать:

– Боюсь, вы не слишком хорошо поняли, когда я сказал, что мне необходимо учитывать некоторые утомительные детали. Скучные и неизбежные дела дома. В Лондоне.

Но она прекрасно все понимала; она небрежно кивнула, словно все сказанное не имело значения.

– О, все эти повседневные хлопоты и дела во имя вознаграждения, не так ли? Никто не знает этого лучше меня, мне немало пришлось думать об этом в минувшие дни. Но я оставила все это. Я все бросила ради нее. Жаль, что вы не можете поступить так же. А вы не могли бы писать о Венеции?

На долю секунды он готов был ответить, что мог бы поступить так же, но ограничился повтором ее вопроса:

– А вы пишете о Венеции?

– Нет, но я могла бы… если бы не оставила все дела совершенно. Знаете, она, моя принцесса…

– Требует полной жертвенности?

– В точности! Вот тут вы совершенно правы!

– Прекрасно понимаю, что она ваша, – сказал он. – Только, видите ли, она не моя.

Он чувствовал, что в определенном смысле рискует, поскольку входит в противоречие с планами миссис Лаудер, которая могла увидеть в этом досадное препятствие. Что ему нравилось в доброй американской даме, так это отсутствие настойчивости и та застенчивость, с которой она поделилась с ним сокровенным. Между ними могли бы сложиться теплые отношения, если бы они не были вовлечены во всю эту игру. Странно, что все они хотели от него одного и того же – и Сьюзан Шепард, и Кейт, и миссис Лаудер, – хотя руководствовались они совершенно разными мотивами. А он невольно оказывался в центре их манипуляций. Он был рад, что нет мужчин-свидетелей, слишком много дамских штучек вокруг него. Он подумал про сэра Люка Стретта, великого мастера скальпеля, с которым, по словам Кейт, Милли встречалась в Лондоне. Деншер слышал про великого хирурга, а теперь тот появился в Венеции, так что полностью избежать иронического мужчины-свидетеля никак не удастся. Оставалось лишь не расстраиваться и принимать все как есть. Вслед за этим он вспомнил лорда Марка. Впрочем, про него можно было забыть.

К текущей реальности его вернул комментарий американки:

– Конечно, нет. Для этого вы должны сперва что-то сделать!

– Может быть, она должна? – спросил Деншер.

Она явно возмутилась такой дерзостью.

– Нет сомнений, что некоторые так все и воспринимают, – она огляделась, избегая встречаться с ним взглядом, и добавила: – И все же она хочет быть доброй.

Получалось, что он этакий грубиян и негодяй.

– Естественно, хочет. Трудно быть очаровательнее. Она обращается со мной так, словно я что-то из себя представляю. Называйте ее моей хозяйкой, только у меня нет хозяев, – и он добавил, чтобы смягчить эффект: – Конечно, я способен оценить, что это почти придворная жизнь.

Она благосклонно приняла его последнее замечание:

– Именно это я имею в виду. Но это особая придворная среда: небесный двор, двор царственных серафимов, а она вице-королева ангелов.

– О, понимаю! Только придворная жизнь предполагает, что никто ни за что не платит.

– Но мы говорим о красоте, именно поэтому она такая принцесса. Ее окружает двор, вот он и платит, – заявила миссис Стрингем. – Вы сами все увидите.

Он помолчал, но не стал говорить того, что могло бы разочаровать ее.

– Думаю, вы правы. Кто-то должен сперва сделать шаг.

– Ну, вы кое-что сделали.

– Нет, не думаю.

Она обрадовалась:

– Вы все можете сделать! Все в ваших руках!

«Все», на его взгляд, звучало слишком мрачно, и он решил и это оставить без комментариев, чтобы избежать глупой конфронтации. Наилучшим способом было несколько сместить тему.

– Почему она послала за сэром Люком Стреттом, если чувствует себя лучше?

– Она не посылала. Он сам приехал, он так захотел, – пояснила миссис Стрингем.

– Разве это не хуже? В смысле если он так беспокоится?

– Он приезжает сюда в отпуск. Он планировал это давно. Так что нет оснований тревожиться. Вы прекрасно найдете общий язык.

– Но какое отношение я имею к такому человеку?

– Откуда вы знаете, какой он человек? Он ни на кого не похож. Он великий и великодушный.

– Ну, тогда он прекрасно обойдется без меня. Я стараюсь не докучать великим.

– Скажите ему то же самое и посмотрите, что он ответит.

– Сказать ему, что я думаю про мисс Тил? – Деншер недоуменно взглянул на нее, хотя чувствовал, что нашел верный тон в разговоре. – Это его не касается.

Миссис Стрингем уставилась на него удивленно, явно пытаясь понять, как он может так думать:

– Ему все может быть интересно и полезно знать, и установите с ним правильные отношения.

– А зачем ему вообще нужны отношения со мной?

– Дайте ему шанс. Пусть он с вами поговорит. И вы все увидите.

Он чувствовал, что погружается в стихию, которая ему незнакома, и что в ближайшие часы ему предстоит пережить немало впечатлений. Милли спустилась после ужина, ее ждала полудюжина друзей, к этому времени появились и новые лица, вызвавшие всеобщий интерес. Музыканты, нанятые Эудженио, создавали атмосферу, а великий доктор пришел последним и продемонстрировал искреннее дружелюбие. Он плавно перемещался от одного гостя к другому, улыбался, обменивался незначительными ремарками. Со стороны собрание выглядело как стая рыб в хрустальном аквариуме. Само место задавало тон – золотое сияние высоких залов, произведения искусства, мягкое сияние огней. Все собравшиеся жили в отелях не менее одной-двух недель, следовали указаниям Бедекера, разглядывали фрески, обменивали валюту, торговались с гондольерами. Но Милли выделялась среди всех изумительным белым платьем, придававшим ее облику нечто волшебное; и если образы Веронезе, о которых говорила миссис Стрингем, обладали силой реальности, она придавала картине иное, возвышенное звучание. Деншер прежде не видел ее в белом и должен был признать, что этот цвет придает ей особую утонченную красоту. Она выглядела моложе, воздушнее, волосы казались ярче, но очарование ее приобрело нечто монашеское, потустороннее. Однако Деншер не потерял интереса к причинам визита сэра Люка Стретта, внушительность которого имела весьма практические свойства. Доктор производил впечатление некой противоположности мистическому образу Милли. Впрочем, молодой человек не ощущал себя в полной мере сторонним наблюдателем, он был частью картины. Милли как будто не обращала внимания на Деншера, сосредоточившись на Кейт и миссис Лаудер, которым представила доктора. Они вели некоторое время общий разговор.

Он отметил про себя, что в этот вечер Милли решила играть роль хозяйки на самом высоком уровне, и это потребовало от нее предельного напряжения нервных и физических сил; но от его внимания не укрылось несколько моментов, когда ее характер прорывался на поверхность. При их знакомстве она вела себя как типичная американская девушка, и в Нью-Йорке она не отличалась от остальных подобных ей. В Лондоне и в компании Кейт она тоже никогда не выступала на первый план. Теперь в ней обнаружились скрытые социальные ресурсы и незнакомый тип личности. И весь вечер вращался вокруг нее: Деншер едва успел обменяться парой слов с Кейт, когда та подошла к нему для приветствия. Музыка скрывала слова, и что-то в ней неуловимо напомнило ему о воздействии их разговора на площади Сан-Марко. Рядом с ним, в его присутствии, как и перед тем – за ужином, у них не было шансов общаться напрямую; и единственным преимуществом, которым они располагали, было невидимое, но ощутимое для них самих напряжение, обострявшее все чувства. Крошечные признаки позволяли ему ощущать ее внимание, и это отвлекало его после ужина от Милли. Впервые он с такой непосредственностью наблюдал за тем, что вульгарным языком можно было назвать конкуренцией. Две прекрасные молодые женщины желали в этот вечер быть в центре внимания, они действовали разными средствами, а сам Деншер, ради которого велась вся эта схватка, чувствовал себя в скромном черном фраке почти невидимкой.

– Как считаешь, она сегодня в порядке? – спокойно спросила Кейт, глядя на Милли, которая в этот момент что-то говорила музыкантам, напоминавшим участников старой венецианской комедии.

Идея пригласить оркестр была чрезвычайно удачной – музыка придавала атмосфере непринужденность, избавляла от застенчивости, облегчала общение и придавала вечеринке изящества. Кроме того, под звуки музыки было проще обменяться ремарками, не привлекая внимания.

– О, дорогая, ты же знаешь: я только рад, если ей хорошо.

– Она и вправду мила, – кивнула Кейт. – И ей так идет этот наряд, особенно жемчуг. Он отлично сочетается со старинным кружевом. Рискну побеспокоить тебя, привлекая внимание к этим деталям.

Деншер, хотя и видел наряд в целом, не всматривался в «эти детали», так что не разглядел в них воплощенную поэзию. Его поразило выражение лица Кейт, когда она смотрела на длинные бесценные нити жемчуга, дважды охватывавшие шею и тяжело ниспадавшие по груди Милли и ниже.

– Она как голубка, – сказала Кейт, – никто не украшает голубок драгоценностями. Однако эти ей к лицу.

Деншер почувствовал в голосе подруги непривычное напряжение. Милли и ему напоминала голубку – обликом и духом. В следующий момент он подумал, что по неизвестным ему причинам на нее внезапно произвела сильное впечатление демонстрация богатства – вероятно, по контрасту с кротким голубиным образом его обладательницы; часто забывают, что у голубей есть крылья и они способны к чудесным полетам, а не только к нежному воркованию. Он смутно представил, что такие крылья голубки иногда могут быть распростерты для защиты. И сегодня тон вечера задавала не прекрасная Кейт, не миссис Лаудер, не Сьюзан Шепард и не он. Это виделось ему в общем свете, который зажгла для него Кейт неожиданным замечанием.

– Жемчуг обладает особой магией, – продолжила Кейт.

– Он бы тебе очень подошел, – честно признался Деншер.

– О да, я тоже так думаю!

Кейт вдруг заметила, что он смотрит на Милли как-то иначе, – он увидел, что она прекрасна. Королевское облачение американки сыграло роль знака, и он увидел его при невольной помощи самой Кейт. Это отразилось на ее лице, и мистер Мёртон Деншер подумал, что никогда не сможет подарить ей такой жемчуг. Не эту ли разницу призван был подчеркнуть этот знак, избранный сегодня Милли? Она продемонстрировала Кейт свое превосходство – недостижимое даже для самой красивой девушки, которая выйдет замуж за небогатого человека. Впрочем, о таких маловероятных абсурдных нюансах Деншер подумал впоследствии. А пока он задумался о том, что сказала ему миссис Стрингем после ужина. Мгновение спустя он вернулся к вопросу подруги:

– Она достаточно хороша, как ты и говоришь, и я уверен, что она лучше себя чувствует. Миссис Стрингем сказала мне об этом пару часов назад. Сама она в это точно верит.

– Ну, если они предпочитают называть это так…

– А как бы ты это назвала?

– Я ни с кем, кроме тебя, об этом вообще говорить не намерена. Но я не хочу выступать против них и опровергать их слова! – с досадой сказала Кейт.

– Это я понимаю, но как бы ты назвала это для меня? Она чуть помедлила:

– Ей не стало лучше. Ей хуже. И с этим ничего нельзя поделать.

– Ничего? – удивился он.

– Это ничего не может изменить для нас. Конечно, кроме того, что пойдет нам на пользу. Мы должны поддержать в ней желание жить, – и Кейт еще раз посмотрела на американку. – Сегодня ей этого хочется, – интонация у нее была мягкая и спокойная. – Все отлично.

– И вправду, отлично, – он с досадой различил беспомощность в своем голосе.

– Она делает это для него, – Кейт кивнула на медицинскую звезду. – Она хочет предстать перед ним в наилучшем виде. Но обмануть его не сможет.

Деншер присмотрелся к тем, о ком шла речь. Тетя Мод заняла место рядом с доктором и старалась развлечь его, хотя это не слишком удавалось, так как он больше интересовался другими гостями. В какой-то момент Деншер заметил:

– Он смотрит на тебя. Кажется, он хочет с тобой поговорить. Кстати, миссис Стрингем обещала, что так и будет.

– Ну что же, надо быть с ним искренней, я не хочу его обманывать, – ответила Кейт. – С этим отлично справится тетя Мод. Я имею в виду, что меня он не знает, так что будет знать только то, что она скажет ему обо мне. Думаю, ему до меня нет особого дела.

– Разве что будет упрекать, – предположил Деншер.

– Потому что слишком забочусь о тебе? Вмешиваюсь в отношения блестящего молодого человека с Милли? Тогда оставляю тебя ему.

– Полагаю, я могу поблагодарить тебя – и ему проще будет со мной, чем с тобой.

Он невольно с тревогой подумал, что в случае женитьбы на возлюбленной окажется неизбежно вовлечен в постоянные отношения с этой леди Благонамеренность. То, о чем Кейт говорила утром на площади, снова вспомнилось, но уже в этом новом контексте, и он остро ощутил, как мала для них возможность стать счастливыми и как упорно надо хвататься за любую соломинку. Он не опасался тети Мод, но не намерен был показывать это открыто, чтобы не сокращать и без того невеликий коридор возможностей.

– И как оценивает меня миссис Лаудер в конечном счете, если считает, что я пригоден только для умирающей девушки? Если ты права на ее счет, должно быть, ты заблуждаешься в отношении миссис Лаудер. Если Милли, как ты говоришь, – он сделал усилие, – не может обмануть великого хирурга или великий хирург не намерен обманывать других людей… Но он ведь не может обманывать миссис Стрингем, ближайшую подругу Милли, и не менее странно было бы самой миссис Стрингем вводить в заблуждение тетю Мод.

Кейт едва заметно пожала плечами:

– А что во всем этом странного? Я удивляюсь, что ты видишь все столь прямолинейно.

Он быстро взглянул на подругу, словно она оказалась новой книгой – редкой, еще не раскрытой и не прочитанной, и его чувства (совершенно оправданно) обострились до взволнованного трепета, который предшествует знакомству с первой страницей.

– Ты ведь знаешь, как меня порой удивляет твой способ видеть вещи!

– То, что ты называешь обманом, может представляться миссис Стрингем чем-то иным. Почему она не может скрывать правду во имя того, что ей кажется важным?

– От миссис Лаудер? – Деншер изумленно посмотрел на Кейт. – Но зачем?

– Чтобы тебя порадовать.

– И как это может порадовать меня?

Кейт отвернулась, словно устала от напряжения, но, заговорив, снова взглянула на него.

– Ну или для того чтобы порадовать Милли, – и, прежде чем он успел задать вопрос, добавила: – Разве ты еще не понял, что Сьюзан Шепард что угодно для тебя сделает?

Он попытался сопоставить это высказывание со своими наблюдениями за поступками и реакциями американки, вспомнил их разговоры. Но все это была древняя история, а Кейт вела его куда-то дальше, в неизвестные пределы.

– Она всегда была добра ко мне. Но ее представления о правильном и неправильном могут существенно отличаться от твоих, – заметил он.

– Какие могут быть представления, если она просто пытается угодить тебе?

Деншер на долю секунды вспыхнул:

– О, клянусь честью, я не знаю, что там с ее представлениями, но понятия не имею, какая мне от этого польза.

– Это может принести пользу мне, – просто сказала Кейт. – Это дает тебе дополнительное время.

– Время для чего?

– Для всего! – нетерпеливо ответила она, а затем уточнила: – Для всего, что может случиться.

Деншер улыбнулся, хотя и чувствовал себя озадаченным:

– Ты говоришь загадками, любовь моя!

Они посмотрели друг на друга, и на какой-то неуловимый момент она дрогнула, ему показалось, что едва не заплакала.

– Я и не думала, что втягиваю тебя в такие проблемы, которых я никому бы не пожелала.

Теперь он почувствовал, что краснеет, и ответ был слишком резким.

– Разве не главная моя цель здесь – отвести прочь, разрешить все проблемы? – Всю неделю он только и думал, какие шаги предпринять, чтобы проблем не стало. – Между нами ничто не должно стоять. Мы должны видеть и чувствовать друг друга.

Слезы в ее глазах высохли, она собралась:

– Ты можешь говорить ей все что захочешь, это совершенно неважно.

– Миссис Стрингем? Но я вообще ей ничего не говорю.

– Можешь сказать ей о нас, о том, что ты все еще любишь меня.

Это позабавило его.

– Только не о том, что ты любишь меня.

Она подхватила его шутливую интонацию:

– Я совершенно уверена, что этого она повторять не станет.

– Понимаю. В разговоре с тетей Мод, надо полагать.

– Не совсем понимаешь. Ни тете Мод, никому другому она этого не скажет.

Он подумал, что Кейт думает о Милли гораздо больше, чем он.

– Наступило твое время, – добавила она.

Он наконец начинал понимать, о чем она говорит, хотя еще не вполне ясно.

– Время для чего-то определенного, что ты считаешь возможным. Более того, время для тебя, как и для меня.

– «Время для меня, как и для тебя», – эхом отозвалась она, вид у нее был сосредоточенный и болезненно-ясный, в то же время настороженный. – Не думай, однако, что я сделаю за тебя всю твою работу. Если ты считаешь, что надо называть вещи своими именами, так назови.

Он перебрал в уме то, что ему хотелось бы назвать своими именами, но потом остановился на одной мысли, поразившей его своей ужасной простотой:

– То есть я должен жениться на ней, поскольку она умирает?

Его удивило, что она не дрогнула и не отвела глаза. Некоторое время она молчала, а потом беззвучно, одними губами повторила вслед за ним:

– «Жениться на ней».

– И когда она умрет, получить в наследство ее деньги?

Теперь перед ним предстала вся картина, вопросов больше не было. Одна только холодная мысль: неважно как – по глупости, по робости, – но он только теперь понял, что она имела в виду.

– Тогда мы станем свободными, – еле слышно произнесла она.

– И от меня ждут, что я немедленно сделаю ей предложение?

В этом вопросе не было иронии, но, произнесенный вслух, он показался ему ироническим. Однако Кейт отвечала совершенно серьезно:

– О, в этом я не могу быть тебе советчиком. Поступай так, как сочтешь нужным и возможным. И можешь умыть руки – в отношении меня.

– Я не собираюсь умывать руки в отношении тебя.

– Тогда все в порядке.

– В порядке? Ты так считаешь?

Он чувствовал, что она имела в виду нечто иное.

– Твои руки свободны, перед тобой открытый путь – все идеально, – пояснила она.

– Твое описание идеального весьма трогательно! Что мне неясно, так это твое собственное отношение ко всему этому.

– Мне это не нравится, боже мой, я живой человек, как можно подумать, что мне это нравится?!

Позднее, у себя в номере, он постарался услышать в ее словах героическую ноту, самопожертвование. Но в первый момент он думал лишь о том, что туман рассеялся и стало ясно, как он должен действовать. Только легче от этого не стало.

– Не знаю, как ты можешь это выносить, – сказал он.

– Когда ты узнаешь меня лучше, сможешь понять и это. Тебе просто надо остаться.

– И действовать у тебя на глазах?

– О боже, нет – мы уедем.

– Уедете? – удивился он. – Когда? Куда?

– Через день или два, домой. Так хочет тетя Мод.

Его мысли снова пришли в смятение.

– А что же мисс Тил?

– То, что я тебе сказала. Она остается, и ты останешься с ней.

– Один? – он был поражен.

Она улыбнулась:

– Ты ведь не маленький. И, кроме того, миссис Стрингем хватит в избытке.

Ему казалось, что не могло уже случиться ничего более странного. Он хотел найти ключи к пониманию ситуации; теперь они были в его распоряжении. Ему нечего было узнавать, но инстинкт говорил, что все это ужасно несправедливо, ко всем несправедливо. Возможно, он сказал бы это вслух, если бы не побоялся ранить ее, не побоялся, что она сломается. Но теперь ему оставалось лишь следовать течению разговора.

– Отъезд – идея миссис Лаудер?

– Именно так. Но, конечно, ты сам видишь, что это дает нам. Я не только про наш отъезд, но и про общее отношение тети Мод к этой ситуации.

– Значит, вы оставляете ее здесь умирать?

– Тетя считает, что она не умрет. По крайней мере, если ты с ней останешься. Так думает тетя Мод, – уточнила Кейт.

– И если я останусь…

– Это не наша вина.

– Значит, миссис Лаудер по-прежнему подозревает нас?

– Нет, но это тоже неважно.

Кейт говорила так, словно у него нет выбора, ему ничего другого не остается, все решено.

– А если она откажется? – поинтересовался он.

Она растерянно и устало посмотрела на него:

– Ты можешь хотя бы попытаться.

– Конечно, могу. Надо сильно пытаться, чтобы сделать предложение умирающей девушке.

– Не веди себя так, будто она умирает.

Он вдруг подумал, что в этом замечании есть резон и справедливость. Сегодня вечером Милли выглядела совсем не умирающей, она праздновала триумф. И ее ближайшая подруга настаивала на том, что у девушки полно жизненных сил. Некоторое время Деншер и Кейт наблюдали за Милли и музыкантами. Именно теперь хозяйка дома, казалось, впервые за вечер заметила их из противоположного конца зала, ответив на их внимание широкой улыбкой, мерцанием жемчуга, сияющим блеском демонстративного богатства. Это заставило молодых англичан почувствовать близость перед лицом драмы и блеска. Кейт слегка побледнела. Музыка была радостная и энергичная, ее взрывы не располагали к беседам, заглушая голоса. И Деншер заговорил только после долгой паузы:

– Знаешь, я мог бы остаться, не пытаясь ничего предпринимать.

– Остаться – и есть попытаться.

– Ты имеешь в виду, что она это так поймет?

– Не знаю, что могло бы выглядеть более красноречиво.

Деншер помедлил:

– Ты допускаешь, что она сама может заговорить о браке?

– Мне трудно представить, что для нее невозможно.

– Для девушки с манерами принцессы?

– Как угодно. Так что будь готов.

– В таком случае мне пришлось бы принять предложение.

Кейт промолчала. Они постояли. Потом она произнесла:

– Значит, ты остаешься? Он не спешил с ответом.

– Без тебя?

– Без нас.

– А вы уезжаете самое позднее?..

– В четверг.

Это означало три дня.

– Ну что же, я останусь, если ты придешь ко мне.

И снова, как в прежний раз, он ощутил, как она внутренне напряглась, буквально застыла. И это значило для него больше любого ответа, это означало ее отклик, ее готовность – истинную реакцию, не прикрытую никакими уловками и масками. Она повернулась и взглянула ему в глаза:

– Леди Совершенство устала ждать, она идет сюда, к нам.

Деншер и сам заметил это, и дистанция сокращалась. – Если ты отказываешься понимать меня, я отказываюсь понимать тебя. Я ничего не буду делать.

– Ничего? – в ее голосе прозвучала едва ли не мольба.

– Я ничего не буду делать. Я уеду еще раньше тебя. Завтра.

Позднее он думал, что эта фраза была ужасной, вульгарной, но отражала его намерения и решимость. Она снова глянула на медленно приближающуюся даму, затем быстро на него.

– А что, если я понимаю?

– Я сделаю все.

Он играл на ее гордости и на ее волнении. Никогда прежде он не пытался управлять ею, их отношениями. И она не знала – это ранит ее или доставляет удовольствие.

– Хорошо, я понимаю.

– Слово чести?

– Слово чести.

– Ты придешь?

– Я приду.

Книга девятая

I

Он ощутил разницу лишь после того, как они уехали, и острее всего это чувство было в старых обшарпанных комнатах, которые он снимал. В первый раз ему удалось справиться с приступом тоски, долго глядя на мост Риальто, возле арки, перекинувшейся к каналу. Он видел особый свет, его глаза и разум все больше привыкали к нему, но теперь место стало значить для него больше – оно буквально поглотило его, приносило облегчение, заставляя забывать о реальности. Пребывание у этих стен превратилось в одержимость, поражающую все его органы чувств; она включала несколько приятных воспоминаний, связанных с определенными часами и объектами, все остальное сделалось безразличным и безвкусным. Наблюдение его требовало большой внутренней активности, сосредоточенности, в нем не было ничего легкомысленного и праздного. Кейт пришла к нему; это случилось всего один раз – и не потому, что они не хотели большего, просто не было шанса повторить тот момент отчаянной отваги и восторга; но с тех пор ни о чем другом он не мог думать, не вспоминая главное событие. Он не жалел ни о чем, хотя все вышло неуклюже и бестолково. Но сама идея, идея, которую она приняла, сработала; и теперь его успех, их общий успех преследовал его повседневно. Сам факт, что идея воплотилась в реальность, что она из сияющей возможности стала исторической правдой. Он знал заранее, что так будет, но желал и торопился, убежденный, что это поможет им все расставить по местам, определиться в своих чувствах и отношениях; теперь память и вера объединились и стали доказательством. Подруга обрела безграничную ценность и прелесть, и чувство обладания лишь усилило желание и тягу к ней. Мы больше ценим то, чем обладаем, о чем думаем, чего ждем, думая обо всем на свете, но возвращаясь к дорогому для нас.

Это было его сокровище – особенно в первое время, в свете триумфа; он хранил его в тайне, в святилище души, словно запер его на тяжелый старинный замок в глубине дома. Только он мог снова открыть дверь, чтобы насладиться им в уединении, и он то и дело воображал, почти галлюцинировал, представляя возвращение к своему потаенному сокровищу. На что бы он ни смотрел, где бы ни сидел или стоял, все было несущественным и незначительным, ничто не стоило его времени и внимания, жизнь начиналась лишь в тот момент, когда поднимался занавес его памяти, и он вновь переживал эти ночь за ночью, словно погружаясь в них наяву. Это был его личный театр, и он оставался единственным зрителем и участником представления, проходившего под звуки невидимого оркестра, звучащего медленно и приглушенно. Иногда он возвращался на Сан-Марко или встречался на прогулках с кем-то знакомым, кого он помнил или забыл, но он никому не давал адрес, избегал долгих бесед, все это не было частью его настоящей жизни, и он не хотел впускать посторонних в свой тайный и драгоценный мир. Посторонний нарушил бы что-то значительное, осквернил святыню, разрушил заклятие, удерживающее его в промежутках между повторяющимися видениями и «представлениями» памяти. Он гордился своей верностью – новой верностью, о которой не знал никто. Он был обручен, связан, и этот союз был нерушим. И он готов был заплатить любую цену, никому не позволяя менять обстоятельства или условия. Никогда еще разум его не работал с такой ясностью и быстротой, никогда не переживал он чувств острее и сильнее этих. Собственная правота отчасти пугала безупречностью, в ней недоставало простого тепла, зато было в избытке сияния, которое завораживало его и не давало отвести взгляд. Десяток раз за день он стряхивал с себя оцепенение, пытался вступить в контакт с внешним миром. Но все равно оставался причащенным к тайне, очищенным ею и во имя новой верности вынужден был хранить молчание и действовать осторожно.

Он понимал, что погружение в себя и уединение едва ли являются проявлением осторожности. Но было дико и странно, что верность Кейт заключается в том, чтобы его глаза, руки, губы оставались как можно дальше от нее, в том, чтобы оставить ее одну. Он помнил, что пора идти во дворец, – и в самой этой неизбежности было что-то от милосердия. К счастью, когда он закрывал дверь в свое тайное святилище, сокровище оставалось внутри, всегда с ним. Он шел к палаццо, слушал стук собственных шагов по камням портоне – старинной мостовой, он был свободен от фальши и неясности. Присутствие Кейт в его бедных комнатах – не в качестве призрака, а наяву – стало подтверждением того, что фальшь покинула их; с тех пор он следовал внутреннему чувству и не впускал внутрь иного. Каждый день в присутствии Милли на него накатывал ужас потери: что станется с ним, если сокровище будет утрачено? Он старался совершать как можно меньше действий – по крайней мере, до тех пор, пока не будет в безопасности. В любом случае прошло десять дней после их отъезда. Ни сам он, ни Кейт, находившаяся в странных отношениях с Милли, не были теперь невинны, и утрата невинности словно очистила их от чего-то худшего. Милли делала все сама – Милли, дом Милли, гостеприимство Милли, манеры Милли, характер Милли и, вероятно, более всего – воображение Милли. Немногое к этому добавляли миссис Стрингем и сэр Люк Стретт; иногда Деншер спрашивал их, не может ли чем-то помочь. Но в глубине души он знал, что каким-то неясным, запутанным образом они с Кейт не могут извлечь из всего этого никакой пользы и выгоды. Дело не в материальной выгоде – да, можно получить деньги, можно пользоваться щедростью, но все это приносит только боль и отторжение и настраивает его, Деншера, против Милли.

Она оставалась в палаццо, потому что он мог находиться рядом с ней. Это можно было прочитать по ее лицу, как и делала Кейт; и Милли, конечно, не могла не обратиться к нему с неуклюжей элегантностью. Теперь, когда они были наедине, она хотела услышать от него некое слово, знак ситуации, которая обрела новый смысл с тех пор, как окружение изменилось. Она хотела, чтобы отношения между ними укрепились на новой основе, более стабильной. Ей хотелось знать, как он сам называет эту основу: ждет ли он писем или распоряжений с Флит-стрит, без которых, как она слышала, газетчики и шагу ступить не могут. Он не был готов к подобному ответу, но в тот вечер миссис Стрингем оставила их вдвоем, сгущалась темнота, и тень, падавшая на них, была темнее самой ночи. И когда час спустя он покидал палаццо, он думал только о Кейт, о том, что уста его запечатаны и правда хранится глубоко в сердце.

Для него было совсем не характерно искать себе оправдания, тем более за отношения, в которые он вовлечен. Любые отношения были бы таким образом дискредитированы. В одном из последних разговоров Кейт сказала – если уж Милли так хотела знать правду: мистер Деншер остается, потому что это единственный возможный путь. Оставшись здесь, он не сможет последовать за ней, не появится перед ее тетей, а это означает, что миссис Лаудер не будет принимать мер. Им неизбежно придется снова и снова сталкиваться с последствиями подозрений тети Мод. Он был обязан обеим – тете и племяннице, и именно поэтому ему следовало находиться сейчас вне Лондона. Находиться вне Лондона означало находиться вдали от Кейт Крой. Но объяснить все это Милли – все равно что уничтожить ее. Уничтожить все и всех, в том числе и Кейт, уничтожить веру – ужаснее, чем что-либо другое. Он дал ей слово чести: если она придет к нему, он сделает то, чего она от него ждет, он воплотит ее замысел. И сегодня вечером, в большой гостиной, наедине с бледной и болезненно-красивой хозяйкой дома, божественной в ее доверии, воплощать замысел означало лгать. Единственное, что могло спасти его, это согласие Милли отпустить его. И если она неоднократно делала это прежде, чем он вынужден был солгать, то лишь потому, что сама не знала, как близок он был к катастрофе.

Милли спросила его о книге, которую, как она считала, он будет писать. Он подтвердил, что и вправду думает об этом.

– Вы еще не начали работу над ней?

– Только задумал.

– А с момента приезда сюда?

Она была полна интереса, и это был шанс избегать лжи.

– Несколько дней назад я подумал, что сдвинулся с места.

– Боюсь, мы внесли немало сумятицы и помешали работе.

– Да, я отвлекался, но за последние дни я много гулял, размышлял и фактически восполнил урон.

– Тогда у вас нет причин сердиться на меня.

– Вот видите, – он постарался говорить легкомысленным тоном, – насколько я не склонен сердиться или досадовать.

– Вы должны посвящать себе самые лучшие часы дня, – заявила Милли.

Он немного подумал: потребовались усилия, чтобы улыбнуться и обратить разговор в шутку.

– О, я должен улучшить худшие. А лучшие пусть достанутся вам.

Ему хотелось, чтобы Кейт слышала его, он воображал, что она здесь, в комнате, рядом, внимательно наблюдает за тем, как он старается. Это было его распятие, его добровольное жертвоприношение – и именно в этом была заинтересована Милли. Она спрашивала, насколько удобны его комнаты, и для ответа на этот вопрос ему пришлось надеть маску невозмутимости.

– Мы полагаемся на вас – Сюзи и я, не забывайте приходить к нам.

Он не был жестоким или безразличным, но терпеть не мог, когда на него оказывали давление. И теперь это помогало ему не поддаваться воздействию Милли. Он не хотел быть грубым, однако стремился избежать ловушки. А потому он поменял тему:

– Не вредно ли для вас всегда оставаться в доме?

– Вредно ли? – ей потребовалось секунд двадцать, чтобы преодолеть дрожь и бледность.

Ему ужасно хотелось поморщиться, просто необходимо было. Он совершил непростительную ошибку, которую Кейт еще в Лондоне просила его избегать, он затронул болевой нерв, о котором она его предупреждала. До сих пор ему удавалось соблюдать осмотрительность, и вот теперь он произнес то, чего не следовало. Он понятия не имел, что теперь делать. Он не хотел намекать на ее болезнь или на опасность для ее жизни и теперь хотел бы показать, что ни о чем таком и не думал. Но она заговорила первой:

– Вы полагаете, я так плоха?

Он взглянул на нее, покраснел и произнес:

– Я поверю тому, что вы мне скажете.

– В таком случае со мной все великолепно.

– Вы не обязаны это говорить.

– Я вполне жизнеспособна.

– Не сомневаюсь.

– Я хотела сказать, что так сильно хочу жить!

– И? – он выдержал паузу.

– И я знаю, что могу. Если захочу жить.

Он колебался, ему было искренне жаль ее.

– Ну что же, я вам верю.

– Да-да, – быстро сказала она, но не вполне убедительно. – И, знаете что, мы можем нанести вам визит.

– Это поможет вам жить?

– Все помогает, – рассмеялась она. – В том числе мое пребывание в доме. Я не хочу потерять…

Он недоуменно посмотрел на нее, и она пояснила:

– Тот шанс, который вы нам даете.

Этот короткий обмен репликами избавил его от сомнений, но вызвал странное чувство простоты и легкости общения, хотя он отчетливо понял это лишь потом, покинув палаццо.

– Вы можете прийти ко мне, когда пожелаете, – заявил он.

Вероятно, на его лице отразилось внутреннее напряжение, так что она продолжила:

– Я понимаю ваши чувства, я ужасно вам докучаю.

Так что неважно!

– Неважно? О! – он запротестовал.

– Вы можете спастись от нас. Но мы не хотим, чтобы вы уходили.

Ему показалось забавным, как она говорила от имени миссис Стрингем.

– Я не уйду, – он покачал головой.

– Тогда и я не пойду! – заявила она.

– То есть не пойдете ко мне?

– Да, к вам, не сейчас. Закроем тему. Все в порядке.

Я не должна настаивать.

– А кто может настаивать на чем-то с вами? – он хотел поддержать ее. – Вы самый независимый человек на свете.

– Вы считаете, что я настолько свободна?

– Самый свободный человек из всех, кого встречал.

Вы получаете все.

– Ну, – она улыбнулась, – можно и так сказать. Не жалуюсь.

И он снова отреагировал спонтанно:

– Я знаю, что вы ни на что не жалуетесь.

Он немедленно пожалел о своих словах. Получалось, как будто он опять намекал на обстоятельства. Он мог уважать ее за отвагу перед лицом смерти, но хотела ли она этого? Она пристально посмотрела на него:

– Это не добродетель, просто привычка отвечать за себя.

– О, это большой успех.

– Это все, что я могу. На большее не претендую, – а потом добавила: – Давайте вернемся к вашей книге.

– Моей книге? – он почти забыл про нее.

– Той самой, в написании которой ни я, ни Сюзи мешать вам не станем.

Он хотел что-то придумать, но потом передумал:

– Я не пишу книгу.

– Что вы говорите? – она удивилась. – Не пишете?

Он испытал облегчение:

– Честно говоря, я и сам не знаю, что делаю.

Она заметно помрачнела. Он опасался того, как она могла понять это признание. Так и вышло, но честь – или то, что он так называл, – и на этот раз выручила его. Она увидела в его словах предательство, она хотела видеть его в романтическом свете, воображала свое участие в его работе. Однако еще больше ей хотелось быть уверенной в нем, и это была своего рода проверка.

– Но если дело не в вашей книге…

– Почему я остался?

– Я про вашу лондонскую работу – вы ведь обязаны постоянно что-то делать там. Не ощущаете ли вы здесь пустоту без нее?

– Пустоту? – он вспомнил Кейт и ее замечание, что Милли сама может предложить ему брак – не было ли это началом? Тревога заставила его быстро добавить: – О, с этим все хорошо!

– Я задаю слишком много вопросов? Вы остались, потому что смогли, вот и все.

Он ухватился за предоставленный шанс:

– Я остался, потому что смог.

Он подумал, сохраняет ли он в этот момент верность Кейт или нет. Как будто он отстранил ее, хотя и следовал ее плану. Милли приняла его слова всерьез. А он думал, что сказала бы Кейт. Наверное, она бы без труда угадала его ложь.

– У вас не было осложнений из-за решения остаться здесь?

– О нет!

Он уже встал и собрался уходить, но испытывал беспокойство. Он пришел к выводу, что не предает Кейт. Но не была ли такая верность еще одной формой лжи? Он ведь действовал не «ради» Милли, а «против» нее. Но единственное, что он мог сказать, – что все в порядке.

II

Что он в итоге унес с собой из этой ситуации, так это ясное понимание: какой бы системе он ни следовал, она приведет его прямиком к разрушению. Разрушение представлялось ему как идея полного воплощения замысла – на стороне Милли или как-то иначе. Что бы он ни сделал, исходом будет катастрофа. Он связал себя с ее судьбой, или, если точнее сказать, ее судьба соединилась с ним, так что любое ложное движение затягивало петлю. Они помогли ему, без сомнения, эти размышления в тишине, ярко высветив тот факт, что он ничего не может поделать, и этот груз лег на его плечи рядом с тем, что водрузила на него Кейт. После ее отъезда он окаменел, не мог сдвинуться с места, ведь движение в любую сторону означало существование без нее. Разум подсказал наименьшее зло – быть добрее. Это все равно что быть тихим, спокойным, вслушиваться в малейшие вибрации. Неверный шаг – и все рухнет, а ему надо сохранить подвешенное положение как можно дольше. Он шел прочь от кафе и размышлял, что даже Флит-стрит не занимает его сейчас, на этом повороте жизни. Его начальник может слать телеграммы, требовать его возвращения, но он будет оставаться глухим к этим призывам. Денег у него совсем немного, однако, к счастью, жизнь в Венеции была дешевой, и в некотором роде Милли поддерживала его. Главным его расходом были выходы на ужин в палаццо. Короче говоря, он не собирался покидать этот город в ближайшее время. Он должен пройти дальше.

За три недели он сумел избежать провала. Это потребовало от него утонченного мастерства – он не прилагал усилий, напротив, старался быть отстраненным или скучающим. Этим он все же производил определенные вибрации, которых всячески желал избегать; он удерживал ситуацию неизменной без колебаний и страха, без перемен, сохраняя то, что можно было назвать застоем или стагнацией. Если ступаешь на цыпочках, можешь добраться до цели, не выдав своего маневра. Безупречный такт – необходимость, которую он находил первоочередной, – позволял следовать избранному курсу, не производя волнения. Они оставались добрыми друзьями с молодой американкой, хотя оба по разным причинам считали такое положение вещей нежелательным. Но дни следовали за днями, она проявляла национальную и типично женскую деликатность и естественность, удерживая свои желания на заднем плане, прежде всего чтобы удержать Деншера рядом, а он поощрял и поддерживал ее в этом. Он не слишком много говорил, но она охотно слушала, не прерывая, и он выбирал безличные темы, стараясь рассуждать в приятной манере, избегая рискованных сюжетов и высказываний. Такой тип отношений казался чем-то эластичным, он мог растягиваться и вбирать в себя что угодно, но, растянувшись, возвращался к нормальному, сложившемуся порядку и к прежним границам. Она же зачастую старалась делать то, что могло понравиться ему, хотя, пожалуй, не слишком ясно сама это понимала. Как-то раз она сказала ему:

– О, вы принимаете нас такими, какие мы есть, потому что вам так удобнее: полагаю, надо быть англичанином, чтобы обладать таким даром! – И в этой фразе странным образом не было предрассудка.

Они и вправду не судили и не оценивали друг друга; они следовали привычным курсом, как в игре; она знала, что он воспринимает ее в рамках собственных понятий и представлений, а он знал, что она знает это. Взаимное знание позволяло системе работать плавно и без сбоев. Ее поведение во многом определялось национальным характером и складом ума, требовавшим рациональности и цельности, и именно это ее свойство он принимал как нечто само собой разумеющееся.

Прошло двадцать дней, страх нежелательных вибраций не усиливался, но Деншер оставался настороже. В своей нервозности он понимал, что изо дня в день надеется на лучшее и не заглядывает вперед; и все же, как ему казалось, пока удавалось избегать ошибок. Милли, несомненно, волновалось, но верх в ней брал твердый национальный характер, который, несмотря на молодость, делал ее крепкой и устойчивой. После спокойных двадцати дней он в очередной раз пришел в обычное время к чаю, но ему сообщили, что «синьорина падрона» не принимает. Объявление застало его во дворе палаццо, и принес его один из гондольеров, ненавязчиво показавший, что он-то сам человек, вхожий в дом. Деншер в палаццо Лепорелли не был чужим, но все же нуждался в приглашении, так что поинтересовался, когда ему прийти в следующий раз. Паскуале ответил, что ни одна из дам не принимает, но одна из них poco bene, не слишком хорошо себя чувствует. Деншер отметил про себя важность такого жеста для представителей народа, считающего праздность источником мрака – не просто пустой поверхностью, но местом сосредоточения темных потаенных сил, населенным призраками. Сила вето на вход во дворец освежила его и заставила задуматься об обязательствах, лежавших на его временной владелице. Состояние ее здоровья никогда не упоминалось в качестве причины чего бы то ни было. Поколебавшись, он послал за дружелюбным Эудженио, с которым в течение трех насыщенных минут беседовал в галерее, защищавшей от неприятных особенностей погоды, рядом с водным входом в палаццо. Между мужчинами существовала симпатия и простодушная близость, основанная на невысказанном, но ясном понимании правды. Иначе говоря, после пяти недель пребывания в Венеции молодой англичанин пришел к выводу, что Эудженио воспринимает его не слишком формально, не без вульгарности, но с этим ничего нельзя поделать – разве что бровь приподнять в молчаливом недоумении, чтобы притормозить резвого собеседника, если тот переходит границы. И сегодня, увидев Эудженио, ожидавшего его в галерее, он снова почувствовал это своеобразие отношения к себе.

С раннего утра собиралась гроза, первая морская гроза и шторм этой осени, и Деншер остро чувствовал ее, спускаясь по массивной лестнице, которая служила одним из украшений двора и вела на пьяно нобиле – бельэтаж, где в основном и обитала Милли. Эудженио считал, что ему предоставляется редкий шанс поставить на место этого умного, слишком красивого и небогатого молодого человека из Лондона, который – нет сомнений! – охотится за состоянием мисс Тил. Шанс преданного слуги отплатить за возмутительную близость этого джентльмена с юной леди, за странную безнаказанность и дерзость. Подобная интерпретация могла бы изумить Деншера, искренне принимавшего Эудженио за человека из прислуги. Именно поэтому он был с ним вежлив и доброжелателен, как истинный джентльмен в отношении представителя низшего сословия, слуги друзей, которого не всегда различаешь в лицо и, по крайней мере, с которым не вступаешь в персональные отношения. Он полагал, что его собственная вина, если этот человек позволяет себе вульгарность и вызывающий взгляд со стороны заведомо нижестоящего. В каком-то смысле он сам не слишком отличался от него. Вероятно, поэтому Эудженио принимал его за друга, то есть равного по статусу. Деншер понимал, что чрезмерно настойчив, – после явно неудовлетворительного заявления гондольера он мог и не вызывать для объяснений Эудженио, хотя ему казалось, что это вполне естественное и нормальное желание. Мысль о настойчивости возникла не сама по себе, а из-за реакции Эудженио. Тот, конечно, отдавал себе отчет в том, что жалоба от этого джентльмена может стоить ему места, но, с другой стороны, если у того не будет возможности переговорить с дамой – а это он вполне мог устроить, – ему ничего не грозит, так что он вообразил себя этаким конным стражем. Деншер наблюдал представление в течение трех минут на сырой лоджии, в атмосфере надвигающейся грозы, придававшей неприятному эпизоду особенно мрачный характер. Что-то случилось – он не знал, что именно, и Эудженио явно не собирался рассказывать ему. Вместо этого Эудженио заявил: он думает, что дамы «немнош-ш-шко» устали, просто «немнош-ш-ш-ко, немнош-ш-шко», и никаких объяснений нет. Деншер уже сталкивался с такими демонстрациями, в том числе между итальянцами и англичанами. Эудженио по привычке слегка улыбался – совсем чуть-чуть, – но манера была нарочито небрежной, и это означало одно: разрыв мирного соглашения.

Его поведение в течение долгой паузы, когда они стояли и смотрели друг другу в лицо, не говоря ни слова, произвело на Деншера столь сильное впечатление, что вызвало естественную защитную реакцию. В ней сконцентрировался накопившийся в Венеции негативный опыт, раздражение, долго подавляемый дискомфорт, а холодный венецианский дождь, хлещущий с низкого темного неба, и злой ветер, проносящийся по узким проулкам и переходам, только ухудшили его настроение, местные жители представлялись в этот момент обреченными на водную жизнь, нищими, не имеющими цели в жизни, циничными, скученными под арками и мостами. Безмолвный обмен взглядами обнажил глубину противостояния, молодой человек отозвался на брошенный ему вызов. У каждого было нечто свое на уме и в избытке взаимных подозрений, и в этом – больше общности, чем различий. Однако у Деншера в этот момент не было возможности что-то предпринять – только откланяться. Даже погода не располагала ни к прогулкам, ни к общению. Деншер прекрасно понимал, что высказанное Эудженио в последний момент приглашение вернуться в другой день было формальностью. На площади перед набережной Фондамента, на которую выходила вторая, «наземная» дверь палаццо, ветер был еще сильнее, он едва не вырвал зонт из рук Деншера. Молодой человек размышлял о цепи событий, приведших его к этой точке; как могло случиться, что некий совершенно посторонний человек, которого он считал заурядным мерзавцем, о котором и минуты никогда не думал, мог фактически атаковать его без всяких видимых причин. Странный мир, в котором внезапно мнение слуги играет определяющую роль.

Деншер нетерпеливо отмахнулся от этой мысли, но настроение не улучшилось. Несмотря на погоду, он решил пройтись пешком и выбрал маршрут по кривым маленьким улочкам до Сан-Марко, где можно найти убежище в галереях. Там собралась едва ли не половина города, а стоящие на площади колонны – с фигурами святого Федора и льва святого Марка на вершинах – вырисовывались сквозь грозу. Деншера поразила перемена в его положении, если можно назвать переменой то, что впервые в жизни палаццо оказалось к нему негостеприимным. И это разрушило заклятие, под властью которого он в последнее время находился. Холод и сырость ощущались все сильнее, и Деншер чувствовал крушение веры. Он оказался на грани, он не был готов к новым потрясениям. Он медленно брел сквозь толпу, разглядывая всякую ерунду в витринах. Вдоль галереи протянулась целая череда маленьких магазинов и лавочек, Деншер ступал по квадратам красного мрамора, политым соляным раствором, чтобы сделать камень менее скользким; все это место, с его величественной элегантностью, изяществом и красотой деталей, напоминало огромную гостиную – не зря площадь называли «гостиной Европы». Столики и стулья стояли не только внутри, но и у дверей кафе, которые все еще зазывали клиентов под аркаду; там преобладали немцы, высоко поднявшие воротники своих пальто, они поглощали еду и философствовали. Кажется, Деншер совершил три полных круга, прежде чем остановился перед кафе «Флориан». Он заметил знакомое лицо за стеклом кафе. Он пару раз проходил мимо этого человека, сидевшего у окна, за маленьким столиком, перед полупустым бокалом, на колене у него лежал экземпляр французской газеты – судя по всему, «Фигаро»; человек не читал, а смотрел прямо перед собой, на стену с декором в стиле рококо. Деншер некоторое время разглядывал его профиль, не сразу осознав, кто это, мозг пытался установить связи, а потом внезапно, как вспышка, пришло узнавание: лорд Марк – это был лорд Марк, который якобы несколько недель назад, после первого визита в палаццо Лепорелли, уехал из Венеции. Деншер в этот момент отлично понимал, как чувствовал себя лорд Марк, покидая дворец, пересекая холодный холл.

Надо было принимать решение – нельзя было стоять вот так и смотреть в окно кафе, с другой стороны, зайти и поздороваться означало пойти вместе прогуляться, выйти из равновесия, вести беседу. Внезапно оказалось, что это очень сложная задача. И тут лорд Марк повернулся и посмотрел на него, не сразу узнав в мокрой пестрой толпе. Наконец в глазах его тоже мелькнуло узнавание, однако он не сделал приветственного жеста. Знакомство между ними было довольно кратким, так что особых обязательств не было. Однако этого джентльмена вообще не должно было сейчас быть в кафе «Флориан». Если бы Деншер сообразил быстрее, он мог бы уйти незаметно, избежав взаимной неловкости. Вероятно, лорд Марк вернулся недавно – на поезде или на корабле. И у него точно была цель – может быть, она была связана с прежним визитом, и ради чего бы он ни вернулся, пришло время что-то делать. Он мог приехать прошлым вечером или этим утром, и это кое-что меняло. Деншеру был необходим ответ, объяснения – с ними он мог понять, как действовать дальше. В воздухе сгущалось зло, по крайней мере, чувствовалось дыхание судьбы. Погода менялась, дождь превратился в настоящий ливень, ветер усилился, море штормило, и все это из-за лорда Марка. Это из-за него дворец был закрыт для Деншера. Молодой человек пошел прочь, еще пару раз прогулялся по галерее, каждый раз обнаруживая неожиданного визитера на прежнем месте. В первый раз тот смотрел на него, во второй – читал «Фигаро». Деншер больше не останавливался, но не мог удержаться и не смотреть в сторону кафе, и при очередном проходе он обнаружил, что лорд Марк исчез. Он провел в Венеции день, вероятно, ночью уедет, а сейчас пошел в отель, чтобы приготовиться к отъезду. Это представлялось Деншеру несомненным. Картина прояснялась, но кое-что он все еще не понимал, и это было нечто важное; однако теперь он подобрался совсем близко. Он видел человека, который приехал с определенной целью и ее достиг, а потому чувствовал удовлетворение, хотя бы временное. Он приехал, чтобы еще раз повидать Милли, и Милли его приняла. Вероятно, это произошло перед обедом или сразу после него, и именно поэтому его самого в дом не впустили.

Он сказал это себе вечером, потом снова сказал наутро; ему была нужна только причина, потому что теперь он считал это своим делом. Его дело заключалось в том, чтобы поддерживать равновесие, и теперь он спрашивал себя, почему сейчас, при таком безобразном и бесстыдном повороте событий, он не испытывает никаких чувств. Он пытался проанализировать ситуацию, видел, что его провели. Но если теперь она была расстроена, то не он тому виной. Прошло несколько часов, и Деншер стал ощущать радость. Ситуация была неожиданной, отвратительной, но Деншеру было легко и весело. Он мог рассматривать появление лорда Марка как зло, как грязный трюк, точное содержание которого было ему неизвестно, но он удивлялся, как легко оказалось выкинуть его вон из игры. Визит лорда Марка к больной девушке был вторжением, агрессией, и даже Деншер испытал шок, так что она должна была пережить нечто жестокое и болезненное. Утром он все тщательно взвесил и пришел к выводу, что сам он, Мёртон Деншер, не сделал ничего бесчестного или бестактного. Постепенно это впечатление углубилось, и это приносило облегчение и надежду на спасение. Его только что миновала настоящая беда. Лорд Марк, сам того даже не подозревая, оказал ему услугу, устранив его со сцены. Руководствуясь ложными мотивами и сомнительными целями, этот джентльмен вторгся в то, чего не понимал, он хотел навредить, но принес очищение. Деншер решил, что в ближайшие пару дней может не посещать палаццо.

Прошло два, потом три дня, Деншер чувствовал себя свободным и чистым. Именно отсутствие визитов позволило ему проверить чувства и оценить все по-новому. Перед ним стояли не лица дам, а физиономия Эудженио. Это сразу избавляло его от сомнений, должен ли он сделать какой-то шаг. В конце концов он сможет потом послать записку и поинтересоваться здоровьем Милли, чтобы не демонстрировать небрежение. Но пока он будет ждать, хотя со временем это становилось не слишком приятно. Сами по себе эти дни были приятны: ветер улегся, небо прояснилось, хотя оставался холод, и разбитое вдребезги очарование этого места уже невозможно было восстановить. Он ходил туда-сюда по комнате, прислушивался к ветру, к позвякиванию колокольчиков. Ему могли принести записку из палаццо, но этого не происходило. Периодически он выходил из дома, но гулял по привычному маршруту до Сан-Марко, площадь была заполнена приезжими, он присматривался к кафе – не встретится ли ему снова этот негодяй, – но лорда Марка нигде не было. Все же он уехал из города. Вопрос был только в том, какой вред причинил он Милли. Сможет ли время облегчить ситуацию для нее? И если бы он встретил сейчас лорда Марка, к чему привел бы их разговор? Но когда наступил третий день и никаких новостей не поступило, он понял, что не может просто развернуться и уехать, не узнав, в порядке Милли или нет.

Он думал о двух женщинах, оставшихся в тишине, о Милли, которая по каким-то своим, непонятным ему причинам внезапно захотела, чтобы он ушел. Холодное дыхание ее причин сливалось с холодом вокруг; но он оставался в городе, несмотря на отрицание и нежелание видеть его, несмотря на неприятный опыт во время последнего визита в палаццо, несмотря на обретенное чувство свободы. Во многом это было из-за Кейт, из-за того что именно ей он был должен. Он не мог написать ей – она просила не делать этого, не мог попросить совета в изменившейся ситуации, не мог рассказать про вторжение лорда Марка. Он дал ей слово, что будет хранить молчание. Он остался один, совершенно один. И на третий день это стало особенно отчетливо и ясно. Погода снова портилась, возобновился дождь, в обшарпанных комнатах уже в середине дня сгущалась тьма. Он остался дома и был немало удивлен, когда ухмыляющаяся хозяйка постучала в его дверь и представила гостью – миссис Стрингем. Она была сильно встревожена. Мокрый плащ, зонт, промокшая вуаль на лице, заметно покрасневшем от холодного ветра, – и слезы, видимые даже на фоне такой бесконечной воды.

III

Они немедленно перешли к самой сути, он позже удивлялся, как быстро это произошло.

– Она отвернулась лицом к стене, и все.

– Вы хотите сказать, что ей стало хуже?

Бедная дама не двигалась с места, Деншер испытывал разом и сочувствие, и любопытство, и удивление, хозяйка предложила забрать у гостьи промокший плащ и просушить его, та механически кивнула, отлепляя мокрую вуаль, снимая верхнюю одежду.

– Не знаю, как она, потому и пришла к вам.

– Я рад, что вы пришли, вы заставляете меня сожалеть, что я так недостойно самоустранился.

Она взглянула на него заплаканными глазами:

– Почему недостойно?

Он осекся, его слова прозвучали, словно жалоба или обида, но, прежде чем он еще что-то сказал, стало ясно, что его проблемы – пустяк по сравнению с теми, что принесла ему гостья. Он попытался успокоить ее:

– Я буду спокойным и тихим, как мышка. Вы должны сесть и все мне рассказать. Все, что случилось за три дня.

Он увидел, что она слегка оживилась.

– Я боялась, что вы уехали. Вы ведь не уедете? – с надеждой взглянула ему в глаза.

– Я думал об этом.

– Прошу вас – останьтесь, ради меня.

– Я все для вас сделаю. Разве вы не единственная, для кого я теперь вообще могу что-то сделать?

Он заметил ее облегчение. Его присутствие, лицо, голос, даже вид этих старых мрачных комнат – все это было значимым для нее, все давало надежду, которая ей так сильно была нужна. Для нее это был момент радости. И благодаря этому Деншер смог оценить, какими ужасными были для нее три прошедших дня.

– Все, что вы сделаете для меня, на самом деле это для нее. Только, только…

– Только для нее сейчас все неважно?

Она мгновение смотрела на него с мольбой и удивлением, словно он сказал нечто невероятное.

– Значит, вы знаете?

– Она умирает?

Миссис Стрингем подождала, прежде чем ответить, хотя сказала совсем о другом:

– Она даже не упоминала ваше имя. Мы вообще не говорили в эти дни.

– Все три дня?

– Да, словно все кончено, словно ничто не имеет значения.

– Вы не говорили обо мне?

– Словно вы умерли.

– Ну, – сказал он медленно, – я умер.

– Тогда и я, – опустила руки Сьюзан Шепард.

В тоне ее звучало безграничное отчаяние, в этом унылом месте столь уместное, унылом – после того как Кейт покинула его, после того как таинственный след ее присутствия стал постепенно угасать, а теперь растаял окончательно, изгнанный встревоженной гостьей. И Деншеру оставалось лишь повторить вопрос:

– Она умирает?

Его вопрос заставил ее скривиться, как от мучительной боли, и она повторила:

– Значит, вы знаете?

– Да, знаю. Для меня удивительно, что вы знаете. Я не осмеливался предположить, что вы знаете.

– И все же это так – я знаю.

– Все?

Она бросила на него испуганный взгляд:

– Нет, нет, не все. Потому я и пришла к вам.

Сьюзан Шепард была замечательной, и он чувствовал, что оба они становятся частью чего-то единого, цельного, частью общего знания. Она пришла не для того, чтобы осуждать его, скорее, чтобы пожалеть. Это свидетельствовало о ее собственном унижении – и о печали; он испытал прилив дружеского расположения, радость, оттого что она здесь.

– Что бы ни случилось, если что-то должно случиться, мы должны держаться вместе.

Она немедленно отозвалась:

– Именно так я и чувствую.

Страх его стал убывать, приходило утешение, возвращалось нечто ценное, и в этом усилии восстановления руки его невольно сжались. Кейт, он помнил, говорила ему в своей исключительной отваге и по причинам, которые он в тот момент не мог в полной мере ощутить, что миссис Стрингем была человеком, который никогда, ни на секунду не дрогнет.

– Вы не думаете обо мне слишком плохо?

Ее ответ был прекрасен и свободен от нервных выплесков – просто она так думала и чувствовала. Она просто высказала свое мнение, и это помогло ему.

– О, вы всегда были исключительным!

Это заставило его отметить про себя, как они успели укорениться друг в друге, срастись. Она наконец присела и избавилась от вуали, и он смог оценить опустошение, единственным исцелением от которого были произносимые ею слова. Только они служили утешением, а само утешение зависело от поворота событий. Она сидела с ним в сером пустом пространстве, напоминавшем зимний рассвет. Образ, с которым она пришла к нему, стал крупнее и отчетливее.

– Она отвернулась лицом к стене.

Он прислушался к тишине, а потом уточнил:

– Она не говорит вообще? Не только обо мне?

– Ни о чем, – и Сьюзан Шепард продолжила, объясняя свои слова: – Она не хочет умирать. Подумайте о ее возрасте. Боже мой. Подумайте о ее красоте. Подумайте обо всем, что она собой представляет. Обо всем, что она имеет. Она лежит неподвижно, вцепившись во все это. Я благодарю Бога… – бедная дама задохнулась, изнуренная противоречиями.

– Вы благодарите Бога? – он был удивлен.

– Что она так спокойна.

– А она спокойна? – он удивился сильнее прежнего.

– Она более чем спокойна. Она непреклонна. Она никогда не была такой. Понимаете, все эти дни. Я не могу объяснить вам – но лучше так. Я бы умерла, если бы она была способна высказать мне все.

– Высказать вам? – его недоумение не проходило.

– Свои чувства. Как она цепляется за жизнь. Как она не хочет.

– Не хочет умереть? Конечно, она не хочет, – он сделал паузу.

Они оба задумались – что могли бы они предпринять сейчас, чтобы предотвратить худшее. «Непреклонность» Милли и пустота огромного безмолвного дворца представились ему как единое целое; маленькая женщина, которая пришла к нему, должно быть, бесконечно долго ждала и вслушивалась в это безмолвие.

– И какой вред вы могли ей причинить?

Миссис Стрингем посмотрела на него сквозь сумрак: – Не знаю. Я пришла к вам и говорю о ней.

Он заколебался:

– Она меня ненавидит?

– Не знаю. Откуда мне знать?

– Она не скажет?

– Она не скажет.

Он помедлил. В конце концов, она пришла сюда, чтобы помочь, и он должен пойти ей навстречу.

– Она согласится увидеться со мной?

– А вы хотите видеть ее? – Сьюзан Шепард смотрела на него расширившимися глазами.

– Вы имеете в виду – в том состоянии, в котором она теперь? – ему понадобилось некоторое время, чтобы дать ответ. – Нет.

Миссис Стрингем вздохнула:

– Но если она будет готова…

Она погрузилась в свои мысли, потом сокрушенно покачала головой:

– Не знаю, что бы вы могли сделать.

– Я тоже. Но она могла бы.

– Слишком поздно, – произнесла миссис Стрингем.

– Слишком поздно для нее видеться…

– Слишком поздно.

Упорство ее отчаяния – оно было очевидным – тронуло его.

– А что доктор? Он что-то говорит?

– Таччини? О, он добр к ней, он приходит. Он гордится тем, что его наставляет и одобряет великий лондонский врач. Он почти все время с ней, даже не знаю, есть ли у него время для других пациентов. Он восхищается ею, обращается как с королевской особой, он ждет развития событий. Но она на него почти не обращает внимания, хотя и говорит с ним немного, – по крайней мере, он может приходить, может оставаться с ней. Но большую часть времени он проводит у ее дверей, бродит по комнатам, пытается развлечь меня в этой ужасной гостиной венецианскими сплетнями и всегда с этой невыносимой улыбкой. Мы не говорим о ней, – закончила Сьюзан Шепард.

– По ее распоряжению?

– Именно так. Я не делаю ничего против ее воли. Мы обсуждаем цены на продукты.

– Тоже по ее распоряжению?

– Да. Она сама упомянула этот предмет еще в начале и то, что он может оставаться в палаццо столько, сколько мы сами сочтем нужным.

Деншер обдумал сказанное:

– Но он не служит вам утешением!

– Нет. Но это не его вина, – добавила она. – Мне ничто не служит утешением.

– Конечно, – кивнул Деншер. – Могу с сокрушением признать, что и я тоже.

– Нет. Но я пришла не за этим.

– Вы пришли за мной.

– Я пришла, потому что… – она взглянула на него глазами, полными слез.

– Вы пришли ради нее. Но если, как вы говорите, слишком поздно мне что-то делать…

Она смотрела на него, и он заметил, что она начинает раздражаться – вероятно, от необходимости говорить правду.

– Да, я так сказала. Но вы здесь… вы здесь, и все это… Я верю, что мы не должны бросать ее одну.

– Боже правый, мы же не собираемся ее бросать.

– Значит, вы не оставите ее? – она вспыхнула.

– Я не знаю, что мне делать. Чем я могу ей помочь? И даже если мог бы, она для начала должна захотеть меня видеть. В этом и кроется дьявол. Она не захочет, не сможет!

Он в нетерпении встал и прошелся по комнате, и она следила за его бесцельным перемещением.

– Вы можете сделать только одно. Это будет трудно. И все же…

Он остановился напротив нее, руки в карманах, все тело напряжено от предчувствия неизбежного. Она сделала паузу, и оба слушали тишину и отдаленный шелест дождя по поверхности канала. Наконец, она заговорила, очень тихо:

– Думаю, вы и сами знаете, что это.

Он знал, в том-то и беда. Он отвернулся и подошел к окну, посмотрел на пелену дождя, на неясный контур широкого канала, на едва различимые дома на другом берегу. Миссис Стрингем молчала, и он понял, что говорить теперь придется ему. Однако его слова не были прямым ответом на ее последнее замечание.

– Полагаю, один человек все хорошо понимает, – он вспомнил голос сэра Люка Стретта. – Без него мы пребываем во мраке?

– О, именно поэтому я пришла. В первый вечер я послала ему телеграмму. Он был добр как ангел и сразу ответил. Он приедет, но не раньше чем в четверг днем.

– Это уже что-то.

Она подумала.

– Что-то, да. Он ей нравится.

– Именно! Я помню, как она на него смотрела, когда он был здесь в октябре, – в тот вечер, когда она вышла в белом и пригласила музыкантов. Она тогда нас познакомила. Она еще попросила показать ему все вокруг, да, он ей очень нравился, – с печальной улыбкой сказал Деншер.

– Вы ему тоже понравились, – рискнула сказать Сьюзан Шепард.

– Не знал.

– Должны были догадаться. Он гулял с вами по галереям и церквям, вы сберегли для него немало времени, показав самое главное; возможно, вы помните, что сами говорили мне: если бы он не был великим хирургом, мог бы стать великим знатоком прекрасного.

– Да, это так – и он сумел оценить и ее красоту.

Он не переставал ходить по комнате во время этого разговора, не вынимая руки из карманов, и она пыталась угадать, насколько он понимает, чего она ждет от него.

– Я рада, что он вам понравился.

Что-то смутило его в интонации, с которой она это произнесла.

– И я рад не менее вашего. Естественно, что он вам понравился. Когда он был здесь, мы все были им очарованы.

– Да, но я думаю, что понимаю ход его мыслей. Наверное, и вы многое поняли, пока общались с ним.

Деншер приостановился, молча взглянул на нее, потом сказал:

– Мы не говорили о ней. Мы даже не упоминали ее имя или что-либо с ней связанное.

Миссис Стрингем, судя по всему, была удивлена. Мгновение спустя она чуть нахмурилась, отгоняя неприятную мысль и подбирая объяснение:

– Это говорит о его профессионализме.

– Несомненно. А еще о моем признании его профессионализма и уважении к нему, – он ответил с неожиданной резкостью. – И еще о том, что я просто не мог разговаривать с ним о ней!

– О! – только и сказала Сьюзан Шепард.

– Я не могу говорить о ней ни с кем.

– Кроме меня.

– Кроме вас.

По лицу ее скользнула тень улыбки, легкая признательность. Он покраснел, вспомнив, сколько раз обсуждал Милли в разговорах с Кейт. Следовало закрытьэту тему, остановиться. Он попытался повторить прежнюю мысль, но в новом виде:

– В любом случае сэр Люк мне ничего не говорил, и мне нечего было сказать ему.

Она с энтузиазмом откликнулась:

– Мы не должны делать предположений насчет ее состояния здоровья. Это подтверждает мои прежние слова: есть много невысказанного.

– Я уверен, что мы оба думали о ней, – признал Деншер.

– Невозможно думать о ком-то другом! Ведь потому вы и остаетесь здесь.

Он не собирался спорить с ней, предпочитая вернуться к прежней части беседы.

– Я понятия не имею, что он думает о ее перспективах, – при этих его словах она взглянула на молодого человека быстро, словно пытаясь оценить степень его искренности. – Насколько я понял, вы считаете, что, по его мнению, она умирает.

Она попыталась заговорить, осеклась, потом с трудом произнесла:

– Не имеет значения, что я считаю.

Его не покидало ощущение, что она не все сказала, что она пришла к нему с какой-то особой целью, но так и не назвала ее. Он не хотел принимать решение сейчас, он бы предпочел отложить все до четверга, но, увы, пока был только вторник. Он признавал, что испытывает страх, но не перед сэром Люком, который вот-вот приедет, не перед Милли, которая умирает, не перед миссис Стрингем, которая сидит тут перед ним. Что самое странное, и не перед Кейт, хотя присутствие Кейт он снова ощущал с предельной остротой, ее влияние на него не ослабевало. Она была далеко, но все время рядом с ним, с момента отъезда, словно эхо, и все окружающие его предметы отзывались, напоминали о ней. Он вскоре понял, что боится самого себя, и с этим ничего не может поделать.

– И тем не менее мне было очень важно встретиться с вами, – заметил он вслух.

Она медленно поднялась, словно приняв это как намек на прощание. Как будто он вдруг грубо указал ей, что пора уходить. Однако эта предполагаемая грубость давала ей основания для суждения о его состоянии ума и чувств. А потому она сказала:

– Вы сделаете это, если он попросит? Я имею в виду, сэра Люка. Вы дадите ему возможность обратиться к вам с такой просьбой?

– О какой возможности вы говорите?

– Если вы будете все отрицать, у вас будет шанс кое-что сделать.

Деншер покраснел до корней волос – но не от стыда, от страха. Перед ним наяву представало то, чего он больше всего боялся.

– Буду отрицать что?

Она заколебалась, явно смущенная и не уверенная, как сформулировать главное.

– Ну, то, что сказал ей лорд Марк.

– А что именно сказал ей лорд Марк?

Миссис Стрингем озадаченно посмотрела на него.

– Я полагала, что вы и сами знаете, – теперь настал ее черед густо покраснеть.

Ему стало жаль бедную даму, однако его больше беспокоило другое.

– Вы же сказали, что знаете…

– О его прискорбном визите? – он увидел, что она по-прежнему растеряна. – Я понял только, что он нанес визит и последствия его оказались ужасны.

– Да… но вы же знаете… Я имею в виду то, что он ей сказал. Я полагала, что вы знаете именно о содержании разговора.

– О! – воскликнул он невольно.

Она испытала облегчение, словно изменившаяся ситуация представлялась ей гораздо более простой и разрешимой. Судя по всему, у него не было шанса оттянуть ситуацию. Она хотела, чтобы он кое-что узнал и признал, и она была намерена действовать. Он посмотрел в окно, стараясь продлить паузу, но она, конечно, видела, что приперла его к стене. И она не собиралась упускать такой шанс.

– Он сказал ей, что вы помолвлены с мисс Крой.

Он резко развернулся к ней, как пес, которого дернули за поводок, и сказал первое, что получилось, совершенно дурацкое:

– Что – все это время?

– О, ну, это не мои слова, я только повторяю, что он сказал ей.

Деншер взял себя в руки:

– Простите мою грубость. Конечно, я понимаю, о чем вы говорите. Я видел его в тот день, ближе к вечеру, на Сан-Марко, просто видел – он сидел в кафе «Флориан», мы не обменялись даже приветствием. На самом деле я с ним едва знаком, не было случая. Вероятно, он в тот же день уехал. Но я понял, что он приезжал не просто так, а поскольку это совпало с неожиданным поворотом…

– Он был очень зол, – ответила миссис Стрингем.

– Он приехал, чтобы показать ей, что осведомлен, насколько ошибалась она, создавая свой глупый рай, отказывая ему – и ради кого.

– Как вы узнали? – миссис Стрингем с трудом сдерживала улыбку.

– Я знаю, но не думаю, что ему от этого будет лучше.

– Он полагает, что от него требуется только терпение – и не слишком много, и тогда он добьется своего. Он не представляет, что сделал с ней. Только я… ведь я это видела.

– Она сумела скрыть от него свои чувства?

– Сумела, я уверена. Он нанес ей удар, и она приняла его так, словно и не заметила. Она великолепна.

На этот раз Деншер согласился совершенно искренне:

– Великолепна!

– А он идиот из идиотов, – заявила она.

– Идиот из идиотов, – они переглянулись. – Но считает себя ужасно умным.

– Ужасно – Мод Лаудер так о нем и сказала. А в Лондоне он был очень милым… ко мне, – заметила миссис Стрингем. – Его было почти жалко. Не думаю, что он намеревался причинить ей вред. Он вообще не думал о последствиях для нее.

– И это хуже всего, – заметил Деншер. – Он намеревался причинить вред только мне.

– И действовать в свою пользу – он так полагал. Он так и не смог смириться с тем, что произошло в тот первый визит. Он чувствует себя униженным.

– О, это я понял.

– И он знал, что вы остались здесь, что вас принимают в доме. Этого он вынести не мог.

– Лучше бы он подумал о том, что будет делать после. И еще: откуда он все знал, откуда вдруг у него такая информация?

– Какая информация?

– О том, что я остался тут. Где он был с октября?

– Полагаю, он вернулся в Англию. Я так поняла, что приехал прямиком оттуда.

– Специально для этого разговора? Такая долгая дорога ради разговора на полчаса?

– Ну, чтобы предпринять еще одну попытку, наверное. Оправдаться перед ней. Вероятно, он ожидал большего, чем эти полчаса. Или считал, что они того стоят.

Деншер не мог не согласиться с ней, но возникали вопросы. Они образовали целый клубок запутанных подозрений и сомнений, они озадачивали. Он решительно отмахнулся от этой сумятицы и сказал:

– Вы получали в последнее время известия от миссис Лаудер?

– О да, два или три раза. Она очень интересуется, как дела у Милли.

– А про меня она спрашивала?

– Я не сообщала ей ничего, кроме самых нейтральных вещей. Только раз я нарушила правило.

Деншер вопросительно взглянул на нее.

– Я писала о визите лорда Марка.

Он обдумал ее слова:

– И что писала о нем миссис Лаудер? Он встречался с ними в Лондоне?

– Она как-то упоминала его, в предпоследнем письме.

– И что она сказала?

Миссис Стрингем была явно смущена, но все же ответила:

– Письмо, вообще-то, касалось мисс Крой. Что Кейт думает о нем. Или, возможно, он думает о ней – и, кажется, Мод была поражена тем, что он в то же время рассматривает другие возможности.

Деншер выслушал это, глядя в пол, но потом взглянул на собеседницу, прежде чем спросить:

– Это означает, что она поощряет его в том, чтобы он сделал предложение ее племяннице?

– Честно говоря, я не знаю, что все это означает.

– Ну, конечно, – он постарался исправить неловкость, – не стоит даже пытаться собрать целостную картину из этих фрагментов.

Она не могла упустить то, что за все время их разговора он впервые был по-настоящему сосредоточен и озабочен. Они расстались всего четыре дня назад, но произошло столь многое, что она не была уверена, чем вызваны те или иные реакции. Но сейчас поверхность явно затуманилась волнением, и кто его вызвал – Милли, тетя Мод, но прежде всего Кейт, все же Кейт. Он чувствовал себя в ловушке, слишком много женщин, столько женщин!

– А мисс Крой писала вашей подруге? – поинтересовался он.

– О, насколько мне известно, ни строчки.

Это отчасти объясняло, почему за шесть недель после отъезда дам Милли ни разу не упоминала свою молодую подругу. Но отсутствие писем от Кейт выглядело странным – более странным, чем сам факт, что ее имя не упоминалось.

– А как он попал к ней? После того что произошло во время его первого визита… почему она согласилась принять его?

– Она добрая. И она не приняла ту ситуацию всерьез, – с некоторым раздражением ответила миссис Стрингем. – Но иногда она может быть совершенно другой, очень резкой. Но он мог написать ей заранее – написать так, что она не ожидала ничего дурного. А потом, уже на месте…

– На месте он снял маску?

Сьюзан Шепард слегка побледнела и торопливо ответила:

– О, он ушел тихо, вообще формально все было очень вежливо.

– То есть он может сохранять надежду на перемены в свою пользу?

– Наверное.

– А он не пытался ранее выяснять, как она себя чувствует? Не расспрашивал о чем-то подобном?

Миссис Стрингем хотела что-то сказать, потом помолчала, задумалась:

– Он, без сомнения, знает что-то. Сейчас, когда вы спросили, я думаю, что он неплохо осведомлен.

– То есть он стал добиваться ее, именно потому…

– Именно потому, – сказала Сьюзан Шепард.

– Негодяй! – искренне воскликнул Мёртон Деншер.

Он почувствовал, как вспыхнуло его лицо. Смеркалось, и в комнате оставалось совсем мало света, и он смотрел в сторону, так что вряд ли собеседница заметила это.

– Может быть, зажжем лампу или свечи? – предложил он.

– Не для меня.

– Ничего?

– Не для меня, – повторила она.

Он еще постоял у окна, а потом обернулся к гостье:

– Он сделает предложение мисс Крой. Вот что станет следующим его шагом.

– Вам виднее, – сдержанно ответила она.

– В данном случае да. Миссис Лаудер этого ждет, хотя она и неправильно оценивает ситуацию. Отказ мисс Крой стал бы для него ударом – такого он и вовсе не смог бы ожидать, так как он не найдет причины.

– А вы не служите такой причиной?

– Уже нет, потому что я остался здесь, потому что я со всей очевидностью нахожусь рядом с мисс Тил. Он считал меня такой причиной, пока я находился на Ланкастер-гейт, хотя он явно верит своему предположению, что я ищу удачи в Венеции, – отважно заявил Деншер.

Миссис Стрингем решительно спросила:

– Ищете удачи? Какой именно удачи?

– Бог его знает. Он во всех предполагает двуличность и склонность к играм.

Миссис Стрингем пристально глядела на него:

– А это, конечно, чудовищное и безосновательное подозрение?

Он помолчал – пауза вышла напряженной и почти неловкой. Он снова посмотрел в окно, так и не вынув руки из карманов. Он прекрасно знал, что не существует достойного ответа на этот вопрос. Она не торопила его, и он был рад этой малой отсрочке, а еще больше рад отсутствию света. Но последнее служило преимуществом и для нее, потому что и ей не хотелось сейчас выдавать свои чувства.

– Если сэр Люк спросит вас о том, чем вы можете ему помочь, станете ли вы отрицать перед самой Милли то, во что она с таким ужасом поверила?

– А вы абсолютно уверены в том, что она в это поверила?

– Уверена? Вы еще спрашиваете!

Он понимал, что надавил на нее, задел за живое, но это облегчало его задачу и позволяло передать часть собственной боли другому человеку. Тем не менее, чем сильнее он давил, тем тверже она отвечала.

– Моя уверенность будет основываться на ваших действиях. Я обещаю верить вам, если вы намерены поддержать в ней жизнь, категорически отрицая то, что он ей сказал.

– Но мое отрицание может выглядеть сомнительным – разве вы этого не видите? Что именно я должен отрицать?

– Всё!

Его не изощренный в играх разум никогда не допускал возможности столь бескомпромиссного ответа.

– О! – только и вымолвил он в сгущавшемся сумраке.

IV

Четверг приближался и обещал приезд сэра Люка Стретта, который мог избавить их от напряжения. Погода переменилась, гроза и шторм закончились, снова сияло осеннее солнце – некоторое время скрытое, но теперь явившееся жарким и мстительным, словно отчетливо слышимая хвалебная песнь, яркие звуки и яркие краски заполнили все вокруг. Венеция сияла и плескалась, призывала и звонила в колокола; воздух был звонким, как хлопок ладоней, пятна розового, желтого, голубого, цвета морской волны напоминали пестрые лоскуты, узоры изысканных ковров. Деншер обрадовался возможности прогуляться до вокзала, чтобы встретить великого доктора. Он пошел после размышлений, которые привели его к выводу, что это единственный способ сделать в данный момент нечто полезное. Это было событие на фоне бессобытийной жизни. С самого рождения он больше думал, чем действовал, он помнил свои мысли – некоторые из них – и знал волнение, охватывающее его в момент, когда рождается мысль – как истинное приключение. Но никогда прежде он не был настолько пассивным, лишенным импульса, азарта, и это казалось ему утратой свободы. Величайшая странность заключалась в том, что несколько недель назад, в начале пребывания в Венеции, он воспринимал приезд сюда как приключение, но теперь это чувство совершенно оставило его. Вероятно, он должен был прервать это приключение, уехать, вернуться домой – в Лондон, сообщить об этом Кейт Крой; но у него появилась слабая и неясная обязанность, некоторое чувство долга. Это стало отчасти результатом визита миссис Стрингем, оставившего горький привкус во рту. Он прояснил картину и лишил его других чувств, сделал бегство невозможным.

Прогулка на вокзал, навстречу сэру Люку, стала маленьким глотком свободы. В силу обстоятельств он не был свободен. Чего же он боялся снова и снова? Он сам был виновником своего оцепенения, как будто обязан был все время платить подати тирану. Он не хотел долго жить в страхе, не хотел, чтобы тот определял его жизнь. Например, он боялся, что повышенный интерес к знаменитости может привести к преуменьшению его собственной роли. Он боялся этого, словно течения, которое может унести его слишком далеко; но с равным отвращением думал он о том, чтобы оставаться нищим, скверно одетым, униженным. Что возобладает, к чему приведет приезд великого человека теперь, после случая во дворце, после отказа молодой американки от общения, он не знал – несмотря на благосклонность миссис Стрингем. Ее комментарии по поводу Милли заставили его почувствовать то, что ранее он никогда не чувствовал. Надежда на счастливый шанс и желание свободы переплелись и тянули Деншера в разные стороны, и сейчас, шагая вдоль платформы, на которую прибывал поезд, молодой человек перебирал в уме события и впечатления последнего времени. Наконец, он оказался у дверей купе сэра Люка, и реальность, разворачивавшаяся теперь независимо от его воли, оказалась противоположной интенсивности его ожиданий и сомнений. Его немного задело, что прибывший показал меньше узнавания при его виде, чем сам Деншер ожидал, – или просто он мало удивился тому, кто его встречает.

Сэр Люк начисто забыл молодого человека – Деншер ясно прочитал это по его лицу, – хотя постарался быть любезным. Судя по всему, долгие часы в поезде знаменитый врач занимался работой, не уделяя внимания ближайшим практическим планам. Его ждал редкий медицинский случай, на нем он и сосредоточился. Появление на платформе молодого человека вызвало у него лишь смутные воспоминания. Доктор легко избавлялся от ненужной информации. Он легко вступал в разговор и казался внимательным, но потом так же легко переходил к следующей встрече и следующему разговору. Деншер взглянул на широкие ступени, спускавшиеся к воде перед вокзалом; там, на почтительном отдалении, у гондолы ждал Эудженио, всем своим видом демонстрирующий смесь угодливости и достоинства с момента, как заметил сэра Люка и Деншера, выходящих из помещения вокзала. Деншеру теперь следовало вежливо отказаться от места среди черных бархатных подушек, так как эмиссары Милли и без него могли позаботиться дальше о докторе. Ему предстояло отойти в сторону. Он улыбался, глядя вниз, на ступени и воду, потом обернулся к сэру Люку, указал на гондолу и произнес:

– Далее я с вами не пойду.

– О! – сказал сэр Люк, ограничившись этим безличным и безразличным возгласом.

Паскуале совершил изящный маневр, гондола развернулась и тронулась в путь, и Деншер наблюдал за тем, как она удаляется. Он слышал голос Паскуале, разносившийся над водой, когда нужно было развернуться и войти в другой канал под крутым углом, на пути к палаццо. Деншер не мог взять гондолу – он был слишком бедным для такого вида венецианской роскоши, – так что пошел пешком. Он понятия не имел, что сейчас с Милли, и это больше походило на благословение, чем на осложнение; он не собирался преодолевать установленное ею кольцо обороны от мира и от него. Заговор молчания, сотканный из вежливости, жалости, сочувствия, оборачивался болью и ужасом – «эстетический инстинкт человечества», призванный не называть то, что пугает или ранит, как будто оно от этого перестанет существовать. Сам он был изгнан из глупого искусственного рая, словно опасное животное. Появление сэра Люка Стретта означало, что кто-то сможет пересечь порог, разрушить пелену обмана и молчания, и Деншер чувствовал, что нервы его напряжены до предела в предчувствии неизбежных перемен.

Физическое страдание, невыносимая боль, мрачные перспективы – это простая реальность, и теперь он готов был принять ее как факт. Ясность взгляда не только возможна, но и неизбежна, и на широкие плечи сэра Люка ляжет теперь нагрузка, которую он без особого труда сможет выдержать. Однако вовсе не обязательно, что Деншер будет иметь отношение к происходящему или встретит выдающегося врача снова. По крайней мере, вмешиваться в события сам он больше не собирался. Приглашения в палаццо ждать не приходилось – очередное представление с гондолой ясно показывало это. Единственный человек, который мог снова вовлечь его в общение, была миссис Стрингем, а ее желание сделать это зависело от того, что скажет ей сэр Люк. Встречая великого человека на вокзале, Деншер надеялся, что тот помнит его и захочет поговорить. Но теперь он испытывал и досаду и облегчение, так как ситуация снова вышла из-под его контроля, даруя свободу и определенную безответственность. Он еще не знал, что будет делать дальше.

Деншер размышлял о возможностях, которые теперь он мог упустить. Во всей этой затруднительной ситуации он с любопытством отметил, что боится самого себя, но совсем не боится сэра Люка. Его впечатление о докторе основывалось все же на прежней встрече, которая так неожиданно стерлась из памяти знаменитости. Однако это стало свидетельством истинной сосредоточенности врача на пациентке и ее болезни, в то время как светское окружение и сопутствующие персоны и события выпадали из фокуса. Как ни странно, Деншеру хотелось бы возобновить общение – не из практических соображений, а из искреннего интереса к необычной личности с оригинальной системой ценностей. Два-три дня оказались для Деншера чрезвычайно тяжелыми; мысль о напряженных событиях во дворце занимала его мысли, возникало ощущение, что его судьба как-то зависит от того, что происходит там. Он еще никогда не чувствовал с такой остротой, что достиг дна. В жалкой обстановке, лишенный привычных книг и круга общения, почти без денег, он видел, что ему нечего ждать, не имел ни цели, ни плана действий. Его поддерживала лишь оригинальная идея, не покидавшая его все это время, что он должен дождаться погружения на самое дно своих бедствий. Тогда вмешается судьба, надо только дать ей время исправить ужасное. На третий день не было никаких знаков перемен. Во время разговора с миссис Стрингем он не дал ей столь определенного ответа, который укрепил бы ее веру в него, а выдвинутый ею ультиматум остался без его ответа.

Деншеру казалось, что сэр Люк еще встретится ему на пути, как бы абсурдно это ни было, и в конце концов так и вышло, причем в тот момент, когда молодой человек мрачно признал, что достиг пределов своих возможностей и надо срочно возвращаться в Лондон. Четыре-пять дней рядом с одной пациенткой были немалой жертвой со стороны предельно занятого врача, одного из величайших светил медицины. Так что, когда вслед за звоном колокольчика он появился в дверном проеме, это поразило Деншера, как удар ножом. Без единого слова стало ясно, что ситуация совсем скверная. Доктор задержался, посвятил все свое внимание единственному случаю, оказывая помощь и укрепляя надежду, но Деншеру было очевидно разочарование, ведь на какое-то время ему казалось, что приезд сэра Люка может ее спасти. Теперь по пятам за ним шел призрак кризиса – кризиса, который он продлил, но не ликвидировал. Гость не пустился в подробности о состоянии Милли, вообще не назвал ее имя; он лишь сказал, что его визит подходит к концу, он сделал то немногое, что было в его силах. Выяснилось, что он все же помнит их прежнее знакомство и именно оно побудило его прийти сейчас. В ближайшую субботу он планировал отъезд, но до того хотел бы еще кое-что осмотреть. Он просил об одной или двух прогулках по Венеции – только Венеция в данный момент его занимала, он отдавал должное тому, как прекрасно справился с задачей быстро познакомить его с лучшими частями города этот молодой англичанин. Это было неожиданно, странно – и Деншер испытывал благодарность, что доктор ни разу не упоминал напрямую палаццо Лепорелли, профессиональные вопросы, не принес новости. И сам он тоже ни о чем спрашивать не стал. Доктор прибыл в Венецию, чтобы спасти Милли, – так считала миссис Стрингем, этого она ждала от него, но очевидно, что единственное, что он смог сказать: она потеряна, надежды нет. Это было ясно Деншеру по умолчанию и по особому спокойствию доктора.

Это был эффект благословенной тишины, наступающей после бури. На протяжении недель Деншер пытался сохранять равновесие, причем по большей части делал это в уединении и тишине; но сейчас он вспоминал об этом, как о состоянии горячки. Настоящее, истинное спокойствие было особой формой светского поведения. Теперь они шли вдвоем, беседовали, разглядывали картины, сэра Люка интересовали какие-то конкретные вещи, они заходили к антикварам, сидели в кафе «Флориан», чтобы отдохнуть и выпить. Им повезло с погодой, воздух был теплым, город заполнен мягким осенним светом.

Раз или два во время отдыха великий человек прикрывал глаза – у спутника появлялась возможность присмотреться к его лицу, а также задуматься о бессоннице. Доктор проводил ночи возле нее – он сам, часами, так казалось, хотя это могло быть чистой фантазией. Любопытно, что Деншер способен был хладнокровно рассуждать и анализировать то, что, по сути, было сильными эмоциями, и в то же время это была реакция на принятие своей вынужденной свободы. Эта свобода, как особый опыт, включала в себя и одиночество, и безумие, и – вопреки всему – надежду. Он надеялся, сидел в съемной комнате и ждал, а силы постепенно оставляли его. Это был единственный способ не увеличивать чувство ответственности. Но встреча с сэром Люком, человеком, вращающимся в высшем свете, знающим жизнь, принесла ему пользу. Среди его окружения в последнее время было очень много женщин. Мужская компания была очищением атмосферы, причем спутник его был человеком, обладавшим гораздо более сильной мотивацией и высокой целью. Он был крупный мужчина, он умел непринужденно общаться, он знал, что важно, а что нет, он видел разницу между сутью и оболочкой. Как ни странно, за все время прогулок они не поднимали тему палаццо и несчастных дам, они говорили о многом, как двое обычных джентльменов, не обремененных ничем особенным. На вокзале сэр Люк не проявил к нему интереса, но теперь они беседовали по-дружески, хотя Деншеру иногда чудился тон разговора доктора и пациента. Но главным было удовольствие от общения.

На протяжении трех дней они вместе гуляли по Венеции, и накануне субботы произошел эпизод, заслуживающий внимания. С утра Деншер ожидал сэра Люка на вокзале и, пока стоял там, понял, что испытывает ощущение потери – потери опоры. Такой опорой служило ему в последние дни присутствие сэра Люка. Когда тот уедет, найдется ли подобающая замена? Он думал о том, что сейчас пребывает в таком же тумане, в каком был, встречая знаменитость на этом вокзале. Не было за эту неделю ни лучей света, ни знаков судьбы. И когда вновь появилась гондола от палаццо Лепорелли и доктор вышел на ступени, его прекрасное умное лицо по-прежнему выглядело спокойным и невозмутимым. На нем ничего нельзя было прочитать. И эта нарочитая пустота оказала на Деншера неожиданно сильное воздействие, как проявление жестокости, ведь Милли скоро не будет. Времени оставалось немного, они вдвоем прошли прямиком на вокзал, Эудженио принес вещи доктора в купе. Между Деншером и сэром Люком возникло внезапное молчаливое напряжение, они постояли перед вагоном, достаточно долго, молодой человек с плохо подавляемым раздражением посмотрел на медлившего рядом с ними Эудженио, и тот встретил его взгляд со своей обычной вульгарной наглостью. Сэр Люк размышлял. Деншер решил, что теперь можно было бы спросить про палаццо. Это больше не было связано для него с унижением. Не было унизительным даже то, что доктор знал, как мало удовлетворил его интерес. В этом отношении сэр Люк не слишком отличался от Эудженио: даже выражение лиц было сходным – то же безразличие под маской внимания и заботы. Все дело в сочетании личного интереса и цены. Когда Деншер пришел к этому выводу, сэр Люк уже протягивал ему руку на прощание. Сперва это был молчаливый жест, потом глаза их встретились, и молодой человек вдруг понял, что это впервые, – прежде они ни разу не встречались взглядами. И сейчас это были жесткие взгляды с обеих сторон, долгие и пристальные. И эти десять секунд молчаливого диалога сказали Деншеру, что Милли Тил фактически уже мертва.

– Я вернусь, – сказал наконец доктор.

– Значит, ей лучше?

– Я вернусь в течение месяца, – повторил сэр Люк, словно не расслышав вопрос; он отпустил руку Деншера, но продолжал смотреть ему в глаза. – Я должен передать вам сообщение от мисс Тил. Мне поручили попросить вас пойти и встретиться с ней.

Деншер опасался, что взгляд выдаст его внезапный гнев.

– Это она попросила?

Сэр Люк зашел в вагон, служащий закрыл за ним дверь, но окно было открыто, и доктор остановился у него, слегка наклонившись вперед, чтобы закончить разговор.

– Она сказала мне, что хотела бы этого, и я обещал ей, что дам вам знать, если встречу вас при отъезде.

Деншер, оставшийся на платформе, почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он был несколько озадачен.

– Значит, она может принять…

– Она может принять вас.

– И вы вернетесь?

– Я должен. Она не уедет, она останется здесь. Так что я приеду к ней.

– Я понимаю, – сказал Деншер.

Он и вправду понимал – он вспоминал то, о чем говорила миссис Стрингем, и то, что прочитал в молчании доктора раньше. Сэр Люк привнес последние штрихи в картину. Деншер понимал теперь очень много.

– Весьма вам обязан. Я пойду туда сегодня, – когда он говорил, поезд медленно тронулся; оставались последние мгновения. – Значит, ей лучше?

Лицо сэра Люка смягчилось.

– Да, лучше.

Он смотрел из окна, когда поезд стал удаляться. И молодой человек оказался на пороге того, чего долго и успешно избегал. И лицо сэра Люка стало знаком перемен – знаком перемены участи. И когда поезд ушел, Деншер с поразительной ясностью подумал, что смотрит прямиком в бездну, проваливается в эту бездну, а потом пошел прочь. Со стороны за ним внимательно наблюдал Эудженио.

Книга десятая

I

– Значит, прошло сколько? Две недели? И не было никаких знаков?

Декабрьским вечером на Ланкастер-гейт Кейт настойчиво уточняла, расспрашивая его о минувших событиях; но он видел, что она безошибочно следовала своим инстинктам – в которых была особая система – и не допускала возможности мелких обид между ними, опираясь на безусловное взаимное доверие. Его эта встреча возвращала в глубины иного порядка. Именно увидев Кейт, он почувствовал всю силу разлуки, их приключения во времени и пространстве, пережитые невзгоды и изгнание были позади. Он задавал себе вопрос: видит ли она его таким же изменившимся, как он ее? Это ужасало и волновало его – и при этом никогда прежде она не была такой красивой. Она предстала в отблесках пламени очага и свете свечей, пронизывающих лондонский туман, словно дивный цветок; ее исключительность, экзотичность и прежде изумляла его, но за прошедшие пару месяцев она превратилась в плод новой близости. Она должна была измениться, могла измениться теперь, когда их мудрость, их успех стали реальностью, и он чувствовал гордость, глядя на нее.

Он вернулся несколько дней назад, и этот визит был одним из первых пунктов в его планах, он сразу же отправил записку миссис Лаудер. Тете Мод он писал самым деликатным образом, но не требовалось усилий, чтобы написать Кейт. Позади были три недели в Венеции, и она все еще была с ним, даже в Лондоне. Он верил в ее постоянство и обращался к ее чувствам, стараясь в то же время проявить деликатность. Он пришел, чтобы все рассказать ей, для него этот визит много значил, нетерпение и долгое воздержание от общения побуждали его к действиям, он чувствовал это с невероятной интенсивностью и страстно нуждался в ее отклике. Он рассказывал обо всем в подробностях. Это заняло немало времени, и по мере рассказа он понимал, что невозможно принести с собой и передать все, что с ним происходило. Однако он старался, очень старался передать все, до последней детали, чтобы Кейт поняла – именно это было его главной целью.

– Да, две недели – я приехал в пятницу, но я последовательно делал все по нашей системе, – он хотел, чтобы она не чувствовала себя непричастной, потому что не могла видеть все собственными глазами. – Я не мог уехать, ты ведь знаешь? Кажется, я старался все минимизировать, не спешить. Думаю, ты можешь меня понять.

Она и вправду понимала, она ждала от него этой тщательности, настойчивой последовательности рассказа – он не знал, что для нее это было еще и мощным показателем ее влияния на него. Он улыбался, выстраивая структуру из множества этапов, и она отзывалась на его улыбку. Ее мягкость и серьезность, почти торжественность, сияние жизни – все это очаровывало его с первого мгновения встречи – когда слуга объявил о его визите – и вплоть до момента, когда тот же слуга подал чай.

Миссис Лаудер ответила на записку Деншера и пригласила на чай в воскресенье. Кейт прислала записку без подписи: «Приходи в воскресенье пораньше, за четверть часа до чая, это нам поможет», и он, конечно, пришел в точности, как она сказала. Кейт была в гостиной одна и сразу сообщила, что тетя Мод будет к назначенному времени. Она наносила визит старой служанке, ушедшей на отдых и проживавшей в пригороде. Времени у них было немного, и как только слуга вышел, они заговорили, и Деншер принялся за свой подробный и системный рассказ, стараясь придерживаться главного. Он избегал предрассудков и был честен, а Кейт благородно и сдержанно принимала все его оценки. Он сказал, что миссис Стрингем еще напишет миссис Лаудер, что он уехал, так что не было смысла скрывать этот факт от тети Мод. Она все равно узнает, что он покинул Венецию.

– Да, мы уже слышали об этом.

– От миссис Стрингем?

– Конечно.

– Значит, вы знаете новости?

– Да, уже пару дней. А ты разве нет?

– Нет, я ничего не слышал с момента отъезда. Я не получал писем – уверен, что в отличие от миссис Лаудер, – он помедлил со следующим вопросом: – Мисс Тил жива?

Глаза Кейт расширились от удивления.

– Ты не знаешь?

– Откуда, дорогая? Я последние дни отрезан от всех источников информации. Она умерла? Или еще нет?

Губы Кейт дрогнули, она явно хотела бы задать ему множество вопросов:

– Это было ужасно?

– То, как она беспомощно умирала и понимала это? – Он помедлил: – Ну, да… раз уж ты спрашиваешь, ужасно для меня – я о том, что было до моего отъезда. Но не думаю, что… хотя я пытался… не думаю, что смогу все это описать. Именно поэтому я почти надеюсь, что все кончено.

Она внимательно посмотрела на него, она и хотела слушать его и не хотела одновременно, разрываясь между любопытством и естественным нежеланием говорить о несчастье. Она не в силах была сделать выбор. Он видел ее внутреннюю борьбу и едва ли не ожидал возгласа «Зачем ты рассказываешь мне все эти ужасы?». Он испытывал смесь стыда и сострадания, рассказывая ей о своих впечатлениях, пережитых в Венеции. В нем постепенно росло ощущение, что он не может быть с ней полностью откровенным и свободным. Три месяца назад они легко говорила обо всем, но теперь что-то изменилось.

– Могу представить себе, как тяжело тебе пришлось, – проговорила она очень серьезно и сосредоточенно.

Впрочем, он не был уверен, что она и вправду все представляет.

– У меня не было выбора. Но я не об этом, я сейчас говорю про ее жизнь, – он повторил прежний вопрос: – Она еще умирает?

– Умирает.

Так странно было говорить про Милли на Ланкастер-гейт, но разве есть место на свете, где это было бы не странно? Все, что он сам делал или говорил, было странно.

– Сэр Люк Стретт вернулся к ней?

– Насколько мне известно, он сейчас там.

– В таком случае конец близок, – сказал Деншер.

Минуту они молчали, потом она сказала:

– Ты, конечно, не знаешь, но тетя Мод встречалась с ним.

– О! – воскликнул Деншер, ему нечего было добавить.

– Она хотела получить точные известия.

– А от миссис Стрингем известия не точные?

– Три дня назад она снова хотела встретиться с ним, но ей сказали, что он уехал.

– А он еще не вернулся? Кейт покачала головой:

– Она вчера посылала узнать.

– Думаю, теперь он будет с ней до конца. Он и вправду замечательный.

– Я думаю, она замечательная.

Он взглянул на Кейт, а потом сказал:

– О, ты даже не представляешь!

– В конце концов она моя подруга.

Он не ожидал такого ответа, он показался ему странным и неправильным.

– Конечно. Не сомневаюсь.

Повисла пауза. Деншер первым нарушил ее:

– Если ты не считаешь, что новости от миссис Стрингем точны, то что скажешь про известия лорда Марка?

– Лорд Марк? – она была в недоумении.

– Ты его не видела?

– Нет, с тех пор как он к ней приходил.

– Так ты знаешь, что он у нее был?

– Конечно, от миссис Стрингем.

– А ты знаешь, что было дальше?

– Ты о чем?

– Был еще один его визит, который она не вынесла. Он практически убил ее.

– О! – у Кейт перехватило дыхание, она заметно побледнела. – Миссис Стрингем ничего об этом не писала.

Он обратил внимание, что она не спрашивает о подробностях.

– Она живет только силой воли – и это соответствует тому, что ты о ней говорила прежде. Но сейчас ее воля сломлена, и произошло это из-за удара, нанесенного этим негодяем. Он сказал ей, что мы с тобой тайно помолвлены.

Кейт бросила на него быстрый взгляд:

– Но он не мог этого знать!

– Неважно. Когда он ушел, она просто потеряла смысл жизни. Когда ты в последний раз его видела?

Она не ответила на вопрос, поглощенная самой картиной катастрофы.

– Так ей стало резко хуже после этого?

Он подумал, что тревога придала ей мрачную красоту особого свойства. А потом повторил слова миссис Стрингем:

– Она отвернулась лицом к стене.

– Бедная Милли!

– Все произошло для нее внезапно, тем более что она могла никогда не услышать об этом. Она почувствовала, что ее предали, что все было обманом.

– Но была ли возможность отрицать слова лорда Марка? Опровергнуть его заявление?

– Возможно для кого?

– Ну, наверное, для тебя.

– То есть солгать ей?

– Сказать ей, что он ошибается.

Деншер был озадачен – он смотрел на Кейт, как будто сказанное ею полностью противоречило всему, что он думал и переживал в Венеции. Он не мог услышать ничего более странного и чужого.

– Лгать самому себе? Я ведь полагаю, что мы по-прежнему обручены, разве нет?

– Ну, конечно, обручены. Но чтобы спасти ее жизнь… Он знал, что она всегда все упрощала, и обычно это придавало ему уверенности и помогало справляться с трудностями. В ней была удивительная энергия и мощные инстинкты, и это восхищало его.

– Ну, если хочешь знать, и я хочу, чтобы ты это поняла, я ни на мгновение не задумывался о том, чтобы прямо ей в лицо все отрицать. Спасти ее… конечно, мне хотелось бы облегчить ее состояние. Но что я мог поделать?

– Ты считаешь, что она бы тебе не поверила? А ты хотя бы пытался поговорить с ней?

– У меня не было шанса.

Кейт с удивлением посмотрела на него:

– Она не хотела видеть тебя?

– Именно так. После визита вашего друга.

– А ты не мог написать ей? – спросила она после короткого раздумья.

– Она отвернулась лицом к стене, – повторил он.

Они снова затихли, мрачно размышляя обо всем происходившем с ними и с их американской подругой. Он хотел услышать другие вопросы, хотел преодолеть возникшую между ними дистанцию. Ему хотелось рассказать, как много мужества понадобилось ему, чтобы выдержать все это в одиночестве.

– Значит, после вмешательства лорда Марка ты уже не видел ее? – уточнила Кейт.

– Нет, мы еще раз встретились, – с готовностью откликнулся он. – Если это можно назвать встречей. По крайней мере, я не уехал, когда все это случилось.

– Это очень достойно, – кивнула Кейт.

– Мне хотелось сохранить достоинство, – вздохнул он. – Но потом она послала за мной, я пришел, а потом, тем же вечером, уехал из Венеции.

– А это не было для тебя шансом?

– Чтобы опровергнуть рассказ лорда Марка? Нет, не в том ее состоянии. И какое значение это бы имело для нее? Она умирает.

– Ну, разве это и не есть причина? Но, конечно, я не видела ее и не могу судить.

– Я ее видел. Если бы я стал что-то отрицать, я бы лишь подтвердил худшие подозрения. Я не мог отрицать, разве что вернуться и все изменить.

Она заметила и оценила его убежденность.

– Ты бы порвал со мной, чтобы такое отрицание стало правдой? – она вспыхнула.

– Я ничего не мог сделать – ни одного ни другого, – сказал Мёртон Деншер. – И мыслей не было, чтобы порвать с тобой. И если тебе когда-нибудь придет в голову такая идея, вспомни, что я сейчас сказал.

– Ты влюбился в нее, – задумчиво произнесла Кейт.

– Мы говорим об умирающей женщине. Зачем все это? О чем мы говорим?

– Миссис Стрингем пришлет телеграмму, когда она умрет! – сказала Кейт, а потом резко сменила тон и поинтересовалась: – И зачем Милли послала за тобой?

– Я тоже хотел это понять, когда туда шел. Я должен сказать, что не сомневался: она хотела, как ты говоришь, дать мне шанс. Полагаю, она верила, что я буду отрицать. Это был своего рода тест. Она хотела услышать все от меня – услышать правду. Однако я был с ней минут двадцать, и она в итоге ни о чем меня не спросила.

– Ей никогда не нужна была правда, – решительно качнула головой Кейт. – Она хотела тебя, а не правду. Она хотела получить то, что ты мог ей дать, и этим была бы довольна, даже если предполагала бы, что во всем этом есть доля фальши. Ты мог солгать ей из жалости, и она бы догадалась, что ты лжешь, но все равно это было бы во имя нежности и она бы поблагодарила и благословила тебя, чтобы удержать тебя чуть дольше. Твоя сила, дорогой, была в том, что она страстно влюблена в тебя.

– О, моя «сила»! – холодно пробормотал Деншер.

– Так о чем она спросила, когда послала за тобой? – а поскольку он не ответил сразу, иронически заметила: – Просто посмотреть на тебя?

– Она ни о чем меня не спрашивала – ни о чем. Она просто хотела меня видеть. Сперва, после того случая, она предполагала, что я уеду. Но я оставался в городе. И это произвело на нее впечатление.

– Естественно.

Ему показалось, что она уж слишком беззаботно говорит это.

– Если бы ей это помогло, я бы остался до конца, но она дала мне понять, как мало ей это нужно. Она хотела сказать мне это – в качестве прощания.

– Значит, так и сказала?

– Да, прямо в лицо, лично, как она и пожелала.

– Как и ты хотел.

– Нет, Кейт, не как я хотел. Я совсем этого не хотел.

– Ты чувствуешь себя обязанным ей?

– Обязанным ей. И, конечно, обязанным тебе.

– О, я рада, что ты вспомнил про меня.

– Рада?

– Ты поступил правильно. Когда остался. Но это все? Что ты не должен больше ждать?

– Да, это было все, причем сказано с добротой.

– О, конечно, с добротой. Она ведь просила о таком усилии с твоей стороны – не ждать и не смотреть, как она умирает.

– Да, дорогая, в том и суть.

– И для этого потребовалось двадцать минут?

Он подумал.

– Все пролетело, как одно мгновение. Я нанес визит – как любой другой.

– Как другой человек?

– Как другой визит.

– Она принимала тебя в своей комнате?

– Нет, как обычно, в большой гостиной, и она была одета как обычно, только полулежала в углу дивана, – сцена предстала перед его мысленным взором. – Помнишь, что ты мне говорила о ней в самом начале?

– О, я много чего говорила.

– Что она не выносит запаха лекарств, вкуса медицины. Так вот ты была права.

– И она показала как-то свои чувства? То есть чувство, что ее обманули?

Она говорила мягко, тихо, словно скользила по воде. – Она не показала ничего, кроме своей красоты и силы.

– И в чем тогда смысл ее силы?

Он попытался найти ответ на этот вопрос, но вскоре сдался:

– Она должна умереть, дорогая моя, но собственным, экстравагантным образом.

– Естественно. Но в чем ты видишь ее отчужденность?

– Она на протяжении ряда дней отказывалась видеть меня.

– Но она была больна.

– Но ни до ни после ей это не мешало. Дело ведь не только в болезни.

– А что знает миссис Стрингем?

– Все.

– Все? – она пристально посмотрела на него.

– Все.

– Потому что ты ей сказал?

– Потому что она сама все видит. Я ничего ей не говорил. Она наблюдательна.

– Ты ей тоже нравишься. У нее широкая душа. Все вращается вокруг тебя. Но тебе не нужно бояться.

– Я не боюсь, – сказал Деншер.

Кейт встала и посмотрела на часы, на них было пять. Тогда она обернулась к чайному столу, на котором стоял огромный серебряный чайник тети Мод на горелке – он отчаянно шипел, выпуская пар, на что они прежде не обращали внимания.

– Это просто чудесно! – воскликнула она с преувеличенным энтузиазмом.

Деншер наблюдал, как она насыпала заварку в чайник, залила ее кипятком. Он тоже приблизился к столу.

– Тебе налить? – спросила она.

Он поколебался:

– Не лучше ли подождать?

– Тетю Мод? О, теперь можешь не беспокоиться о ней. Мы добились успеха!

– Сбили ее со следа?

– Приручили. Ты ей нравишься.

Деншер принял чашку чая. Мысли его были заняты другим.

– Какой же я негодяй!

– Негодяй?

– Нравиться столь многим…

– О, – кокетливо сказала Кейт, – ты ведь делаешь все это ради меня, – потом добавила: – Чего я не понимаю, так это нужен ли тебе сахар?

– Да, спасибо.

– Вот чего я не понимаю, – продолжила она, после того как дала ему сахару, – почему она передумала и пригласила тебя. Если она держала тебя на расстоянии многие дни перед этим.

Она словно обращалась к своей чашке, а не к собеседнику.

– Думаю, дело в том, что сэр Люк Стретт отчасти вернул ее к жизни. Его присутствие повлияло на нее.

– Он ходатайствовал за тебя?

– Нет, не думаю. Собственно, я не знаю, как и что он сделал.

– Он тебе не рассказывал? – удивилась Кейт.

– Я не спрашивал его. Мы вообще почти не говорили о ней.

– Тогда как ты узнал?

– Я наблюдал, я так чувствовал. Мы с ним встретились, как в предыдущий раз.

– О, ты и ему понравился?

– Он понял.

– Что он понял?

Он задумался:

– Что мои намерения исключительно хорошие.

– И заставил ее это понять? Ясно. Но как он ее в этом убедил?

Деншер поставил чашку и отвернулся:

– Об этом надо спросить сэра Люка Стретта.

Он встал у очага и молча смотрел на огонь.

– Самое главное, что она довольна, – произнесла наконец Кейт после паузы. – Именно этого я и хотела.

– Довольна, что умирает в расцвете юности?

– В мире с тобой.

– О, «в мире»! – пробормотал он, глядя на огонь.

– Мир в том, чтобы быть любимой.

Он обернулся к ней:

– Это мир?

– О да! Быть любимой. Она не хотела большего. Значит, она обрела все, чего хотела.

Она сказала это торжественно и уверенно, и он принял это молча, лишь взглянул на нее в ответ. Она встала и подошла к огню:

– Может быть, ты считаешь это ужасным – то, что я делаю подобные заключения.

– О! – пробормотал он.

Когда-то она была самым близким человеком на свете, как в тот день в Венеции, и сейчас воспоминание об этом вернулось. Он не мог отрицать ничего из ее слов, они тревожили, но он чувствовал, что в них была правота.

– Мы добились успеха, – проговорила она, глядя ему в глаза. – Она не зря любила тебя, – он нахмурился, но она продолжила: – А ты не зря любил меня.

II

Еще несколько дней он оставался под впечатлением от их разговора, так удачно складывавшегося и прерванного – в высшей точке напряжения – тетей Мод, которая застала их стоящими перед камином. Каким бы острым и живым ни был их разговор с Кейт, беседа с миссис Лаудер оказалась еще более оживленной. Он сразу почувствовал ее желание занять центральное место и перетянуть его внимание на себя. В момент, когда открывалась дверь, они с Кейт инстинктивно чуть-чуть отодвинулись друг от друга, и все же хозяйка дома цепким глазом оценила их расположение, он почувствовал, как напряглась Кейт. Она заговорила с тетей, предложила ей присоединиться к ним, заговорила бодрым и радостным тоном. А пока миссис Лаудер пила чай, Кейт развлекала гостя как бы от имени тети. Теперь он вернулся в дом в качестве неудачного поклонника другой дамы, и словно трагическая участь той, другой дамы отбросила на него тень. Для миссис Лаудер он был источником информации, а Кейт чувствовала себя защищенной этими обстоятельствами. Деншер оказался в центре некоего эпоса, туманного сказания, и все время визита просто слушал, наблюдал, размышлял.

Его заинтересовала новая тема – поразительная истина о событиях в Венеции, три недели его отсутствия, которые внесли в его отношения с тетей Мод зрелость. Он ощущал свободу – совершенно новую и непривычную. Миссис Лаудер не могла теперь оказывать на него давление или диктовать свои правила. Она сожалела, но вполне понимала это. После расспросов про бедняжку Сьюзан она перешла к заверениям, что они чрезвычайно рады видеть его, ведь он только что прибыл и видел все своими глазами. Под словом «все» она подразумевала трагедию, столь поглотившую и изменившую его, память, печаль – и это не располагало его к откровенности. Она невольно помогла ему взглянуть на самого себя в неожиданном ракурсе, она обращалась с ним как с человеком подавленным и опустошенным, а он смог увидеть себя сильным и готовым к новой жизни. Обстановка на Ланкастер-гейт была ему чужой и почти враждебной, и он вскоре понял, что над общением здесь надо «работать». К концу недели он привык к этому и научился принимать взгляды миссис Лаудер как нечто само собой разумеющееся. Он нашел дистанцию, которая позволяла ему сохранять себя. Порой он удивлялся тому, куда делась его прежняя искренность. Тетя Мод была сентиментальной, и, что гораздо хуже, это оказалось заразительным. Сам он сентиментальным не был – мир был для него слишком реальным для этого, но не было фальши в том, чтобы разделять ее правила и стиль. Странно было то, что, когда он говорил с тетей Мод о Милли, они никогда не упоминали ни его роль, ни то, какое отношение все это имело к Кейт. Миссис Лаудер ему теперь нравилась, и он искренне старался вести себя так, чтобы ей было приятно. Ее красноречие, ее манеры были безупречны. И он был совершенно свободен в общении с этой дамой, и, что становилось чудовищным, постепенно он понимал, что шаг за шагом утрачивает эту свободу в общении с Кейт. И получалось так, что непринужденность со старшей дамой вытеснила непринужденность в его обращении с младшей. И в первое воскресенье, когда они остались на несколько минут наедине, он обнаружил, что не знает, как и о чем заговорить с Кейт. И в конце концов она пришла ему на помощь:

– Ты просто не мог вынести этого?

– Я просто не мог вынести. Кроме того, ты сама видишь…

– Что?

Он собирался объяснить, что видит несколько опасностей; однако, к счастью, она не дала ему такой возможности:

– О, я знаю, у мужчин отваги намного меньше, чем у женщин.

– Это так.

Деншер не раз задумывался о том, какое чудо Сьюзан Шепард; она защищала его и ничего не требовала. И в разговорах с миссис Лаудер выяснилось, что она и перед давней своей подругой не раз занимала его сторону. Нежелание Милли принимать его она объясняла исключительно ухудшением ее здоровья, не уделяя специального внимания визиту лорда Марка; ее пуританская душа избегала осуждения и предлагала простые и ясные толкования. В этом отношении он мог быть спокоен. Несмотря на постоянное внутреннее напряжение, он мог позволить себе хотя бы отчасти успокоиться, сесть поудобнее в обтянутое желтым атласом кресло и откинуться на спинку. Тетя Мод задавала вопросы, которых не было у Кейт; однако у него не возникало протеста. Покидая Венецию, он обрел решимость считать Милли уже мертвой – это было единственным мыслимым способом вынести ожидание. Он оставил ее, потому что она так хотела, не ради себя; но это потребовало от него срочного переосмысления многих вещей. Неопределенность была для него кошмаром, и с этим он не мог ничего поделать; хуже всего для него было то, что он не мог знать, что с ней происходит, это было настоящей пыткой. Его спасением стала простая схема: убедить себя, что ожидание миновало. «Какой смысл дольше терзаться этим? – тревожно спрашивал он себя. – Если я приму как факт, что все уже произошло – а так может статься в любой момент, – я хотя бы смогу заниматься другими делами. Иначе я бесполезен для кого и чего угодно, в том числе и для нее». Он последовательно и целенаправленно работал над этим, но его план удавалось воплотить лишь отчасти, и успех был переменным. Случались дни, когда ему совсем не удавалось прогнать чувство неопределенности, вкус жизни становился вкусом страдания. Ожидание составляло непременный фон всего остального, и если он готов был выслушивать вопросы миссис Лаудер, то лишь потому, что они в какой-то мере позволяли ему избавляться от напряжения.

Она помогала ему держаться спокойно, в том числе и собственным примером невозмутимости и самоконтроля. То, что он поладил с тетей Мод, стало, пожалуй, главным достижением; в этой компании его нервы приходили в порядок, несмотря на то что они оба не отрицали наличие трагедии. Они говорили об умирающей девушке в прошедшем времени, причем только в подчеркнуто положительных тонах. С другой стороны, это все равно не приносило Деншеру желанного мира в душе, они слишком часто повторяли, что Милли изумительная. Восхищение было непременным, хотя он старался больше слушать и соглашаться, чем высказываться; его смущало, что от него ждали такого восторга по поводу Милли, какого он никогда на словах не высказывал в отношении Кейт. А та сидела рядом, как бы в стороне, и казалось, что ее вполне устраивал весь этот пафос, – она сидела, как соседка, присутствующая при семейном оплакивании и восхвалении покойного. И главным лейтмотивом разговоров было то, как бедняжка умирающая страстно хотела жить.

Тетя Мод упоминала – и Деншер прекрасно понимал ее – о поэтической жизни Милли, о том, что «могло бы быть», – при этих словах почтенная дама смахивала слезу. У нее были собственные представления об этих утраченных перспективах и общественной роли, которую могла бы сыграть Милли, если бы жестокая судьба не сломала ее жизнь. Но он не мог забыть, что у Милли были свои представления и мечты о будущем, и она страстно держалась за них, и именно от них она была безжалостно отсечена, – иногда ему представлялся романтический образ юной жертвы Французской революции, обреченной на гильотину, а пока отделенной тюремной дверью от всего, что ей дорого. Однажды, в момент холода и ужаса, он поделился этим образом с миссис Лаудер, но никакой смелости не хватало, чтобы признаться в том же в разговоре с Кейт. Милли рисовалась героиней, и тетя Мод признавала это. Они обсуждали Милли в том тоне, в котором о ней говорила миссис Стрингем, – как о принцессе.

В большой гостиной, перед камином, среди арабесков и херувимов, позолоты и множества деталей, освещенных мягким осенним вечерним светом, Деншер размышлял об утонченности Лондона и о его бесконечных сплетнях. Сплетни составляли существенную часть жизни на Ланкастер-гейт, и они могли быть не менее изысканными, чем серебристая завеса, чуть приподнятая и намекающая на тайны. Как будто кто-то осторожно листал книгу, переворачивая страницы после короткой паузы. Молодой человек был сдержанным, пассивным, он смутно ощущал широту мира вокруг и мучительно пытался не потеряться в нем. Он словно смотрел на себя со стороны и не всегда узнавал – лицо было его собственное, а манеры и чувства незнакомые. Постепенно он осознавал, что потерял совсем мало. В обществе миссис Лаудер он чувствовал, как много приобрел, – они обменивались безмолвными взглядами и научились угадывать мысли и намеки. С ним произошло нечто слишком важное и слишком сакральное, чтобы описать это словами. Он был прощен, принят, хотя не находил пока формы выразить все это новое. Но это требовало объяснений – фатальных для веры в него миссис Лаудер – того, что не так было в самой природе Милли. Они подошли к порогу, который вел в тишину и предполагал более глубокие и серьезные отношения, а потом вместе развернулись в другую сторону.

Для его тревоги конец недели стал своего рода кульминацией: как-то утром он проснулся с ощущением, что играет роль, против которой его самоуважение должно протестовать. На Ланкастер-гейт он не чувствовал себя преследуемым призраками прошлого, он был тих и безвреден; но степень приятия, одобрения его новой личности со стороны миссис Лаудер предстала перед ним как знак существенных перемен, как сигнал опасности. То, что он никогда не считал своей позицией, стало под ее влиянием чем-то само собой разумеющимся; полная безвредность ставила его в зависимое положение. Он подумал о таком важном принципе, как честность, и признал, что ее критерии для него сместились. Приближалось Рождество, но в этом году, как часто бывает в Лондоне, погода на Рождество была удручающе теплой, воздух пропитан влагой, свет казался сероватым, и огромный город выглядел опустевшим; в парке зеленела трава, щебетали птицы, прямые дорожки вели к подернутым дымкой видам и уединенным уголкам. В мыслях о жертвах и чести он вышел из дома и отправился на почту, чтобы отправить телеграмму, что тоже представлялось ему жертвой только потому, что это предполагало усилие. Этим усилием он был обязан ожидаемому сопротивлению Кейт, и потому он постарался, чтобы его телеграмма звучала как можно убедительнее. Он обращался к ее памяти об оставшихся в прошлом нежных часах, ведь сейчас его подруга стала загадочной и непонятной; все, что ему понадобилось, – мощный внутренний импульс и пара шиллингов. Позднее в тот же день он зашел в парк и задумчиво гулял по старым аллеям, обдумывая, не потратил ли деньги понапрасну. Он ждал – но ждал того, что уже прошло; Ланкастер-гейт был слишком близко, это было опасно, но она ведь и раньше подвергалась этой опасности. И потом – сейчас, при новых обстоятельствах, она рисковала гораздо меньше. Он мрачно оглядывался вокруг.

Наконец пришла Кейт, он уже почти отчаялся, кажется, она шла от Марбл-арк; но все же она пришла, это было важнее всего; отклик на его призыв читался и на ее лице, и это было намного приятнее расположения тети Мод. Она не ответила на его телеграмму, так что он боялся, что она ее не застала, он не хотел давить на нее, но очень нуждался в шансе поговорить наедине. Конечно, она знала, что у него были другие возможности, не подвергавшие ее опасности. И Деншер тоже понимал это, именно поэтому приготовился к объяснению, хотел сказать, как рад видеть ее, напомнить о более простых и счастливых временах. Был самый короткий день года, но по прихоти природы к моменту их встречи сияло солнце. Пятна света падали тут и там на траву между деревьями, на парковые стулья – они могли сесть, словно возвращаясь к тому старому свиданию на этом же месте. Он заметил отражение тех же чувств и воспоминаний на лице Кейт, пока та быстро шла к нему. Ее порывистость помогла ему обрести уверенность, и он в очередной раз подумал, как она невероятно красива. Он не раз переживал такое впечатление – словно никогда прежде не видел ее такой прекрасной. Такой момент случился вечером, за ужином у ее тети, когда он только что вернулся из Америки, такой момент изумления случился и в воскресенье две недели назад, когда он приехал из Венеции. Минуту или две он с потрясающей остротой ощущал всю глубину своего счастья.

Как бы то ни было, теперь между ними снова возник привычный контакт, тонкая связь, ослабевшая за последнее время. Постоянное присутствие миссис Лаудер оказывало на молодых людей действие намного более мощное, чем они предполагали. Кейт заметила и изящно показала ему это, она была серьезной и взволнованной, немного кокетливой. Конечно, все относительно, и некая тень лежала между ними; однако ее радость обнадеживала. Он чувствовал ее превосходство – и в этот зимний день отвага, сиявшая в ее глазах, подтверждала, что он добьется того, чего хочет. Он подождал, пока она приблизилась, взял за руку, и они пошли туда, где уже бывали и где чувствовали себя счастливыми. Она охотно откликнулась на это предложение. Она заговорила о том, что дома встречаться сложно, о том, как они страдают, и он соглашался, и они оказались в тихом месте, под огромным зимним деревом, к тому моменту, когда их волнение достигло предела.

– Мы затеяли ужасную игру и проиграли. Мы зависим только от себя, от наших чувств, и мы не должны больше ждать. Наш брак исправит все, что было неправильным, и поэтому я больше не в силах ждать. Мы должны только объявить об этом и сбросить груз с души.

– Объявить об этом? – спросила Кейт, словно не понимала, хотя слушала его внимательно, не выражая протеста или смущения.

– Мы можем пожениться завтра, если ты согласна, а потом объявим об этом, как о свершившемся факте. После этого ничто не будет иметь значения. Мы все сделаем правильно, и мы будем сильными. Потом мы будем удивляться собственным страхам, они покажутся нам ужасным безумием или дурным сном.

Она смотрела на него – она принимала его вызов, но от ее реакции у него пробежал по спине холодок.

– Мой дорогой, что с тобой случилось? – спросила она очень тихо.

– Я не могу больше выносить все это. Вот и все, что случилось. Во мне что-то сломалось, и потому я здесь.

Она сосредоточенно обдумывала его слова, но явно не понимала. Когда она заговорила, он почувствовал, что она старается быть предельно мягкой и доброй:

– Знаешь, я не понимаю, что изменилось. Мы так долго были вместе, нам было хорошо, и теперь ты хочешь бросить меня?

Он растерянно посмотрел на нее:

– Ты называешь это «хорошо»?

– Я бы назвала это прекрасным – для меня. И поэтому я здесь, но мне нужна более серьезная причина, дорогой, чтобы совершить сейчас нечто подобное. Я полагаю, что мы вели себя правильно по отношению друг к другу, я не хочу, чтобы мы сделали глупость.

Его охватило отчаяние – она стояла перед ним такая спокойная, такая непреклонная, и он не знал, как и чем тронуть ее, потому что она не понимала его и не хотела понять. У нее были свои причины, глубокие причины, сильное внутреннее чувство, и от этого ему стало дурно. Она улыбалась так странно и незнакомо:

– Конечно, если тебе что-то известно…

Но он даже не догадывался, что она имеет в виду, и смотрел на нее пустым горьким взглядом. Но и это не расстроило ее. Она продолжила:

– Я думаю, дорогой, что ты говоришь это из деликатности, но это слишком для меня. Впрочем, если ты хочешь рассказать мне, что ты узнал…

– И что же? – спросил он.

– Ну, в таком случае я сделаю все, как ты хочешь. Уверяю тебя, нам нужно лишь немного подождать. Я не прошу у тебя ни доказательств, ни обещаний. Я доверяю тебе.

Только теперь он понял – и его словно окатило ледяной волной.

– Я ничего не знаю.

– Совершенно ничего?

– Совершенно ничего.

– Я была бы рада объявить о браке завтра, сегодня, я бы пошла домой и немедленно сказала все тете Мод, если бы идея целиком принадлежала тебе. Я говорю об этом, дорогой, – она опять улыбнулась странно.

Он снова оказался в тупике. Страсть, так стремительно охватившая его с утра, растаяла, израсходованная понапрасну. Идея, которая принадлежала ему или не принадлежала, его неудача и ужас, который пришел на смену уверенности и ясности. Смесь чувств провоцировала гнев, который почти сразу обернулся холодной мыслью, которая вела еще дальше, снова в туман и неопределенность. Она, вероятно, почувствовала это и, поддаваясь собственному импульсу, шагнула к нему, положила руки ему на плечи, и он опустился назад, на один из прежних стульев, где они сидели на свидании давным-давно, и этим жестом предотвратила для него катастрофу. Потому что страсть его вернулась с прежней силой.

III

В парке в ответ на ее вызов он сказал, что с ним ничего не случилось и у него нет непосредственной причины для внезапного предложения. Но в течение нескольких дней – включая рождественское утро – он не раз возвращался к этой теме и понимал, что на самом деле все совсем не так. Кое-что с ним случилось, и после ночных раздумий он пришел к заключению, что если и не первостепенной, то важной причиной было его желание восстановить и укрепить отношения с ней. Он сказал это себе в одиночестве, в канун Рождества, сидя в собственной маленькой квартире, но он не сразу взвесил все возможные последствия. В последующие часы он тщательно обдумывал эти последствия, и они оказались весьма многочисленными. В темноте ночи время текло медленно, его разум и воображение, душа и сердце никогда еще не были так заняты. При столкновении с альтернативными вариантами он сперва испытал затруднение, а потом стал рассматривать их один за другим. Их невозможно было сравнивать напрямую, и перспективы рисовались ему словно монстры, обжигавшие его горячим дыханием и сверлившие огромными глазами. Он увидел картину целиком, только когда посмотрел прямо вперед, холодным рассудочным взглядом. Он долго лежал без сна на диване, не раздеваясь. Он видел, как умирал предыдущий день и как рождался новый, рождественский – серый, и он чувствовал себя обреченным. Здравый смысл подсказывал ему, что в активных действиях кроется опасность, и, вероятно, единственная его опора – простота и безыскусность. Прежде ему не приходилось делать серьезный выбор. Он принял ванну, позавтракал, но ощущение кризиса не покидало его, даже усиливаясь от бытовой заурядности жизни. Он оделся тщательнее обычного, как будто собирался в церковь, и вышел из дома в теплый и хмурый рождественский день. Теперь ему казалось, что он ничего не может сделать. Следует отметить, что первоначально он не планировал стучаться в двери к сэру Люку Стретту, но рассуждение привело его именно туда. Сначала он обдумывал другой вариант, подгоняемый нетерпением и тревогой, но потом решил взять себя в руки и найти компромиссное решение, даже если оно будет поспешным. Он не брал кеб – к тому же свободных экипажей по дороге не попадалось. Площадь, на которой стоял дом сэра Люка, находилась довольно далеко, и ему пришлось идти пешком. Он воспользовался этим временем, чтобы еще раз обдумать ситуацию и проверить свои ночные размышления. Перед домом сэра Люка, когда Деншер добрался туда, стоял экипаж – при виде его сердце молодого человека подскочило, и он остановился на мгновение, чтобы успокоиться. Пауза затянулась, и он успел присмотреться. Надо полагать, в такой день и в такое время перед домом стоял собственный экипаж сэра Люка, и это означало, что доктор мог вернуться. А это приводило к другому выводу, от которого у Деншера и перехватило дыхание. Еще больше, чем увидеть Кейт Крой, он хотел сейчас узнать, кто только что прибыл из Венеции. Он хотел услышать голос доктора, узнать от него последние новости. Но когда он подошел ближе, оказалось, что это экипаж миссис Лаудер, а кучер на козлах – тот самый, которого Деншер не раз видел у дома на Ланкастер-гейт в ожидании хозяйки. Остальное было очевидно: миссис Лаудер решила проявить инициативу и узнать новости. И сейчас она в доме сэра Люка, и это означает, что он все же вернулся.

Это предположение заставило Деншера снова помедлить, и пока он ждал, ему пришла в голову еще одна мысль. На него давили со всех сторон, и если Кейт давила на него, чтобы быстрее получить информацию, она могла приехать к доктору вместе с тетей. Она могла сейчас сидеть в экипаже – это весьма вероятно, и надо заглянуть в его окна. Не здесь и не в такой момент хотел он ее встретить, но если она здесь, он не должен делать вид, что ее нет. В следующий момент он заметил, что если кто-то был внутри, то точно не Кейт Крой. Он был шокирован, осознав, что человек в экипаже – тот самый, который оскорбил его, демонстративно не раскланявшись в венецианском кафе. Большая витрина «Флориана» была менее туманной, чем окошко экипажа, и лондонский зимний воздух сильно искажал образы, но они вполне могли видеть друг друга даже теперь. Деншер быстро опустил взгляд и резко отвернулся, даже обрадовавшись возможности ответить жестом отказа от приветствия. Он поднялся по лестнице к дому и позвонил в колокольчик, почти физически ощущая взгляд в спину. Его удивило, что лорд Марк не выглядел больше ни униженным, ни разочарованным. И Деншер не мог не думать о нем как о друге той, кого он считал расположенной к себе. Он занимал то место в экипаже, на котором молодой человек ожидал увидеть Кейт, и это было очень важно. Тем временем дверь перед ним открылась, и на пороге стояла миссис Лаудер. Она была величественной и уверенной, и она умела быстро оценивать обстановку, так что мгновенно поняла, что Деншер видел лорда Марка в ее экипаже. Решительным голосом она отдала распоряжение дворецкому сэра Люка, желая удалить его со сцены:

– Я все скажу мистеру Деншеру, вы можете не ждать! А затем шагнула вперед, на площадку перед дверью:

– Он прибывает завтра рано утром. Я не могла узнать раньше.

– Конечно, – кивнул Деншер просто. – Я готов все выслушать. По дороге на Ланкастер-гейт.

– Как мило с вашей стороны. – Он заметил, что ей понадобилось небольшое усилие, чтобы удержать улыбку.

Сочетание всех слов и жестов дало ему ясное понимание происходящего, и он испытал к ней едва ли не жалость.

– Значит, вы получили письмо? – спросила она, и он прекрасно понял, что она имеет в виду.

– Да… письмо.

– Наша дорогая голубка, как называет ее Кейт, сложила свои чудесные крылья.

– Сложила, – эхом отозвался он.

Он чувствовал боль, но постарался принимать все как есть, и она явно оценила его способность к самоконтролю.

– Или раскинула их гораздо шире.

– Может быть, и так.

– Для полета – я верю, для большего счастья.

– Именно так, для большего, – повторил Деншер, но на этот раз взгляд его предупреждал, что не стоит идти дальше.

– Конечно, вы ждете более точных новостей, – сказала она более сдержанно. – Мы узнали поздно вечером, иначе я, наверное, сообщила бы вам. Но вы поедете ко мне? – спросила она.

Он немного подумал, краем глаза видел он и окошко экипажа. Это нарочитое «ко мне» звучало словно трубный глас в сыром воздухе. Он смотрел на окно экипажа, на силуэт человека внутри, на собеседницу, которая в этот момент казалась лицемерной.

– Вы будете одна?

Он чувствовал, что силы на исходе и ему нужен настоящий разговор, настоящий собеседник. Предыдущая ночь и долгие размышления иссушили его.

– Совсем одна, – спокойно ответила она. – Иначе и быть не может. Все это слишком, слишком сильные чувства, – она протянула ему руку. – Дорогой друг, дорогой друг! Вы не согласитесь поужинать со мной тет-а-тет в этот рождественский вечер?

Это отодвигало разговор на несколько часов, и это его успокоило, хотя ее предложение озадачило его. Но не стоило терять осторожность.

– Можно я отвечу вам чуть позже?

– О, конечно! Поступайте, как вам подскажут чувства и обстоятельства. Можете даже не посылать мне записку. Просто имейте в виду, что сегодня я буду дома одна.

Теперь, по крайней мере, он имел полное право спросить:

– Без мисс Крой?

– Без мисс Крой, – ответила она. – Мисс Крой встречает Рождество с другими членами своей семьи.

Он почти испугался:

– Вы хотите сказать, что она покинула вас?

Тетя Мод кивнула с понимающим видом, и он подумал, что за все время знакомства с этими двумя дамами никогда не отдавал себе отчет в существующем напряжении, в состоянии кризиса или чем-то подобном между ними, и это служило доказательством того, как уверенно и умело Кейт прокладывала курс. Но сейчас выражение лица миссис Лаудер красноречиво демонстрировало контраст между внешним спокойствием и внутренним недовольством и напряжением. Мирное настроение, которое владело ей пару дней назад, когда он видел ее в прошлый раз, исчезло; что-то изменилось, постоянная дипломатия Кейт перестала работать, или вмешательство лорда Марка опять привело к нарушению баланса, он не знал. Он вдруг подумал, что талант к жизни может выражаться и в разрыве отношений; тетя Мод страдала, отметил он, скорее от напряжения, чем от удара. Все это промелькнуло в его голове обрывочно и торопливо, а дама уже говорила:

– Она поехала вчера утром – и не без моего одобрения. Я не упоминала ее сестру, миссис Кондрип, она живет в Челси. Другая моя племянница и ее дела – если можно их так назвать – источник сплошных огорчений и неприятностей. Но Кейт приглашена. Я подумала, что это отвлечет ее от ужасных обстоятельств, которые мы все так тяжело переживаем.

– Но она с вами не согласна?

– Не согласна. А вот когда Кейт перестанет соглашаться с вами…

– О, могу себе представить.

Кажется, он достиг пределов лицемерия, и немного больше, немного меньше – уже не имело значения. Кроме того, ему нужно было знать. Перемещения Кейт, если он о них не знал, сбивали с толку, а это порождало страх и подозрительность.

– Надеюсь, вы не считаете, что все так плохо.

– Нет, не плохо – просто невыносимо вульгарно.

– О! – сказал Мёртон Деншер.

Горечь миссис Лаудер была ему не вполне ясна, однако смена предмета внимания приносила облегчение.

– К сожалению, источник их проблем – ужасный отец.

– О! – снова сказал Деншер.

– И что хуже всего – он приходит к Марианне, и Марианна умоляет о помощи.

Деншер пытался понять, о чем речь, любопытство заставило его пуститься в расспросы.

– Приходит за деньгами?

– О, конечно, и за деньгами тоже. Но в этом благословенном сезоне он пришел к ней в поисках убежища бог знает от чего. И сейчас этот негодяй там. И Кейт с ними. Такое вот у нее Рождество, – миссис Лаудер спустилась по ступеням. – Но зачем говорить о наших бедах? Приходите, если сможете.

Он слабо улыбнулся:

– Спасибо. Если смогу.

– А теперь осмелюсь спросить: вы пойдете в церковь? Она спросила это с добрыми намерениями, как жест поддержки и дружеского расположения, не слишком задаваясь вопросом, пойдет он или нет. Он это уловил и ответил непринужденно:

– Почему бы и нет? Думаю, да. – И когда кучер открыл перед ней дверцу экипажа, откланялся и пошел прочь.

Он слышал, как захлопнулась дверца, как скрипнули колеса и тронулся с места экипаж, направлявшийся в противоположную сторону.

На самом деле ему было все равно, куда идти, минут десять он брел наугад в южном направлении. Как он позже понял, инстинкт вел его независимо от разума. Он следовал за Кейт, она владела его эмоциями. Ее сложности в описании тети Мод звучали ужасно – разве не превосходили они в тысячу раз его собственные? Он подумал, что, между прочим, солгал миссис Лаудер, – почему-то ему стало легче от этого, хотя никакой необходимости в этой лжи не было. В какую церковь он пойдет? В какую еще церковь в его состоянии? Но потом ему вдруг захотелось оправдать сказанное, чтобы оно не оказалось пустословием. Он шел по Бромтон-роуд и решил заглянуть в церковь неподалеку. Для этого надо было свернуть в сторону и пройти немного по другой улице. Он толкнул дверь и оказался на великолепной службе – церковь была полна, сверкала огнями, алтарь празднично украшен, звучал орган, и голоса певчих разносились под сводами. Это никак не соответствовало его настроению, но само несогласие это делало возможными и достижимыми самые невероятные вещи. Короче говоря, церковь неожиданно исправила то, что в нем было повреждено.

IV

Сумерки сгустились рано, и к этому времени он оказался у дверей миссис Кондрип. Из церкви он пошел в клуб, не желая оказаться в Челси в обеденное время, – он предпочитал поесть самостоятельно. Справился он с этой задачей не слишком удачно; в клубе он уселся в полутемной библиотеке, где никого не было, прикрыл глаза и около часа дремал, наверстывая упущенное ночью. Однако сначала он написал короткую записку и в рождественском безлюдье с трудом отыскал посланца, чтобы ее доставить. Он хотел, чтобы ее передали из рук в руки, поэтому подробно наставлял, как это сделать, тем более что посыльный по каким-то причинам не мог вернуться и отчитаться об ответе. Когда в четыре часа Деншер предстал перед Кейт и миссис Кондрип в маленькой гостиной, он с облегчением обнаружил, что записка была доставлена. Она ждала его и приготовилась, как смогла. Положение ее было ясно с первых минут его визита; его поразила разница между этим домом и средой с тем миром, в котором он привык ее видеть. Они встречались по большей части в величественных и роскошных местах: в амбициозном доме ее тети, под кронами Кенсингтонского парка, под расписными сводами Венеции. В той же Венеции он смотрел на нее посреди великолепной площади Сан-Марко, а затем в своих бедных комнатах, неказистость которых скрашивала их почтенная древность. Но интерьер миссис Кондрип, даже при самом благожелательном взгляде, казался гротескно неподобающим. Бледная, мрачная и очаровательная, она явилась ему утонченной незнакомкой – словно он впервые встретил ее на улочке Челси, и это стало лучшим из странных случаев в жизни. Но, как ни странно, через три минуты он уже чувствовал не ее, а себя незнакомцем.

Странность отчасти зависела – это понимание приходило к нему короткими вспышками – от общего несоответствия узкой комнаты и массивной мебели. Предметы, украшения, вероятно, были для сестер реликвиями, обломками прежнего мира – они напоминали миссис Кондрип о счастливых днях. Окна были плотно занавешены изобильными драпировками, диваны и столики стояли плотно друг к другу, камин поднимался до потолка, на котором красовалась большая люстра с цветочными элементами, ниспадающими едва ли не до пола, везде виднелись памятные вещи из прежнего дома, образующие многочисленные нити, связывающие с несчастной матерью хозяйки дома. Каково бы ни было качество этих элементов, Деншер воспринимал их как бесконечное нагромождение, неуклюже блокирующее неяркий зимний свет, скопление уродливое и чудовищное. Предметы не адаптировались к пространству, не допускали компромисса, они выпирали, подавляли и ужасали безвкусицей. Кейт в этом интерьере выглядела иначе, хотя это не было новым впечатлением, скорее, напоминанием о чем-то, что Деншер подмечал ранее. Игра воображения и ощущение ее нервозности вызвали у него острую жалость к ней – совсем не то чувство, которое он испытывал с утра; однако ему стало легче. Он мог бы даже жить в таком месте, но не смог бы принять все эти усложнения, оставался бы здесь чужим. Его естественный, абсолютный дом будет по-своему не менее странным и невозможным, чем этот, но, безусловно, не таким перегруженным. Кейт должна быть совсем не тем человеком, которого он представлял себе, если не чувствует отчуждения от этой обстановки, и эта мысль придавала ему и уверенность и неопределенность. Если бы он хотя бы на мгновение представил ее чужой, то откуда взялось бы ощущение близости и взаимопонимания?

Она зажгла высокие свечи на каминной полке, теперь были использованы все источники света, включая каминный огонь, и он отчетливо видел ее скованность и сухость, не сочетающуюся с предполагаемым теплом и сердечностью Рождества. В записке он ничего не сообщал ей, только попросил о встрече как можно скорее; но с первого взгляда он понял, что его настойчивость и торопливость многое ей сказали.

– Я сегодня коротко разговаривал с миссис Лаудер, но не спросил ее, сообщила ли она тебе новости; но я предполагаю, что она это сделала. Я был потрясен и потому поспешил сюда.

– Да, все вышло внезапно, – в свете камина и свечей она выглядела особенно тонкой и изящной, руки ее лежали на коленях, лицо было серьезным и печальным.

Он рассказал о встрече у порога дома сэра Люка Стретта.

– Она ничего мне не сообщила.

– Она получила телеграмму от миссис Стрингем прошлым вечером. Но мне наша бедная дама не телеграфировала. Все случилось вчера, и сэр Люк немедленно выехал в Лондон. Он должен прибыть завтра утром. Я полагаю, миссис Стрингем останется, чтобы решить практические вопросы.

Она смотрела на него растерянно:

– А сэр Люк тебе не присылал телеграмму?

– Нет. Мне никто ничего не сообщал.

Ему не хотелось развивать эту тему, потому что дальше возникал вопрос: откуда он вообще узнал о событии?

– А ты не хочешь поехать к ней – к миссис Стрингем? Хотя бы в этом отношении он был совершенно уверен.

– Нет. Она там одна, но она энергичный и способный человек. Кроме того… – он осекся.

– Кроме того, у нее есть Эудженио? Да, конечно, я помню его.

Она старалась говорить мягко и не ранить его чувств, и он не мог не оценить этого.

– Его трудно забыть, и не без оснований. Он имел для нее огромную ценность. Но я полагаю, что прибудет кто-то из Америки, – сказал он.

На это Кейт могла ответить:

– О да, там есть некий джентльмен, управляющий ее делами, – миссис Стрингем упоминала его в одном из писем.

– А мне о нем сказала твоя тетя – не сегодня, в прошлый раз, когда я ее видел. Значит, миссис Стрингем уже обратилась к нему.

Они помолчали, потом Кейт задала тот вопрос, которого он давно ожидал:

– Но если тебе никто не телеграфировал, почему сегодня утром ты пошел к сэру Люку?

– Есть еще кое-что, я именно поэтому так хотел тебя увидеть. Но дай мне пару минут. Так странно видеть тебя здесь, – он сделал паузу, она молчала; он встал и прошел к камину, чтобы собраться с мыслями, потом взглянул на нее: – Тебя привели сюда какие-то неприятности?

Он достаточно заинтересовал ее, но все же она настаивала на своем:

– Ты имеешь в виду, что пока она умирала…

– Я вот что хочу сказать: мое решение пойти туда созрело за прошедшую ночь, я много думал, до самого утра, – он улыбнулся, но печально.

– Ты не хотел приходить? – она слегка нахмурилась.

– Было бы слишком просто, дорогая, если бы существовал один прямой путь, без альтернативы. Или если бы что-то зависело от моего желания. Скорее, стоит думать о том, что надо делать, что приведет к наилучшим последствиям. Эта мысль не делает меня счастливым, но она важна.

Она была озадачена:

– Ты выглядишь расстроенным. Или тебе плохо?

– О, со мной все в порядке!

– Ты ненавидишь то, что тебе приходится делать.

– Моя дорогая, ты все упрощаешь, – он говорил это вполне серьезно. – На самом деле все совсем не просто.

Она задумалась.

– Конечно, я не могу знать, что с тобой, не имея никакого ключа, – в голосе звучало некоторое нетерпение. – Как я могу угадать? – поскольку Деншер не отвечал, она продолжила: – Ты еще не решил, что делать.

Она сказала это с нежностью, и он не сразу нашелся, как ответить.

– О нет – решил. Особенно теперь, когда увидел тебя здесь.

– Ужасное место, не правда ли? – спросила Кейт.

Это замечание заставило его вернуться к прежнему вопросу:

– Ты приехала сюда из-за каких-то неприятностей?

– О, это слишком долгая история. Не принимай во внимание ни то, что я здесь, ни сам дом, во многом это часть меня, моего прошлого. В конце концов, если ты попадешь в беду, я без колебаний приду тебе на помощь.

– Дорогая моя, я не сомневаюсь! Полагаю, я в беде, наверное, так и есть, – он заявил это с внезапным чувством огромной простоты, непривычным и пугающим.

– Это нечто по-настоящему ужасное?

– Ну, – медленно проговорил он, – ты скажешь, если сочтешь мою идею ужасной…

Он произнес это так медленно, что она снова нахмурилась.

– Ужасной? – она нетерпеливо рассмеялась. – Откуда я могу знать, если ты мне ничего не объясняешь?

Он оказался перед необходимостью перейти к тому, что было самым трудным и важным. Он прошелся туда-сюда, засунув руки в карманы, и вспомнил, как ходил так же по комнате в Венеции во время разговора со Сьюзан Шепард. Кейт с напряжением следила за ним, не понимая, чем может ему помочь. Впрочем, нынешняя ситуация была проще, чем та, венецианская.

– Это произошло не в последние дни, судя по почтовой марке, она написала это некоторое время назад… – он замолчал, взглянул на Кейт, словно надеялся, что она его понимает.

– Она написала перед смертью? – догадалась Кейт. – Разве мы уже не согласились с тем, что она совершенно ни на кого не похожа?

– Да, совершенно ни на кого не похожа, – отчетливо повторил он.

Кейт, которая по-прежнему неподвижно сидела в кресле, подняла брови:

– И как повлияло на обстоятельства то письмо?

– Не так уж много. Она написала его сама – я узнал ее почерк.

– Ты так хорошо знаешь ее почерк?

– О, отлично.

Его тон задел ее:

– Ты получил от нее много писем?

– Нет, только три записки, – он посмотрел ей прямо в лицо. – И очень-очень короткие.

– Неважно, сколько их было. Иногда трех строк хватает, чтобы текст стал незабываемым.

– Я помню, что она писала, но я видел ее почерк и в других случаях. Еще до поездки в Венецию ты мне однажды показывала ее письмо к тебе. А потом она кое-что копировала для меня.

Кейт улыбнулась:

– Я не спрашиваю тебя о таких подробностях. И что же – почерк у нее обычный или нет?

Деншер ответил так же иронично:

– Он прекрасен.

– Да-да, конечно – прекрасен. Мы ведь все знаем, что она невероятное совершенство. Во всех отношениях.

Она ждала, что он скажет больше, но он снова отвернулся и смотрел в единственное окно гостиной, занавеси которого не были задернуты. Он смотрел на туман, сквозь который смутно виднелся свет фонаря, где-то посреди заурядной лондонской улочки, и вспоминал вид на Большой канал и разговор с миссис Стрингем. Он не знал, как рассказать Кейт обо всем, что его мучило, что-то внутри него сопротивлялось. Но Кейт ждала его объяснений, минуты тянулись, наконец, она не выдержала напряжения:

– Что ты получил вчера вечером?

Он развернулся к ней:

– Я пришел с Флит-стрит раньше обычного и нашел письмо среди прочих. Но оно сразу привлекло мое внимание. Я сразу понял, от кого оно.

Она внимательно слушала, потом заметила:

– Ты говоришь так, словно не стал открывать его.

– О нет, я его открыл.

– Оно у тебя с собой?

– Конечно.

– Ты принес его, чтобы показать мне?

– Да.

Она расслышала в его голосе усмешку, и это было не менее странно, чем все остальное в его поведении. Ей не хватало терпения ждать, пока он продолжит.

– А теперь ты не уверен, стоило ли это делать? – спросила она с улыбкой и в этот момент показалась ему похожей на ребенка. – Но ты так и не сказал, что в этом письме. Или ты хочешь сказать, что сам не читал его?

– Я не читал.

Она уставилась на него в изумлении:

– И ты хочешь, чтобы я тебе помогла в этом?

– Есть кое-что, о чем ты мне не сказала тогда.

– Когда именно?

– При первой встрече, в воскресенье, когда я вернулся из Венеции. Что он делал у нее утром так рано? Что его вообще связывает с ней?

– О ком ты говоришь?

– О лорде Марке, конечно. Что у них общего?

– С тетей Мод?

– Да, дорогая, и с тобой. Это более или менее одно, и именно об этом ты умолчала при той встрече, когда я спрашивал тебя.

Кейт попыталась вспомнить тот день:

– Ты ничего меня об этом не спрашивал.

– Я спросил тебя, когда ты в последний раз видела его, – я имел в виду до его второго визита в Венецию. Ты не ответила, но я был занят более важными вещами, поэтому упустил это. Но факт остается фактом, дорогая, ты знаешь, что мне не сказала.

Из всего, что он сказал, Кейт отреагировала прежде всего на два момента.

– Я не сказала? И ты упустил? – она холодно взглянула на него. – Ты говоришь так, словно я что-то скрываю от тебя!

– Ну, понимаешь, ты ведь и сейчас не отвечаешь, – настаивал Деншер. – Все, что я хочу знать, существует ли связь между его действиями, которые оказали на нее шоковое влияние и практически ускорили конец, и его прежними планами на твой счет. И вообще – как он мог узнать, что мы помолвлены?

V

Кейт медленно встала, это было ее первое перемещение с того момента, как она зажгла свечи и села в кресло.

– Ты хочешь обвинить меня в том, что я ему об этом рассказала?

Она не возмущалась, скорее, она была в ужасе – и он немедленно отреагировал на это.

– Дорогая моя, я не пытаюсь ни в чем тебя обвинять, но мне мучительно все это, и я не понимаю. Какое отношение имеет к нам этот негодяй?

– И в самом деле какое? – отозвалась Кейт.

Она покачала головой, словно пыталась что-то вспомнить, собраться с мыслями. Это движение, эта попытка найти ответ вызвали у него волну нежности и тепла, волну, которая смыла следы подозрений и отчужденности. Она стояла рядом, так что ему захотелось поцеловать ее. Он не решился сделать это, но заговорил теперь ласково:

– Что он мог делать в десять утра в рождественский день в экипаже миссис Лаудер?

Кейт выглядела удивленной:

– Она не сказала тебе, что он у нее остановился?

– На Ланкастер-гейт? – теперь удивился Деншер. – Остановился? И с каких пор?

– Он приехал к ней вчера, как раз перед тем, как я вышла из дома, – и она быстро добавила, подчеркивая аномальность этого события: – Это случайность, тетя Мод решила провести Рождество в городе, но вообще в этом нет ничего невероятного. Мы не уехали, остались в Лондоне, потому что ждали вестей из Венеции, и в дом постоянно приходили какие-то гости.

– Вы остались из-за того, что думали про… Венецию?

– Ну, конечно. А почему же еще? И еще немного потому, что тетя Мод думала про тебя.

– Как это мило с ее стороны. Но вот о ком думал лорд Марк, приезжая к вам?

– Он был в Лондоне. Это для него обычное дело. У него есть тут квартира, но недавно он ее очень удачно сдал в аренду. Он признался, что крайне стеснен в деньгах, так что вынужден был воспользоваться этой возможностью, несмотря ни на что.

– Несмотря на что?

– Ну, не знаю. Несмотря на то что предполагается, что он не озабочен такими вещами.

– Попытками заработать деньги?

– Попытками экономить. Очевидно, что он вынужден делать то, к чему не привык. Он признался в этом тете Мод и искал место на пару дней, а она с большим сочувствием относится к людям, попавшим в затруднительное положение, так что предложила ему пожить на Ланкастер-гейт, прежде чем – как все общество – уехать в загородный дом. Я думала, что он уехал к себе в Мэтчем еще вчера. По крайней мере, тетя Мод говорила именно так.

– Ты поэтому уехала оттуда?

– Да, по крайней мере, его присутствие было одной из причин.

– А другие?

– Это не так важно, они связаны с этим местом, это совсем о другом. Но я рада, что я здесь! Но если ты говоришь, что он еще не уехал в Мэтчем… возможно, он уедет сегодня к вечеру. Но что кажется мне наиболее вероятным, и это было бы на него очень похоже, ему просто не с кем было провести Рождество, и потому он ухватился за предложение тети Мод. Она не особенно этому рада – просто был такой день, она ему посочувствовала. Но я не хочу гадать, что там у них происходит.

Повисла пауза. Кейт смотрела на него серьезно и прямо, и у него не было оснований сомневаться в ее искренности. Они были совсем близко, повинуясь импульсу, он положил руки ей на плечи, притянул к себе, нежно прижал. Затем он склонился и поцеловал ее в щеку. Потом он отпустил ее, и она замерла, неподвижная, словно статуя. Впрочем, это не помешало ей проявить снисходительность и позволить ему этот жест. Она вернулась в кресло и сказала:

– Я пыталась распределить точно во времени события, которые происходили, пока ты был в Венеции. То есть вспоминала, когда я говорила с ним. Точнее, он говорил, а я слушала.

– Вот оно что!

– Ну, если тебе угодно выражаться столь изящно. Он настаивал на встрече, я отказалась. Теперь я сожалею. Может, я бы дала ему ответ, который удержал бы его от поездки?

Он задумался:

– Ты знала, что он поехал в Венецию?

– Нет. Но сомневаюсь, что я могла бы его остановить. Надеюсь, теперь я удовлетворила твое любопытство и мы вернемся к остальному.

– Конечно, – мягко ответил Деншер. – Вернемся к остальному, но потом внезапно сказал: – Он что-то видел. Он просто догадался и предположил.

– Если ты имеешь в виду, что он, к несчастью, единственный человек, которого нам не удалось обмануть, не могу спорить с тобой.

– Нет, конечно, нет. Но почему он, к несчастью, единственный? Он не так уж умен.

– Очевидно, достаточно умен, чтобы увидеть загадку, заметить нечто необычное и сделать выводы насчет моего отношения к тебе. А дальше – просто догадка. Но сейчас важнее, что будет думать обо всем этом тетя Мод. И не забывай, что он наблюдал не только за мной, но и за тобой.

– Вероятно. Но когда я уехал в Венецию, а потом остался там, как ему это удавалось?

– Ты был в Венеции – и это наводило его на размышления. Он мог увидеть в этом обман.

– Несмотря на миссис Лаудер?

– Нет, теперь уже не сказать, что «несмотря на миссис Лаудер». Перед тем, что ты называешь его вторым визитом, тетя Мод ни в чем его не убеждала, и мой отказ встретиться не играл особой роли, но вернулся он из Венеции глубоко убежденным. Я имею в виду, что это произошло после его разговора с Милли. Это Милли убедила его.

– Милли? В чем? – в изумлении эхом отозвался Деншер.

– В твоей искренности. В том, что ты любишь ее. – Он резко развернулся к окну. – По возвращении лорда Марка, – продолжала Кейт, – тетя Мод услышала от него это. Вот почему она теперь так хорошо тебя принимает.

Он молча смотрел в темноту и туман за окном.

Теперь все было сказано. Это была суровая и горькая правда, и она никому из них не давала решений и не указывала пути дальше. Они молча смотрели друг на друга, с трудом осознавая всю тяжесть этой правды. Как будто внезапно они столкнулись с угрозой, что любое слово может оказаться неверным и разрушительным. У Деншера был один выход: он достал записную книжку из кармана и вынул из нее письмо, и она перевела глаза с его лица на этот документ. Он инстинктивно отвел руку с письмом назад. Потом он заговорил совсем не так, как прежде:

– Со слов миссис Лаудер я понял, что твой отец в этом доме?

– В доме, да. Но нам незачем опасаться вторжения. Он в постели.

– Он болен?

Она печально покачала головой:

– Папа никогда не болеет. Он уникум.

– Я могу помочь тебе с ним?

– Да, – спокойно ответила она. – Тем, что ни для него, ни для Марианны не будем твой визит представлять как важное событие.

– Понятно. Им отвратительна мысль встретиться со мной. Я не смогу больше сюда прийти?

– Нет, не сможешь.

– И уйти мне следует чем раньше, тем лучше?

Его слова расстроили ее.

– Не заставляй меня сегодня говорить дурные слова. Мне хватает бед и без этого.

– Я знаю, знаю! – его голос звучал почти умоляюще. – Я не хочу причинять тебе неприятности. Когда он приехал сюда?

– Три дня назад, после отсутствия длиною более чем в год, после того как он, казалось, забыл о существовании Марианны, отец прибыл в таком состоянии, что прогнать его было невозможно.

Деншер помедлил.

– То есть он в нищете…

– Нет, не настолько, что ему нечего есть. Он выглядит отлично, как всегда. Но он… как бы сказать точнее… в состоянии ужаса.

– Ужаса перед чем?

– Я не знаю. Кого-то, чего-то. Он говорит, что хочет покоя. Но его покой ужасен, – ей было мучительно трудно все это говорить.

– Что он делает?

– Плачет, – сказала Кейт после короткого колебания.

– Что с ним случилось?

Она встала, снова оказавшись прямо перед ним. Она заметно побледнела и проговорила:

– Если ты любишь меня… прошу… не спрашивай меня про отца.

– Я люблю тебя. Я здесь, потому что люблю тебя. И это я принес, потому что люблю тебя, – он показал письмо, которое по-прежнему держал в руке.

– Ты не сломал печать!

– Если сломаю, узнаю, что там внутри. Я принес, чтобы ты сломала печать.

Она смотрела на него очень серьезно, не протягивая руки к письму.

– Сломать печать на письме, которое она послала тебе?

– Именно так, потому что оно от нее.

– Не понимаю. Ты доверяешь своему инстинкту? Тебе не нужно читать? И доказательство тебе не нужно.

Деншер воспринял ее слова как своего рода обвинение, но он был готов к этому.

– Да, это можно назвать инстинктом. Мне пришла эта мысль во время долгой бессонницы, прошлой ночью. Сейчас самое время, – он протягивал конверт.

– Потому что Рождество?

– Потому что Рождество.

Кейт усмехнулась.

– Сезон даров! – а поскольку он промолчал, добавила: – Оно написано, когда она еще могла писать, а потом лежало до нужного времени?

Он промолчал, и она кивнула:

– Я не могу сломать печать.

– Ты категорически отказываешься?

– Категорически. Никогда. Я знаю и так.

– И что же ты знаешь? – спросил он после паузы.

– Она заявляет, что делает тебя богатым.

На этот раз он молчал гораздо дольше:

– Оставляет мне состояние?

– Ну, не все, потому что оно огромное. Но достаточно много денег. И мне все равно сколько, – она снова улыбнулась холодно и странно. – Я ей доверяю.

– Она тебе об этом сказала?

– Нет! – Кейт вспыхнула. – Было бы нечестно с моей стороны обсуждать это с ней.

Деншер не мог не поверить ей, он стоял с письмом в руке, мучительное чувство вины отпустило его.

– Со мной ты честна, Кейт. И поэтому я хочу, чтобы ты видела… видела то, что я считаю священным.

Она слегка нахмурилась:

– Не понимаю.

– Я хотел бы показать, что достоин этой жертвы.

– Какой жертвы?

– Твоей восхитительной жертвы. В Венеции ты совершила поступок поразительной щедрости.

– И поэтому ты предлагаешь мне этот документ в качестве вознаграждения?

Он помедлил.

– Это все, что я могу сделать, чтобы показать тебе свое отношение.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Дорогой, ты просто боишься самого себя. Возьми себя в руки. Ты причиняешь себе вред, – она внимательно посмотрела на него и спросила: – Ты абсолютно уверен, что хочешь, чтобы я взяла его?

– Абсолютно уверен.

– И я могу сделать с ним все что угодно?

– С одним условием: его содержание должно остаться между нами.

Она поколебалась, прежде чем ответить:

– Доверься мне.

Принимая от него священное послание, она посмотрела на изящный почерк Милли на конверте, затем сказала:

– Держать его в руках – уже означает знать.

– О, это я знаю! – воскликнул Мёртон Деншер.

– Если мы оба… – она повернулась к камину и быстрым жестом кинула конверт в огонь. Деншер вздрогнул и чуть не перехватил ее руку, но в последний момент сдержался. Он лишь наблюдал, как горела бумага. Потом они посмотрели друг другу в глаза.

– Ты получишь официальную информацию из Нью-Йорка, – сказала Кейт.

Два месяца спустя, когда он и вправду получил уже сведения из Нью-Йорка, она пришла утром в его квартиру – совсем не так, как в Венеции, по его настойчивой просьбе, а по собственной воле, а также из-за послания, которое она получила. Это была записка от Деншера и приложенное к ней письмо от известной американской юридической фирмы, которая отвечала за исполнение завещания Милли Тил. Представитель той же фирмы, джентльмен с южным акцентом, непосредственно перед смертью девушки приехал и поддержал миссис Стрингем. Документ, полученный Деншером, в сухой форме выражал то, что осталось не прочитанным в ее письме, сгоревшем в маленьком камине вульгарной квартиры в Челси. После этого они расстались, а когда встречались, картина эта возникала у них в воспоминаниях, пусть и в новом свете, но интенсивность ее не ослабевала. Они встречались не слишком часто, несмотря на то что в январе и феврале это было совсем легко. Кейт оставалась у миссис Кондрип с разрешения тети, и это было загадкой для Деншера, которого продолжали приглашать на Ланкастер-гейт.

– Это ее идея, – пояснила миссис Лаудер так, словно идея эта ей самой не нравилась, хотя он так не думал. – Я привыкаю обходиться одна, а она пускай приведет голову в порядок. С нее довольно, она скоро устанет от всего, что там происходит. Но она слишком гордая, чтобы вернуться без специальной причины, если не считать за причину ее отвращение. Она называет это каникулами, которые она проводит по-своему, – раз в год даже у горничной бывают каникулы, так она говорит. Не думаю, что она скоро захочет повторить этот эксперимент. Кроме того, она ведет себя достойно, часто заходит, по крайней мере, если я позову. Вообще последние год или два она молодец, я не жалуюсь. Она, бедняжка, и вправду такая, что можно только надеяться. Но вы же умный человек, вы и сами все знаете.

После Рождества Деншер появлялся под кровом миссис Лаудер с большими перерывами. Но все же после поездки в Венецию у них установились стабильные отношения, хотя характер их оставался неясным. Его настигло горе от потери, и общение с миссис Лаудер давало некоторый выход чувствам – пусть даже в сухой и сдержанной форме. В какой-то момент речь шла о том, что миссис Стрингем, сопровождаемая в Америку заботливым эскортом, задержится в Лондоне и остановится в доме давней подруги, предполагалось, что она будет нуждаться в особом внимании. Однако эта опасность миновала, и единственный человек, который в этот момент был для Деншера по-настоящему ценным собеседником, отплыл на запад из Генуи. В итоге он ограничился письмом к ней, чувствуя, что смерть Милли совершенно его сокрушила, и выносить молчание, которое они хранили по обоюдному согласию, казалось ему теперь слишком тяжело. Она дважды писала ему из Венеции, затем еще два раза из Нью-Йорка. Последнее из четырех писем пришло той же почтой, что и юридический документ, который он переслал Кейт. Его переписка с компаньонкой Милли стала важной частью его жизни, но среди свежих мыслей была идея, что не стоит рассказывать о ней Кейт. Она ни о чем его не спрашивала, никаких «не слышал ли ты…» – так что ему не приходилось лгать. Он счел это за благо, потому что ему нравился этот маленький секрет. Он представлялся Деншеру небольшой скалой посреди бурных волн, среди безграничного серого простора. Они несколько раз встречались с Кейт и прогуливались, и самым замечательным в этом было то, о чем они не говорили. В нем сформировалось нечто потаенное и глубокое, что он не хотел никому показывать – в частности, подруге по прогулкам, однако его постоянно преследовала тень. Он как будто придумал себе новую глупую веру, и, как ни странно, на его одинокой скале посреди моря он воображал себя скрытым от посторонних взоров всех, за исключением Сьюзан Шепард, которая, казалась, способна оградить его от несчастий. Искренность отношений с Кейт была для него настоящей угрозой – до такой степени, что он не знал, была ли их близость спасением или гибелью и не лучше ли им было никогда не встречаться.

Во время прогулок в Баттерси-парке, куда миссис Лаудер никогда не ездила, он выбирал укромные боковые аллеи, чтобы у них была возможность обняться. Он полагал, что в Челси она говорила, что отправилась в город, чтобы повидать тетю, – он не спрашивал об этом прямо, только думал так. Когда он бывал на Ланкастер-гейт, у нее всегда находились причины оставаться с другими родственникам. Так что отношения у них были на удивление невинные, и никто из них не предпринимал шагов, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. И оба они старались держаться как можно более естественно. Он как-то признался, что теплый прием, который ему теперь оказывают на Ланкастер-гейт, выбивает почву из-под ног. Ему так доверяли, что он просто не мог подвести. В итоге он не мог назначать тайные свидания, не нанося оскорбления тете Мод. Кейт понимала, что он чувствовал. Но сама она оказалась в затруднительном положении. Миссис Лаудер наконец удалось разделить их, хотя она об этом и знать не знала. Они перешли реку, прогулялись по окрестностям, зима выдалась теплая, так что они смогли поехать на верхней открытой площадке трамвая из Клапама в Гринвич. Они последовательно игнорировали в разговоре все, что было для них важно, изобретая другие темы. Они были милы и непринужденны, порой веселы. Иногда они шли молча, и это им не мешало. Он мог бы описать перемены, произошедшие с ними, но был слишком цивилизован для этого.

Впрочем, в этом напряжении было свое очарование, в Кейт вновь пробудилась страсть к жизни, отличавшая ее прежде. Отношения изменились, но их никак нельзя было назвать плохими или скучными. Она была невероятно притягательна, и связь между ними окрепла, несмотря на все странности и трудности. Его удивляло, что он все время обнаруживал в ней нечто новое. Он мог сожалеть, что они не были принцами или миллиардерами. Она была с ним нежна и ласкова, но все было невесомо, неуловимо и почти нереально. Но ни слова о том, что происходило у нее дома или на Ланкастер-гейт. Каждый раз на прощание она смотрела на него так, что он понимал: ни за что не должен он спрашивать ее о том, что с ней происходит. Словно проснулось старое зло и захватило пространство вокруг нее, отравило воздух, но она не хотела ни жалости, ни сочувствия.

Он смотрел ей вслед, она уходила, очень прямая и стройная. Она высоко держала голову, горделиво и изящно. В такие моменты ему хотелось парить и двигаться рядом с ней, чтобы не терять ее из виду. Именно из-за таких моментов несколько недель пролетели быстро, и он не заметил, как прошло время от Рождества до того дня, когда она поднялась по лестнице, что вела к его квартире. Периоды ожидания тянулись медленнее, потом встречи придавали ускорение и освежали разум и чувства, так что он не успевал заскучать или успокоиться. Он ощущал, как день за днем тает их время. Это пронзительное ощущение напоминало голод – голод по времени. Это была его потаенная мысль, и он никак не мог поделиться ею с подругой. Он таил ее как любимую боль, пока шел домой, но, оказавшись там, не находил решимости что-либо сделать. Тогда он извлекал ее на свет, нянчил, как больное дитя, обдумывал снова и снова. И в такие часы он бесконечно сожалел, что никогда, никогда не узнает, что было в письме Милли. Вероятно, она сообщала о намерении оставить ему деньги, но это было только частью – возможно, не главной, потому что письмо раскрывало ее душу. Навсегда исчезло то, как она объясняла свой поступок, в каком свете видела его сама. Эти размышления делали потерю ужасной, письмо превращали в драгоценную жемчужину, а то, что он не сумел сохранить сокровище, выглядело теперь жертвой. Это горе оставалось с ним, в пустой квартире, в тишине комнаты. Он охранял и берег эту тишину, не позволяя звукам жизни проникать в дом, словно боль освобождала его от чувства вины. Священный трепет становился тем сильнее, что он не мог ни пожаловаться на боль, ни рассказать о страдании. И он предоставил бедной Кейт ее свободу.

Огромная и очевидная реальность – в тот день, когда она пришла к нему, – состояла в том, что теперь она ею обладала. И это все меняло – с этим ничего не поделать; все было уже не так, как прежде, и не так, как при их последней встрече в Венеции. Он ждал ее, но пришла она сама; с первого момента все между ними было предельно ясно. Она была серьезна. Оглядевшись, она сделал вид, что настроена легкомысленно, постаралась скрыть внутреннее напряжение, позволила себе с любопытством рассматривать обстановку. Когда ей не удалось симметрично поднять вуаль, он заметил, что она могла бы снять ее вместе со шляпкой. Она согласилась и подошла к зеркалу. За всеми этими пустяками стояло главное, реальное. И именно Кейт нашла в себе силы перейти к этому главному через считанные минуты.

– Ты знаешь, что я не колебалась в прошлый раз, когда ты попросил сломать печать.

Она положила на стол длинный конверт, довольно плотно набитый; именно его он переслал ей, не распечатывая. Но сейчас он не смотрел на конверт, он не хотел его видеть. А потому он смотрел мимо стола и только после ее слов косо глянул на него.

– Это не моя печать, дорогая, и, как я написал в сопроводительной записке, прошу тебя рассматривать послание не как обращенное лично ко мне.

– Ты хочешь сказать, что обращение распространяется и на меня?

– Ну, давай назовем это так – это письмо от хороших людей из Нью-Йорка. Если печать сломана правильно, значит, мы вступаем с ними в контакт. Но мы можем просто отослать его назад нераспечатанным, сопроводив вежливым и добрым письмом, – он широко улыбнулся.

Кейт, не дрогнув, смотрела ему в лицо со спокойствием и отвагой, которые обычно означают, что твердая рука доктора затронула нежную болевую точку организма. Он видел, что она была совершенно готова к такому повороту, она была слишком умна, чтобы не догадаться о его намерениях, получив это письмо.

– Это твое предложение?

– О, это было бы знаком, что мы все знаем…

– Но ты не знаешь, – мягко сказала она.

– Я подразумеваю, – он говорил, словно не расслышал последнее ее замечание, – что это будет самым благородным решением. Это знак, что информация доставлена, что ее обдумали и в доказательство вернули конверт – думаю, этого будет достаточно.

Она немного подумала.

– Возвращение конверта означает отказ, независимо от суммы, ты это хочешь сказать?

Деншер снова улыбнулся:

– Ну да, что-то вроде этого.

– А если ты откроешь конверт и будешь знать его содержание, все получится не так красиво?

– Разница в том, что выйдет, – я разочарован в своих ожиданиях, это даже забавно, что ты принесла мне конверт назад в том виде, в каком я его тебе послал.

– Но об этом ты мне не писал.

– Я не хотел. Я хотел предоставить решение тебе.

О да, я хотел – если уж ты спрашиваешь – посмотреть, что ты сделаешь.

– Ты хотел оценить возможность того, что я проявлю неделикатность?

Он ощутил уверенность в том, что в воздухе нечто изменилось, хотя он еще не мог определить, что именно.

– Ну, я хотел – в хорошем смысле – проверить тебя.

Она была поражена – это отразилось на ее лице.

– «В хорошем смысле». Лучшего не будет.

– Чем лучше случай, тем лучше проверка!

– И как ты намерен узнать, на что я способна?

– Только по тому, сломана печать или нет.

– Понятно, – сказала она. – Но я и сама себя не знаю.

И ты ничего не узнаешь.

– Если ты хочешь поправить меня в моем невежестве, наверное, я попрошу тебя не делать этого.

Она колебалась с ответом, но потом сказала:

– Ты боишься последствий таких поправок? Ты можешь действовать только вслепую?

Он помедлил с ответом.

– Что ты имеешь в виду под моими действиями?

– Ну, единственное, о чем ты думаешь. Не принимать то, что она сделала. Есть ли этому название? Отказ от наследства?

– Ты кое-что забыла. Я попросил тебя разделить это действие со мной.

Она удивилась и ответила мягче по тону, но не по сути:

– Как я могу присоединиться к тому, что не имеет ко мне никакого отношения?

– Как? Одним-единственным словом.

– И что это за слово?

– Согласие с моим отказом.

– Мое согласие не имеет значения, если я не могу тебя остановить.

– Ты можешь меня остановить. Я хочу, чтобы ты это понимала.

Лицо ее приобрело почти угрожающее выражение.

– Ты хочешь сказать, что не откажешься, если я буду не согласна?

– Да. Я ничего не буду делать.

– Надо тебя понимать так, что это принятие?

Деншер помедлил.

– Я не буду предпринимать никаких официальных шагов.

– И, надо понимать, ты не прикоснешься к деньгам.

– Я не прикоснусь к деньгам.

Она издала звук – не то смешок, не то стон:

– И кто же в таком случае будет?

– Любой, кто захочет или сможет.

Повисла пауза, она молчала, потому что могла сказать лишнее. Но пока она собиралась с силами, он замкнулся в себе.

– Как я могла бы прикоснуться к ним без тебя?

– Не могла бы. Равно как я не могу отказаться от них без твоего согласия.

– Ну, мы возвращаемся к прежнему – ничто не в моей власти.

– Я в твоей власти, – сказал Мёртон Деншер.

– Каким образом?

– Я покажу, каким образом, как всегда показывал. Разве я когда-то показывал нечто иное? – он говорил с неожиданным холодным нетерпением. – Ты должна была чувствовать это, тебе нет нужды спрашивать меня как.

– Это очень мило с твоей стороны, дорогой, поставить меня в такое положение, – она нервно рассмеялась.

– Я не ставлю тебя никуда. Я даже не буду требовать от тебя того, о чем только что говорил. Так что ты обладаешь полной свободой.

Они замерли, глядя друг на друга, оба бледные, натянутые, как струна, и все прежде не сказанное читалось в глазах сквозь темную пелену конфликта. Что-то поднималось между ними, прорастало сквозь короткие паузы – что-то вроде призыва друг к другу не быть слишком откровенными. Между ними стояла необходимость, но кто из них был способен переступить барьер?

– Спасибо! – сказала Кейт, подразумевая его заявление о ее свободе, но не делая ни шага, ни движения.

Ирония оставила их обоих, и воздух вокруг очистился.

Наконец, он заговорил:

– Ты должна чувствовать – сильно чувствовать, – что это именно то, над чем мы оба работали.

Но она была погружена в свои мысли, она восприняла его слова как нечто тривиальное:

– Это и вправду так, но вот что интересно: тебе действительно даже не любопытно, что она для тебя сделала?

– Хочешь, чтобы я поклялся?

– Нет, но я не понимаю. На твоем месте…

– О! Что ты знаешь о моем месте? Прости, – тут же добавил он, – я уже сказал о том, какой вариант выбираю.

– А разве информация не будет опубликована?

– Опубликована?

– Ну, обычно такие вещи сообщают в газетах.

– О нет! Я знаю, как избежать этого.

– Ты хочешь сбежать от всего этого?

– От всего.

– И у тебя нет желания узнать определенно и точно, в отказе от чего ты ждешь моей поддержки?

– Мне не нужна эта определенность. Я верю, что сумма немалая. Если она хотела, чтобы я ее помнил, она вряд ли поскупилась.

– Ты ведь помнишь, как мы говорили о ней?

Он поколебался – сказано было многое, но потом вспомнил главное определение:

– Она изумительная?

– Изумительная, – слабая улыбка, едва заметная, мелькнула на ее лице и тут же исчезла, прежде чем ей на смену пришли слезы; но она мягко продолжила: – Я думаю, что на самом деле ты боишься. Ты боишься всей правды. Если ты любишь ее, что может тебя остановить? Но ты боишься любить ее.

– Я никогда не любил ее, – сказал Деншер.

Она кивнула, а потом продолжила:

– Я верю, что так было, пока она жила. Но не теперь. Все изменилось в тот день, когда ты видел ее в последний раз, она умерла для тебя, и тогда ты смог понять ее. И с того момента ты полюбил ее, – Кейт медленно встала. – И я тоже. Она сделала это для нас, – Деншер тоже встал и взглянул ей в лицо, но она еще говорила: – По глупости своей я называла ее голубкой. Ну что же, она распростерла крылья, и они накрыли нас.

– Они накрыли нас, – отозвался Деншер.

– Это я сделала с тобой, – с усилием проговорила Кейт.

Он смотрел на нее отчужденно, и слезы ее высохли. – Правильно ли я понимаю…

– Что я согласна? – она покачала головой. – Нет. Ты женишься на мне без денег, ты не женишься на мне с ними. Если я не соглашусь с тобой, ты на мне не женишься.

– Ты отпускаешь меня? – он уловил ее почти беззвучный глубокий вздох. – Но ты ничего больше не потеряешь. Я передам тебе все до последнего пенни.

Она посмотрела на него со странной улыбкой:

– Итак, я должна сделать выбор?

– Ты должна сделать выбор.

Ему показалось странным, как она стояла посреди его комнаты и как трудно было дышать, и он ждал ее шага.

– Есть только одно средство спасти тебя от моего выбора.

– От твоего выбора в пользу моей капитуляции?

– Да, – она посмотрела на длинный конверт на столе, – твоя капитуляция.

– И что это значит?

– Твое слово чести, что ты не влюблен в память о ней. – О! В память… – Ах, – она взмахнула рукой, – не говори об этом, как о чем-то невероятном. Память о ней – твоя любовь.

Другой тебе не нужно.

Он слышал ее голос сквозь бесконечную тишину, смотрел ей в лицо и не шевелился. Затем он сказал:

– Я женюсь на тебе через час.

– И мы будем такими, как прежде?

– Мы будем такими, как прежде.

Но она развернулась к двери, покачала головой – и теперь это был конец.

– Мы никогда не будем такими, как прежде!

Из записных книжек Генри Джеймса

Сады Де Вере, Вашингтон, 3 ноября 1894 г.

Нельзя ли как-то развить замысел, который пришел мне в голову некоторое время назад и который я до сих пор не записал, это небольшой замысел о ситуации, когда молодая особа (мне кажется, лучше, если это будет женщина, но в этом я пока не уверен) в 20 лет, на пороге жизни, которая кажется ей безграничной, внезапно осуждена на смерть (от рака, болезни сердца или чего-то иного) приговором врача? Она узнает, что у нее остается совсем мало времени на жизнь, и она бунтует, она испугана, она кричит от ярости, она охвачена отчаянием молодости. Она влюблена в жизнь, ее мечты грандиозны, и она страстно, решительно цепляется за них. «Я не хочу умирать – я не умру, не умру, о, дайте мне жить; о, спасите меня!» Она в равной мере трагична и в своей обреченности, и в своем ужасе. Она словно человек, которого тащат на гильотину, на плаху. Еще замысел включает молодого человека, который встречается ей на пути, он знает о ее судьбе, тронут ее положением и вынашивает мысль спасти ее, насколько это возможно – какими бы малыми возможностями он ни располагал. Она ничего не знает об этом, ничего не видит, осознание приходит к ней постепенно. Даже мгновение радости, которое мимолетно для других, счастливых людей, кажется ей спасением, благословением. Молодой человек в своем сострадании желает подарить ей ощущение счастья, дать ей нечто, что согреет ее сердце… Конечно, это может быть лишь шанс пережить любовь: влюбиться, быть любимой. Он не влюблен в нее, он всего лишь жалеет ее, ему хватает воображения, чтобы представить себе ее чувства. Его добрый импульс вызван состраданием. Она проживет полной жизнью лишь мгновение – так какая разница? Но молодой человек связан отношениями с другой женщиной, он обручен с ней, предан ей – и вот тут начинается настоящая история. Я вижу, что ему придется рисковать чем-то, опасаться потерять что-то, пожертвовать кое-чем, чтобы вступить с ней в близкие отношения, и сделать это без расчета на вознаграждение, ради бедняжки – и даже если бы он влюбился в нее, он не смог бы дать ей жизнь: никакой иной жизни, никакой физической реальности, она должна быть слишком больна для этого, я так вижу ситуацию, потому что идея физического обладания, даже короткой страсти, сначала казалась мне существенной, но теперь смущает и выглядит уродливой и гадкой – обладание больной девушкой, руководствуясь жалостью к ней, это так вульгарно, это не может стать для нее средством от отчаяния. «О, она умрет, не испытав этого? Дадим ей это, и пусть умирает» – такая мысль поразила меня своей пошлостью. Разве не более величественной и прекрасной для такой истории будет предположение, будто она настолько больна, что неспособна к физической близости, а он проявляет к ней истинную деликатность и доброту, он дает ей понять, что они могли бы любить друг друга бесконечно, если бы не было слишком поздно. Однако это детали, смутный образ драматической ситуации привлекает меня тем, что человек оказывается в результате в сложных отношениях с женщиной, которой искренне предан, которую, без сомнения, любит (гораздо больше, чем она сама способна любить). Представляется неизбежным или необходимым, чтобы еще до встречи с трагической девушкой появилась та, другая женщина, я имею в виду, что она тоже должна все знать о больной (возможно, они родственницы – встретились после долгой разлуки), она должна быть свидетельницей происходящего. Если бы я писал для французской публики, все выглядело бы совсем просто: старшая, «другая», женщина была бы любовницей молодого человека и речь шла лишь о том, что он некоторое время побудет рядом с умирающей девушкой, – такая мимолетная связь. Но едва ли можно всерьез говорить об английском адюльтере – он гораздо менее неизбежен, выглядит неприятнее, требует скрытности и лжи. Такое положение низведено до жалкой интрижки нашей вековой традицией морального выбора и нашей готовностью к разводу. В любом случае, чтобы избежать анекдота, а я не хочу написать анекдот, надо придумать нечто более драматическое, ввести тему брака с осложнениями, брака с другой женщиной, может быть, тему брака с обеими! Мне представляется важным ‹…› чтобы молодой человек стоял на грани жертвоприношения, великой потери, несчастья. Красота истории в том, что он не влюблен в девушку – он в ней совершенно не заинтересован. А вот она влюбляется в него – это важно; она влюблена и обречена. Он знает это, он узнает о ее влюбленности и о ее болезни, ее обреченности. Скажем, она оказывается подругой или кузиной женщины, которую он любит, и его представляют девушке повторно, в других обстоятельствах. Скажем, он действительно обручен с другой женщиной уже некоторое время, однако существуют серьезные препятствия для их немедленного брака. Это то, что иногда называют долгой помолвкой. Они вынуждены ждать, откладывать, набираться терпения. У него нет состояния, и у нее тоже, или есть категорические возражения со стороны ее отца. Ее отец, ее семья имеют причины недолюбливать молодого человека, ее отец нездоров, она не может его покинуть, он не желает им помочь или что-то в этом роде. Или, скажем, у них просто нет средств – и они не могут принять нашего героя. С момента помолвки молодой человек ищет способ зарабатывать, в противном случае брак невозможен. ‹…› Итак, они ждут. Молодой человек общается с умирающей девушкой как друг или как жених. У нее как раз есть деньги – она богата. Она влюблена в него – она трагическая и трогательная. Он посвящает свою настоящую любовь, свою тайную невесту в обстоятельства, он ей полностью доверяет. «Не ревнуй, я всего лишь добр к ней – ты же видишь, в каком она положении». Невеста его щедра и великодушна – она тоже полна жалости к несчастной. Она отвечает: «Да, дорогой, будь добр с ней». Но ситуация заходит дальше, чем она ожидала, с чем согласна мириться, и все же она держит себя в руках – она совершенно уверена в своем возлюбленном. Девушка умирает – это все более очевидно, так какая разница? Это не может длиться долго, а бедняжка любит его так сильно! Но постепенно они слабеют от ожидания, эти двое – настоящие жених и невеста, и собственные перспективы становятся все более важными для них. Становится ясным, что умирающая должна вступить в брак с любимым, причем срочно.

7 ноября 1894 г.

Накануне я прервался – не хватало времени, и зашел слишком далеко. В этом заключены некоторые трудности – я имею в виду, что надо избавиться от чувств. Я спрашиваю себя, есть ли нечто в идее, что мужчина договаривается со своей невестой о том, что женится на несчастной девушке, чтобы получить ее деньги, уверенный, что она умирает и оставит состояние ему; поправив дела (он становится обеспеченным вдовцом), они сами смогут пожениться. И что далее? С трудом представляю себе. Сомневаюсь, смогу ли – не станет ли это ужасным и вульгарным, то есть отвратительно вульгарным. Это не тот случай, когда девушка в конце концов не умирает – это совсем не то, чего я хочу или что подразумеваю. Более того, если она так сильно влюблена в молодого человека, как я полагаю, она оставит ему деньги без колебаний. Мне видится некая отличная идея: это счастье, эта жизнь, опыт, которого так жаждет девушка, на самом деле оказывается своего рода демонстрацией – щедрость, благотворительность, чистая жертва во имя любимого. И на этом фоне все другое становится пошлым и вульгарным; отказ от эгоистических удовольствий, мечта обладать и отдаваться и т. п. превращают ситуацию в нечто утонченное и странное. Думаю, что нахожу нечто верное в таком решении – оно смутно вырисовывается передо мной. Думаю, что вижу начало с двумя девушками – которые должны недолюбливать друг друга. Эта идея требует, чтобы умирающая девушка, которую семейные или личные обстоятельства связывают с другой, не испытывала ко второй добрых чувств, у нее должны быть причины для неприязни, по крайней мере, для нее никаких благодеяний и услуг не предвидится. История может начинаться с них – взаимоотношения двух девушек; потом приближение к проблемам болезни и беды – так чтобы другая девушка была ПЕРВОЙ свидетельницей ее отчаяния и ПЕРВОЙ узнала о ее обреченности. ‹…› Другая женщина обручена с молодым человеком, и больная девушка еще не знакома с ним, когда узнает о своей судьбе. Потом уже она встречает его – влюбляется, он становится свидетелем ее обстоятельств и, как я уже отметил, бесконечно жалеет ее. А то, что больная девушка понимает, что могла бы сделать для него, придает ей жизненных сил. Затем она узнает – обнаруживает, – что двое других – ее родственница и молодой человек – помолвлены. Мне интересно наблюдать, что происходит между молодым человеком и его невестой в такой ситуации. У невесты есть план – она внезапно понимает, что может произойти. Она запрещает возлюбленному говорить той девушке о помолвке. План состоит в том, чтобы на время уступить его, позволить ему быть «милым» с той девушкой, выражать к ней расположение, доброту, позволить ей любить его, а ему вести себя так, словно и он ее любит. Она предвидит, что в таком случае девушка способна будет на жест великой щедрости – щедрости, от которой зависит ее собственная жизнь, перспективы их брака, – и потом она ничего не теряет. ‹…› Моя история простая, ясная, жестокая и короткая с того момента, когда девушка умирает, оставляя деньги – много денег – мужчине, которого безнадежно и искренне любит, ее жест обусловлен желанием показать степень своей привязанности к нему. И молодой человек остается с деньгами и один на один со своей невестой. Кульминация, суть истории – что теперь происходит между ними. Она вольна теперь выйти за него замуж, но он и вправду влюбился в мертвую девушку. Что-то в поведении другой женщины – в ее «игре» – стало казаться ему манипулятивным, отталкивающим. В сравнении с исключительностью судьбы умершей он видит, как мало исключительности в его собственной жизни. Он растерян, полон смятения – он задается вопросом, до какой степени ярости способен дойти. Эту перемену, его сожаление и отвращение, его увлечение девушкой прекрасно видит его невеста, она упрекает его в неверности. Хочет ли он оставить деньги себе? Между ними происходит болезненная, почти невыносимая сцена. (Как все это – или я себя обманываю? – напоминает пьесу в трех актах!) Они разрывают отношения – он говорит: «Пусть будет так!» – и женщина уходит в сокрушении и ревности (теперь уже к памяти о другой), это открытый разрыв, она сама предлагает ему расстаться. Затем из чувства мести или ради отца она выходит замуж за лорда Х., а он живет бедно и одиноко, верный памяти, образу умершей. (…по поводу лорда Х. и отца.) Мне кажется, это напоминает американскую комедию. Жена становится немолодой. Я вижу их в Ницце, или Ментоне, или Каире, или на Корфу в окружении людей, которые составляли общество в начале первого акта, в салоне отеля или в саду.

Из писем Генри Джеймса

Уильяму Дину Хауэллсу

Лэмхаус[10], Рай

12 сентября 1902

…Тем не менее позволь мне добавить, что я направился к Скриббнеру, чтобы отослать тебе свою вещь, слишком длиннокрылую и подробную, но исполненную с добрыми намерениями, изданную под названием «Крылья голубки».

Миссис Кэдуолладер Джонс

Лэмхаус, Рай

23 октября 1902

Но я не благодарю Вас на этот раз за интересные замечания по поводу книги, в прошлый раз переданной Вам в руки («Крылья голубки»), которые Вы так героически излили на бумаге, несмотря на тяжелую простуду, – подвиг несравненный, на мой взгляд. Не стану говорить, что Ваша критика сама по себе драгоценна и полна дельных предложений. Однако дело в том, что каждый из нас сосредоточен на себе, даже до пресыщения, размышляя о том, что хорошо, что плохо, особенно когда речь идет о плохом, и свежесть ума порой подвергается дискриминации, как бы благонамеренны ни были наши собеседники. Такова цена написания множества книг и долгих лет жизни. Вопрос в том, что благодаря сложным обстоятельствам, которые было бы слишком долго описывать и слишком трудно обрисовать, я оказываюсь в затруднительном положении. Более того, сюжетный центр находится не в середине, или, скорее, середина не является центром, поскольку этот самый центр смещен предельно близко к финалу, и все, что происходит после него, сильно усечено. У книги слишком большая голова в сравнении с остальным телом. И в настоящее время я пытаюсь сочинить другую книгу, с противоположными пропорциями – тело слишком большое в сравнении с головой. И я это, вероятно, сделаю, если доживу до 150. Так что не следует разочаровывать меня общими замечаниями. И диктовка уже не имеет к этому отношения. ‹…› Вскоре этот процесс станет интеллектуально совершенно идентичным акту писания – или уже стал после пяти лет работы; так что разница иллюзорная – и только эта разница имеет значение: и это к лучшему. Но теперь мне пора остановиться и прекратить ходьбу[11].

Г. Дж. Уэллсу

Лэмхаус, Рай

15 ноября 1902

Мой дорогой Уэллс, Я чудовищно долго пренебрегал Вашим интересующим меня (потому что я не могу сказать просто интересным) вопросом – в Вашем последнем письме; и пренебрегал именно потому, что ответ требует объяснений. Так вышло, что в течение последних месяцев я не чувствовал себя способным на объяснения, моя нерешительность при «окончании книги» (а это, кажется, мое хроническое состояние) достигла предела, и мой ослабленный мозг стал неспособен на малейшее дополнительное усилие, даже самое легкое и простое. Моя переписка все сокращалась и сокращалась – лишь самые короткие письма были написаны. И мне представлялось, что, возьмись я сообщить Вам это, выйдет слишком пространно (в ответ на Ваше предложение) – все эти чудесные и длинные вводные части (вероятно, мы говорим о моих книгах) не существуют в готовой форме. Полагаю, я понимаю, на кого Вы намекаете, когда говорите о сходстве – и о самом существе, но в двух особых случаях. В этих случаях речь идет о текстах, которые рассчитаны на выпуск частями – и они обладают особой подробностью и особенной длиной (до 20 000 слов!)[12]. Пинкер просмотрел текст, который предназначен для большого романа, затем (более чем год спустя) он был написан и закончен, но, к моему неудобству, еще не опубликован[13]; однако я более двух лет назад в Америке направил его в «Харперз», рукопись там осталась и, вероятно, была уничтожена. Если бы она была здесь, я бы с удовольствием переслал ее Вам, потому что – как бы и кто бы ни говорил, это было внятное и полноценное высказывание, какой и должна быть настоящая работа. Затем Конрад увидел меньшую часть «Крыльев г[олубки]», которая по-своему неплоха, но все же это лишь половина книги, и сравнительно менее развитая. Текст был сделан так, чтобы его можно было публиковать отдельными выпусками, как принято в Америке, но затея провалилась (какие тайны и какой стыд я раскрываю перед Вами!), и вся вещь (книга) была написана в более свободном и независимом масштабе. Но и этот синопсис был уничтожен; он вернулся из США, но у меня не было возможности сохранить его. И, очевидно, никакой мой роман теперь не может и не будет издаваться выпусками; и я определенно не стану больше готовить детальные и развернутые планы ненадежным и неблагодарным издателям; так что, боюсь, у меня нет текстов подобного рода. План, приготовленный для себя, сделан тщательно и по возможности подробно, я всегда их составляю – я говорю о двух документах, содержащих такие предварительные частные наброски. Но эти весьма пространные записи весьма фамильярны, интимны и предназначены только для себя – они составлены в форме многословного, почти болтливого письма, адресованного моей собственной дражайшей персоне, и хотя оно аккуратно напечатано, я все же не готов показывать его кому бы то ни было, кроме самого себя. И даже при этом условии я порой вздрагиваю! Вот так-то. Меня глубоко тронуло Ваше уважительное любопытство, но, как видите, у меня нет ничего подходящего для демонстрации. Однако позвольте мне пообещать, что, если смогу в пределах обозримого времени составить манифест для затуманенного редакторского разума, Вы, безусловно, получите экземпляр. Откровенность требует, чтобы я добавил: это маловероятно. Для редакторов это стало бы непозволительной роскошью. Во-первых, я не их собственность, а во-вторых, главное интеллектуальное преимущество – облегчение, связанное с возможностью работать в собственном темпе, в своей собственной последовательности и в совершенно независимом тоне, – слишком драгоценно для меня, чтобы пожертвовать им. Простите мое многословие. Добавлю лишь, что надеюсь – родные небеса над Вами будут ясными.

Ваш, мой дорогой Уэллс, всегда

Генри Джеймс

Уильяму Дину Хауэллсу

Лэмхаус, Рай

11 декабря 1902

Мой дорогой Хауэллс, Нет ничего приятнее, ничто не может так тронуть меня, даже поток слез, пролитый мною за эти годы, чем возможность получить Ваше прекрасное письмо от 30 нояб[ря], столь пространно и откровенно характеризующее «К[рылья] г[олубки]». Каждое слово проникало мне прямо в сердце, сказать Вам за это спасибо было бы просто кривлянием. С той же почтой я получил письмо дорогого Джона Хэя, так я вознагражден сверх меры. Я ничего не знал об американских «заметках», храни небеса от такого названия! – лишь то, что теперь услышал (однако мне сказали, что они весьма хороши), так что у меня все в порядке относительно конфронтации с публикой, которая ведет себя по-детски сверх обычного, – я имею в виду, что в определенной степени, конечно, эту конфронтацию испытываю. Признаюсь, однако, что это мое хроническое чувство – публика необычайно инфантильна; и это (было) у меня в мыслях уже давно, а ведь моя работа требует независимости от таких фантазмов, она должна исходить целиком и полностью из внутренних оснований. Конечно, в наших условиях делать нечто достойное – героизм без корысти, поддержки и вознаграждения; но это моя повседневная работа. Само понятие внимания исчезло начисто из англо-саксонской ментальности, искорененное большой и наглой баядеркой журналистики, газетами и иллюстрированными (в первую очередь) журналами; все они кричат: «Посмотри на меня! Я важнее всего, и только я, это я смогу удерживать тебя все время, не требуя у тебя ни минуты времени». Если Вы собираетесь писать что-то и где-то о «К[рыльях] г[олубки]», скажите об этом – это совершенно необходимо сказать. Так что мы живем в эпоху, прекрасную для литературы или любого вида искусства, если они визуальны. Иллюстрации, громкие упрощения и grossissements[14], большие здания… «постановочные» спектакли, проза, которая должна попадать в тон, быть в стиле газет и публичных объявлений, – это и только это, как мне кажется, и называется «использовать шанс». ‹…›

Г-же Ричард У. Джилдер

Лэмхаус, Рай

2 сентября 1914

‹…› Таким образом, когда Вы столь благожелательно и трогательно выражаете свой интерес к моим «Запискам», словно мы в другой жизни и на другой планете, которые можно лишь воображать, я вынужден предпринять огромное усилие, чтобы преодолеть границы моего теперешнего сознания. Даже теперь, когда я пишу эти слова, я знаю, что Вы глубоко проникли в смысл главы, связанной с Минни Темпл[15], и ощутили свою юношескую, такую юношескую близость с ней. Я могу вспомнить лишь ничтожно малое число людей, которые так точно поняли, что я делал, по-настоящему поняли, о чем я говорил, в то время как множеству других это не удалось; и, конечно, Вы принадлежите к этой малой группе избранных. ‹…› Я помню, Вы когда-то давно говорили мне, что за прошлый год не имели возможности приблизиться к ней, но я и сам по большей части был далеко, и все же ее живость сохранялась для нас обоих и лишь ожидала наступления весны, чтобы явиться перед нами. В свете сегодняшнего дня мне представляется трагичным отношение к ней, столь невнимательное и небрежное, как будто ее приносят в жертву – в той мере, которую сегодня и вообразить невозможно. ‹…›

Предисловие к нью-йоркскому изданию 1909 г.

«Крылья голубки», опубликованные в 1902 г., по моим воспоминаниям представляют собой очень древний – а точнее было бы сказать вечно молодой – мотив; я едва ли смогу припомнить время, когда ситуация, лежащая в основе столь обширного повествования, не представала передо мной во всей своей живости и полноте. Если свести идею к самой сути, это рассказ о юной особе, чувствующей в себе огромное желание жизни, но в недалеком будущем обреченной на смерть – скорую и неминуемую, несмотря на всю свою любовь к окружающему миру; более того, особа эта способна увидеть свою обреченность, и страстно возжелать пережить перед кончиной как можно больше душевных волнений, и, таким образом, обрести, пусть кратковременно и искаженно, иллюзию полноценно прожитой жизни. Я не раз откладывал работу над этой историей и снова к ней возвращался, прекрасно понимая, что можно из нее сделать, но опасаясь обширности самой темы. Создание образа – это в лучшем случае половина дела; остальное время займет описание борьбы, приключений, закручивающихся вокруг этого образа, достижений или потерь, драгоценного опыта этого сложного персонажа. Я с самого начала сознавал, что история потребует огромного труда – и все же она заслуживает моих усилий; есть сюжеты и сюжеты, и этот казался мне особенно трудным. Я полагал, что сложность сюжета в том, что он заставляет автора и читателя ходить кругами – и в этом очарование истории, ее притягательность и загадочность; это не назовешь «честным» сюжетом с прописанными поворотами и очевидным главным персонажем, что вошли нынче в моду. Моя история хранила немало секретов и потаенных чуланов с расставленными там силками и ловушками; да, она щедра на откровения, но потребует немало усилий в ответ и будет взимать долг до последнего шиллинга. Начнем с того, что тут следовало пролить ярчайший свет на фигуру немощную и больную – это представляло несомненные трудности и предполагало мастерство рассказчика; среди даров можно назвать повод проявить хороший вкус, возможно, даже создать лучшую на свете историю – такую, которую интересно не только развивать и описывать, но в которую надо бросаться очертя голову, едва она поманит.

Итак, сюжет строился вокруг фигуры больной молодой женщины, ее искушений и тех нелегких испытаний, которые проходят все, кто искренне хочет ей помочь. Свидетельствам о ее состоянии и ее близких связях следовало быть неочевидными и туманными; все раскрывается через отражения, которые, к счастью, многочисленны и нарастают по мере того, как я усиливал фокус на этом образе, соблюдая необходимую иносказательность; повторюсь, что именно уклончивость порождает интересные возможности для автора и провоцирует недоумение и любопытство читателя. Зачем смотреть в упор и настойчиво вглядываться в проблему «больного» протагониста? Как будто смерть или роковая опасность не угрожают любой героине или герою с незапамятных времен, что, собственно, искони и служит простейшим способом сплести интересную историю. Зачем ставить кого-то в центр внимания исключительно в силу особых обстоятельств, которые могут усугубляться и достигать предельной интенсивности, провоцируя множество событий, оказывающих влияние на все аспекты отношений с другими персонажами? Подобные обстоятельства могли бы проявляться во многих формах – даже при условии, что нам пришлось бы вообразить непревзойденную силу страстей и самое яростное сопротивление року. Последнее соображение возникло тогда, когда я осознал, что поэт не может быть озабочен самим фактом умирания. Дайте ему в качестве предмета самого больного из всех больных, он все равно сосредоточится на жизни, которая взывает к нему тем яростнее, чем активнее ей противостоит сюжет. Сам процесс жизни открывает простор для битвы с обстоятельствами, порой высвечивая такой масштаб потерь, который в иной ситуации и представить сложно. Поэт получает шанс стать своего рода хроникером – фиксировать слабости и падения, достойные как сочувствия, так и осуждения. Так для Ральфа Тачита в «Женском портрете»[16] прискорбное состояние здоровья вовсе не было недостатком; я совершенно справедливо полагал, что оно оказывало на этого персонажа счастливое влияние, было добрым знаком, напрямую усиливало его обаяние и яркость. И дело не в его принадлежности к мужскому полу; мужчина страдает более открыто, более масштабно, чем женщина, и сопротивляется обстоятельствам он грубее, что выдает стратегию низшего порядка. Таким образом, я осмыслил физический недуг как нечто ценное и подарил его героине «Крыльев голубки» в качестве одного из ее внутренних противоречий, и тогда мой сюжет обрел основания и определенность.

С этой новой ясностью я понял, что последнее, чего можно ожидать от моей героини, это сосредоточенность на смерти как таковой. Конечно, выбранная мной жертва была предметом моего воображения, но она преследовала меня в мыслях, она являлась ко мне, испытывая на прочность каждый дюйм пройденного по сюжету пути, обостряя восприятие каждого предмета, способного замедлить ее продвижение, и постепенно она целиком завладела мной. Ее побуждения и поступки, ее страсть и блеск – именно они составляют самую суть драмы, а именно: изображение катастрофы, неизбежной, несмотря на все попытки предотвратить ее. Моя героиня сама станет преградой на пути катастрофы, уготованной парками[17], стремясь противостоять силе, влекущей ее к мрачному концу и в конце концов приводящей к неминуемом исходу, но такому, что застывает в вечности прекрасным мгновением, одушевляющим человека вопреки его бренности; такая героиня достойна места на авансцене, несмотря на свои недуги. Более того, она захотела бы испытать нечто вполне определенное, она стала бы бороться за личные интересы, и эта ее активность неизбежно нанесла бы ущерб другим людям – тем, кто оказался вовлечен в последствия ее действий. Если бы ее желание противостоять приближению неумолимого часа, дабы вкусить плоды жизни – как можно больше плодов, – можно было реализовать лишь за счет других, их участие (спровоцированное, ненамеренное или даже вынужденное) стало бы драмой и для них; воплощая ее иллюзии, уступая ее настойчивости во имя собственных целей, интересов и обретений, своих мотивов и представлений, они попадали бы в зависимость от ее порыва. Некоторые их побуждения, очевидно, были бы продиктованы высшими соображениями, а другие нет; но все вместе они составили бы сумму ее опыта, ее веру в добро или зло – все то, что она бы узнала. И каким-то образом связанные с ней люди оказались бы вовлечены в своеобразную заводь Лорелеи[18], они бы испытали ужас, искушение, были бы околдованы; поддаваясь соблазну, они бы сходили со своих естественных орбит, испытывая в результате невероятные испытания и открывая неожиданные возможности, сталкиваясь с неожиданными задачами и обнаруживая в себе новые способности. Таким образом, схематически эта ситуация в самом общем виде сама себя формировала под влиянием главной силы; остальное представляло бы лишь мимолетное значение. Естественно, кипение жизни за границами ее воли и за пределами отпущенных ей возможностей представлялось бы моей героине невероятно привлекательной, и величайшей болью для нее явилась бы необходимость отказаться от того, что представляется нам ее естественным правом и привилегией.

Она имела все, кроме драгоценной безмятежности; свобода и деньги, подвижный ум и личное обаяние, способность увлекаться и увлекать, ее манера обращения с людьми обещали ей блестящее будущее. С этого момента сам создатель образа испытывал потребность восхищаться ею, признавать ее правоту; ничто не занимало его больше, чем желание выявить ее полное соответствие уготованной роли и определить характер ее национального и социального статуса. Она должна стать последним прекрасным цветком, раскрывающимся в одиночестве, чтобы подчеркнуть ее полную свободу, цветком на стебле «старого» Нью-Йорка; эти счастливые обстоятельства позволяли мне делать намеки и строить ассоциативные ряды, не нуждаясь в жестких и четких определениях. Для героини «Крыльев голубки» сильное и ясное изъявление свободы, свободы действий, выбора, мнения, общения, проистекало из источников, наилучшим образом обеспечивающих независимость, – полагаю, самых надежных источников на свете. Я представлял себе образ американской девушки – «наследницы столетия» (я коротко обдумал эту картину и пошел далее); это могло бы придать определенную трогательность ее фигуре. Быть невероятно богатой наследницей означает осознавать свое наследство как бремя – приходится играть указанную тебе роль, – и мне показалось любопытным взглянуть с новой стороны на подобный тип личности, столь притягательный для многих. И вправду, какая трудная и рискованная игра, требующая немалой самоуверенности! По крайней мере, у меня появились основания – во всяком случае, мне так показалось – сделать мою историю достаточно компактной. Уже на ранней стадии работы в ней появилось слишком много участников: мне трудно было решить, на ком именно сосредоточить внимание так, чтобы это не увело меня куда-то в сторону. Моя задача состояла в том, чтобы следить за ходом событий, как любящий родитель следит за успехами своего ребенка во время первого урока верховой езды – он уже в седле, но еще не знает, что и как делать; я должен был вовремя направить течение событий в нужное русло, чтобы избежать нежелательного развития.

Уже на этой ранней стадии можно было установить, что юная, столь целеустремленная и страстная особа, чья жизнь висела на волоске, не могла избежать трагической ловушки – такой драматический поворот был естественным результатом развития сюжета. В самом деле, не кроется ли значительная часть интереса к героине во внешнем впечатлении, которое она производит на других (что дает ей возможность жадно брать от жизни все, что удается), и это большая проблема. Трагические, иронические, трогательные взаимодействия могли быть предельно естественными, безыскусными – таков круг ее общения, такова ее связь с миром, который ее притягивает. Если бы ее история была написана, если бы я позволил ей существовать, как смогла бы она устоять перед невыносимым соблазном получать желаемое, претендовать на то, чтобы играть жизнями других? Я упоминал выше рейнскую деву, но и наша юная подруга породила бы примерно такой же водоворот, какой создает крупное тонущее судно или крах большого бизнеса; если мы представим себе эти стремительные воронки, эту колоссальную силу, засасывающую окружающие объекты, угроза трагедии станет для нас очевидной и неминуемой. Однако едва ли нужно говорить, что, несмотря на неизбежные последствия, главную драматическую каверзу я видел в угрозе моему, а не ее кораблю чувств, моей устойчивости перед бурей – а это уже дело иных рук (хотя она сама не стеснялась действий щедрых, экстравагантных и провокативных).

В любом случае главной задачей героини была необходимость выполнять все задуманное быстро и точно, и для нас именно это обстоятельство становится причиной напряженного ожидания и рокового предчувствия. Это соображение я счел не только интересным, но и необходимым: для осуществления этого замысла следовало найти верный композиционный ключ – пока он не будет найден, двинуться дальше невозможно. Начать работу без него – все равно что пытаться занять место в поезде, не имея билета. Словом – буду последовательным в своих откровениях, – я позаботился о билете с расчетом на долгое путешествие «Крыльев голубки» в тот момент, когда понял, что не получится создать полноценный образ Милли Тил, если не показать, что даже само дыхание причиняет ей ужасную боль, и эта боль – одна из основных черт, составляющих и определяющих ее личность. Если станет ясно, что ее «случай» – ее болезнь – лишь наполовину ответственен за ее ситуацию, то вторая половина – это последствия ее воздействий на других людей (они являются отдельными «случаями», не менее важными, чем она сама!), я буду волен выбирать, какую половину предпочесть. Как я уже отметил, малый мир, доступный ей, должен был расколоться – мне нравится такое определение! – все, что я мог, это показать обе стороны медали – аверс и реверс, лицевую и оборотную сторону, предоставляя читателю возможность познакомиться с обеими. Я хотел отчеканить обе стороны, запечатлеть надписи и изображения на них с равной отчетливостью; и все же, как я уже сказал, мой ключ – это образ молодой жительницы Нью-Йорка, включая все, что от нее зависело и составляло центр моего внимания, – окружность, в пределах которой все нуждалось в толковании. Следовательно, я должен был точно понимать, когда надо переходить от одного объекта к другому. Когда готов фундамент, приступаешь, собственно, к повествованию – цепляешься за какое-то событие на границе круга, а после понемногу приближаешься к центру концентрическими сужающимися кольцами. Таким образом, шаг за шагом, разворачивается действие, таящее в себе немало занимательных поворотов.

Медаль должна висеть свободно – я это прекрасно сознавал с того момента, как заложил удовлетворившее меня основание Книги первой, в которой Милли формально еще отсутствует. Я смутно вспоминаю, что мне нравилось, как публика, сталкиваясь с новым персонажем, с любопытством «оглядывалась назад», насколько это было возможно, и даже пыталась угадать, что было за рамками повествования. Требовалась свобода принятия решений, и она у меня была благодаря тому, что затея издать книгу в «серии» выпусков позорно провалилась, несмотря на все старания. Меня не раз ожидали провалы с малой прозой, но с большими произведениями (такими как «Золотая чаша» двумя-тремя годами позже) случались разве что небольшие заминки, после чего они благополучно попадали в мир периодических изданий, мир редакторов и шумного «успеха», где им так легко было затеряться. Есть нечто манящее в альпийском холоде высокогорного убежища, где редактор оказывает тебе ледяное внимание: его «зелен виноград» порой может опьянить и автор испытывает горько-сладкое удовлетворение от того, как много возможностей перед ним открывается. Что касается «условий публикации», в них тоже есть интересные моменты, по крайней мере, они стимулируют, однако их привлекательность блекнет от того, что они взрастают на совершенно чужой твоему сочинению почве. Они почти всегда плоды иного дыхания, и на фоне сияния, исходящего от твоей работы, представляются лишь тенью. И все же, если они не слишком вредоносны, они видятся неизбежным налогом на творчество – творчество как мастерство ремесленника, которому нравится налогообложение не больше, чем седло нравится лошади, но он тоже к нему привык. Тем не менее лучшие творения представляют собой все же не компромисс, а гармонию разных начал, и я помню удовольствие от зависимости, какую диктует общий ритм работы, от постоянства усилий – оно гораздо важнее, чем мимолетные впечатления. Так что мне нравятся обе стороны дела, каждая хороша по-своему; я даже думал о том, что процесс построения книги иногда меркнет на фоне последующих редакторских правок и юридических соглашений.

Есть немало воодушевляющего в том, как начинается работа – в последовательном определении силовых центров книги, в точной их фиксации, чтобы управляемые ими фрагменты сюжета открывались, словно живописные панорамы с обзорной площадки, и чтобы все с ними связанное образовывало, если можно так выразиться, прочные блоки выписанного материала, обработанные кубы с острыми краями, обладающие весом и массой, содержащие в себе сгусток энергии; создать такой материал для конструкции – значит обеспечить книге должный эффект и красоту. Очевидно, именно такой блок – все предварительное представление Кейт Крой, которое сперва, на мой взгляд, категорически отказывалось действовать в соответствии с общим масштабом. Этот масштаб, эта атмосфера – они и только они – есть условие, при котором образы обретают полноту и объем, всестороннюю рельефность – у них появляются бока и спина, части, остающиеся в тени, и части, выступающие на свет, – таковы мои условия, обзор с любой стороны, и я весьма далек от того, чтобы недооценивать значение объема целого, как я его вижу и чувствую, оно требует постоянного возвращения, чтобы, увы, более всего – заполнять пустоты и исправлять огрехи, удалять одно за другим намерения, которые при всем моем усердии не принесут плодов. Я всего лишь пытаюсь сказать, что процесс создания книги можно в общем и целом описать начиная с момента, когда «блоки» пересчитаны и складывается истинная и достаточная картина плана моей работы. Но наши планы, увы, это одно, а результат – другое; так что я приближаюсь к тому, чтобы признаться: результат, представляется мне в настоящий момент, зависит от выразительности граней той моей изначальной и самой благословенной иллюзии, на которой я его и взращивал. Я встречаю их черты здесь, как новых знакомых, я горюю о тех, что остались в стороне от потока, – об утраченных жемчужинах, о физически ощутимых пустотах, о выпавших звеньях, о кривляющихся тенях, которые карикатурно отражают первый букет авторских замыслов. Разумеется, все это обычные вещи – настолько обычные, что когда-нибудь чей-то острый ум наверняка выведет «закон», определяющий зависимость успеха художника от его неудач и провалов. Как много и как часто, в каком контексте, с каким разнообразием должны мы валять дурака при создании первоначального объекта, чтобы в определенной мере обрести мастерство или нечто ему подобное – или, иначе говоря, научиться действовать с какой-то продуктивностью? В своем честном обзоре автор заложил опоры моста – по крайней мере, достаточно глубоко вник в тему, бог знает, с какой отвагой, однако поток сносит эти опоры, совершенно независимо от их основательности и изящества оригинального дизайна. Они являются иллюзией, но помогают в нужный момент; и крушение само по себе – одной арки или многих – дает странный шанс выдуманному миру стать реальным, так как, на самом деле, удрученный строитель, проходя под своим строением, видит фигуры и слышит звуки, доносящиеся сверху, он чувствует горлом биение сердца и понимает, что его мост стоит и им определенно пользуются.

Построение сознания Кейт Крой до состояния полной загрузки шло слоями, мало-помалу, оно стало результатом создания сотен плотных кирпичиков и отбраковки десятков неудачных. Образ ее скомпрометированного и компрометирующего ее отца, оказывающего огромное влияние на ее жизнь, особым порядком сочетался с описанием ее расцвета; я имею в виду стыд, и раздражение, и депрессию, общее отравляющее влияние отца – все это надо было показать, а для этого ввести понятие «слова чести» и придать ему достоверность. Но где можем мы найти это понятие в наши дни, если не в нищенской обстановке – в одной или двух сценах, которые сами по себе едва ли заслуживают упоминания? Отец всего лишь «заглядывает» в нашу историю, бедное, красивое, ослепительное и проклятое видение, которым он некогда был; его место занято, его общество никому не нужно, и он горделиво носит шляпу, некогда и вправду элегантную и придававшую ему стиль, а потом сворачивает за угол, посвистывая с наигранным безразличием, благородно скрывающим его глубочайшее разочарование в жизни. Чье-то несчастное «слово чести» некогда стало причиной этого представления. Короче говоря, каждый персонаж имеет право на свой шанс, словно звезды в театре, готовые к новой роли, даже малой, чтобы испытать удовлетворение от создания образа и вынести его на сцену. Признаюсь, мне не хватает мужества приводить сейчас примеры деталей, имеющих столь же невеликое значение; в конце концов, объяснение большинства из них лежит в чувстве правды, полноты действия, пробуждающего наши размышления, в странном предубеждении, с которым картина относится к драматическому действию, а драма (хотя в целом, полагаю, с большим терпением) подозрительно настроена к самой картине. Между ними, несомненно, идет спор о степени влияния на тему; каждая неутомимо сокрушает идеалы другой и посягает на позиции соперницы, каждая готова сказать: «Я сочту нечто “исполненным” только в том случае, если это будет исполнено по-моему». Определенное умиротворение, свидетельствующее об этом противоборстве, конечно, таится в правиле, рожденном еще в сумерки времен, на заре рождения искусства, – в правиле, подсказанном ангелом (или демоном) компромисса: нет ничего проще, чем «исполнить» так, чтобы не оказаться благодарным кому бы то ни было за любую случайную помощь. Таким образом, мое построение не стремилось к тому, чтобы изобразить мечты Лайонела Кроя вновь «встать на ноги» – или позволить ему уйти ни с чем, о чем я могу лишь горестно сожалеть. Кто и что, как и почему, откуда и куда – в отношении Мёртона Деншера эти вопросы, подобно качествам и свойствам, должны были кружить вокруг него в танце, с античной грацией нимф и фавнов[19], скользящих вокруг льстивого Гермеса[20] и венчающих его цветами. Одна из главных забот автора – постараться каждому из персонажей дать свою атмосферу; но в конце концов по мере построения целого что остается, помимо серии печальных эпизодов, в которые все они помещены великодушной рукой? Ситуация молодого человека – личная, профессиональная, социальная – должна была пройти тщательную фильтрацию, чтобы мы смогли ощутить ее настоящий вкус; мы должны проникнуть в мир миссис Лаудер, каким-то образом наполниться ее присутствием, ее «личностью», почувствовать ее истинный вес. Мы должны раскрыть сущность миссис Стрингем, спутницы и подруги моей героини, показать ее изысканный бостонский стиль, сделать это буквально несколькими мазками, представить ее как одушевленное отражение опыта Милли Тил в английском обществе; равно как ее энергия и рациональность в Венеции должна направить всех героев глубже в чашу сюжета, а картина финального положения Деншера и полного осознания им случившегося должна и вовсе предстать в самых тонких стежках, шитых золотыми, розовыми и серебряными нитями, а остальное, увы, должно скрыться за пологом.

Однако дело не в этом – тут я позволю себе восстановить итоговое критическое равновесие, – ведь не было представлено полного орнамента событий, подробного плана каждой из частей, и, стало быть, нельзя рассчитывать на большее, чем, исследовав фрагмент за фрагментом предложенные образы, проследить строение сюжета. Только в этой целостности проявляется преимущество каждой части, точно вписанной в общий рисунок, и за счет этого претендующей на нечто большее, чем простое высказывание, не противоречащее общей структуре. Применение такой схемы давно испытано и вполне уместно, хотя у меня и нет возможности для обзора всей итоговой панорамы. Ясность характерна уже для Книги первой – иначе говоря, как прежде было сказано, для первого «фрагмента», и далее у каждой Книги есть свой орнамент, включающий ее в общую картину и позволяющий вносить свой вклад в ее развитие – посредством объединенного сознания двух моих молодых героев, которых я ввергнул в состояние крайнего потрясения, доведя практически до слияния их мыслей воедино. Это образ мыслей молодой женщины, который Мёртону Деншеру видится как скользящий; однако сознание ее не сводится к одному отражению. Случается, что оно играет свою роль, как играет свою роль сознание остальных участников событий, и мой замысел, естественно, состоял в том, чтобы фиксировать такие случаи и доводить их до полной достаточности. Жертвовал ли я когда-то преимуществом их единичной отчетливости? Переносил ли я центр внимания с одного случая на другой, едва первый был сформулирован? С того момента, как мы создаем эти «центры» – и, признаюсь, я и сам никогда не понимал всей логики этого процесса, – каждый из них должен обладать собственным основанием, тщательно выбранным и зафиксированным; после этого во имя экономии усилий они подчиняются строгим, однажды установленным правилам. Не существует экономии усилий без единой, общей для всего сюжета точки зрения, и хотя я понимаю, уступая давлению обстоятельств, что представленная мной общность взгляда на разные части истории суммирует самостоятельные подходы к каждой из них, я также понимаю, что нельзя нарушать общий принцип, нельзя жертвовать избранным путем, чтобы не распыляться и не снижать напряжение. В этих истинах скрыт секрет пренебрежения случайностями – тот аспект сюжета, который мы по своему усмотрению можем принимать как картину или как драматическое представление и который, как я полагаю, в полной мере способен явить нам Сцену, то есть место действия. Роскошным излишеством становятся в данном контексте те случаи, те части истории, где размывается граница между живописной картиной и театральным представлением и где конкретный эпизод с трудом выдерживает двойное давление.

Могу лишь предполагать, что таким стал случай, открывающий Книгу четвертую, где все предложенные источники света достигли такой яркости, которая позволяет раскрыть пульсирующий ход мысли Милли, но выводы из этого можно сделать самые разнообразные. Этот отрывок, ее знакомство с окружением миссис Лаудер, в качестве иллюстрации имеет далее в романе параллельный фрагмент – в момент кризиса, когда обстоятельства подчиняются иному правилу. Мои рассказчики, или «отражатели», как я их называю для собственного удобства (образчики тщательной работы интеллекта, любопытства, страсти, напряжения момента – всего, что интересовало меня), как видим, вступают в действие в определенной последовательности, так что при повторном обзоре ситуация раскрывается посредством Кейт Крой, которая демонстрирует, «чего она стоит». В наибольшей мере это раскрытие происходит в Венеции, где образы, насыщенные, туманные и зловещие (еще одно любимое мною слово), какими они становятся к этому моменту, обретают изысканность и сохраняют ее далее до самого конца; именно через ее взгляд мы видим их яснее всего, равно как и через взгляд Деншера (в их ярком взаимодействии противоречивые и соперничающие элементы приходят к наибольшему согласию). Именно в сознании Кейт драма здесь и обретает остроту: представление за праздничным ужином в блистательном салоне дворца, который арендует Милли, обретает синтетическую твердость и превращается в компактный строительный «блок», введенный в общую структуру еще в сцене на Ланкастер-гейт. Положение Милли в этот момент становится «неописуемым», если употребить более точное определение, чем то, что всплывет в сознании Кейт, или в более развитом воображении Деншера, или, всего на какой-то час, у бедной миссис Стрингем (ее краткая роль в качестве финального участника событий в жизни Милли венчала мой изначальный план и была наделена самыми разнообразными функциями, однако затем была сокращена); также и отношениям Кейт с Деншером, уже завершившимся прежде, предстояло завершиться еще раз в силу интереса к ним со стороны Милли и в то же время независимо от ее восхитительной заинтересованности. Все эти аспекты словно обретают безличный характер, иначе говоря, несчастный автор не слишком ими увлечен (или не дает такой гарантии), чувствуя самого себя предметом оценки одновременно пристрастной и хладнокровной, ибо оскорбляет нас злоупотреблением властью, если не злоупотреблением знанием.

Боже упаси, говорим мы себе на протяжении всей венецианской кульминации, боже упаси, чтобы мы «знали» больше о нашей погибающей сестре, чем удается понять Деншеру, собирающему по крупицам картину, или чем осознает Кейт Крой, героически расплачиваясь за свое знание во время визита на квартиру к Деншеру, а еще и за свое высокомерное манипулирование, и за профанацию чувств. У нас есть время, пока длится эпизод, остановиться и взглянуть на события критически; у нас есть время, чтобы обдумать намерения и средства; у нас есть время, чтобы оценить экономность композиции, как я это называю, – ведь она интересна сама по себе; и все это вопреки авторскому полупритворному отчаянию при попытках определить и указать единый общий центр всего романа. «Крылья голубки», вероятно, представляют самый наглядный пример из тех, которыми я располагаю (и публика уже выразила за это свое порицание), моей повторяющейся неспособности привести части внутри целого в идеальное равновесие. Здесь искусственно смещенный центр – таково мое объяснение; это прискорбно, но не злонамеренно – тяготиться привычным раскаянием, однако, остается одним из характерных приемов автора. Я должен напомнить, что нигде не требовалось от меня так много сожалений, нигде я не был в большей мере обречен довести несчастную тему до неизбежного разрешения, осознавая тяжесть всего груза осложнений – тех осложнений, которые нарастали по мере развития темы в столь стесненных обстоятельствах. Конечно, каждому романисту известно, что именно сложности нас вдохновляют; исключительно из-за их обаяния сложности становятся непременными и обязательными. Я думаю, что вторая половина «Крыльев», странная и деформированная, станет для литературных критиков предметом поучений для начинающих авторов и поводом для рассуждений о том, как можно было бы улучшить структуру. Эта часть картины переполнена «уловками» – автор обязан признаться в этом и покаяться: в том, что снижает ценность всей экспозиции, что любой ценой стремится сократить объем романа, что выбрасывает подробности, связанные с персонажами, что помещает объекты в разреженный воздух – в среду, в которой они никак не могли существовать. Таким способом он пытается указать, как нам распутать сложный узел, сплетенный за счет неправильного расположения слоев, так что теперь мы нуждаемся в указателе и путеводной нити, так как перед нами иллюзия массы, лишенная иллюзии пространства. Все это побуждает нас измерять и взвешивать, устанавливать пропорции и размышлять, откуда начинаются эти странные деформации.

Как бы то ни было, я не нахожу на протяжении начального пространства книги никаких деформаций, напротив, там, несомненно, есть точный и удачный пример применения метода последовательности, которая зачастую ускользает от внимания, но никогда не исчезает полностью. Будет весьма занимательно, а может быть, и полезно проследить ее. Автор поставил перед собой задачу описать силу природы, проявляющуюся в связи между двумя молодыми людьми, создать полное впечатление тревожной, смятенной, но прочной и сильной страсти. В итоге складывается картина взаимодействия двух натур, охваченных чувством сокровенной близости и единства, поглощенных взаимным желанием, а потому страстно нетерпеливых в отношении препятствий и отсрочек, при этом обладающих умом и характером, весьма выдающимся и развивающимся по мере их взаимоотношений, расширяющих горизонты их ожиданий и поддерживающих того и другого в их «игре». Мёртон Деншер и Кейт Крой – совсем не обычная пара, что проясняется по мере того, как они проходят испытания судьбы, как ловят и теряют свой счастливый миг; их реакция на это совершенно лишена вульгарного искусства выставлять ее на показ; что они действительно должны сказать нам, бессознательно и с наилучшими намерениями, так это то, как сила обстоятельств и страсть в сочетании с высшей дипломатией выстраивают западню для невинности. Как я уже признавался, если бы мне не нравилась «зловещая» перспектива, я бы, наверное, никогда не придал столь высокого значения стремительным силам, охватывающим мою пылкую героиню (от ее пыла у меня мороз по коже), едва она приоткрывает перед ними дверь. Бесконечно интересно выстраивать отношения других персонажей вокруг этой главной точки, следить за их мучительным беспокойством, потребностью в самоутверждении, которую не сдержать, за инстинктивным облегчением, когда обнаруживаются возможности, заключенные для них в Милли Тил. Бесконечно интересно препарировать и организовывать порывы и склонности этой молодой женщины, выстраивать – во имя Драмы, которая вступает в свои права, – целостную и яркую структуру ее личности.

Впрочем, эти пояснения довольно слабо отражают детали рабочего процесса; например, то, как я подавал сведения о разговоре Деншера с миссис Лаудер перед его отъездом в Америку. В предварительной картине эта деталь обозначена парой мазков, не слишком различимых за плечом Кейт Крой; примечательно, что сразу после этого, при первом удобном случае, мы вновь уступаем соображениям удобства, сводящимся к оживлению действия, которое вдыхает в него молодая героиня. Иначе говоря, снова, еще того не сознавая, мы подменяем прямой взгляд Деншера на сцену в доме на Ланкастер-гейт восприятием Кейт, ее интерпретацией его опыта: а его собственный взгляд тает, расплывается и доходит до нас уже в такой преобразованной форме. Становится ли подобная моя уклончивость причиной путаницы? – путаницы, которая пышно процветает на почве, которой не хватает здравого смысла и решимости. Нет, безусловно, нет; я со всей решимостью открываю дверь, и внимательное чтение первых двух Книг это показывает, к нетривиальной связи моей молодой пары. (Признаюсь, что внимательное чтение – именно то, на что я в данном случае, как и во всех других случаях, рассчитываю, мне это кажется само собой разумеющимся; этой истины я придерживаюсь сам и раскрою тайну, которая будет здесь вполне уместна: я это делаю именно в интересах разнообразия методов управления и сочетания частей. Удовольствие от произведения искусства, погружение в иллюзию, которой невозможно противиться, составляют, на мой взгляд, высшую форму «наслаждения», и наслаждение это, по моим представлениям, не будет величайшим, если произведение не требует особого внимания. Оно воистину величайшее и сладчайшее, божественно великое, когда произведение подобно толстому льду на пруду, по которому скользят наши коньки, и этот лед способен выдержать сильнейшее давление, не трескаясь. Звук от образующейся трещины мы способны допустить, но едва ли назовем его наслаждением.) Если я пожертвовал привилегией смотреть на происходящее глазами самого Деншера, то для того были причины; и я осознанно указываю на уместность и насущную необходимость такого приема. Итак, в любом случае строительный «блок» первых двух Книг образует единое целое. Новый блок, один из самых крепких, но не самых гладких, открывается Книгой третьей – я, разумеется, имею в виду новый массив интересующего нас материала, управляющийся из нового центра. И здесь я снова принимаю разумные меры предосторожности, чтобы центр получился крепким. Как мы сразу видим, он покоится по большей части в глубинах «казуса» Милли Тил, где – по соседству с которым – мы находим и вспомогательный отражатель, дающий яркий свет на картину за счет трепетного образа ее преданной подруги.

Таким образом, более или менее ассоциированное сознание двух женщин представляет нам новую сторону предмета – причем только ее, без связи с другими лицами сюжета; и если на короткий момент я вручаю миссис Стрингем ответственность прямого обращения к нам, это тоже сделано во имя той «зловещей» игры, которую я лелею как истинное «сокровище» и которую то и дело привожу в движение. На альпийских высотах в некий вечерний час наша молодая героиня чувствует необходимость испытать свое решение и выбранный путь. Но поскольку я счел за лучшее ничем не жертвовать для создания этой картины, вся она – до последнего уголка – лишена конкретных деталей, и это позволяет органично сэкономить объем и не позволить миссис Стрингем вмешаться в действие. Книга пятая представляет очередной строительный блок, поскольку в ней завязывается новое действие, возникает череда обстоятельств, которые принимают на себя основную нагрузку с учетом полной решимости Милли следовать в избранном направлении. Я с новым рвением бросаюсь в игру, управляю движением фигур и совершаю выбор, кого следует смахнуть с доски. Они уже исполнили свою роль к нашей пользе в рамках гибкой, но ограниченной системы взаимодействий; под этим я подразумеваю небольшие пробы глубины, вариации моего базового метода, который остается неизменным и заметен всюду. «Случайность» всегда согласована с основной мелодией и обогащает ее; если снова воспользоваться набившим оскомину термином, следующий шаг навстречу путанице – иногда, но не часто – сдобрить сцену мелкими случайными деталями. Какие-то из них останутся мимолетным штрихом, но все вместе они придают картине ясность и полноту. Подлинный центр всего произведения, опирающийся на смещенную ось, заключен именно в Книге пятой, он обещает долгое действие, а значит, и ускорение течения с целью добраться до развязки, и тут я полагаюсь на авторский инстинкт, который нахожу любопытным и очаровательным, везде, где возможно, давать главный образ в косвенном, отраженном свете. Отмечу, однако, что я вновь и вновь стараюсь избегать прямого пути – не концентрироваться на Милли; мой метод предполагает более мягкие, щадящие, косвенные средства; мы видим ее, словно со всех сторон, обходя и осматривая с разных ракурсов, узнаем о ней из вторых рук, как бывает при обращении с истинной принцессой; все, что с ней связано, кажется легким, плавным, сглаженным, утонченным. Она изображена с нежностью и фантазией художника, который не осмеливается прямо вглядываться в ее лицо, она предстает словно в череде отражений, видится сквозь анфиладу окон, через проявленный к ней интерес других людей. Итак, раз уж мы заговорили о принцессах, пусть балкон напротив дворцовых ворот станет для нас наблюдательным пунктом, и, уважая ее неприкосновенность, мы будем за небольшую плату следить за загадочной фигурой в золоченой карете, прибывающей на место действия. Использование балкона и окон, конечно, несколько экстравагантный прием, к тому же он сочетается с другими проявлениями изысканности и нарочитой куртуазности, такта и вкуса, манер и природного чутья, потому что в «Крыльях голубки» я сознательно оставляю часть пространства не вполне освещенной. Недостаток света провоцирует град комментариев, но я намерен отважно защититься от них в какой-нибудь следующей публикации.

Генри Джеймс

Сноски

1

Ни слова больше (франц.).

2

Воплощение слепой неодолимой силы. Происходит от санскритского Джаганнатха – «владыка Вселенной», одного из воплощений Кришны. Во время одной из индуистских церемоний четыре тысячи человек тянут огромную колесницу с его скульптурным изображением; иногда люди бросаются под ее колеса, так как верят, что это обеспечит им счастливое перерождение. (Здесь и далее – примеч. пер.)

3

Морис Метерлинк – бельгийский писатель и драматург.

4

Уолтер Патер – английский эссеист и романист.

5

Жан-Батист Антуан Марселин де Марбо – французский генерал и писатель, автор мемуаров о наполеоновских войнах.

6

Фердинанд Грегоровиус – немецкий историк, специалист по Средневековью, автор огромного труда по истории города Рима.

7

Опытный (франц.).

8

Немного слишком (франц.).

9

Великие умы мыслят одинаково (франц.).

10

В этом городке на английском побережье Г. Джеймс купил виллу. (Примеч. пер.)

11

Г. Джеймс ходил по комнате, когда диктовал тексты.

12

Речь идет о «Проекте романа» Г. Джеймса, наброске его книги «Послы».

13

«Послы» (1903) были опубликованы после «Крыльев голубки» (1902), хотя написаны раньше.

14

Преувеличения (франц.).

15

Минни Темпл – двоюродная сестра Г. Джеймса, ее образ послужил ему источником вдохновения при описании Изабеллы Арчер, главной героини «Женского портрета», и Милли Тил из «Крыльев голубки»: независимая, утонченная и решительная молодая женщина – изящная и хрупкая, но совершенно «современная». (Примеч. пер.)

16

Роман Генри Джеймса (1881).

17

Дочери ночи, отмеряющие длину человеческой жизни.

18

Согласно немецкой легенде, волшебница, чье пение заставляло моряков разбиваться о скалы на Рейне, на которые они направляли суда, повинуясь ее голосу.

19

Нимфы – женские персонификации природных объектов, долго живущие, но не бессмертные. Фавны – духи сельской природы.

20

Бог удачи и богатства, покровитель и купцов, и воров, трикстер Аполлона. Среди многочисленных ролей Гермеса была и роль проводника душ умерших в Аид.

Content

Генри Джеймс
Крылья голубки

Как читать эту книгу, или Несколько слов от переводчика

Том I

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Книга пятая

Том II

Книга шестая

Книга седьмая

Книга восьмая

Книга девятая

Книга десятая

Из записных книжек Генри Джеймса

Из писем Генри Джеймса

Предисловие к нью-йоркскому изданию 1909 г.

Сноски