Анна Китаева

Продолжение следует

Она родилась, когда империя уже начала распадаться под собственным весом – крошился фундамент, прогибались несущие балки, внутри стен зазмеились трещины – но на фасаде недавно обновили штукатурку, и если не знать, что делается в глубине, выглядело все хорошо. А никто вокруг и не знал. Во всяком случае, в детском саду ей об этом не говорили.

Некоторые вещи только кажутся вечными. Но трудно об этом догадаться, когда тебе три годика… шесть с половиной… даже полных семь.

Первое сентября одна тысяча девятьсот неразборчиво какого года в родном ее городе выдалось пасмурным. Накрапывал дождик. Первоклашки выстроились линеечкой на темном от дождя асфальте перед сбитыми в каре прочими классами. Девчонки с белыми капроновыми бантами, похожие на чебурашек ушастых. Мальчишки в неуклюжих костюмчиках. Громко играла музыка. Их построили попарно и развели по классам. Держа за потную ладошку незнакомого мальчишку меньше ее ростом и волоча в другой руке тяжелый портфель, она выворачивала шею, чтобы до последнего видеть маму, так что споткнулась о ступеньку и расшибла палец в новой босоножке. Здравствуй, школа.

Она научилась отзываться на фамилию – Дрючина. И лупить учебником по башке, когда дразнили, а дразнили часто. Звали ее красиво – Инна, Инночка, Иннуся, и предназначенное на вырост отчество – Ильинична – тоже ложилось в ритм, как строчка посвященных ей стихов, а вот с фамилией не повезло.

Как-то раз она вернулась с уроков домой раньше времени. Заболела учительница и класс отпустили. Это было во втором классе или в третьем, она потом не могла вспомнить. Зато отчетливо помнилось, что была весна. Цвели абрикосы, молодые деревья перед подъездом превратились в белые облачка и умопомрачительно пахли. Инна долго давила на кнопку звонка, оглашая квартиру то длинными, то короткими нетерпеливыми трелями, пока не поняла, что бабушки нет дома. Засопев, девочка замерла в нерешительности. Хотелось на улицу, но мешали портфель и школьная форма – колючая, шерстяная, ненавистная. Она позвонила к соседям и все оказалось просто: у них был запасной ключ.

Инна швырнула в угол портфель и содрала с себя форму вместе с фартуком через голову, не расстегивая. Надела кримпленовые брючки и любимую кофточку и собралась бежать во двор, но тут вспомнила кое-что. В доме были книги, которые от нее прятали. «Убери, чтобы ребенку не попалась», – сказала мама, отдала книгу папе, и он положил ее на шкаф в коридоре, еще и задвинул подальше к стенке. А Инна видела.

Книга оказалась большая, тяжелая. Она была обернута в газету «Комсомольская правда», и Инна не стала разворачивать, чтобы взглянуть на обложку, а сразу открыла книгу – наугад, где-то посредине. Шрифт показался ей непривычным, но она начала читать и уже не обращала внимания на то, как выглядят буквы.

* * *

Маш и Зера мечтали пожениться. Они встречались уже два года. Ну, почти два. В день именин наследника будет ровно два, а до празднества именин всего неделя.

Они шли по Хрустальной улице, держась за руки, и обсуждали, как скажут о своих планах родителям и что будут делать потом, чтобы пробиться сквозь запрет. На фиолетовом небе горячо пылало оранжевое маленькое солнце. В тени было холодно, на солнце жарко, в витринах лавок дрессированные обезьянки жонглировали стеклянными шариками. Маш купил Зере нитку дешевых бус – мятых горошин с пузырьками воздуха внутри, но зато насыщенно синего, королевского цвета.

Клан Маша испокон веку поставлял камни для строительства Королевских Башен.

Клан Зеры поставлял архитекторов.

Неравные браки не поощрялись.

– Я не пойду за другого, – сказала Зера, и фамильные густые брови сошлись у нее на переносице ласточкиными крыльями. – Я скажу: если они не отдадут меня тебе, я останусь одна. Может быть, даже уйду в девы Лотоса… но это вряд ли. Все-таки дедушка Дун разумный человек, хоть он и патриарх. Он не станет сажать меня в яму…

– Но может отправить в Бераг, – вздохнул Маш. – В Академию. Ты ведь хочешь стать архитектором?

– Да, – кивнула Зера и нахмурилась еще больше. – Но я не хочу жить без тебя. Если дед отправит меня учиться… Клянусь, я не забуду тебя! А ты… ты будешь ждать?

Маш резко остановился, схватил девушку за локти, развернул к себе.

– Я буду ждать тебя, пока стоят Башни! – горячо сказал он. – Я буду ждать тебя всегда, душа моей души, но пусть, пусть нам это не понадобится!

Обезьянка в витрине захихикала, сунула стеклянные шарики за обе щеки и захлопала в ладоши. Открылась дверь лавки, выпуская покупательницу.

– Зера? – нахмурилась женщина. – Что ты здесь…

* * *

Ключ повернулся в замке – раз, другой. И в обратную сторону.

Инна взлетела на табуретку, не помня себя, и успела вернуть книгу на место.

– А, ты дома, – ворчливо сказала бабушка. – Вот почему не заперто… Неси-ка авоську на кухню, только осторожно! Банку не разбей со сметаной…

Когда через несколько дней Инне удалось без свидетелей добраться до шкафа, книги там уже не было. Она долго шарила ладошкой в пыли и паутине, очень огорчилась, но, разумеется, ничего не спросила у взрослых. Дети до определенного возраста уверены в непроходимой тупости старших – бесполезно объясняться с родителями, ничего не поймут, да еще и накажут. А потом приходит возраст, когда детям не до родителей. И лишь много позже взрослые дети задают незаданные по малолетству вопросы, если ответ не сделался им очевиден… и если вопрос не забыт.

«Что вы там прятали от меня на шкафу?» – спросит Инна Ильинична у матери через четверть века.

«Думаешь, я помню? – засмеется мать. – Что обычно от детей прячут? По тем-то временам… Классику, «Декамерон» или Рабле… А что?»

«Ничего», – пожмет плечами Инна Ильинична.

Ничего не проверишь. Ничего не докажешь. Нет смысла ничего доказывать. Реальность и вымысел, явь и бред – как две стороны бумажной полоски, скрученной в ленту Мебиуса. А что такое воспоминание? Размытая картинка, не до конца стертая небрежным временем. Словно меловые разводы на школьной доске, вытертой плохо постиранной тряпкой.

Вода из крана в туалете течет ледяная, пальцы становятся красными, не гнутся, попробуй выполощи эту дурацкую тряпку. А руки потом весь урок пахнут тряпкой и мелом.

Инна не была прилежной ученицей, ее даже усадили за поднадзорную первую парту перед учительским столом – а она все равно смотрела в окно. Классная руководительница писала ей в дневник, чтобы родители отучили девочку жевать концы пионерского галстука, папа смеялся, бабушка пропитывала галстук уксусом, Инна взамен грызла карандаш. Щелкали стрелки круглых часов над доской, отмеряя минуты до конца урока, словно лапки насекомого угловато двигались по циферблату… Жук-часовик.

Летом ее отправляли в лагерь. В спальне на тридцать девочек после отбоя рассказывали истории про черную руку и красный телефон, радостно визжали от придуманного ужаса. Однажды, когда она вернулась после второй кряду смены, оказалось, что у нее есть братик.

К Олимпиаде-80 выпустили календарики с олимпийским мишкой. Их непременно надо было собрать все, Инна сходила с ума по блестящим кусочкам картона, они ей снились, а потом выпустили еще много календариков, и стало неинтересно. На день рождения ей подарили часы-браслет, и она ждала первого сентября, чтобы похвастаться, но еще трое одноклассников пришли с часами. Братик подрос достаточно, чтобы изрисовать ей дневник фломастерами. Инна получила комсомольский билет, но не обрадовалась ему, потому что плохо получилась на фотографии.

В восьмом классе ей как-то стало дурно на уроке биологии. Сдвинулись и поехали перед глазами таблицы на стенах, закачался улыбчивый скелет в углу, подружки кое-как дотащили Инну в медпункт. Вообще-то она догадывалась, что происходит. Еще летом, получив свеженький, пахнущий краской учебник, Инна первым делом прочла раздел в самом конце. Но все равно кто-то глупый внутри кричал, что она, наверное, умирает.

– Держи вату, – сердито сказала врачиха. – Подложи туда. Глотай вот это. Запей. Что, сильно голова кружится? Ну, полежи тут пока…

И ушла.

От взгляда в унылый потолок голова кружилась еще больше. Инна потянулась за портфелем, взяла учебник биологии.

* * *

Шел 283-й год со дня окончания строительства девятнадцатой Башни Цааг, когда Риша назначили главой ведомства ее реконструкции.

Служебные носильщики доставили его домой напоказ всему кварталу. Риш хмурился за полосатыми занавесками, но терпел. Традиции не им заложены, не ему их отменять… во всяком случае, не в первый день назначения.

Паланкин провонял селедкой.

Риш отмахнулся от слуг и рабов, заспешил по узкому темному коридору в покои прадеда и был допущен сразу, растянулся на холодном каменном полу, уткнувшись носом в приступочку для ног патриарха.

– Встань, – скрипуче дозволил прадед. – Ты рад?

– Нет, – замотал головой Риш. – Вовсе нет. Девятнадцатую надо сносить, а не перестраивать. Она мешает всей группе Цааг. Что-то нарушилось, когда построили двадцать шестую, склон ползет, укрепляй его – не укрепляй… Надо убрать девятнадцатую, чтобы стояла вся группа. Если ее не убрать, а перестроить, начнут разрушаться вторая и первая… Неужто никто не видит?

Патриарх Маш прикрыл глаза. Он помнил, как достроили двадцать шестую Башню Цааг. Шестьдесят с лишним лет назад. Маш был молодым мастером на совсем другом участке, но его отпустили, и он прибежал смотреть. Он тогда везде не ходил, а бегал… Дать имя очередной Башне прибыл молодой король под торжественно синими знаменами…

Маш понял, что задремал, только когда проснулся от того, что правнук почтительно, на цыпочках пятится к двери.

– Переоденься, – велел патриарх. – Мы едем к королевскому архитектору. Будешь говорить с ней прямо, как со мной. Скажешь, что думаешь. Она… она поймет. Только говори громче.

* * *

Прозвенел звонок на перемену. Инна от неожиданности уронила учебник и полезла за ним под кушетку. Тут вернулась врач и неодобрительно на нее воззрилась.

– Что, полегчало, уже прыгаешь? Ступай на уроки. Физкультуры нет сегодня? Ну так иди.

Инна пролистала учебник страница за страницей. Конечно, там не было ничего, кроме глав и параграфов по биологии. Она и не ждала.

Ну, может быть, самую чуточку…

В девятом они сдавали экзамен по географии, который шел в аттестат.

Необычайно жаркий май манил на улицу – звуками, запахами, прыготней солнечных зайчиков по стенам. Инна, сцепив зубы, сидела за письменным столом и насупленно созерцала стопку книжек: гулять было нельзя, учиться – невмоготу. Наконец с тяжким вздохом она открыла учебник на заложенной вкладке с таблицами.

…После ей не единожды казалось, что картинка была цветная, хотя на самом деле это была гравюра. Резкие точные линии, штриховая проработка теней. Панорама Башен открывалась как бы с птичьего полета, весь передний план занимала первая Башня, квадратная и приземистая, неуклюжая; за ее плечами вырастали вторая и шестнадцатая, и дальше, дальше, весь строительный ансамбль, раскинувшийся на трех великих холмах, был изображен безымянным резчиком отчетливо и вдохновенно… Цифры, означающие нумерацию Башен, были прорисованы в кружочках у подножий, но когда Инна пригляделась, пытаясь сообразить, как же она их понимает, если они ни на что не похожи, смысл рассыпался на черточки и собрался уже во что-то другое.

* * *

Динга сопела, морщила лоб, окунала деревянное стило в пузырек с соком чернильных ягод, хмурила густые брови – отчего становилась похожей на ту самую свою прапра и так далее бабку, о которой велено было написать сочинение для перехода со второй ступени на третью, – но чистый лист бумаги перед девочкой украшала лишь клякса в правом верхнем углу. Ни буквы, ни словечка.

Кто-нибудь мог бы решить, что Динге мешает незнание. Ничего подобного. Жизнеописание первой женщины-архитектора Башен Динга знала наизусть. Только оно ей не нравилось. То есть ей не нравились некоторые обстоятельства судьбы матриарха Зеры… если бы судьбу Зере писала она, кое-что сложилось бы иначе.

Девочка решительно макнула высохшее стило в чернила. Пусть будет так!

«Маш и Зера мечтали пожениться… – поползли по бумаге неровные упрямые буковки, словно цепочка муравьев, доставляющих домой добычу, – …но их разлучили. Зера уехала в Бераг учиться на архитектора, Маш остался ее ждать. Они были послушны воле патриархов, и вот патриарх семейства Эшзег решил, что Зеру пора выдать замуж, а патриарх семейства Нокра решил, что Маш должен взять жену, и каждому из них подобрали пару…»

Динга стукнула кулачком по столу. Она знала, что следует написать дальше. «Маш и Зера продолжали любить друг друга, но они покорились решению старших…» Как, ну как они могли?!

Упрямо сошлись на переносице фамильные брови. Побежали быстрее неровные буквы, складываясь в кривые строчки, ведущие к цели.

«…но была их любовь сильнее, чем запреты и предписания. Зера тайком приехала к Машу, и была у них ночь любви, и когда Зера выходила замуж за нелюбимого, она была уже беременна сыном Маша…»

– Да что ты пишешь такое?! – ахнула за плечом Динги бабушка. – Кто тебя подучил опозорить предков?! Стыд-то какой, стыд!!! Дай сюда немедленно! Отдай, пока никто не увидел!

Стоя в углу, носом в паутину, Динга счастливо улыбалась. Домовой паук нервно удрал от нее повыше и взялся плести там новую сеть.

– Я ничего не испорчу, – пообещала ему девочка. – Я знаю, как надо.

Но паук не услышал – а может, услышал, но не поверил.

* * *

В лето окончания школы с Инной случилась первая любовь – как случается снегопад или ливень, стихийно и в чем-то даже безлично. Сережа был старше, учился в физкультурном институте. Они ходили повсюду, держась за руки – ухитрялись смотреть кино, не разнимая рук, и есть мороженое, не разнимая рук. «Покровские ворота», «Влюблен по собственному желанию», «Одиноким предоставляется общежитие», ей казалось, что влюблены все вокруг… Пломбир, эскимо, крем-брюле в вафельных стаканчиках, тающая сладость на губах… Однажды они, не разнимая рук, валялись на продавленной кровати в общаге, и как при этом Сережа умудрился снять с нее трусики, Инна даже не поняла – но ни о чем из произошедшего не жалела. Пользуясь летним отсутствием соседа по комнате, они с Сережей до сентября занимались любовью, лишь перебравшись с кровати на пол – вместе с матрасом. По подоконнику топтались голуби, ворковали, прилетали и улетали, хлопая крыльями; в форточку было видно небо, синее, как королевские знамена в мире Башен. Объявившийся в сентябре сосед долго ругался, что Сережа позволил голубям сплошь загадить подоконник.

С наступлением осени их сезонная любовь тихо увяла, а Инна пошла работать секретаршей в унылую производственную контору. Серое здание, проходная с вертушкой, слишком яркие лампы дневного света, которые монотонно гудят на пределе слышимости – гудение становится привычным, его не замечаешь, но в сон от него клонит еще сильнее… Бумажки, бумажки, накладные, докладные… Пытаясь бороться со сном, Инна закончила курсы машинописи. Пришлось проститься с маникюром – «Ятрань» требовала уверенного, жесткого удара. Металлический лязг печатной машинки вскорости тоже стал привычен и больше не спасал от дремы… Однажды Инна вынула только что перепечатанную страницу и…

* * *

Они были друзьями, Эш-Зег и Нок-Ра. Вспыльчивый, упрямый Эшзег – и могучий Нокра, надежный как скала и примерно такой же разговорчивый. Караван шел на запад, злое рыжее солнце жгло им бритые затылки по утрам и слепило глаза к вечеру. Караван рабов шел на запад – но Эшзег решил, что им нужно на восток.

Не прошло и трех дней, как рабы взбунтовались. Напрасно надсмотрщики кромсали иззубренными мечами воздух и плоть – их стоптали толпой. Каждый дорого продал жизнь, за одного надсмотрщика в зубы Костлявому Зверю отправились шестеро рабов – но Эшзег, зачинщик бунта, счел обменный курс удовлетворительным. Вернувшись в только что пройденный поселок, бунтари совершили еще один обмен – жизнь жителей, за вычетом двоих ретивых стражников, на два часа работы кузнеца с подмастерьями. Вечный Меняла по ту сторону Неба ухмыльнулся, кивнул благосклонно – и бывший караван потерялся в холмах и оврагах, люди раскатились как бусины, когда порвалась державшая их вместе цепь.

Эшзег и Нокра шли днем и ночью, спали по три часа в сутки, на ходу ловили нелетяг, свежевали и ели сырыми, выплевывая только кости. Они добрались до плато неподалеку от столицы незамеченными. «Здесь», – сказал Эшзег, и Нокра принялся таскать камни. Когда их нашли, Башня поднялась уже на треть.

Король оставил им жизнь. Король дал им волю. Король дал им рабов, много рабов – и ни минуты отдыха, пока Первая из башен не была закончена. Да и потом отдыхать было некогда…

Никогда больше.

* * *

Инна очнулась в перекрестье взглядов всего машбюро. В руке у нее была докладная инспектора охраны труда о проведении плановых мероприятий, отпечатанная чисто, без помарок. Инна покраснела, побледнела, убежала в туалет и долго стояла у щелястого окна, вздрагивая от сквозняка и прижимаясь к горячей батарее коленками в колготках. Облупившиеся слои краски на батарее оставляли зацепки на новых колготах при каждом прикосновении, и она машинально отмечала беду – но не испытывала огорчения. Секретарша Лидия Ивановна зашла в туалет, спросила участливо: «Что с тобой, Дрючина? К врачу не надо? Ты, случаем, не беременна?» «Нет, нет, – очнулась Инна, – все в порядке, нет, нет…» Ей было зябко.

Ветер времени высвистывал годы из отрывного календаря, уносил прочь. Умерла бабушка. «Делу время, а потехе час, – распевала Пугачева. – Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…» Страна переживала то, что позже назовут «гонками на лафетах». Новогодние «Голубые огоньки» сменялись «Рождественскими встречами». «Балет, балет, балет…» – слушали Пугачеву, «Соно итальяно…» – слушали итальянцев. Танцевали диско. Инна ушивала брюки, чтобы получились модные «бананы», копила деньги на джинсу-«варёнку». Братик пошел в школу. Казалось, всё быстрей крутились шестеренки времени, сучили ножками жуки-часовики, империю лихорадило странной лихорадкой под названием «перестройка».

Жизнь Инны тоже неслась вскачь. Она встречалась с Мишей, собиралась замуж за Петю, страдала по Вовке, бывшему однокласснику, отказала Славику, который Станислав, и согласилась на предложение еще одного Славика, который Вячеслав. Было ей не до печатных текстов. Но как-то перед днем рождения, застряв на пару часов в очереди за вином – очередь растянулась на два квартала, – чтобы не ловить на себе осуждающие взгляды прохожих бабушек, Инна уткнулась в случайную газету.

* * *

Еще за месяц до выпуска стали шептаться, что старый король совсем плох, что на церемонию вместо него прибудет наследник. Зера пожимала плечами, хмуро сводила на переносице крылья бровей – отстаньте, мол, не плодите суету, наследник так наследник… Лишь бы стояли Башни.

В один день, как по отмашке, долина Берага вскипела сиреневой пеной цветущих акаций. Всё утонуло в цветении – суровые корпуса Академии, торговые и жилые кварталы, ремесленные пригороды. Город притих и улыбался в счастливом ошеломлении, как невеста, которой вручили букет больше ее размерами. От нежного запаха кружилась голова, в цветках тоненько жужжали медовые мушки, прохожие что-то мурлыкали себе под нос, сами того не замечая.

Зере хотелось плакать. Именно сейчас, когда желанная цель – звание архитектора – была так близка, она вдруг поняла, что никогда они с Машем не поженятся. На самом деле – никогда. Зера узнала это чувство, хоть прежде никогда его не испытывала. То было шель-эарг, воспоминание о навеки несбывшемся будущем, и было оно пронзительным и безошибочным, не оставляющим и пылинки сомнения на чашах весов Владычицы судеб. Следовало пойти в храм милостивой Матери, благодарить и каяться, открыть сердце и поплакать вволю. Сдвинув брови, девушка направилась к Почтовой башне на холме. Старый почтарь взял с нее полукорону – недешевое удовольствие, придирчиво куснул монету, на глазах у Зеры обмотал запиской лапку ласточки и выпустил птицу в полет.

«Приезжай» – одно-единственное слово стояло в записке; остального Зера не могла объяснить, не умела.

Она не представляла, что они сделают, когда Маш приедет. Проговорят ночь напролет и расстанутся навсегда, горько рыдая? Бросятся друг другу в объятия и предадутся недозволенной любви на ветхих простынях ночлежки? Будут прокляты Старейшими и изгнаны далеко-далеко, дабы тень Башен никогда более не пала ни на них, ни на их потомков?

Маш не приехал.

* * *

Накануне того дня, когда Слава должен был забирать Инну из роддома, случился путч. Страна привычно вздрогнула от звуков «Лебединого озера», а после с восторженным ужасом следила у телевизоров, чем закончится сериал «Судьба президента», прямая трансляция с Фороса. Инне тоже было интересно, но смертельно хотелось спать. Катенька то плохо ела, то у нее болел животик, то еще что-нибудь было не так – а не спала она, кажется, вообще никогда. При первой возможности Инна роняла голову на подушку, на край стола, на угол детской кроватки – и засыпала. Ей мнились вчуже знакомые силуэты Башен, освещенные жарким оранжевым солнцем с фиолетовых небес.

Когда через полгода Инна впервые выспалась, а затем проснулась и осмотрелась, это уже была другая страна. На том месте, где стояла казавшаяся незыблемой империя, оказалась россыпь разных государств, вроде бы новых – или, наоборот, старых, не понять. Инна приняла новую страну как данность – как и то, что она больше не Дрючина, а Максимова, как талоны на сахар, которые надо было получать в ЖЭКе, как частые визиты педиатра, как подвальные видеосалоны… Вместо «Ну, погоди!» стали показывать «Том и Джерри», «синяя птица» в гастрономах обернулась «ножками Буша», родители развелись, Слава устроился в охранную фирму и стал неплохо зарабатывать, но начал пить.

Мама вышла на пенсию, Инна сдала ей на руки часто болеющую внучку, окончила курсы бухгалтеров и пошла на работу… Когда шеф предложил ей войти в состав учредителей, она не колебалась. Фирма называлась «Симбиот-ИХ», что бы это ни значило, и занималась чем попало – от заправки картриджей до издания душеспасительных брошюр. Одно время у них на балансе даже был списанный танк без башни, шеф потом продал его куда-то в Азию. Странно еще, что слона не было… во всяком случае, документы на слона через Инну не проходили. Дочь пошла в школу, Инна слетала отдохнуть на Кипр – без мужа, он как-то потерялся из ее жизни. Купили квартиру, оставшись без денег – и хорошо, что купили, потому что вскорости грянул дефолт, всю зиму питались картошкой, да еще клубничным конфитюром, десяток ящиков которого завалялся на складе с диких времен.

Пережили и дефолт, и последующую чересполосицу. Менялись президенты, ворвались в быт мобильные телефоны, жизнь стала немыслима без интернета, Инна развелась, вышла замуж во второй раз, снова развелась, затем в третий… Стала директором фирмы, окончательно превратившись в Инну Ильиничну – серый деловой костюм, серебристая иномарка, стильный ноутбук. Но принимая бумаги на подпись, сверяя накладные, пролистывая глянцевый журнал в приемной, взяв от скуки рекламный буклет в самолете, пробегая взглядом ленту новостей в компьютере, она была готова увидеть очередной обрывок истории иного мира. Сквозь значки чуждой письменности, так и не ставшие ей привычными – что не мешало им оказываться понятными, – проступали события жизни Маша и Зеры, их давних предков и далеких потомков.

Кусочки мозаики ложились на свои места; панорама была масштабной, картина – яркой, но неполной. Инна никогда не знала, какая часть саги явится ей. Некоторые моменты оставались в тени – например, она так и не узнала, был ли первенец Зеры сыном Маша, или то была лишь выдумка Динги Эшзег, прославившейся в веках сочинением трактата «Жизнь как цепочка шель-эарг, или Призраки вечно несбывшегося»?

* * *

Как-то, читая перед сном модный детективчик в мягкой обложке, Инна Ильинична наткнулась на страницу из ее книги. «Судьба выбирает дороги, – писала Динга, – но идем по ним мы». Инна уже засыпала, взгляд ее бездумно скользнул по строкам, зацепился за фразу: «Если за поворотом жизни я встречу другую себя, я скажу себе «Здравствуй», а не «Прощай». Она попыталась сосредоточиться, но веки отяжелели, глаза закрывались сами собой. Последнее предложение на странице звучало так: «Жизнь твоя и моя, движение светил и полет мотылька – всё имеет смысл, пока…»

Пока – что? Инна попыталась перевернуть страницу, но поняла, что погружается в сон. Фраза осталась неоконченной, и бесполезно было стряхивать с себя дрему – проснувшись, она обнаружит на странице приключения бойкой сыщицы. Инна попыталась додумать окончание фразы сама, перебрала несколько вариантов – как связку чужих ключей: «…пока не доказано иначе»? «…пока мы любим друг друга»? «…пока стоят Башни»? Ключи не подходили.

Она заснула окончательно. И ей приснился сон.

Инна стояла в огромном зале – потолок маячил на высоте метров пяти. Перед ней была стена, сплошь занятая стеллажами с книгами, другие стены терялись где-то вдали. Тишина, библиотечный полумрак. Инна откуда-то точно знала, что она здесь одна. Книги были все одинаковые, высокие, суровые. Темные кожаные корешки скупо поблескивали золотым тиснением. Инна попыталась прикинуть, сколько здесь томов – тысячи? сотни тысяч? – но попытка была праздной, она ведь даже не могла разглядеть помещение целиком, полки тянулись вдаль, сумрак скрадывал детали.

Она взяла с полки первый попавшийся том, открыла. Это была история женитьбы первого из Эшзегов, прощенного королем раба, архитектора, основателя клана. Инна поставила книгу на место, взяла другую… третью… еще одну… Задержалась на описании того, как сносили девятнадцатую Башню, даже чертежи прилагались – вот как, она и не знала, что девятнадцатую все-таки снесли еще при жизни Маша… Прочитала, закусив губу, как Войц, правнук Динги, построил летательный аппарат и испытал его, бросившись с тридцать девятой Башни, самой высокой – чтоб уж наверняка…

Невесть откуда появилась библиотечная лесенка. Инна, взобравшись под самый потолок, листала хрупкие плотные страницы, узнавая новые эпизоды из жизни поколений Нокра и Эшзегов. Книги стояли в беспорядке, никакой последовательности в расстановке томов Инна не видела, и это почему-то казалось ей правильным – у снов своя логика. Вдруг очередной том, взятый с середины полки, открылся в ее руках на последней странице…

Инна Ильинична обнаружила себя сидящей на полу с раскрытой книгой на коленях. Последняя страница была пустой, если не считать единственного слова. Символы знакомой письменности, так и не ставшие привычными, под ее пристальным взглядом распались на неосмысленные черточки, но она все равно знала, что там написано.

«Конец».

Точка. Как бы ни была длинна эта история, она однажды закончилась.

Несправедливо, подумала Инна. Даже… обидно как-то. Она сунула руку в карман и вытащила огрызок карандаша. Зачеркнуть неправильное слово оказалось неожиданно трудно – страница была словно лаком покрыта, Инна сердилась, елозила по строчке карандашом, наконец, плюнула на приличия и процарапала страницу ногтем. Дальше уже было просто.

Старательно, как первоклашка, как прилежная ученица, которой она никогда не была, Инна вывела печатными буквами: «Продолжение следует». Она писала по-русски и, дописав, с изумлением увидела, как буквы меняют очертания, превращаясь в каллиграфически четкие значки чужого алфавита – но смысл остался тем самым, что она хотела. Ее захлестнула волна детского восторга: получилось, получилось! Мелькнула смешная мысль – может быть, это самое важное, что она сделала в жизни? «Ну да, – поспешила догнать ее мысль взрослая и скептическая, – испортила библиотечную книгу, еще и во сне, вот это подвиг!» Но радость ее не покинула.

Инна проснулась и поняла, что улыбается. Жизнь лежала перед ней, бесконечная, как история кланов, дорога судьбы устремлялась вдаль, и каждая мелочь имела смысл.

…Продолжение следует.

Content

Анна Китаева
Продолжение следует