Вадим Хитров

«АГЕНТУРНО Х»

© ООО «ТД Современная интеллектуальная книга», 2014

© А. Веселов, оформление, 2014

* * *

От автора

Добрый день, многоуважаемый читатель. Только на мгновение позволю себе выглянуть из-за кулис, дабы сказать, что жизнь преподносит сюжеты зачастую гораздо более фантастичные, нежели те, которые может предложить человеческая фантазия. Обычно в исторических романах действуют персоналии вымышленные, так называемые собирательные образы, но прототипы героев сего произведения оказались столь колоритны, а жизнь их настолько насыщена событиями, что я посмел вывести главных персонажей под их подлинными именами. Некоторых из этих героев вы уже могли встретить на страницах книги «Авантюристы его величества». Название нового романа также не есть плод воображения автора, навеянный известными блокбастерами. «Агентурно Х» — именно так на самом деле подписывали свои донесения разведчики флота Балтийского моря в Первую мировую войну. Вот об этих людях, их хитроумной борьбе с противником и написана эта, надеюсь, захватывающая книга.

Пролог № 1

1904 год. Октябрь. Поселок Кунда

Петер радостно вбежал домой. Он был безмерно счастлив, потому что сегодня наконец Анне разрешила поцеловать себя. Запах ее волос, приятная влага девичьих губ были теперь с ним навсегда.

– Где ты был? — с осуждением спросила мать.

Петер несколько оторопел, от былой веселости не осталось и следа.

– Что случилось, мама? — тревожно спросил он.

Она протянула ему выпуск «Северо-немецкой всеобщей газеты».

Петер начал читать вслух: «Прошлой ночью в районе Доггер-банки в Северном море мирные английские суда были неожиданно атакованы кораблями русской эскадры, есть жертвы. В результате варварского, ничем не спровоцированного обстрела траулер „Крейн“ затонул».

– Мама, это же судно нашего отца.

– Да, сынок, — женщина, не выдержав, разрыдалась.

– Ну что ты, мама, тут вот пишут, что многих спасли, — сказал Петер и обнял мать.

– Дай бог, сынок, дай бог, — тихо ответила она, однако сердце ее чуяло беду.

Пролог № 2

1906 год. Июль. Токио

В токийскому саду Коисикава Коракуэн царила полная умиротворенность. Несмотря на летний зной и довольно сильный ветер, под сенью деревьев было тихо и свежо. Светловолосый европеец возрастом слегка за тридцать сидел на скамейке и, казалось, полностью погрузился в миросозерцание.

Мимо спокойно проходил невзрачного вида, изрядно полысевший, довольно пожилой японец. Поравнявшись с безмятежным европейцем, не поднимая взгляда, он начал разговор.

– Вы хотели видеть меня? Чем обязан и с кем имею честь? — спросил японец.

– Здесь прекрасно, я давно не чувствовал себя так покойно, — как бы очнувшись, произнес блондин, он встал и на японский манер слегка поклонился подошедшему. — Рад приветствовать вас, Акаси-сан. Меня зовут Вальтер Николаи, и у меня есть ряд вопросов к вам, как опытному профессионалу.

Японец поднял голову и, будто самурайским мечом, буквально пронзил взглядом собеседника.

– Немецкая разведка? — сухо спросил он.

– Совершенно верно, — ответил Николаи.

– Что вы делаете в Японии? — отрывисто продолжил допрос бывший резидент японской разведки в России.

– По договоренности Генеральных штабов Германии и Японии изучаю язык и методы работы потенциального союзника.

Акаси усмехнулся:

– Или противника? Хотя вряд ли, вашего потенциала если и хватит, то только на Европу. Так почему ваше начальство заинтересовал именно японский опыт?

– Успехи японского оружия в последней войне с Россией впечатляющи.

– Ну, допустим, оружие было вовсе не японским, а вот талант наших полководцев и дух японского воина оказались на высоте. Вы давно здесь?

– Восемь месяцев.

– Для такого срока ваш японский вовсе недурен. Впрочем, если хотите, можем продолжить по-немецки.

– Никак нет, лишняя практика мне не помешает.

– Вы в каком звании?

– Капитан.

– Ну что же, капитан, давайте присядем, и я попробую помочь вам, насколько смогу, как разведчик разведчику, — сказал японец и позволил себе слегка улыбнуться.

– Премного благодарен, Акаси-сан. Насколько я знаю, вы работали в России и создали целую агентурную сеть. Как вам это удалось, на кого вы опирались прежде всего?

– Сеть — это слишком громко сказано. Русский народ, несмотря на зачастую безобразное отношение к нему местных правителей, в массе своей любит родину и вовсе не склонен к предательству ее интересов. Среди офицеров вербовки вообще были единичны. В основном удавалось найти потенциальных агентов в среде мелких чиновников и деклассированных элементов, а с них толку что с козла молока, как говорят русские. Так что ножками своими добывал я информацию. Когда в костюме при котелке, а когда и в стоптанных ботинках, небритый, с грязью под ногтями, играя массу ролей. Впрочем, была одна категория, на которую и вам стоит обратить самое пристальное внимание, — это бунтовщики, всякого рода радикальные движения. В России сейчас постепенно складывается та же ситуация, что и перед Русско-японской войной. Запомните, Россия всегда держалась на трех понятиях: царь в голове, вера в душе и отечество в сердце, именно с этими понятиями русский солдат перешел через Альпы и в конце концов свернул Наполеону шею. Русские изначально отнюдь не прагматики. Однако многое изменилось. Неумолимо пришел капитализм со своими понятиями и ценностями, чем нарушил веками сложившееся мироустройство. Однако русская монархия не хочет ничего замечать и делиться властью. Парадокс. Но это так. К тому же неразумная национальная политика по отношению к семитам, например, тоже кует армию недовольных. Что евреям, финнам, черкесам русская вера? Да и понятие «отечество» для них несколько иное. Вот так. Это я такими крупными мазками обозначил, чтобы вам было понятнее, где искать благодатную почву. Революционеры грезят новым обществом без тех трех краеугольных понятий, о которых я уже сказал. В этой среде и ищите своих агентов. Другое дело, что господа эти крайне капризны, неоднозначны, работать с ними профессионалу одна морока. Однако в 1905‑м свою роль в нашей победе они сыграли. Кормите их деньгами, оружием, и они напляшутся на России, уверяю вас. Лучше всего иметь разумное сочетание профессиональной резидентуры и агентов из радикалов. Когда я работал в России, кадровых разведчиков, подготовленных в Японии, у меня почти не было, а этого явно не доставало. Вам будет проще.

– Почему недоставало?

– Из-за физиономий! Каждого господина монголоидной внешности русские держали на контроле.

– А все-таки военные? Среди русских офицеров, особенно на флоте, много людей с датскими, шведскими, голландскими и немецкими корнями, о чем говорят и фамилии.

– Не обольщайтесь, особенно насчет офицеров флота. Если у него фамилия Брюс, то он запросто при этом может быть Иваном Ивановичем и по имени, и по сути своей. Это потомки тех, кто плавал еще под знаменами Петра и Екатерины. Если в семье морского офицера рождается мальчик, то путь у него только один — Морской кадетский корпус, и никак иначе. Так что он с молоком матери впитывает в себя, что такое честь, достоинство рода и любовь к Отечеству. Попомните мое слово, предателей среди офицеров вы не найдете. Мотов, гуляк, ловеласов, азартных игроков, разгильдяев и даже трусов, возможно, но как только вы предложите ему подобный выход из самых затруднительных, скажем, финансовых ситуаций, он скорее пустит себе пулю в лоб, а заодно и вам. Вы были в России когда-нибудь, капитан?

– Да, изучал русский, но это было давно и, в общем, недолго.

– Это плохо. Совсем плохо. Я вот прожил в России довольно много времени и постоянно удивлялся, одновременно восхищался и презирал. Понимать же начал так и вовсе через много лет. Эти люди, несмотря иногда на самые варварские свои проявления, тем не менее достойны глубокого уважения. И вообще, капитан, к противнику надо относиться с крайним уважением. Этому меня в 1905 году хорошо научил некий русский господин по фамилии Рачевский, кстати, отличный разведчик и весьма серьезный противник, с которым бы я и сейчас с удовольствием пропустил стаканчик саке или водки. Они другие, совсем другие. Так что тот, кто у вас будет работать в России, должен вживаться годами. Иначе провал обеспечен. Еще вопросы?

– Спасибо, Акаси-сан, вы и так уделили мне много внимания. Суть я, кажется, уловил. Не смею вас более задерживать.

– И вам спасибо, прямо навеяли своими вопросами некоторые воспоминания. Прощайте.

С этими словами великий разведчик Страны восходящего солнца полковник Мотодзиро Акаси встал и не спеша продолжил свой путь. Потом неожиданно обернулся:

– Знаете что самое тяжелое в работе разведчика в России?

– Нет, не знаю!

– Не влюбиться в нее!

Он повернулся, приосанился и уверенной походкой самурая пошел дальше, оставив своего собеседника в некотором недоумении.

Глава первая

Расстановка фигур

1914 год. Март. Берлин

Начальник отдела III‑b Германского генерального штаба полковник Вальтер Николаи занимался многими вопросами, слишком многими. фактически вся военная разведка и контрразведка были возложены на его отдел. К тому же география интересов службы Николаи распространялась от США до России. Однако голубоглазый блондин кроме приятной внешности обладал не только прекрасным умом, но и недюжинными организаторскими способностями. В первую очередь Николаи интересовала Россия как наиболее вероятный, предметный противник в медленно надвигающейся войне.

Николаи отлично усвоил слова, сказанные когда-то полковником Акаси. Подрывную работу в России он начал, опираясь на опыт знаменитого японского шпиона.

Добившись соответствующего финансирования, Николаи начал очень плотно работать с русскими социал-демократами.

Вот и теперь на конспиративной квартире он встречался с одним из лидеров революционного движения.

– Ну что, господин Парвус, подобрали вы мне кандидатуры? — довольно строго спросил полковник.

Мужчина средних лет явно нервничал и покрылся испариной.

– Я не могу так быстро, вы, собственно, предлагаете социал-демократам из революционеров превратиться в шпионов, а это совсем другое дело, — горячился Парвус.

– Вы же сами ратуете за скорейшее падение империалистического режима в России.

– Да, но какой ценой? Какой ценой?

– Вот о цене вам как раз не надо задумываться, поскольку Германия несет все расходы по финансированию вашего революционного движения. Мне нужны агенты в России, а это совсем небольшая плата за те кредиты, которые мы раздаем, а вы охотно принимаете.

– Стать предателями?

– Послушайте, Парвус, вы уже взяли деньги и взяли неоднократно. Ладно, если вы хотите это услышать, извольте, отбросим дипломатические ужимки. Вы, Парвус, предатель своей Родины, и вся ваша шайка — предатели. Вы прикрываетесь тем, что хотите на руинах самодержавного колосса построить справедливое для всех государство. Это химера, Парвус. Общество все равно расслоится. Все равно. И все равно государство будет системой насилия по отношению к каким-то членам общества. Так что не прикрывайтесь высокими идеями. Мы же не хотим видеть Россию сильной державой ни сейчас, ни потом, и вы об этом прекрасно знаете, и именно за это вы получаете деньги, а не за построение светлого будущего. Так что извольте выполнять мои поручения. Кого вы рекомендуете? Вот Ульянов-Ленин, например.

– Нет, это невозможно. Ленин движитель партии. Он и теоретик и практик.

– Ну и что? За что он получает 125 марок в месяц?

– Поверьте, Ленин гораздо ценнее, в том числе и для вас, именно на своем месте. Каждая его статья, каждое выступление — это очередной гвоздь в гроб самодержавия.

– Меньше пафоса, — поморщился полковник. — А как насчет вас самих?

– На мне лежит вся организационная функция. Тогда придется подбирать мне замену.

– Не увиливайте. Давайте, давайте кандидатуры. Здесь и сейчас, мне ждать некогда. Некогда! Война надвигается неотвратимо. Мы должны понимать, чем дышит противник.

– Хорошо. Есть у меня на примете пара людей. Думаю, они подойдут.

– Так. И кто же они?

– Это Якуб Ганецкий, партийная кличка Куба, и его двоюродная сестра Евгения Суменсон.

– Подробнее.

– Куба управляет нашими финансами, открыл торговую компанию, экспорт, импорт. Называется «Фабиан-Клингслянд». Дела идут неплохо. Сестра представляет интересы компании в России.

– Кто такие фабиан и этот, второй?

– Это подставные фамилии. Для отвода глаз.

– Вот, уже неплохо. Я хочу переговорить с Ганецким.

– Хорошо. Я организую встречу.

– И как можно скорее. На сегодня все. До свидания, Парвус. Не обижайтесь на мою резкость, обстоятельства обязывают.

Следующей в плотном графике полковника Николаи была Элизабет Шрагмюллер, одна из наиболее ценных агентов, которая не только сама активно действовала во многих странах Европы, но и обладала удивительным даром вербовки и подготовки новых кадров для немецкой разведки.

– Добрый день, фрау Шрагмюллер, — пытаясь проявить галантность, приветствовал полковник женщину средних лет с приятными, но по-немецки несколько тяжеловесными чертами лица. — Будьте любезны проходите, присаживайтесь.

– Добрый день, полковник, — ответила фрау.

Она присела, небрежно откинула со лба прядь каштановых волос, положила на стол своего руководителя темно-красную папку, достала из сумочки портсигар, из которого извлекла папиросу и мундштук, соорудила из них конструкцию и замерла в ожидании. Николаи любезно поднес спичку.

– Спасибо, — произнесла она, грациозно затянувшись. — При последней нашей встрече вы говорили о том, что в случае войны с Россией одним из важнейших театров боевых действий станет Балтийское море как путь к Санкт-Петербургу.

– Совершенно верно.

– Получив ваше задание подобрать агентов для работы в основных военно-морских базах русских, я исходила из того, что агенты должны знать русский язык и по возможности быть знакомы с морским делом.

– Что же, подход правильный, — удовлетворенно произнес Николаи. Ему импонировала эта энергичная женщина, обладающая глубоким умом и почти мужской логикой.

– В этой папке досье на двух агентов, которые могут быть использованы для этих целей. Одного из них зовут Ян Круус, тридцать четыре года, эстонец, профессиональный моряк, ходил боцманом на различных судах, нами завербован год назад.

– Каким образом?

– Некоторые проблемы с таможней и полицией. Браконьерство и сбыт незаконного улова. Круус вообще любит деньги, аполитичен, рассматривает свою новую деятельность просто как доходную работу. Однако в определенном смысле амбициозен.

– В чем это выражается?

– Мечтает стать кадровым офицером разведки. Для начала я направила его в радиошколу.

– Как успехи?

– С трудом, но освоил.

– А каковы его недостатки?

– Он хорош в роли исполнителя, но мало инициативен, не очень быстро соображает. В общем, требует руководства.

– О, это скорее достоинство. У нас и так слишком много умников, а работать некому. Насчет перспективы присвоения офицерского звания можете Крууса несколько обнадежить. Пусть проявит себя. Теперь еще один вопрос. Слышали ли вы что-нибудь о некоей Евгении Суменсон?

– Да, это родственница одного из самых деятельных и финансово успешных русских революционеров. У них хорошее прикрытие, вполне легальный бизнес и широкие экономические интересы. Насколько я знаю, они представляют на рынке ряд косметических компаний. Модницы есть везде, поэтому филиал можно открыть где угодно.

– Как насчет Ревеля?

– Почему бы и нет?

– Извините, мы несколько отвлеклись. Что у нас со вторым кандидатом?

– Это личность примечательная во многих отношениях. Кроме всего прочего, он сам искал контактов с нами. Я бы рекомендовала его для самостоятельной работы, но окончательно не уверена и хотела бы, чтобы вы сами внимательно ознакомились с его досье и приняли окончательное решение.

– Хорошо, но поделитесь вашими сомнениями.

– Он слишком молод и слишком не любит русских, а вы прекрасно знаете, что эмоции очень вредны для нашего дела. С другой стороны, мне он показался человеком вполне трезвого ума. Однако его необходимо натаскать в профессиональном плане.

– Ладно, проверим вашего протеже. В любом случае спасибо за проделанную работу.

– Какие будут задания?

– Пощупайте русских социалистов и составьте самое подробное мнение о возможности их применения как агентов в России. Особенно меня интересует хозяйство господина Ганецкого. Уж больно вольготно они себя чувствуют в Германии, пора отрабатывать. На этом все.

– До свидания, господин полковник.

– До свидания, фрау Шрагмюллер.

1914 год. Август. Гельсингфорс

Глубоким вечером первого августа командующий морскими силами Балтийского моря адмирал Николай Оттович фон Эссен сидел в задумчивости в своем кабинете на крейсере «Россия», превращенном в походный штаб. Он еще и еще раз вникал в доклад капитана первого ранга Непенина о достигнутых результатах и планах дальнейшего устройства Службы связи на Балтийском флоте в условиях начавшихся боевых действий. Прав был во всем его боевой товарищ по Порт-Артуру. Если бы тогда, в Русско-японскую войну, у них были посты наблюдения в достаточном количестве, скольких напрасных потерь можно было бы избежать. Сколько раз по этой причине даже его стремительный крейсер «Новик» не успевал дать должный отпор противнику. Хотя даже те убого оборудованные посты, что все-таки имелись, неоднократно помогали отвести угрозу атак японских кораблей, вовремя подавая сигнал батареям на открытие перекидного огня и вызывая русские корабли на перехват. Эссен вспоминал и самого Непенина тех дней. Это сегодня перед ним сидел георгиевский кавалер, грамотный, думающий, умудренный опытом войны офицер. При этом в свои сорок три года Непенин был полон сил и жизненной энергии. Среднего роста, крепко скроенный брюнет, с несколько крупными, но приятными чертами лица, порой довольно резкий, но отходчивый. Как далек был нынешний Непенин от того шалопаистого ершистого лейтенанта, прибывшего в далеком 1903 году в Порт-Артур для прохождения дальнейшей службы. Лейтенант всегда был готов «крутануть» в местных кабачках, к сослуживцам относился несколько свысока и среди офицеров пользовался нехорошей славой сибарита. Но война самым безжалостным образом сорвала всю шелуху, и когда Непенин получил миноносец, стало ясно, что на мостике появился настоящий командир. В считаные месяцы его корабль стал одним из лучших в эскадре, дрался грамотно и эффективно, а среди нижних чинов командир получил прозвище Адриан, то есть по полному имени, что считалось признаком крайнего уважения. Вспомнил адмирал и то, что Георгия Непенин получил за то, что в жарком бою прикрыл своим миноносцем его «Новика», атакованного японскими самодвижущимися минами.

Признав проект Непенина грамотным и весьма полезным, Эссен запросил детальную смету, список всего необходимого, новое штатное расписание службы и решил в самом скором будущем собрать совещание по этому поводу.

1914 год. Август. Копенгаген

В тот же день высокий, стройный, элегантно одетый брюнет тридцати пяти лет от роду пересек ратушную площадь Копенгагена, остановился, огляделся и, видимо, найдя глазами необходимое здание, направился к нему. Вскоре он уже входил в парадное, над которым красовалась вывеска «Нотариальные услуги фон Лартинг и партнеры». Одного не заметил высокий господин: из окна офиса, принадлежащего вышеупомянутой конторе, за ним внимательно наблюдали.

Офис был сама солидность. Массивное дерево, бронза, ковровые дорожки, секретарь в костюме английского сукна и при пышных бакенбардах.

– Добрый день, — с дежурной улыбкой приветствовал посетителя секретарь. — Чем могу служить?

– Здравствуйте, я к господину фон Лартингу, — по-немецки, но с акцентом ответил элегантный мужчина.

– Вы записаны?

– Да, на четырнадцать ноль-ноль.

– Ваша фамилия Эриксон?

– Совершенно верно.

В это время дверь одного из кабинетов открылась, и из нее колобком выкатился пожилой мужчина небольшого роста.

– Здравствуйте, господин Эриксон, — радостно произнес он, расточая улыбки, так, будто давно не видел старого знакомого. — Пройдемте, пройдемте в кабинет, — сказал он и, подхватив под локоть несколько недоумевающего клиента, буквально втолкнул того в свой офис.

– Есперсен, меня ни для кого нет, — бросил он секретарю.

– Хорошо, господин Лартинг.

– Присаживайтесь, господин Эриксон, — сказал Лартинг на шведском.

Эриксон сел.

– Так чем могу помочь?

– Вы знаете, наша компания…

Неожиданно Лартинг рассмеялся, его собеседник невольно умолк.

– Значит, шведский знаете вполне сносно, похвально, — уже на русском и без всякой улыбки произнес Лартинг.

– Быстро это вы меня раскусили.

– Давно живу. «Хвоста» не было?

– Извините, чего не было?

– Да-с. Говоря гражданским языком, за вами не следили?

– Не думаю. Отчего за мной надобно следить?

– Оттого что война, милостивый государь, а вы так же похожи на шведа, как я на балерину. Впрочем, я наблюдал за вами из окна. Большинство посетителей обычно идут одним и тем же маршрутом. Вы так настойчиво искали встречи именно со мной, что мне стало любопытно, и, кажется, чутье меня не подвело и в этот раз. Итак, судя по всему, вы не из нашего департамента.

– Из какого из вашего?

– Из того, в котором я имел честь служить до выхода в отставку на заслуженный отдых, так сказать. Отчего вы тогда явились ко мне, ежели не знаете, кто я? Или вы действительно прибыли под видом шведа с жутким акцентом оформить кое-какую недвижимость в Дании? Неубедительно. Темните, батенька. Ну да ладно, начнем все-таки с проявления вашей личности. Судя по выправке, вы офицер, ходите вразвалочку, значит, морской офицер. Ранее вас в Копенгагене я не встречал. Скорее всего, вы прибыли из другого государства, а раз назвались шведом, то, наверное, из Швеции и прибыли. Я думаю, что вы имеете отношение к морскому ведомству.

– Я поражен, мне говорили, что вы, Аркадий Михайлович, человек мистический.

– Смягчаете, сказали наверняка, что я дьявол, черт с рогами.

– Честно говоря, так и сказали.

– И кто же дал мне столь лестную оценку? Я не шучу, именно лестную, мне нравится попадать в точку и вызывать некоторое замешательство.

– Капитан второго ранга Штремберг.

– Ого! Эка скаканул, я его знавал еще мичманом. Однако этот офицер никак не мог помочь вам навести обо мне справки.

– С вами и вправду трудно разговаривать. Основным источником был Александр Александрович Долгоруков. Он отрекомендовал вас как опытного разведчика.

– А, князюшка, некогда морской агент в Германии. Постойте, вот вы и попались, любезный. Вы часом не морской агент в Швеции Владимир Арсеньевич Сташевский?

– Точно так, Аркадий Михайлович, вы прямо сыщик.

– Я и есть сыщик, только на пенсии. А посему, Владимир Арсеньевич, выкладывайте все карты на стол. Зачем вам понадобился отставной шпион?

– Вы сами сказали, война. На прибалтийском театре большую роль будут играть морские операции. Нужна информация. А для этого необходима агентурная сеть.

– Значит, вам нужны агенты в Дании, Германии и Швеции. Спохватились! Так нетути более ничего! А ведь было — и сеть агентов, и каналы связи, и источники информации в самых высоких европейских инстанциях. Только, сударь мой, поддерживать это все надо постоянно. Люди — существа невечные, мрут-с, извините, да и при должностях своих не навсегда. А у нас война с японцем закончилась, революцию придушили, и все, не надо ничего. Но вот она, беда, отворяй ворота. Вы же не от хорошей жизни ко мне, старику, явились, а ума-разума поднабраться. У вас ведь, извините, профессиональных знаний нет. Только смогу ли я чем-то помочь? Годы, батенька, да-с, да и от дел я отошел довольно давно. Так что, пожалуй, увольте, Владимир Арсеньевич.

– Извините, господин действительный тайный советник, я к вам не от себя прибыл, а от руководства Морского генерального штаба и Департамента полиции. Вот официальные письма.

Два больших конверта легли на зеленое сукно стола.

Лартинг взял нож, вскрыл печати и углубился в содержание. Через некоторое время он, неприятно поморщившись, невесело поднял глаза на Сташевского.

– И что же, милостивый государь, вы вот так, запросто, везли сюда два секретных письма, где упоминается мое имя в совершенно определенном контексте? Это никуда не годится. Я, знаете ли, здесь нотариус, а вовсе не руководитель заграничного отдела Департамента полиции.

– Я не совсем понимаю.

– А если бы эти эпистолы перехватили?

– Что значит «перехватили»? Я дипломат все-таки, лицо неприкосновенное.

– Субчикам из службы полковника Николаи это совершенно все равно, дали бы вам, извините, сзади дубинкой по голове, после чего подали бы все эти секреты прямо к столу своего начальства, а потом бы тайно вывезли меня в бессознательном состоянии в Германию и там допросили бы с пристрастием. Я доходчиво объясняю?

– Извините, я не подумал, — смутившись, ответил Сташевский.

– Тут не надо думать, такие вещи надо знать, знать твердо, поскольку от этого зачастую жизнь зависит. У нас свои университеты, знаете ли, и учебники наши кровью писаны. Вот так. Ладно, вы не расстраивайтесь и не обижайтесь на мои нравоучения. Дело наше довольно грязное, нормы морали здесь несколько иные, чем на флоте, но если волею судеб и ради защиты Отечества нашего вы за это дело принялись, то белые перчатки, сударь мой, придется снять. Итак, в депешах сих мне выказано пожелание вновь встать в строй, ибо государство наше в опасности. Писано грамотно, и кнут и пряник присутствуют в надлежащей пропорции, в меру давления на совесть и чувство патриотизма. Конечно, не обошлось без намека, что в случае несогласия меня могут попросту сдать немцам. Ведь нынче я не являюсь носителем государственных тайн, а посему, с этой точки зрения, потеря невеликая. С другой стороны, обещают полное финансовое доверие и выполнение всех моих запросов без лишней бюрократии. Вот только стрелы не достигли своей цели. Немцам я вряд ли интересен, а денег у меня много уже давно. Нотариат — дело прибыльное, у нас репутация и солидные клиенты. Я даже не совсем русский и в России стал дворянином позже, чем в Европе. Однако я солдат и давал присягу, Отечество, по всей видимости, действительно нуждается во мне. Я к вашим услугам и к услугам Отечества, как бы ни высокопарно это звучало, — эффектно закончил свою маленькую речь Лартинг и широко улыбнулся. После некоторой паузы он продолжил: — Так что будем делать, Владимир Арсеньевич? Времени нет.

– Вы правы, времени нет, — согласился Сташевский.

– У вас есть здесь человек?

– Да, помощник морского агента старший лейтенант Безкровный.

– Отчего пришли вы, а не он?

– Он здесь известен, за ним, как вы говорите, мог быть «хвост».

– Ого, похвально, похвально. Вот что мы сделаем. Я попробую восстановить кое-какие старые связи. Наладить что-нибудь новое. Безкровный поступает в мое распоряжение. Я уже так носиться, как в Русско-японскую, не могу, извините, возраст. Ваша задача — наладить каналы передачи добытых сведений. Это важно, очень важно, оперативная информация быстро «протухает». Немцы стараются держать связь под весьма серьезным контролем и правильно делают. Канал должен быть не только скорым, но и безопасным.

– Согласен, Аркадий Михайлович, со всем согласен, — Сташевский несколько приободрился, задача переставала быть такой беспросветной.

– Хорошо, связь будем держать через вашего помощника, я должен знать его телефонный номер, только не домашний, а тот, который гарантированно не может прослушиваться. Телефон должен отвечать всегда, и информация до Безкровного должна будет доводиться незамедлительно, даже если он будет в отлучке. Лучше всего связной номер держать в русской миссии, надеюсь, там ведется круглосуточное дежурство. Свяжусь сам, когда понадобится. И запомните, мое агентурное имя Барон, не Лартинг и не как-либо еще. На этом предлагаю нашу несколько затянувшуюся встречу закончить. Не станем вызывать лишних подозрений.

– Да, Аркадий Михайлович, все будет сделано, разрешите откланяться.

Глава вторая

«Магдебург» — журавль в руках

1914 год. Август. Ревель

В ночь на четырнадцатое августа 1914 года начальник Службы связи флота Балтийского моря капитан первого ранга Адриан Иванович Непенин спал у себя в кабинете на диване. Спал, что называется, без задних ног. Непенин и так последний год жил в бешеном ритме, фактически создавая заново Службу связи флота, а с началом войны и вовсе стал работать круглосуточно. Вестовой Никита Беликов аккуратно убрал китель, которым прикрылся барин, стараясь не задеть стоявший прямо на полу телефонный аппарат, и заботливо укутал Непенина шерстяным пледом, специально припасенным на такой случай, после чего тихо вышел. Однако, только успев прикрыть дверь, Беликов услышал трель телефонного звонка.

– Вот мать его, — раздосадованно произнес он, — не дадут и часа человеку поспать.

Капитан первого ранга мгновенно проснулся и снял трубку.

– Непенин у аппарата.

– Здравия желаю, Адриан Иванович, это Ренгартен беспокоит.

– Здравствуйте, Иван Иванович, — сразу узнав голос дежурного флаг-офицера, ответил Непенин.

– Час, конечно, неурочный, но, кажется, на Оденсхольме сел на мель какой-то «немец». Во всяком случае, так доложил старшина поста связи Голиков. Там сильный туман, посему он точнее сказать не может. Я уже доложил командующему, к Оденсхольму направлены дежурные крейсеры «Паллада» и «Богатырь». Сходить бы туда, Адриан Иванович, в радиорубку бы попасть. Вы же понимаете, как это может пригодиться в нашем деле.

– Понимаю, Иван Иванович. Этот старшина еще на связи?

– Так точно.

– Соедините.

– Непенин у аппарата. Что там у вас, старшина?

– Разрешите доложить, ваше высокородие, туман, — несколько оробевшим голосом ответил старшина.

– И что? Вы мне решили метеосводку доложить? — наседал Непенин.

– Никак нет. В тумане голоса, ругаются, не по-русски ругаются.

– Докладывайте толком, Голиков.

– Так туман, ночь. Очертания еле вижу, корабль какой-то. Вроде на мель сел.

– Эсминец?

– Нет, поболе, пожалуй. Вот, кажись, люди с него спускаются в шлюпку. Что делать-то прикажете? Отступить? — с надеждой в голосе спросил Голиков.

– Вы старшина поста или кто? — заорал в трубку Непенин. — Мать вашу, собирайте все свое воинство, кто там у вас, телеграфисты, с маяка народ и десант, чтобы отбили мне. Я иду на подмогу. Сдадите пост, я вас… — дальше пошла такая тирада из русских народных выражений, что вестовой только присвистнул, а старшина поста сдавленно сказал:

– Есть!

– Беликов, машину! В порт!

Приданный Службе связи эсминец «Лейтенант Бураков» всегда стоял под парами и по приказу, как подстегнутый, буквально вылетел из порта Петра Великого. Непенин приказал командиру эсминца Ромашеву котлов не жалеть. Быстрые, решительные, но в тоже время весьма продуманные действия вообще были характерны для начальника Службы связи флота.

1914 год. Август. Оденсхольм

Уже рассвело, когда эсминец, выскочив из тумана, стремительно приблизился к северной оконечности острова Оденсхольм. Первое, что увидели все, — довольно большой корабль, плотно застрявший на рифе, и миноносец, улепетывающий от подходящих на всех парах русских крейсеров. Раздался выстрел, еще один, миноносец накрыли, с кормы повалил дым, однако тот хода не сбавил и вскоре исчез из виду. Тогда снаряды стали рваться рядом с «Лейтенантом Бураковым».

– Дать семафор, дать радио! — орал Непенин. — Быстрее, а то разнесут ведь нас в щепы, к чертовой матери.

«9 П, 9 П», — понесся в эфире опознавательный позывной.

Огонь прекратился. Эсминец подошел к «Палладе».

– Ну какого х… Адриан Иванович, вы-то что тут делаете? — взвился командир крейсера.

– Мы исполняем свой долг, а вы нас чуть не угробили, вашу господа бога душу мать, — Непенин не лез за словом в карман.

– Так что ж вы на рожон-то лезете?!

– Ладно, давайте сбавим обороты, будем считать, что разобрались. Что за «немец»? — уже гораздо спокойнее спросил Непенин.

– «Магдебург».

– Вот это да! Мы пойдем к нему.

– А если огрызнется?

– Мины пустим.

– Рисковый вы! Ладно, мы подежурим, на случай если немцы вернутся.

– Добро.

Миноносец малым ходом пошел в сторону германского крейсера. Непенин смотрел в бинокль. На «Магдебурге» было тихо, около правого борта болталась пустая шлюпка. За щитами орудий запросто могли стоять невидимые с расстояния комендоры и ждать приказа на открытие огня. Однако чутье подсказывало, что ничего подобного случиться не должно. Уж больно безжизненным выглядел немецкий корабль.

Непенин решил послать шлюпку с досмотровой командой и офицером, знающим немецкий. Вызвался старший лейтенант Гамильтон.

– Хорошо, Михаил Владимирович, при первых признаках опасности дайте сигнал.

– Какой сигнал? — поинтересовался Гамильтон.

– Ну выстрелите в воздух, что ли. Вы оружие-то взяли?

– Виноват, сей секунд.

Гамильтон исчез.

– Тоже мне Аника-воин, мать его. — выругался Непенин.

Он недаром задал этот вопрос. Офицеры флота на борту оружие не носили, оно было бесполезным и только мешало.

Наконец шлюпка отвалила. Тревожное ожидание повисло над штилевым морем.

Миноносец ощетинился готовыми к пуску торпедными аппаратами.

Гамильтон, волнуясь, первым стал забираться на борт немецкого крейсера по спущенному трапу. Он попытался вынуть револьвер, но тот как назло вырвался из руки и провалился куда-то в брюки. Гамильтон покраснел, поскольку на секунду представил, как станет искать оружие в штанах перед лицом неприятеля. Да и свои же матросы непременно пустили бы новую байку по всему флоту, да еще приукрасили бы немало. Гамильтон постарался успокоиться, нащупал шнурок, которым револьвер крепился к кобуре, и аккуратно вытащил за него оружие, остановился и перевел дух.

На борту русских обступили матросы крейсера. Они были безоружны и растеряны. На палубе царил полный беспорядок, вся она была завалена вещами.

– Я офицер русского флота. Ваш корабль пленен, и на нем будет поднят Андреевский флаг, — как можно более строго и торжественно объявил Гамильтон.

Немцы мрачно смотрели на лейтенанта, но препятствовать не стали.

Непенин облегченно вздохнул, увидев синий Андреевский крест, взвившийся над кораблем, и распорядился подойти поближе.

– Отведите меня к командиру корабля! — приказал Гамильтон.

Какой-то матрос повел лейтенанта.

Командир находился в своей каюте. Гамильтон вошел и представился.

Офицер в звании корветтен-капитана подавленно посмотрел на русского и молча протянул ему свой кортик.

– Не нужно. Наденьте, пожалуйста, вы еще на своем корабле. Отдадите на нашем миноносце. Скажите, что случилось с крейсером?

– Спасибо, офицер, — несколько растрогавшись, сказал немец. — В тумане мы налетели на рифы и сели носом. Винты не повреждены, однако самостоятельно мы сняться не смогли. Подошел наш миноносец. Я принял решение эвакуировать команду, а корабль взорвать, план был сорван вашими крейсерами. «V‑26» успел снять только половину команды, прежде чем ему пришлось срочно отойти.

– Где корабельные документы?

– Сожжены.

«Врет, — подумал Гамильтон. — Топки явно залиты, а следов жженой бумаги не видно».

– Как ваше имя?

– Извините, я не представился. Корветтен-капитан Рихард Хабенихт.

– Герр Хабенихт, сейчас вас и остатки экипажа перевезут на миноносец и доставят в Ревель или Гельсингфорс. Гарантируем вам хорошее обращение.

– Спасибо.

Пока снимали экипаж со смертельно раненого крейсера, русские выгребали из кают и сейфов всю документацию. Гамильтон, проходя по палубе среди беспорядочно разбросанных личных вещей, удивлялся той панике, которая, по всей видимости, творилась здесь совсем недавно. Да и в командире крейсера он нашел не стойкого офицера, управляющего своей командой в критической ситуации, но скорее просто растерянного и подавленного человека. Тут взгляд Гамильтона привлекла какая-то книга, корешок которой виднелся из-под валяющегося унтер-офицерского кителя. Носком ботинка он отодвинул рукав и с изумлением прочитал название. «Боже мой, — подумал он, — это же сигнальная книга». Вскоре на борт плененного корабля поднялся сам Непенин.

– Поздравляю, Михаил Владимирович, — довольно сказал он, — без единого выстрела. Так, сейчас подойдет «Силач», осмотрим днище и попробуем сдернуть. Что за бардак, — брезгливо сказал Непенин, оглядев палубу. — Это все пленные? — спросил он, придирчиво осмотрев группу притихших немцев.

– Так точно, все. Еще командир у себя в каюте. Большая часть ушла на миноносцах, часть мы уже сняли. Кажется, несколько человек еще на берегу.

– Ладно, пленных не так много. Препроводите всех вместе с командиром на «Буракова». Что-нибудь интересное нашли?

Гамильтон молча отвел Непенина несколько в сторону и с оглядкой протянул найденную книгу. Непенин некоторое время рассматривал обложку, как бы не веря своему счастью.

– Господи, Михаил Владимирович, голубчик вы мой. Вот это подарок. Вы понимаете, что нашли? Да эта книга нам дороже всех сокровищ Нибелунгов. Вот это да! У нас теперь все немцы в кармане, — понизив голос, сказал начальник Службы связи.

Он обнял растерявшегося офицера.

– А из пленных кто-нибудь видел, что вы нашли книгу?

– Думаю, нет, хотя не могу быть полностью уверенным. Да, командир корабля сказал, что все документы сжег, но я сомневаюсь.

– Какие уж тут сомнения, врет как сивый мерин, тем более что сигнальную книгу мы уже нашли. Да и где ему жечь, ежели он все топки распорол и залил. Значит, за бортом надо посмотреть, вызовем водолазов. Вот что, по приходе в Ревель у меня времени не будет совсем, так что сдавать немцев будете вы, с приказом принимающему офицеру держать пленных, и особенно командира, в строжайшей изоляции. В строжайшей! Приказ от моего имени. Будет артачиться, скажете, что Непенин лично расстреляет, к чертовой матери. Так и скажете! А то, не дай бог, немцы «прозвенят» о нашей находке, тогда все дело насмарку. И вы, Михаил Владимирович, теперь являетесь носителем важнейшей государственной тайны, а посему рот на замок. Понятно?

– Так точно, — отрапортовал старший лейтенант, невольно вытянувшись в струнку.

– Добро, приступайте к выполнению приказа.

Непенин отдал еще несколько распоряжений и отправился на берег.

Там его встретили старшина поста Голиков и все его немногочисленное воинство, выстроенное во фрунт. Поодаль безучастно сидели немцы из десантной команды. Руки их были связаны.

– Здравия желаю, ваше высокородие, — поприветствовал старшина Непенина.

– Здравствуйте, доложите обстановку.

– В три часа сорок минут был обнаружен неизвестный корабль, о чем сообщил по команде. В четыре часа была отбита попытка высадки десанта. При виде наступающих приказал команде поста рассыпаться в цепь и занять круговую оборону. При отражении приступа один из нападавших убит, остальные сдались в плен. С нашей стороны убитых и раненых нет.

– Что, так все пятеро в цепь и рассыпались, и круговую оборону заняли? — со смехом спросил Непенин. — Ладно, старшина, молодец. За проявленную смелость объявляю благодарность, особо отличившиеся будут представлены к наградам.

Послышалось нестройное: «Рады стараться».

– Вольно. Можно разойтись, — скомандовал Непенин, после чего отвел Голикова в сторону.

– Это что за баба в боевом строю, а, да еще с карабином в руках? — буквально зашипел он на командира поста.

– Так вы сами приказали отбиваться всем имеющимся составом.

– Откуда она вообще взялась и что она, черт подери, здесь делает?

– Это жена телеграфиста Зотова, молодожены они, месяц как повенчались. А тут его на пост, неизвестно насколько.

– Самовольно, значит?

– Никак нет. Старший лейтенант Ренгартен разрешили.

– Уговорили! Добренького нашли! Женщину вывезти, чтобы духу бабьего на посту не было, и без разговоров. Вы на передовой позиции тут. Угробите молодуху ни за что. На материке подождет, ничего. Супруг здесь не навечно прикованный.

– Ну как же, ваше высокородие, как же он без нее?

– Как же, как же, заладил тоже. О сосны пусть чешет, мать его! Все, это приказ. Взыскания на вас наложено не будет только потому, как удачный день сегодня, старшина, и омрачать его не хочу. Ибо это грех, а удача, как известно, штука капризная, — уже весело сказал Непенин. — А крест вы свой заработали, — закончил он во здравие.

Глава третья

Официант из Екатериненталя

1914 год. Август. Ревель

Не по сезону теплым днем двадцать шестого августа из дома двенадцать по улице Вене вышел молодой человек, прошел мимо храма Николая Чудотворца и направился в сторону парка Екатериненталь. Звали молодого человека Петер Отт, было ему лет около тридцати, высокий, сутуловатый, серые глаза, светлые волосы, обычная внешность европейца, отличали его только излишняя худощавость и необычная бледность лица, то ли от природы, то ли вследствие какой-то болезни. Одежда тоже никак не выделяла молодого человека среди прохожих. Шел он явно привычным маршрутом, довольно бодрым шагом. Идти было приятно, поскольку день выдался солнечным, с легким морским бризом. Дойдя до парка, Петер Отт свернул на главную аллею, прошел мимо статуи Аполлона и на некоторое время скрылся в недрах небольшого ресторана, расположившегося в павильоне легкой, явно сезонной конструкции. Ресторан этот был не просто рестораном, а летним Морским собранием Ревеля. Здесь собирались сами члены собрания, то есть офицеры флота Балтийского моря с семействами, а также господа гости собрания: купцы, чиновники разных мастей и другие уважаемые жители города. Вечера проходили весело, с оркестром, танцами и даже поучительными лекциями на самые разные темы. Местные дамы были без ума от черных мундиров и их обладателей. Молодой человек тем временем появился снова, и стало понятно, что в этом заведении он работает официантом. Вечер начинался, публика прибывала, и обслуживающему персоналу без дела сидеть не приходилось. Отт тоже начал сновать между столиками, двигаясь быстро и тихо. Официант вообще должен быть незаметным, как тень, и наш герой этим искусством владел в совершенстве. Он появлялся перед столиком как будто из ниоткуда, принимал или подавал заказ и, конечно, улыбался. Улыбчивым, как известно, и чаевые больше, и дают их чаще. Все вроде бы обычно. Необычное началось потом, когда официант, усталый, вернулся в свою скромную съемную квартирку. Он достал из карманов чаевые, не пересчитав, довольно пренебрежительно бросил их на тумбочку, лег на кровать, положив ноги на валик, и так лежал ровно двадцать минут, закрыв глаза. Затем он встал, проверил, хорошо ли закрыта входная дверь и плотно ли портьеры занавешивают окно, сел за стол и включил настольную лампу. Потом подошел к камину, аккуратно поддел изразцовую плитку, достал из небольшого тайника два блокнота, вернулся к столу и задумчиво сидел некоторое время, подпирая рукою лоб. От давешней улыбки не осталось и следа. Агент немецкой разведки Крейн взял карандаш и начал вспоминать услышанное за сегодняшний вечер.

«Душечка, уйдем сегодня пораньше, завтра выходим», — наклонившись к миловидной женщине, вполголоса сказал старший лейтенант. «Ну что же это такое, Дмитрий Владимирович, только пришли и опять в море», — показно надув губки, обратилась дама к соседу по столику. «Что поделаешь, война, Анна Гавриловна», — ответствовал капитан второго ранга. «Да мы баночку быстро поставим у Виндавы и обратно», — весело, но почти шепотом, сказал лейтенант. «Аккуратнее в выражениях», — тем не менее довольно строго цыкнул на молодого офицера старший по званию.

Крейн открыл блокнот, испещренный сокращениями и символами. «Так, Дмитрий Владимирович — это капитан второго ранга Никитин, командир второго дивизиона эсминцев. Понятно. Что дальше? Это ерунда, это тоже, — прокручивал он в голове сегодняшний вечер. — Так, вот та дамочка в смешной шляпке, она сказала: „Я слышала, что на немецком корабле нашли такие плетки с металлическими наконечниками для телесных наказаний. Они еще нас смеют называть варварами, а сами лупцуют своих матросиков“. И тот резкий взгляд капитана первого ранга. Что это за капитан первого ранга? А на каком корабле могли найти эти плетки? Только на застрявшем на камнях „Магдебурге“. Другой добычи им в лапы не попадалось. Значит, тщательный осмотр успели произвести, пока его не разбило штормом о скалы. Могли и сигнальные книги найти».

Он еще немного подумал и начал писать цифры в другом блокноте. Изучив написанный текст, Крейн выдернул листок, аккуратно завернул в него пятак, затем выдернул следующий и сжег.

Крейн вышел на безлюдную улицу, прошел два дома и бросил плотно свернутый давешний листок в едва открытое окошко полуподвального помещения, за которым мерцал неровный свет керосиновой лампы. Вернувшись, молодой человек аккуратно повесил одежду в шкаф и лег спать.

Через полчаса из Ревеля в сторону маяка Кыпу выехала телега, которой управлял слегка подвыпивший хуторянин, видимо, задержавшийся в городе после удачной торговли на рынке.

1914 год. Август. Берлин

Уже утром полковник Николаи прочитал следующее донесение:

«Двадцатого августа корабли второго минного дивизиона выходят в район Виндавы с целью постановки минного заграждения. На „Магдебурге“ произведен тщательный досмотр». «Это все хорошо, агент Крейн, но о главном ни слова, к сожалению», — подумал Николаи. Однако полковник долго не расстраивался, осознавая, что его агенту в военно-морской базе Балтийского флота непросто и он по крупицам добывает столь необходимую информацию. Агента этого руководитель немецкой разведки очень ценил, тем более что подготовка Петера Отта была его личной заслугой.

Агент Крейн, как он сам просил себя именовать, был во многом уникален. Во-первых, он пошел на вербовку сам. Во-вторых, в отличие от большинства агентов, если они только не являлись кадровыми офицерами разведки, Петер Отт работал не ради денег, а совсем по другой причине. Но именно эта причина позволяла эффективно использовать Крейна только на одном направлении, а именно против России. А ведь это направление и было сейчас самым главным. В-третьих, он обладал удивительным слухом, не просто абсолютным музыкальным, но еще и необычайно тонким, Крейн мог расслышать, например, как летит муха на расстоянии десятка метров. Кроме всего прочего, новоиспеченный агент был не по годам умен и расчетлив.

Петер родился в рыбацком поселке под Ревелем, в семье моряка, отец его был эстонцем, а мать немкой, вследствие чего мальчик с самого малого возраста говорил на двух языках. Отец в путину подряжался на английские траулеры, и семья видела его не так часто. Для маленького Петера приезды отца, которого он обожал, были счастьем. Он нередко вспоминал, как отец, крепкий, коренастый, с обветренным лицом, весь просоленный, пропахший табаком, морем и рыбой, громко стуча тяжелыми матросскими башмаками, входил в дом, собирал в охапку мать и его самого, и они все трое стояли так молча некоторое время, став одним целым. Отец, отец, он был такой огромный, такой сильный и такой добрый, что Петер считал его немножечко богом. Отец всегда привозил подарки и сладости. Они долго сидели за ужином, бывалый рыбак рассказывал про море, а мать улыбалась и плакала одновременно. Все было хорошо, пока не пришла страшная весть. В октябре 1904 года в Северном море траулер, на котором плавал Ян Отт, был потоплен русским броненосцем. Среди спасенных его не оказалось.

Говорили, что это была роковая случайность, ошибка. Но для Петера не было никакой разницы в причинах произошедшего, его мир рухнул. Мальчик стал замкнутым, начал часто болеть, хотя продолжал ходить на уроки музыки, но только чтобы не огорчать мать, которой и так было очень тяжело. Его главной мечтой стало желание отомстить русским, о которых он до этого случая ничего толком не знал. Он так их возненавидел, что даже начал изучать русский язык, чтобы знать, о чем говорят его заклятые враги.

Когда юноше исполнилось шестнадцать, местный пастор уговорил мать Петера отправить сына для дальнейшего музыкального образования в Германию, в хор Кельнского собора, которым руководил его старинный приятель. Петеру было все равно, и он поехал, а уже в двадцать лет стал агентом германской разведки.

Итак, в донесении Крейна не было главного, а именно данных по системе связи Балтийского флота и по русским морским шифрам.

1914 год. Август. Ревель

Тем временем давешний капитан первого ранга, взгляд которого отметил официант из Екатериненталя, строго распинал в кают-компании миноносца «Лейтенант Бураков» офицера этого корабля старшего лейтенанта Гамильтона.

– Михаил Владимирович, я очень ценю вас, однако неоднократно указывал на секретность нашей миссии, а вы, извините, мелете, как баба.

– Я не понимаю, — зардевшись, с вызовом ответил Гамильтон.

– Ах, вы не понимаете? Давеча в Морском собрании некая особа во всеуслышание рассказывала о некоторых подробностях наших изысканий на «Магдебурге». Как потом выяснилось, это была сестра вашей жены. О таких подробностях, как плеть для наказания нижних чинов, мог рассказать только тот, кто сам побывал на «немце».

– Виноват, — потупившись, тихо произнес Гамильтон и насупился.

Капитан первого ранга посмотрел на подчиненного и усмехнулся в усы.

– Полно, Михаил Владимирович, вообще-то я вам крайне признателен за действия на «Магдебурге». Благодаря вашей внимательности у нас в руках оказалась поистине бесценная находка. Однако прошу вас быть аккуратнее. Мы на войне, и враг наш не мальчик.

– Хорошо, Адриан Иванович, впредь буду осторожнее в своих высказываниях. Разрешите идти? — слегка приободрившись, ответствовал старший лейтенант.

– Идите.

На палубе Гамильтон едва не столкнулся с Ренгартеном, который, вовсе никого не замечая, с какой-то безумной улыбкой в воспаленных глазах пронесся мимо, видимо, очень спеша.

– Адриан Иванович, здравия желаю, нашел, — выпалил он, буквально ворвавшись в кают-компанию, и плюхнулся на стул.

Непенин сначала решил было отчитать подчиненного за небритость и помятый, неопрятный вид, чего обычно не терпел, но осекся, ибо понял — случилось то, чего все так ждали.

– Голубчик вы мой, неужели удалось?

– Да, Адриан Иванович, думал, с ума сойду, когда последний раз спал, и не помню. Очень сигналы для гражданских судов помогли и наши перехваты, а книга с «Магдебурга» и вовсе кладезь. Теперь можем читать их шифровки, будто это открытый текст.

– Так уж прямо и читать? — с искоркой в глазах спросил Непенин.

– Гарантирую! — радостно воскликнул Ренгартен.

– В таком случае я вам гарантирую очередное звание и Владимира.

– Премного благодарен.

– Скажите, а как часто немцы меняют шифр?

– Это зависит от ситуации, но довольно часто.

– И как же быть?

– О, это не проблема. Немцев губит излишняя любовь к порядку. Во-первых, шифр меняется незначительно, непринципиально, я бы так сказал. Во-вторых, код всегда меняется с ноля часов. В-третьих, они постоянно дублируют сообщения. И если переданное сообщение датировано пятнадцатым августа в 23.50 и уходит одним кодом, то в 00.05 шестнадцатого оно повторяется уже новым кодом. Вуаля, мы можем сравнить два варианта и вычислить изменения, а радиограмм мы теперь перехватываем достаточно много.

– Это хорошо, это очень хорошо, Иван Иванович, — бодро сказал Непенин и тут же крикнул: — Беликов, коньяку и лимон! Сейчас мы выпьем, потом отобедаем у меня дома и опять выпьем, после чего вы отправитесь спать, без разговоров.

– Хорошо, — покорно и устало произнес Ренгартен, зная, что хлебосольный Непенин просто так не отпустит. Всем было ведомо об увлечении Адриана Ивановича кулинарией, готовил он отменно.

Глава четвертая

Заслуженный авантюрист его величества

1914 год. Сентябрь. Берлин

Аркадий Михайлович фон Лартинг к деньгам относился как к одному из самых действенных инструментов для достижения поставленных целей. «Этот ключик подходит почти ко всем замкам», — любил говаривать он. А деньги у действительного тайного советника в отставке водились. Во-первых, генеральская пенсия, во-вторых, удачные вложения в финансовые бумаги, в-третьих, наследство от почившей в бозе супруги баронессы фон Лартинг в виде одной из самых солидных, а соответственно и доходных нотариальных контор Дании. Звезда русской разведки на севере Европы постепенно закатывалась, а с ней заканчивалась и бурная карьера Аркадия Михайловича. Прошли времена самого начала XX века, когда барон фон Лартинг принимал самое непосредственное участие практически во всех секретных операциях русской разведки в Европе, сначала в качестве помощника руководителя, а потом и самого шефа заграничного отдела полиции в Европе. После окончания Русско-японской войны, разгрома народовольцев и подавления революции интерес к заграничному отделу со стороны высокого столичного начальства пропал. Полиция и жандармерия постоянно реформировались, войн не намечалось, революционеры тоже на время попрятались по углам зализывать раны. Недальновидные политики стали задаваться вопросом, а нужен ли вообще этот отдел, у которого к тому же довольно приличный и совсем непрозрачный бюджет. Из Петербурга повадились наезжать ревизоры, которые, слава богу, сами с удовольствием вкушали от непрозрачности этого самого бюджета, стараясь задержаться в Европах до неприличия, за что писали о Лартинге замечательные рапорты. Однако Аркадий Михайлович был воробьем стреляным и счел за благо выйти в отставку, что, ко всеобщему удовольствию, и сделал в 1910 году, получив на прощание очередной орден Святого Владимира за беспорочную службу с надписью «25 лет». Аркадию Михайловичу, несмотря на всю деятельность его натуры, к шестидесяти годам уже хотелось некоторого покоя. К тому же нотариальная контора требовала все большего внимания, бизнес разрастался, открывались новые отделения. В свое время заведование таким учреждением наряду с баронским титулом служило русскому резиденту отличным прикрытием, позволяло вояжировать, заводить обширные знакомства и открывало двери очень многих значимых европейских домов. Таким образом, Аркадий Михайлович решил в Россию не возвращаться, поскольку и дела не отпускали, и хотелось быть подальше от начальства с его возможными не очень приятными вопросами.

С течением времени агентура Лартинга начала редеть в силу самых разных причин, но нескольких особо ценных кадров резидент продолжал прикармливать и держать на коротком поводке, так, на всякий случай. Одним из таких «законсервированных» агентов был Клаус Дитрих, инженер по минному вооружению, завербованный в 1904 году тогдашним шефом Лартинга Петром Станиславовичем Рачевским. Рачевский спас молодого незадачливого инженера от неминуемой смерти, буквально вырвав из рук японской агентуры в Германии. С тех пор Дитрих исправно поставлял ценную информацию, которая, впрочем, неплохо оплачивалась. В свете последних событий Лартинг решил встретиться с этим агентом, посему выехал в Германию для инспекции берлинского офиса своей фирмы. Туда же выехал и Дитрих, интерес которого Лартинг подогрел тем, что не прислал деньги, как обычно, с доверенным курьером, первый раз за многие годы. Они встретились на вокзале.

– Не ожидали, Дитрих? — весело спросил вышедший на перрон Лартинг. — Я сегодня за курьера, не возражаете? Ну что вы стоите, как телеграфный столб? Разве так встречают финансовых попечителей? Здравствуйте, Клаус.

– Добрый день, господин Лартинг.

– Слава богу, вернулись память и дар речи.

– Какими судьбами?

– Вот решил прогуляться по Берлину, а заодно проведать вас, поговорить. А то я шлю, шлю дорогие приветы, а в ответ ничего. Может, вы и не получаете их давно?

– Пойдемте, господин Лартинг, здесь слишком людно. Я бы и впредь получал, да только поток иссяк. И не называйте меня, пожалуйста, Дитрихом, моя фамилия Шварцер, и уже давно, или вы позабыли?

– Нет, милый Клаус, — почти шепотом, но вполне отчетливо сказал Лартинг с серьезным видом, — я все помню, я даже помню, почему вы взяли фамилию жены, это очень схоже с моей собственной историей. И еще помню, что я практически единственный человек на земле, кто знает вашу, так сказать, девичью фамилию.

– Где мы будем говорить?

– О, я знаю один ресторанчик тут поблизости, время вечернее, а я так волновался по поводу того, состоится ли наша встреча, что забыл пообедать и голоден как сто чертей. Шучу, просто мой организм не переносит, когда его трясет на стыках во время еды. Не откажите составить мне компанию?

Вскоре они сидели в отдельном номере уютного заведения. Лартинг с аппетитом закусывал. Шварцер же сидел в некотором напряжении.

– Ну что вы, право слово, как истукан. Давайте за встречу.

Шварцер машинально выпил очередную рюмку водки, но так и не опьянел.

– Какой замечательный мундир. Вас можно поздравить, вы у нас теперь старший лейтенант цур зее. Прекрасно, настоящий морской волк.

– Бросьте, господин Лартинг, просто всех инженеров нашего профиля призвали на службу. Какой я морской волк, меня укачивает от одного вида моря.

– Ну ничего, слава богу, в морских походах вам нет нужды участвовать. Как девочки, старшей, кажется, девять, а младшей шесть?

– Да, верно. С дочерьми все неплохо, они сейчас в очень хорошем пансионе, здесь, в Берлине. Учатся. К сожалению, удается видеть их не так часто, как мне бы того хотелось, особенно сейчас.

– Бедная Герда, она так и не увидела свою вторую дочь. Ужасная трагедия, рождая новую жизнь, погибнуть самой.

– К несчастью, это так.

– Давайте помянем по-русски, не чокаясь.

Они выпили.

– Может быть, перейдем к делу, господин Лартинг?

– Что ж, давайте перейдем, я вроде как заморил червячка, теперь и разговаривать легче. Нынче война, господин Шварцер, и надо приступать к работе, а то информации от вас почти никакой, согласитесь. Я вас не трогал, поскольку время было мирное, однако ситуация в корне изменилась.

– Я сам хотел поговорить об этой самой ситуации. Я, знаете ли, в некотором смысле даже рад, что вы перестали мне платить, хотя это и весьма затрудняет мое финансовое положение. Тогда, десять лет назад, вы воевали с Японией, а потом, как вы сказали, и вовсе было мирное время, а теперь воюет моя родина.

– И что?

– Ну я офицер.

– Вы мне еще про патриотизм и офицерскую честь расскажите. Не стройте из себя девственницу, Дитрих, или как вас там по-новому. Что же вы брали деньги от русской разведки? Брали регулярно и с удовольствием.

– Вы знаете, как мне трудно было содержать двух малюток. Я столько лет работал на вас.

– Ага, и вы решили, что ушли на покой, а Россия должна выплачивать вам пожизненную пенсию за заслуги. Нет, голубчик, не вытанцовывается. Вы знаете, кто такой Вальтер Николаи?

– Нет.

– Этот весьма жесткий господин — начальник германской контрразведки. Говорят, он очень не любит предателей. Хотите познакомиться с этой бесспорно интереснейшей личностью? Он проведет с вами не одну бурную ночь в допросах, а потом, как в той известной истории про Клеопатру и ее любовников, однажды поутру лишит вас жизни. Ваши дочери осиротеют окончательно и, лишившись финансовой поддержки, покинут пансион, а их будущее приобретет весьма туманные очертания.

– Контрразведка может заинтересоваться и вами.

– Милостивый боже, вы что, пытаетесь угрожать мне? Я кадровый разведчик, противник, но не предатель. Улавливаете разницу? Тут совсем другой расклад. В случае ареста мое имя не будет покрыто позором. И потом я свое пожил, честное слово. Так что бросьте эти капризы. Полноте! Вам понятно?

– Хорошо, мне понятно. Что я должен делать?

– Вот это совсем другой разговор. Вы спокойно служите, дочки живут себе в дорогущем столичном пансионе под присмотром заботливых тетушек, что вдвойне важно в это трудное время, когда нужно просто выжить. Но все проходит, и даже война, поверьте, рано или поздно закончится и закончится так, как предписано свыше, на небесах, и мы можем повлиять на ее исход только в очень малой степени. Так что пусть совесть вас не мучает. Итак, скажите Шварцер, где вы служите и в чем состоят ваши функциональные обязанности?

– Я, как и раньше, служу на базе в Киле, руковожу подразделением, отвечающим за ремонт и техническое обслуживание минного вооружения всех кораблей, базирующихся на Киле, а также подготовку и проверку самодвижущихся мин, или торпед, как их теперь начали называть.

– Да ну?

– К чему это удивление? Вы же сами меня туда устроили.

– Надо же, а я грешным делом подумал, что вы забыли, каким образом снова очутились в Германии и на отличной должности. Это стоило больших денег, Шварцер. Сначала, чтобы добыть это место, а потом потребовалась еще более внушительная сумма, чтобы вас особо не проверяли и закрыли глаза на трансформации вашей фамилии. Правда, вы оказались молодцом, и мои усилия не были напрасны. Теперь поглядите, начальник!

– Вы преследовали свои цели, а не старались ради меня.

– Конечно, и не скрывал этого. Что же вы тогда не стали протестовать и отказываться?

– Вы связали меня по рукам и ногам.

– А как вы хотели? Разведка — вещь очень циничная. Но, с другой стороны, мы бы никогда и не пересеклись в этой жизни, если бы вы не польстились в свое время на японские деньги и не занялись незаконным вооружением их кораблей. Так что пеняйте на себя. И давайте прекратим дискуссию. Ни к чему хорошему это не приведет. Вы свой Рубикон давно перешли, я тоже. Так вот мне нужна информация, я ее покупаю за ваше спокойное и безбедное существование. Если откажетесь, станете филонить или, чего хуже, дезинформировать меня, я незамедлительно отправлю вас в ведомство полковника Николаи. Кстати, о деньгах.

Лартинг вынул из кармана конверт и положил его под салфетку.

– Здесь втрое больше обычного. Ну чего вы ждете?

Дитрих не устоял и потянул салфетку к себе.

– Какого рода информация вас интересует? — спросил он.

– Прежде всего меня интересует подготовка кораблей к крупным операциям и информация о самих этих операциях. Также необходимы данные о новых крупных кораблях и подводных лодках, их боевые возможности. Кроме того, нужно иметь сведения о кораблях, вставших на длительный ремонт.

– Немало.

– Но и не так уж много, большинство этих сведений вы можете получить из технических заданий для вашего отдела, послушав болтовню моряков или просто изучив вид из окна своего рабочего кабинета.

– Как я должен передавать сведения? Телеграфом?

– Нет, ни в коем случае. Тут все просеивается и анализируется контрразведкой. Поступим по-другому. Сейчас многие, особенно военные, стараются упорядочить свои дела, да оно и понятно. Никто не может быть уверен, удастся ли ему выжить в этой кровавой круговерти. В связи с чем работы у нотариусов хоть отбавляй. Так вот, вы тоже озаботитесь этим вопросом и на вполне объяснимых основаниях сможете посещать мою контору здесь, в Берлине. Имя клерка, который станет вас обслуживать, я сообщу несколько позже. Этому господину вы будете передавать ваши сообщения. Таким образом, взять вас с шифровкой будет совершенно невозможно.

– Это хорошо, но возникает резонный вопрос: почему для этого надо ездить в Берлин, ведь в Киле тоже есть нотариальные конторы?

– У меня на это есть не менее резонный ответ. Во-первых, вы некоторое время жили в Дании и у вас там осталась кое-какая недвижимость. Ведь осталась?

– Да, совсем крохотная квартирка.

– И тем не менее! Вот почему вам интересно общаться именно со специалистами по датской недвижимости. Во-вторых, контора в Киле всего одна, она перегружена, и это действительно так, я проверял. В-третьих, вам бы хотелось иметь дело с солидной, известной фирмой, что тоже можно понять. А в Берлин вы и так довольно часто выезжаете по делам службы или навестить дочерей. Не правда ли?

– Да, совершенно верно. Вы действительно хорошо осведомлены.

– Конечно, это моя работа.

– Что же, должен сказать, все это звучит вполне убедительно, — удовлетворенно произнес Дитрих.

– Завтра вы зайдете в мою контору на Курфюрстендам и оставите там письменную заявку. К вам в Киль придет не менее официальное письмо о том, что ваша заявка принята, там будут указаны имя вашего куратора и номер его телефона. С ним и будете иметь дело и только с ним. И еще: телеграф как средство связи мы совсем отвергать не станем. Может случиться срочная необходимость передать сведения, а выехать у вас не будет никакой возможности. Вот тогда вы дадите телеграмму моему клерку, то бишь связному, с просьбой перенести ранее назначенную встречу в связи с крайней занятостью. Дадите официально, на адрес моего офиса. Это будет сигналом для выезда связного к вам. Через день после получения телеграммы он будет ждать вас в баре «Баварский бочонок» каждый вечер в течение трех дней с семи до десяти вечера.

– А почему я не могу просто позвонить?

– Телефоны военно-морской базы наверняка прослушиваются. Зачем дразнить собаку? А на телеграмму такого содержания, не выходящую за пределы Германии, никто не обратит внимания.

– Я могу позвонить из дома, у меня есть аппарат.

– Не будьте наивным.

– Вы думаете, что мой домашний номер?..

– Телефон офицера по минному вооружению военно-морской базы? Тут и думать нечего.

– Пожалуй, вы правы.

– Ну ладно, покончим с этим, вам все понятно? — спросил Лартинг, пристально взглянув на своего подопечного, словно бы пытаясь найти ответ в его глазах.

– Вполне, теперь я вынужден покинуть вас. Мой поезд отходит через тридцать минут.

– Что же, прощайте, лейтенант Шварцер, счастливого пути. И помните, первая информация от вас должна поступить не далее как через две недели. С богом.

Засим офицер вышел из ресторана, а Лартинг заказал себе коньяку и впал в некую задумчивость.

Думы Лартинга касались в первую очередь возможной кандидатуры для работы в Берлине. Этот человек должен быть проверенным профессионалом и в то же время не вызывать подозрений ни у работников берлинского офиса, ни у полиции, ни тем более у контрразведки. Такой кандидат у Лартинга был, и связь с ним существовала. Смущала, как ни странно, только его внешность. Тем не менее по возвращении из Берлина Лартинг вызвал этого человека к себе.

1914 год. Октябрь. Копенгаген

Встреча произошла в нотариальной конторе.

– Боже мой, Серж, отчаянно рад вас видеть, отлично выглядите, время щадит вас, — радостно приветствовал Лартинг в своем кабинете ярко выраженного брюнета с проседью, возрастом за сорок, с довольно правильными чертами лица, которые не портил даже несколько крупноватый орлиный французский нос. — Как доехали, как устроились? — приговаривал он, тряся гостя за плечи.

– Все хорошо, гостиница отличная, спасибо. И я рад видеть вас, очень рад. Сколько мы с вами дел провернули, особенно в ту войну.

– Да, Серж, нам есть что вспомнить. Этим вечером поужинаем вместе, побередим прошлое, а сейчас давайте к настоящему. Я ведь знаю, с вами не надо разводить церемоний, поэтому стану говорить прямо.

– Хорошо.

– Вот что, мсье Барле, надо послужить нашим странам, ведь Франция и Россия нынче союзники.

– Всегда готов, честно говоря, я очень соскучился по настоящему делу.

– Узнаю старину Барле. Ледяное спокойствие Альп не для вашей деятельной натуры, не так ли? Сколько вы уже живете в Швейцарии?

– Без малого семь лет. Вообще-то я и там не сижу без дела. Подрабатываю горным проводником и фотографом. Знаете ли, многие любят не просто прогуляться по горам, но и запечатлеть этот момент на фотокарточке. Так что я довольно популярен. Иногда приходится выступать и в роли спасателя. Горы коварны.

– Ого, вы прямо-таки ищете рискованные затеи.

– Такая натура, ничего не поделаешь.

– Кстати, а швейцарский паспорт вы, часом, не получили?

– Разумеется.

– Черт возьми, Барле, профи есть профи. Так вот то, что я предлагаю, будет вполне в вашем духе. Мне нужен связной. Легенда такова: вы специалист из Швейцарии по обеспечению безопасности нотариальных сделок, проверке клиентов, не вызывающих особенного доверия, этим мы объясним вашу французскую внешность и акцент. Я вас совершенно официально нанимаю на эту должность, которая подразумевает, что вы будете производить такого рода расследования в интересах всех офисов, а соответственно должны будете и перемещаться между ними, хотя ваш официальный кабинет будет все-таки в Берлине. Смею вас заверить, что командировочные и жалование у вас будут весьма недурственные. Так что сейчас вы как бы проходите собеседование, именно поэтому мы так открыто встречаемся в этом офисе.

– Могут возникнуть вопросы, например, почему вы не наняли немца, если все-таки основное место работы в Берлине?

– Потому что немцев, мой дорогой Барле, нынче призывают на службу в армию, и у меня образовался недостаток в штате сотрудников. Вот, например, раньше эту должность занимал некто Ганс Рольф, так его забрали.

– Действительно?

– Да. Правда, для ускорения процесса пришлось кое-где подмазать, но теперь наш славный Ганс, который, кстати сказать, имел дурную привычку совать нос, куда ему не следует, гарантированно пылит по рокаде навстречу русским казачкам. Надеюсь, они укоротят этот длинный нос.

– А что я буду делать на самом деле?

– Вашей основной задачей станет прием, шифрование и дальнейшая передача донесений, полученных от нашей агентуры в Германии. Дело это сложное и опасное. Возьметесь?

– Вы же сами сказали, что это в моем духе. К тому же мое отношение к Германии теперь резко ухудшилось. Они ведут войну против моей страны, ведут жестоко, не чураясь самых грязных методов.

– Отлично! Я не сомневался в вас, Серж! Я должен представить вас военно-морскому агенту, старшему лейтенанту Безкровному, которому в конечном итоге и должны попадать сведения от нас. Он находится здесь, в Копенгагене.

– А почему именно морскому?

– Потому что сражение за Балтику станет определяющим на северном участке боевых действий и именно морская разведка вышла на меня. Мне эти господа симпатичны, они, может быть, не так подготовлены по нашей части, но умны, образованны и быстро учатся, кроме всего прочего, это люди чести.

– Ну в нашем деле это скорее недостаток.

Они рассмеялись.

– Когда должна произойти эта встреча?

– Незамедлительно, я организую все в самое ближайшее время.

– Хорошо, тогда до вечера?

– Да, встречаемся в ресторане «Морской конек» в восемь.

Лартинг, оставшись один, опять впал в некое задумчивое оцепенение. На этот раз он вспоминал все, что у него было связано с группой Барле. Сам Барле был завербован очень давно, даже не то чтобы завербован, просто совместные действия русской и французской полиций по пресечению деятельности европейских центров народовольцев переросли в нечто большее. Так или иначе, молодой французский полицейский де факто стал агентом русской разведки и, более того, сколотил целую группу из своих коллег, которая по заданию русских выслеживала революционеров, а потом, во время начавшейся войны на Дальнем Востоке, и японских агентов, орудовавших в Европе. Работал Барле виртуозно и ни разу не дал повода усомниться в себе даже в самых критических ситуациях. После Русско-японской войны он удалился от дел и уехал в Швейцарию, ближе к тишине и здоровому горному воздуху. И вот теперь готов вернуться к активной жизни. Лартинг невольно улыбнулся, потом резко потянулся к телефону, покончив с воспоминаниями. Он звонил Безкровному, чтобы назначить встречу.

Глава пятая

Первые потери, первые встречи

1914 год. Октябрь. Ревель

Шальной осенний ветер гонял по кладбищу опавшие листья. Этот веселый разноцветный вихрь резко контрастировал со скорбной толпой людей в черном, собравшихся на местном кладбище. Однажды Непенин даже мрачно пошутил по поводу цвета морской формы в том смысле, что морякам нет нужды заботиться о специальном траурном платье. Сегодня офицеры флота провожали в последний путь своих товарищей, погибших на крейсере «Паллада». Это была первая боевая потеря Балтийского флота в Первой мировой войне. В результате удачной атаки германской субмарины за считанные минуты крейсер был отправлен на дно. Трагедия усугублялась тем, что погиб почти весь экипаж.

Офицеры с суровыми лицами, один за одним, брали слово, говорили добрые речи о погибших и обещали отомстить супостату. Непенин тоже стоял среди этой массы искренне скорбящих людей и укорял себя. Дело в том, что его взгляд постоянно упирался во вдову старшего офицера «Паллады», и она ему нравилась все больше и больше. Траур, казалось, еще более подчеркнул ее благородную красоту. «Господи, какое кощунство, так нельзя, нельзя», — мысленно укорял себя Непенин, однако не мог оторвать взгляда. В какой-то момент ему показалось, что, утирая вышитым батистовым платочком свои глаза, скрытые небольшой вуалью, она не очень-то промочила его и вообще вела себя слишком сдержанно. Непенин поймал себя на том, что ему это приятно, и тут же опять мысленно занялся самобичеванием за столь крамольные мысли во время похорон.

Впервые они встретились летом 1913 года в Либаве. Тогда хороший приятель Непенина капитан второго ранга Дудоров познакомил его с двумя офицерами и их супругами. Офицеры эти были очень дружны, а их жены приходились друг другу родными сестрами и являлись дочерьми адмирала Каневского. Ольга Васильевна Романова моментально приворожила Адриана Ивановича прежде всего своей женственностью. Несколько округлые формы ничуть не портили ее статную фигуру, совершенные черты лица прекрасно сочетались с мягкой доброй улыбкой, довольно часто игравшей на ее чуть припухлых губках. Карие глаза светились живым умом.

Вновь образовавшаяся компания посетила в тот день кинематограф, после чего все отправились ужинать в гостиницу «Петербургская». Было довольно весело, только один Непенин толком не принимал участия в веселье, сидя как бирюк, будто набравши в рот воды.

Когда все, распрощавшись, стали расходиться, Дудоров и Непенин пошли проветриться вместе.

– Ну что ты, Адрианчик, право слово, сидел сегодня бирюк бирюком, — увещевал Непенина приятель. — Я тебя отрекомендовал как человека компанейского, веселого, а ты сам на себя не похож. В чем дело, Адриан? И потом, извини, но ты глаз не сводил с жены Романова. Так же нельзя.

– Не сводил?

– Да, натурально, молчишь, пьешь одну за одной и смотришь на Ольгу.

– Черт, неудобно получилось. Мы вчера с бывшими сослуживцами из минной дивизии встретились. Вспомнили Порт-Артур, плен, ну и «крутанули» изрядно. Нагрузились по самую ватерлинию. Так что я и так после вчерашнего был несколько не в себе, а тут еще Ольга Васильевна. Можно сказать, ввела меня в полный ступор.

– Жениться тебе надо, чертушка.

– Сие верно, надоели бабы эти проходящие.

– Да, брат, надо, чтобы кто-то ждал на берегу и молился за тебя.

– Понимаю, упустил я этот момент, ты же знаешь, война, плен. Потом отходил с год, думал, сопьюсь к чертовой матери, но ничего, вошел в норму. Сейчас служба все сутки занимает. Я и женщин-то толком не вижу. Мне бы вдову какую-нибудь, что ли, пусть с ребенком, неважно.

– Ну Ольга не вдова.

– И слава богу. Понравилась она мне. Что я могу с этим поделать?

– Очень даже тебя понимаю. Такой красоты, благородства и ума женщины поискать. Не знаю, как у них там семейная жизнь складывается, однако в любом случае Ольга Васильевна вольностей себе не позволит, тем более что дочурка у них растет.

– Об этом можно было и не говорить. Я сейчас укачу обратно в Ревель, а там служба навалится и все забудется.

– Ой ли? Я тебя знаю.

– А коли знаешь, так помалкивай. Пойдем-ка лучше спать, а то меня что-то штормит.

Так произошла первая встреча Адриана Ивановича и Ольги Васильевны. Ничего, кажется, не предвещало продолжения каких-либо отношений между ними, но жизнь штука непредсказуемая и порой выдает самые неожиданные сюжеты.

Теперь, спустя почти полтора года, Адриан Иванович стоял, не замечая ничего, и, как в тот летний день в Либаве, видел только ее. Ему хотелось подойти к ней, сказать что-нибудь ободряющее, проявить сочувствие, но ноги двумя вековыми стволами намертво приросли к земле. Георгиевский кавалер оробел. Так бы он и не подошел к вдове, если бы не все тот же Дудоров, который в числе прочих присутствовал на похоронах.

Когда скорбная церемония закончилась, Дудоров взялся сопровождать Ольгу Васильевну. Он аккуратно вел ее под локоть, тихо что-то говоря, и как бы невзначай подвел вдову к Непенину.

На того напал столбняк, он не мог вымолвить и слова, и тут Дудоров очень выразительно посмотрел на своего приятеля.

– Добрый день, Ольга Васильевна, господи, какой он добрый, извините, ради бога. Я только хотел выразить соболезнование вам. Это не только ваше, это наше общее горе. Мы все сделаем, чтобы покарать, чтобы жертва не была напрасной, даю слово офицера. Всегда готов помочь вам лично, я сейчас все больше на берегу по службе, здесь, в Ревеле. Располагайте мной, как вам будет угодно. Буду искренне рад оказать содействие в любом вопросе, — сбивчиво говорил Непенин, зачем-то теребя свою бороду.

– Спасибо вам за участие, Адриан Иванович, но я уезжаю к сестре в Гельсингфорс, а потом, скорее всего, останусь жить у родных в Петрограде.

– Да, конечно, сейчас надо быть с близкими, это поможет как-то пережить, — с еще большим волнением сказал Непенин.

– Но вы, если будете в Гельсингфорсе, заходите, буду рада вас видеть. А сейчас, извините, мне надо идти.

– Всенепременно, Ольга Васильевна, ежели будет оказия в Гельсингфорс, зайду, — не сдерживая коварно прорвавшейся улыбки, ответствовал Адриан Иванович.

И снова обстоятельства их встречи, а затем скорый отъезд молодой вдовы делали их отношения, да и просто возможные контакты совсем призрачными. К тому же теперь была война, и начальнику Службы связи стало совсем не до романов.

1914 год. Октябрь. Копенгаген

Лартинг и Барле явились на встречу с Безкровным за полчаса до назначенного времени. Лартинг прошел к заранее заказанному столику в самом дальнем углу и стал осматриваться. Небольшой ресторанный зал был заполнен где-то наполовину. Никаких подозрительных личностей Лартинг не обнаружил. В свою очередь Барле снаружи наблюдал за входом. Наконец, появился молодой человек, подходящий под описание Безкровного. Барле задержался еще на какое-то время. По всей видимости, за русским никто не шел.

Вскоре вся троица была в сборе.

– Добрый вечер, господин Безкровный, — начал встречу Лартинг.

– Здравствуйте, господа, — несколько привставая, сказал молодой офицер.

– Вы еще каблуками щелкните. Сядьте, — цыкнул на него Лартинг. — Для вас я Барон, мой визави Серж Барле. Вы же в разговорах с нами станете представляться как… — осекся Лартинг. — Вы, кстати, по-датски говорите?

– Да, и довольно сносно.

– Наверняка с акцентом. Другие языки знаете?

– Французский.

– Прекрасно, отныне в разговорах с нами и другими агентами вы станете представляться, скажем, как Мишель Коста, на скандинава вы еще более не похожи, чем на француза или швейцарца.

– Хорошо.

– Встреча наша происходит главным образом ради того, чтобы мы знали друг друга в лицо. Это лучше любых паролей. Далее, чтобы вы понимали. Вы переданы в мое распоряжение. Связь у нас будет односторонняя. Думаю, что Сташевский вам все уже объяснил.

– Точно так.

– По оперативным вопросам будете контактировать с моим помощником, господином Барле. О методах и средствах связи договоритесь между собой сами. И еще: вы оба в Дании недавно, я вам в двух словах расскажу о менталитете местного народонаселения. В большинстве своем это довольно открытые и радушные люди, не чуждые ничего человеческого. Немцев они недолюбливают и не прочь подзаработать, работая против них. Поэтому вербовать их легко и приятно. Однако запомните один раз и навсегда: они так же легко могут сдать вас с потрохами, и вовсе не потому, что датчанам свойственно предательство. Нет. Они патологически не могут держать язык за зубами и хранить тайны. Вот уж где воистину все тайное становится явным, так это в Датском королевстве. Так что будьте бдительны, крайне скупо выдавайте информацию о себе, а лучше совсем не выдавайте. На этом все. Засим разрешите откланяться, а вы отужинайте, господа. В этом заведении неплохая кухня, по датским меркам, конечно.

На этом Лартинг покинул своих агентов, практически не дав им произнести ни слова. Безкровный находился под глубочайшим впечатлением от энергии своего нового шефа.

– Да-с, — только и произнес он.

– Впечатлились? Таков наш Барон. Паровой локомотив.

– Вы давно с ним знакомы?

– Более десяти лет. А он все такой же. Поверьте, работать под началом такого профессионала — большая удача. Сколько мы с ним всего прошли, роман написать можно, и не один. Однако, бог с ним, с романом, давайте договоримся, как будем контактировать с вами.

– Давайте.

Глава шестая

Секреты вдали от берегов

1914 год. Октябрь. Ревель

Ночь на двадцать пятое октября 1914 года выдалась отчаянно дождливой, но почти безветренной. Закутанные в непромокаемые черные плащи с капюшонами, почти невидимые на фоне окружающей темноты и низвергающихся потоков воды на борт миноносца «Пограничник» взошли несколько морских офицеров. Как только прибыл последний из ожидавшихся гостей, корабль отвалил от причальной стенки и направился в открытое море. В кают-компании миноносца собрались: начальник Особого делопроизводства Морского генерального штаба капитан второго ранга Михаил Иосифович Дунин-Барковский, начальник воздушного района Службы связи капитан второго ранга Борис Петрович Дудоров, радиотелеграфный флагманский офицер старший лейтенант Иван Иванович Ренгартен, начальник Службы связи капитан первого ранга Адриан Иванович Непенин, начальник оперативного штаба командующего морскими силами Балтийского моря капитан второго ранга Александр Васильевич Колчак, за принимающего хозяина был сам командующий силами Балтийского моря адмирал Николай Оттович фон Эссен.

– Добрый вечер, господа, — с улыбкой поприветствовал присутствующих адмирал. Небольшого роста, живой, Эссен, как всегда, искрил заразительной энергией. — Да-с, погода неважнецкая. Все продрогли и промокли, но морякам ли привыкать? Сейчас подадут чаю и коньяку, и приступим, не откладывая. Прошу вас, Александр Васильевич, ведите нашу встречу.

Предваряя недоуменные взгляды, Эссен пояснил.

– Я понимаю, господа офицеры, что это несколько против наших правил и совещание должен вести старший по званию, то есть я, но у меня второй день саднит горло, так что передаю бразды правления Александру Васильевичу. К тому же львиная доля забот по подготовке данного совещания легла на его плечи.

Так, в обстановке строжайшей секретности, в море, вдали от лишних глаз, без секретарей и протоколов началось это важнейшее совещание.

Колчак поднялся, сухощавый, довольно высокий, выглядел он по-аристократически безупречно. Александр Васильевич оглядел присутствующих и начал собрание весьма серьезным тоном.

– Господа, сегодня мы собрались, для того чтобы рассмотреть вопросы организации работы разведки флота в период начавшихся военных действий. Не стоит говорить о том значении, какое имеет разведывательная информация в сложившихся обстоятельствах, на которые накладывается и то, что противник имеет явный численный и во многом качественный перевес в силах и средствах. Попрошу высказывать свои соображения четко, без лишних сентенций. Начнем с вас, Михаил Иосифович. Начальник ОД доложит о состоянии дел в агентурной разведке. Пожалуйста, можно не вставать.

Колчак сел.

– Господа, — несколько откашлявшись, начал Дунин-Барковский, — на сегодняшний день нашими основными представителями в странах северной Европы являются военно-морские агенты в Швеции, Норвегии и Дании Сташевский и Безкровный. Этим офицерам, конечно, недостает опыта, поскольку изначально должность морского агента не подразумевает шпионажа в полном понимании этого слова. По крайней мере, это не основная задача. Однако им удалось не без помощи нашего глубоко законспирированного резидента, работающего под псевдонимом Барон, наладить сеть наблюдательных пунктов по побережью указанных стран. Кроме того, наблюдение за кораблями противника ведется с нескольких рыболовецких судов. Завербован и дает сведения один из сотрудников германского посольства в Дании, а также один из технических специалистов на базе в Киле, но тем не менее хочу с определенностью сказать, что ожидать большого потока оперативных данных через нашу агентуру не приходится, и этому есть несколько причин.

Первая: завербованные наблюдатели зачастую работают не только на нас, но и на противную сторону, к тому же в большинстве своем эти люди далеки от флота, плохо разбираются в кораблях и вообще ведут себя крайне непрофессионально. Вторая: германская контрразведка работает весьма активно и эффективно, буквально запрудив своими агентами северную Европу. По некоторым данным, только в Дании обретается порядка тысячи агентов. Кроме того, немцы взяли под жесткий контроль телеграфную связь не только в Германии, но и в других странах, особенно в Швеции. Шведы вообще попустительствуют действиям немецкой контрразведки на своей территории, политическая элита Швеции относится к России откровенно враждебно, посему антироссийская пропаганда ведется на уровне самых высоких политических кругов Стокгольма. В результате действий немецкой агентуры, а чаще по собственной глупости провалы наших агентов случаются все чаще и чаще. Третья и главная — это сам процесс передачи агентурных сообщений. Несмотря на все вышеперечисленные трудности, мы способны выдавать и выдаем достаточно ценные разведданные. Но они катастрофически устаревают, пока добираются до Морского генерального штаба. Судите сами, передача данных осуществляется в три этапа, то есть от наблюдателя к передатчику, от того к резиденту и далее в МГШ, только на последнем из них мы, и то не всегда, имеем возможность передавать радиограммы. Причем на каждом из этих этапов требуется расшифровать и вновь закодировать сообщение. Как иллюстрация того, к чему приводит такая неспешность, есть ярчайший отрицательный пример. Четырнадцатого октября погиб крейсер «Паллада». Как мы все знаем, он был атакован германской субмариной. От нашего агента одиннадцатого октября ушло сообщение о выходе из базы нескольких лодок. Так вот получили мы его ровно на следующий день после инцидента с «Палладой». А шестнадцатого октября немецкие газеты уже вышли со статьями «о великой победе „U‑26“».

– Ваше предложение? — бросил Эссен.

– Поскольку время передачи данных не ускорить, в чем я совершенно убежден, предлагаю сосредоточить внимание агентурной разведки на добывании сведений стратегического характера, в первую очередь о планах подготовки противником крупных операций. Тогда эти сведения поступят вовремя и будут в достаточной степени проверены.

– Если мы примем эту концепцию, то каким образом мы станем получать оперативную информацию? Как вы сами понимаете, господа, такого рода данные также совершенно необходимы, — несколько резко высказался Колчак.

– Разрешите доложить по этому поводу свои соображения? — попросил слова Непенин.

– Слушаем вас, Адриан Иванович, — дал добро Колчак.

– Итак, господа офицеры, нам противостоит сильный, тактически грамотный и весьма активный противник, недооценивать его нельзя, — начал начальник Службы связи. — Однако и он не без недостатков. Некоторые слабые стороны нашего оппонента лежат на поверхности. Я бы отметил недостаточную маскировку сил и действий противника. Они выходят зачастую, будто хозяева морей на парад. Противовоздушная оборона довольно слабая, впрочем, это относится и к нам. Вообще немцы подвержены шаблонности решений и действий. И что очень важно для организации радиоразведки, они злоупотребляют передачами, часто дублирующими друг друга радиограммами, иногда ведут переговоры открытым текстом. Все это нам на руку, конечно. Службой связи организовано несколько наблюдательных пунктов. Например, на Кильконьде, Оденсхольме и ряде других мест. Часть из них оборудована разведывательными радиопеленгаторами или РРП системы присутствующего здесь старшего лейтенанта Ренгартена и соответственно беспроводной связью. Готовятся к пуску РРП у маяка Верхний Дагерот и на острове Эзель. Существующие пункты работают совсем неплохо, однако не имеют общего центра, где бы собиралась, дешифровалась и анализировалась поступающая информация. Кроме того, нам совершенно необходима мощная радиопеленгаторная станция. Мы предлагаем создать такой центр, посему прошу выслушать доклад старшего лейтенанта Ренгартена.

– Прошу вас, Иван Иванович, — согласился Колчак.

– Господа, еще в 1913 году во время походов кораблей Балтийского флота Служба связи проводила эксперименты по перехвату радиопереговоров и пеленгации судов. Эти опыты были вполне успешны и дали много новых идей. На сегодняшний день разработана и испытана конструкция достаточно мощной двухкиловаттной радиопеленгаторной станции. При удачном расположении эта станция вместе с уже существующими пунктами наблюдения практически перекроет всю интересующую нас часть акватории Балтийского моря. В 1913 году с целью перехвата возможных переговоров части распропагандированных бунтовщиками корабельных команд было принято решение о создании такой радиостанции под условным названием «Жандарм» на мысе Шпитгамн при входе в Моонзунд. Однако по ряду причин этот проект не был реализован, хотя довольно большой объем работ был произведен. Место, на наш взгляд, выбрано крайне удачно, как с технической точки зрения, так и с точки зрения обеспечения скрытности данного объекта. Мы считаем, что если довести этот проект до конца с учетом новых задач по радиоперехвату и радиопеленгации, а также в качестве центра сбора и анализа разведывательных данных, то проблема своевременного получения достаточно полной оперативной информации о намерениях противной стороны будет решена.

– Так вы предлагаете и дешифровку производить прямо на месте? — спросил адмирал.

– Точно так. Тогда РОН сможет работать с максимальной отдачей.

– Как вы сказали, РОН?

– Да, радиостанция особого назначения.

– Толково, толково, а как скоро можно будет запустить в строй такой центр, или РОН? — с интересом спросил Эссен.

– Если начать незамедлительно, то к весне следующего года поспеем.

– Нужны смета, проектная документация, штат и так далее, я запрашивал это еще в августе, — серьезно сказал командующий, со значением посмотрев на Непенина.

– Готов представить незамедлительно, Николай Оттович, — ответил Непенин. — У меня все с собой.

– Хорошо, оставьте документы, я посмотрю и в ближайшее время вызову вас для окончательного утверждения всех пунктов. После чего мы незамедлительно отправимся в Адмиралтейство. Кстати, а каково состояние дел с расшифровкой немецких переговоров?

Снова слово взял Непенин.

– Господа, благодаря усилиям старшего лейтенанта Ренгартена и нескольких офицеров из МГШ при помощи сигнальной книги, захваченной на «Магдебурге», немецкий код успешно дешифрован, надеюсь, все понимают степень секретности этой информации. Тем более что, поскольку немцы никаких радикальных действий по изменению кода не предпринимают, значит, решили, что сигнальные книги уничтожены. Это первое, что должен был сделать командир «Магдебурга», но, на наше счастье, этого не случилось.

– Спасибо, Иван Иванович, от всего флота спасибо, — с чувством произнес Эссен и пожал руку смутившемуся Ренгартену.

– Я считаю, что теперь тем более надо сосредоточить специалистов по дешифровке в одном месте, лучше всего на РОН, — ответил Ренгартен.

– Пожалуй, это правильно, — сказал Эссен и замолчал, глубоко задумавшись.

– Да, утерли вы нос англичанам, Иван Иванович, — со смехом сказал Дунин-Барковский. — Наши водолазы нашли второй экземпляр книги под водой, когда обследовали «Магдебург», и мы передали его союзникам. Он почти не пострадал. Так они специалистов из Оксфорда подключили и пока безрезультатно.

Все рассмеялись, смутив Ренгартена окончательно.

– Кроме системы станций и постов связи, большим подспорьем в добывании оперативных данных должна стать воздушная разведка, — снова вступил Непенин.

– Борис Петрович, каково состояние дел по «Орлице»? — спросил Эссен.

– Разрешите? — попросил слова молчавший доселе Дудоров.

– Пожалуйста, — разрешил ведущий.

– Работы по реконструкции судна «Орлица» под плавбазу сил воздушного флота завершатся к марту. Таким образом, наша группировка гидропланов сможет постоянно присутствовать в воздухе, залетая вглубь от берега на восемьдесят километров.

– Сталкиваетесь ли вы с аэропланами противника? Какова сила зенитного огня? — вновь спросил Эссен.

– Встречи с германскими аэропланами редки и практически не влияют на качество ведения разведки, хотя одиночные стычки случаются. Зенитный огонь также носит скорее психологический характер.

– Стычки случаются, говорите? Ну и кто кого? — весело спросил адмирал.

– Одного мы точно приземлили, а у нас боевых потерь нет. Воюют летчики исправно, надо сказать, что действия нашей авиации наносят немцам не только материальный ущерб, но и воздействуют психологически. Вот и Александр Васильевич может подтвердить, он у нас был недавно.

– Выходит, что наши летчики на высоте и в буквальном и фигуральном смысле. Кстати, Александр Васильевич, говорят, вы удачно отбомбились? Я в том смысле, что никого не убили, — с лукавой ухмылкой сказал Эссен.

Присутствующие заулыбались, поскольку уже весь флот знал эту историю. Колчак был человеком крайне дотошным и любознательным. Будучи на «Орлице» с инспекцией, он попросился совершить полет на двухместном аэроплане. И все бы было хорошо, если бы Колчак не задел один из рычагов в узкой и такой непривычной ему кабине. Рычаг этот, как на грех, оказался бомбосбрасывателем, и небольшой снаряд упал в окрестностях Гельсингфорса, изрядно напугав местных коров.

– Это было недоразумение, — несколько смутившись, произнес Колчак. — Кто еще хочет высказаться?

– У меня есть еще одно предложение, касается оно дезориентации нашего противника, — заговорил Непенин, возвращая совещание в серьезное русло. — Пункты наблюдения и посты связи довольно уязвимы, особенно на островах, поскольку мы не можем обеспечить их постоянную охрану с моря, да и присутствие кораблей нашего флота в одних и тех же местах вызовет еще больший интерес у немцев. С развертыванием РОН Служба связи, я в этом абсолютно уверен, начнет выдавать такой поток информации, что противник явно почувствует это по действиям нашего флота и силами своей разведки и контрразведки начнет искать источник этого потока. Часть наших сообщений им, безусловно, удастся перехватить. Поэтому предлагаю отвести удар от радиоразведки, для чего все сообщения вне зависимости от источника подписывать иксом, а именно «Агентурно Х». Причем подпись давать открытым текстом. Пусть ищут эту самую агентуру.

– Почему именно «Х»? — с удивлением спросил Колчак.

– Один из агентов в Европе так подписывает свои сообщения. Мне понравилось, лаконично и весьма загадочно, нам эдакая дымовая завеса как раз ко двору. К тому же литера «Х» напоминает Андреевский крест.

– Хорошо, — взял слово командующий, — господа, резюмируя итоги этого совещания, хочу сказать следующее. Предложения Ивана Ивановича и Адриана Ивановича считаю вполне разумными и буду всячески способствовать скорейшему исполнению обозначенных планов. Наличие двух на первый взгляд параллельных структур, таких как Особое делопроизводство и Служба связи, избыточным не считаю, ибо вполне согласен с доводами Михаила Иосифовича. Пусть каждая из этих служб сосредоточится на своих задачах, но работать они должны в теснейшем контакте, и тут не должно быть никаких межведомственных интриг. Не то время сейчас, война! На этом считаю необходимым закончить, ибо дел невпроворот. Всем спасибо, господа офицеры.

На этом секретное совещание закончилось, «Пограничник» возвращался в базу.

Глава седьмая

Канал «Барон» действует

1914 год. Октябрь. Копенгаген

В этот вечер в столице Датского Королевства моросил дождь, совсем мелкий, но не очень противный. Лартинг шел вдоль стоянки рыболовецких судов, держа в руке большой черный зонт. И хотя цель его визита в это место была вовсе не прогулочной, он невольно снизил свой по обыкновению быстрый шаг и наслаждался свежим морским воздухом. Наконец, он, видимо, достиг цели и остановился рядом с небольшим судном.

– Добрый вечер, вы что-нибудь ищете здесь или так просто шатаетесь? — произнес одинокий рыбак, полностью упакованный в широкий прорезиненный плащ с капюшоном, который лоснился от дождя. Он произнес свою фразу, даже не повернув головы.

– Я ищу одно судно, на нем ходил шкипером Ларс Соренсен.

– Должен вас огорчить, старик Соренсен помер с полгода как, а перед его судном вы и стоите.

– То-то я смотрю, очень знакомые очертания, только вот название другое.

– Так и есть, — сказал рыбак и затих.

– А вы, верно, много знаете о здешних делах?

– Как же мне не знать, если я сам сорок лет ходил на тресколовах.

Лартинг достал из кармана монету и протянул ее моряку.

– Не могли бы вы подробнее рассказать о Соренсене и о том, почему судно сменило название?

Монета исчезла в недрах дождевика. Рыбак не спеша отложил удочку и встал.

Лартинг увидел обветренное лицо в крупных морщинах.

– Я, конечно, могу рассказать, тут никакого секрета нет, однако хочу все-таки узнать, отчего у вас есть интерес к бедняге Соренсену и его лайбе? И если вы знавали это судно, то как оно называлось раньше?

– Судно называлось, кажется, «Анна-Мария».

– Точно. Надо же. Значит, вы не из банка.

– Из банка? Нет, я не из банка, просто мы с Соренсеном были знакомы много лет, потом я надолго уехал, вот теперь решил проведать старого приятеля, выходит, опоздал.

– Может, вы игрок?

– Какой игрок?

– Картежник.

– Да нет, я не помню, когда и колоду разрывал в последний раз.

– Ладно, слушайте, на субчика из банка вы не очень похожи, они все больше молодых подсылают. Для шулера у вас тоже вид больно респектабельный и глаза не бегают. Так вот мы и не знали, а Соренсен, оказывается, был игроком и в конце концов проигрался в пух и прах. Заложил банку все, что у него было, и судно тоже, и опять проигрался. Как потом выяснилось, он давно грешил этим делом, только раньше у него деньжата все равно водились. Откуда вот только? На доходы рыбака так шиковать не получится.

– Ну, может, ему тоже иногда улыбалась удача?

– Может, вот только сведущие люди говорили, что игроком он был паршивым. Через эту его страстишку жена от него ушла вместе с сыном. Но, видно, глубоко его засосало в этот водоворот. Судно-то у него называлось «Анна-Мария» в честь жены. Так он в сердцах его и назвал по-другому.

Лартинг слушал эту историю и вспоминал. Он-то отлично знал, откуда у шкипера были деньги и за какие услуги он их получал. Соренсен был настоящей находкой, когда во время Русско-японской войны понадобилась информация о военных кораблях, курсирующих в Северном море. Тогда руководитель заграничного отдела полиции Рачевский и его помощник Лартинг обеспечивали безопасность прохода эскадры Рожественского, которая шла на Дальний Восток. Так что пагубная страсть Соренсена пришлась русской разведке как нельзя кстати, поскольку шкипер сам искал дополнительный источник дохода и прямо-таки отдался в руки агентов.

– Вы слушаете меня? — ворчливо спросил рыбак.

– Да, конечно.

– Ну, в общем, от всех этих потрясений бедолагу хватил удар, и он скоропостижно скончался.

– Кому же теперь принадлежит судно?

– А так сыну его, Эрику. Хороший парень. Рыбак настоящий. Крепкий. Как я сам в молодости. Приехал, отца схоронил, чин чинарем. Решил судно не отдавать. И правильно, при всех своих недостатках Соренсен хозяином был исправным и корабль свой содержал в полном порядке. Он и сейчас стоит красавцем, любо-дорого посмотреть. На нем еще не одну путину справить можно. Только вот папаша сыну такое наследство оставил, и не расхлебать. Парень все продал, свои деньги вложил, а, видно, судно не удержит, пойдет с молотка.

– Да, грустная история. А Эрик где живет?

– Так на судне, больше ему и негде. Он и сейчас там.

– Спасибо, — сказал Лартинг, протягивая старику еще одну монету.

– Не многовато ли?

– Ничего, ничего, это на помин Соренсена. Так-то он человек был неплохой.

– Что ж, помянуть можно. Нормальный мужик был и рыбак отличный, народ его уважал.

– Вот и хорошо, а я к сыну зайду, соболезнования выражу.

– Идите, идите.

Вскоре Лартинг уже всходил по трапу, а рыбачок тем временем свернул свои нехитрые снасти и отправился, видимо, исполнять просьбу своего собеседника.

– Эй вы, — грубо окликнули Лартинга с мостика, — какого черта вам надо, у меня срок до пятницы, и «Чайка» пока что моя.

– Вы еще на что-то надеетесь, господин Соренсен? — решил подыграть Лартинг.

– Не ваше дело, выметайтесь.

– Вы уверены? А может, вы гоните сейчас свою добрую фею, тот невероятный шанс, который выпадает один раз за всю жизнь?

– Тоже мне фея! Идите и передайте своему начальству, что время еще не вышло, а будут присылать всяких субчиков и давить мне на нервы, то я действительно сорвусь и сожгу судно ко всем чертям. Вот так.

– Вы что, Соренсен, совсем очумели? — повысил голос Лартинг. — Вы вообще слышите, что вам говорят? Я не ваш кредитор.

– Вы что, не из банка?

– Дошло наконец.

– Так что вас привело ко мне? — несколько мягче спросил шкипер.

– Я шел вовсе не к вам, не обольщайтесь, а хотел обнять своего старого приятеля Ларса Соренсена, то есть вашего отца, мы с ним не виделись целую вечность, да вот, как видно, не судьба. Так что прощайте.

– Ах, отца? Постойте, раз вы не из банка. Так что вы там говорили про фею, про шанс?

– Забудьте!

– Погодите, я сейчас спущусь.

Через секунду Лартинг разглядывал лицо молодого шкипера.

– Вы очень похожи на своего отца, я бы даже сказал, мистически похожи.

– Да, все так говорят. Вы извините, я совсем развинтился с этими банкирами. Обобрали до последней нитки, и все им мало, мало. Все подсылают кого-то, письма шлют с угрозами. Пойдемте в каюту, а то вы промокните совсем.

– Ладно, — как бы смягчившись, согласился Лартинг.

Вскоре они сидели в хорошо знакомой Лартингу капитанской каюте.

– Извините, вы знаете, как меня зовут, а я вот вашего имени не слышал.

– Называйте меня Барон.

– Барон? Странно. Подозрительно. Похоже на кличку.

– Странным это кажется только на первый взгляд. Я мог бы назваться любым именем, согласитесь. Если наш разговор продолжится, то вы поймете, почему я не называю себя подлинным именем.

– Хорошо. Так вы знавали моего отца?

– Да, мы были хорошо знакомы. Давайте так, времени у меня особенно нет, я вам вкратце расскажу историю нашего знакомства и характер взаимоотношений с Соренсеном-старшим, после чего сделаю вам предложение, а вы вольны его принять или отвергнуть. Только вначале я хотел бы узнать, сколько вы должны банку?

– Порядка шестисот английских фунтов, иначе они заберут судно.

– Сумма порядочная, скажем прямо. И еще обещайте мне, что ни слова из нашего разговора никто не узнает.

– Хорошо, слово моряка.

– Итак, мы с Ларсом Соренсеном познакомились в 1903 году, незадолго до начала Русско-японской войны. Надо сказать, что уже тогда страсть к азартным играм захватила вашего отца и он постоянно был, что называется, на мели. Не скрою, я воспользовался этим в своих интересах. Как известно, японцы строили свои военные корабли в Европе и получали оттуда практически все вооружение. Мне нужны были свои глаза в Северном море. Этими глазами, надо сказать, весьма зоркими и очень внимательными, и стал Ларс Соренсен. Правда, в 1905 году все это закончилось, но за это время ему, видимо, удалось скопить такую сумму, что он продержался целых десять лет, несмотря на все свои проигрыши.

– Так мой отец был шпионом?

– Ну на настоящего рыцаря плаща и кинжала он никак не тянул, хотя, по сути, был агентом русской разведки. Однако заметьте, он никогда не действовал против своей родной Дании. Так вот, сейчас опять идет война, и мне опять нужны глаза в Северном море. Я готов покрыть ваши долги и выплачивать определенный и, поверьте, вполне приличный гонорар за ваши услуги. Времени на раздумье у вас нет, поскольку пятница — это послезавтра, у меня тоже этого времени нет, потому как я на войне. Так что давайте ответ прямо сейчас. Обещаю одно: вам не придется работать против своей родины.

– Если я откажусь, вы меня убьете? Ведь я могу пойти в полицию.

– Нет, не убью, я просто пойду искать другого шкипера, а в вашем положении идти в полицию просто смешно. Да и что вы реально можете им рассказать? Ни документов, ни свидетелей. И потом, вы дали слово.

– Ладно, это я так, считайте, что по глупости сморозил. Я согласен, только теперь и вы дайте твердое слово, ну насчет того, что против Дании ничего не будет.

– Слово офицера.

– Хорошо, что я должен делать?

– Для начала выкупить свой корабль, набрать толковую команду и подготовить судно к выходу. Деньги вам принесут завтра, так что с корабля никуда не выходите. Ваша команда должна быть немой и глухой, развитию этих недугов очень помогают кроны, так что денег не жалейте. Потом станете ходить за рыбой, как все, только периодически будете ставить сети там, где вам укажут, с тем, чтобы фиксировать все военные корабли и транспорты, идущие из Германии и в Германию. Далее, иногда будете заходить в те места, куда вам опять же укажут, передавать конверты или перевозить людей. В основном это все.

– Ладно, так что, завтра, и вправду, принесут деньги? — еще не совсем веря своему счастью, спросил Соренсен.

– Я же сказал, что я добрая фея, а вы — «выметайтесь» и все такое прочее.

– Извините, господин Барон.

– Ничего, все хорошо, что хорошо кончается. А теперь, Соренсен, я должен покинуть вас. Прощайте.

– До свидания.

Через минуту Лартинг растворился в дождливой темноте.

На следующий день примерно в то же время, что и накануне, Лартинг снова появился на набережной района Ньюхавн. Небо очистилось, и плотно стоящие здесь разноцветные дома с остроконечными крышами играли своими красками в заходящем солнце.

– Добрый вечер, Борис Сергеевич, — приветствовал он совсем еще молодого человека, подошедшего к траулеру под названием «Чайка».

– Здравствуйте, господин Барон, рад вас видеть.

– Я тоже рад, и давайте на этой общей радости сочтем наши взаимные проявления галантности состоявшимися и от политеса перейдем к делу. Вы наверняка задаетесь вопросом, отчего мы встречаемся именно здесь. Отвечаю: сейчас мы пройдем на данное судно, где завершим сделку по вербовке агента. Условия сделки оговорены в ходе предварительных переговоров. У капитана Соренсена есть серьезные финансовые затруднения, от которых зависит его будущее. Мы поможем шкиперу преодолеть эти трудности и, более того, поставим его, что называется, на кошт. За это капитан готов выполнять все ваши задания. Да-да, это ваш агент, агент неопытный, но вполне мобильный. К тому же вряд ли предаст нас, тем более я обещал ему, что он не пойдет против своей любимой Дании. Учтите это при формулировке своих заданий. И вообще агенту надо ставить задачи реальные. Однако предполагаемая лояльность агента вовсе не означает, что он не должен периодически проверяться.

– Каким образом?

– Ну ему могут ставиться задачи, которые на самом деле уже решены и ответ известен. Так что результаты можно будет сравнить. Или спровоцировать псевдокритическую ситуацию и посмотреть на поведение агента. Подробнее я вам объясню позже, при случае проведем тренировку на живом примере. О себе, как я вас предупреждал ранее, вообще не распространяйтесь, пусть думает, что хочет. Немного таинственности не помешает, так что соответствуйте образу. Вполне достаточно будет того, что представлю вас я. И вообще разговаривайте с агентом так, чтобы он понимал свою подчиненность, но не перегибая, он все-таки не подневольный служивый матросик с миноносца. А сейчас, мсье Коста, не будем излишне маячить здесь и поднимемся на борт. Тем более что капитан нас заждался и наверняка переживает. Мы выдержали достаточную паузу.

Соренсен действительно ждал, нервничал и до последнего не верил. Не склонный к религиозности, в этот день он молил Бога и даже поклялся, что если этот удивительный господин его не обманет, то он лучше расстанется с жизнью, чем подведет его. Наконец, шкипер услышал долгожданные шаги.

– Здравствуйте, капитан Соренсен, принимайте гостей, — приветливо сказал Лартинг. — Разрешите представить, мой помощник, Мишель Коста.

– Добрый вечер, господин Коста.

– Здравствуйте, — произнес Безкровный.

– Ну, что же, к делу. Здесь требуемая сумма, пересчитайте, — сказал Лартинг, достав из потайного кармана пачку банкнот.

– Я вам верю.

– Деньги счет любят, так что давайте, я тоже мог ошибиться.

Соренсен медленно, непривычными к такой тонкой работе пальцами пересчитал банкноты.

– Все правильно, — сказал он. — Даже от сердца отлегло.

– Давайте бокалы, надо это дело отметить, — сказал Лартинг с улыбкой.

– Вы знаете, у меня спиртного нет совсем.

– Вот так моряк. Ладно, Соренсен, какая-нибудь посуда найдется? — с этими словами Лартинг достал фляжку.

– Найдется, конечно. Сейчас все будет.

Симпатичные стопочки появились почти мгновенно.

– Давайте за вас, капитан, семь футов вам под килем.

– Спасибо, — смущенно сказал Соренсен, и они выпили.

– Так, встречаться с Коста будете здесь, на судне. Только предварительно отпустив команду на берег.

– А если не получится?

– Должно получаться. На крайний случай объясните команде, что это поставщик чего-нибудь, снастей там или провианта.

– Да, снасти это хорошо. Я камбузом не занимаюсь, а вот сети и все остальное — это по моей части.

– Хорошо, пусть так и будет.

– Вы когда будете готовы к выходу в море? — спросил Безкровный.

– Думаю, завтра рассчитаюсь по долгам, подпишу все бумаги, соберу ребят, загружусь всем необходимым, и через неделю пойдем.

– Тогда мсье Коста появится у вас послезавтра и поставит первую задачу, команду станете собирать после его визита.

– Как скажете.

– Что же, на этом предлагаю нашу встречу завершить, — сказал Лартинг.

Визитеры попрощались и покинули судно, а Соренсен все пересчитывал и пересчитывал деньги, жалея, что у него нет ни капли горячительных напитков.

– Вы мастер своего дела, — уважительно произнес Безкровный.

– Да уж, не без этого. Практика и только практика, мой дорогой старший лейтенант. О чем вы договорились с Барле, как будете держать связь?

– Условились встречаться в баре «Морской конек». Если Барле будет сидеть за барной стойкой, значит, его что-то насторожило. В любом случае мне необходимо сесть за столик в зале, заказать что-нибудь. Он или подойдет, или уйдет. Разговаривать будем по-французски.

– Хорошо, — продолжил Лартинг. — Как он вам показался?

– Мы пока мало общались, но чувствуется большая школа.

– Вот именно. Барле опытный профессионал. Он теперь штатный сотрудник некоей конторы, у которой есть несколько отделений в Европе. По роду своей профессиональной деятельности он будет посещать все офисы конторы. Это прикрытие, на самом деле он связник, в том числе и ваш. Тем не менее вам надо принять тот факт, что инициатива во всех вопросах ваших взаимоотношений будет за Барле, именно в силу его опытности и высочайшей степени подготовки. А вы не обижайтесь, не стройте из себя всезнайку, а мотайте на ус. Барле будет рад поделиться своими навыками и знаниями. И еще: Барле — мой старый товарищ, я бы очень не хотел его потерять из-за чьей-то глупой оплошности. Есть ли у вас вопросы?

– Извините, я не совсем понимаю, Барон — это имя или титул?

– А как вам больше нравится?

– Мне, в общем-то, все равно.

– Тогда и вопроса нет, и давайте на этом сегодня закончим. Честно говоря, я чертовски вымотался за эти дни.

– Хорошо.

– Удачи вам, лейтенант.

На этом агенты русской разведки разошлись.

Так в кратчайшие сроки действительный тайный советник, бельгийский барон и российский граф, кавалер пяти орденов различного достоинства и опытнейший разведчик Аркадий Михайлович фон Лартинг пусть пока в очень усеченном виде, но восстановил и заставил работать свою агентуру, чем вызвал благоговейное почитание как у военно-морских агентов в Европе, так и у руководителей разведки в России.

Глава восьмая

Офицер особого делопроизводства

1915 год. Март. Шпитгамн

Ренгартен при поддержке Морского генерального штаба и лично начальника Службы связи Непенина развел столь бурную деятельность по созданию РОН, что результаты стали проявляться уже весной. Ивану Ивановичу было дело до всего. В этой уникальной личности сочетались таланты инженера и организатора. Надо сказать, что финансирование производилось в необходимых объемах и без лишних проволочек, что немало способствовало успеху предприятия. Завод Эриксона и другие поставщики оборудования работали под неусыпным контролем вездесущего Ренгартена.

Постепенно заброшенные здания на Шпитгамне начали оживать. Стали прибывать и технические специалисты, в отборе которых Ренгартен также принимал самое непосредственное участие.

И вот уже подняты антенны, и начали проводиться первые пробные сеансы радиопеленгации. Каково же было удивление Ренгартена, когда была засечена работа берегового передатчика, расположенного под Ревелем. Он несколько успокоился, поняв, что передача могла вестись с расположенной в этом месте радиостанции на маяке Кыпу. Однако спокойствие оказалось недолгим. Дело в том, что перехваченная радиограмма содержала сообщение, составленное неизвестным кодом, а это уже было сигналом для контрразведки.

1915 год. Апрель. Свинемюнде

Командир подводной лодки «U‑26» капитан-лейтенант Эдевольф фон Беркхайм получил странное, на первый взгляд, задание: взять на борт как можно больше мин и скрытно идти к Аландским островам, где не ставить минную банку, а передать груз финскому траулеру. Описание траулера и точные координаты рандеву были указаны в запечатанном письменном приказе, вскрыть пакет следовало в море. Странным было и то, что напутствовал подводника блондин в штатском, а сопровождавшее его неожиданно многочисленное морское начальство в этот раз почтительно помалкивало.

– Эта операция очень важна для нас, господин капитан-лейтенант, — мягким баритоном говорил блондин. — Успех подобных миссий может коренным образом сказаться на оперативной обстановке в бассейне Балтийского моря в нашу пользу. Вы опытный подводник и, надеюсь, с успехом решите поставленную перед вами задачу. Помните, главное — скрытность. Противник ни в коем случае не должен разгадать наши намерения. В фазе перегрузки мин при малейшей опасности со стороны русских вы должны немедленно прекратить операцию и уйти, а траулер потопить и позаботиться о том, чтобы свидетелей не осталось.

Барон фон Беркхайм недовольно вскинул брови и с вызовом посмотрел на этого штатского невежу.

– Извините, я офицер флота, а не мясник, — резко высказался он, и тонкий аристократический усик молодого дворянина стал несколько подергиваться.

Блондин в свою очередь недовольно поморщился, однако волю своим чувствам не дал.

– Да-да, барон. Я понимаю ваше недоумение, но это приказ, строжайший приказ. Если траулер с грузом мин попадет в руки русских, они о многом смогут догадаться, и наши планы провалятся, а это очень важные планы, которые нанесут урон врагу и сохранят жизни многих немецких моряков и солдат.

– Боюсь, моей команде это не понравится, так же как и мне.

– Вы не командир на своем судне? Я, конечно, слышал о некоторых вольностях на подводном флоте. Тем не менее мне рекомендовали вашу лодку как образцовый боевой корабль с требовательным командиром и сплоченным экипажем, готовым к выполнению самых трудных заданий командования. Меня ввели в заблуждение?

– Мы готовы к выполнению любых боевых заданий, однако мои ребята не расстрельная команда. А может, мне и свою команду заодно расстрелять из соображений секретности? — довольно жестко ответил фон Беркхайм.

– Каждый должен выполнять свой долг, а выполнение долга не всегда простое и приятное занятие, — в голосе штатского зазвучал офицерский металл. — А вашу команду найдется кому расстрелять вместе с вами, если не выполните приказ.

– А топить русских станете вы?

– Все, дискуссия закончена. Вы отказываетесь выполнять приказ?

– Нет, конечно, — усмехнувшись, ответил барон.

– Тогда, как там у вас говорят, семь футов под килем. С нами Бог.

На этом блондин закончил и быстро покинул моряков.

– У подводников так не говорят, — буркнул фон Беркхайм вслед и недоуменно спросил: — Кто это был, господа?

– Вы спорили с человеком, который любого из нас способен отправить на эшафот, так что не дай вам бог не выполнить это задание, барон, это все, что вам нужно знать, — ответил командир флотилии. — Отправляйтесь на лодку.

Вскоре «U‑26» покинула базу, хотя ее командир так и не понял, каким образом финская лайба с минами может коренным образом изменить обстановку. Однако барон был действительно хорошим подводником, и через двое суток операция была успешно завершена.

1915 год. Апрель. Кипу

Офицер Особого делопроизводства Рагнар Ансельмович Окерлунд уже четвертый день наблюдал за маяком. Было ему в ту пору тридцать лет, и к этим годам Рагнар Ансельмович считался опытным контрразведчиком с холодным рассудком и здравым умом, чему немало способствовало его скандинавское происхождение. Был он строен, светловолос и даже красив, при этом по-русски говорил совершенно без акцента. Славился он еще и тем, что благодаря своим шведским и норвежским предкам знал все скандинавские языки.

Старший лейтенант не торопился, ему хотелось взять врага с поличным. Однако день за днем на маяке ничего, собственно, не происходило. Смотритель — старый эстонец — и его жена занимались обычными делами. Штатный телеграфист Курехин тоже не проявлял излишней активности. Никто чужой на маяке не появлялся. Наконец приехал какой-то человек на повозке, сгрузил несколько мешков и уехал.

Окерлунд от безысходности задержал всех.

1915 год. Апрель. Ревель

Допрос задержанных на маяке Кыпу происходил в ведомстве Непенина.

Смотритель и его жена ничего не смыслили в телеграфном деле и в службе Курехина.

Людьми они были простыми, а женщина так и вовсе оказалась безграмотной. Супруги очень испугались своего задержания и готовы были рассказать все, что знали, но фактически, как источники информации, не представляли никакого оперативного интереса. Но больше всего Окерлунда поразил телеграфист. Отставной унтер-офицер, отходивший на кораблях Балтийского флота почти восемь лет, совершенно не чувствовал за собой никакой вины.

– Я ничего запрещенного не передавал, — заявил он сразу и нервно закурил.

– А кто передавал — смотритель или его безграмотная старуха? — почти насмешливо спросил Окердунд.

– Они ничего не понимают в нашем деле.

– Кто-то еще мог работать на передатчике?

– Нет. Некому.

– Очень хорошо. Значит, братец, все передавал ты?

– Я и не отказываюсь.

– Ничего не понимаю. Ты знал, что передавал?

– Нет, конечно. Хотя понимал, что это секретные данные для наших агентов в Германии.

– Неужели?

– Так точно.

– Откуда такие догадки?

– А чего тут не понимать, текст кодированный, ясное дело, и курьер секретный.

– Вы имеете в виду Панкова?

– Так точно.

– Это он тебе сказал?

– Ну да. Назвался, как положено.

Окерлунд отправил телеграфиста в камеру и приказал привести вышеупомянутого господина.

– Представьтесь.

– Аркадий Иванович Панков, 1870 года рождения, старший делопроизводитель по почтовому ведомству. Женат, трое детей, — сказал рыжий, полноватый мужчина среднего роста и замолк. — Две девочки и мальчик, — добавил он зачем-то.

– Так какой же из вас секретный курьер? — невольно вырвалось у Окерлунда.

– Об этом мне говорить не положено.

– Вероятно, вследствие особой тайны вашей миссии?

– Именно так.

– Я офицер контрразведки, со мной можно говорить откровенно.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ладно, я действительно и есть секретный курьер, — почему-то понизив голос, произнес Панков.

– Очень хорошо. Просто чудесно!

Окерлунд не знал, плакать ему или смеяться.

– Аркадий Иванович, кто же вас завербовал в курьеры?

– Я иногда, ну после получения жалованья, позволяю себе посидеть в трактире, немного выпить, отдохнуть от жены, от детей. Вы не подумайте, я не пьяница и люблю свою семью, но иногда возникает такая необходимость. Вот в трактире, где-то с три месяца назад, ко мне и подошел молодой мужчина, высокий, сухощавый, несколько бледноватый. Он представился как офицер Особого делопроизводства секретной службы Его Императорского Величества. Он сказал, что эта самая секретная служба давно присматривается ко мне. Он действительно многое знал про нашу семью. Потом долго выяснял про мой патриотизм, отношение к войне, к Германии, взывал к чувству долга. Суть его предложения состояла в том, что, получив донесение, я должен был немедленно доставить его на маяк. Мы живем в полуподвальном помещении, сами понимаете, доход мой невелик. По вторникам и пятницам с десяти до одиннадцати вечера я должен был держать форточку в своем кабинете открытой. Донесение фактически влетало в мое окно.

– Этот человек как-то подтверждал свои полномочия?

– А как же, конечно. Мандат на гербовой бумаге с гербовой же печатью. Все очень убедительно. Я по почтовому ведомству состою, у меня глаз наметанный.

– И что же там было написано в этом убедительном, как вы говорите, документе?

– Ну там податель сего уполномочен, всем чинам оказывать содействие и так далее.

– А имя?

– Он назвался Крейном. Имя наверняка ненастоящее, да это и понятно.

– По соображениям секретности, наверное?

– Конечно.

– Вам предложили вознаграждение?

– Да, а что в этом такого? Это компенсация за потраченное время и те опасности, которые могли меня подстерегать. Хотя ради Отечества я готов был выполнять эту миссию и без какого-либо вознаграждения.

– Опасности?

– Конечно, на меня могли напасть германские агенты.

Окерлунд невольно рассмеялся. Искренность этих дураков не вызывала у него сомнения.

Он отпустил задержанных, под страхом смерти приказав молчать обо всем произошедшем, а в случае появления каких-либо таинственных личностей немедленно сообщать ему.

«Но каков шельмец, — думал Окерлунд, — околпачить столько людей. Они совершенно не понимали, что работают на немцев. Высший пилотаж. Этого Крейна надо поймать».

За домом Панкова и маяком было установлено наблюдение, которое, впрочем, ничего не дало.

Глава девятая

Новые потери, новые встречи

1915 год. Май. Ревель

Панихида в Симеоновской церкви закончилась. Было удивительно тихо. Сама природа будто бы замерла в солидарности с людской скорбью.

Ренгартен медленно шел во главе траурной процессии, неся флаг командующего. Слезы заливали его лицо, Иван Иванович не стеснялся этой своей слабости. В этот час вообще никто не скрывал своих чувств.

Несколько раз Ренгартена пытались подменить другие офицеры, но он так и не отдал тяжелое знамя на всем пути в гавань.

Так провожали в последний поход адмирала Николая Оттовича фон Эссена.

Постоянное нервное и физическое напряжение, вахты на открытых всем ветрам и дождям мостиках, вечные простуды, вообще преследовавшие моряков того времени, подорвали здоровье Николая Оттовича.

Смерть адмирала потрясла всех, ибо флот лишился не просто командующего, но частицы своей души. Энергия, высочайший профессионализм, живость ума, скорость принятия решений и в тоже время внимательное отношение к подчиненным и их мнению снискали командующему глубочайшее уважение среди всех моряков вне чинов и званий. Заняв свою должность, Эссен, сам боевой моряк, собрал вокруг себя талантливых, думающих офицеров, многие из которых прошли японскую войну. Благодаря личным качествам самого командующего и энергичным действиям его штаба удалось отвести угрозу прорыва превосходящих сил германского флота в Финский залив в первый год войны.

Отдавая последний долг адмиралу, на набережной собралась толпа. Гроб был доставлен на эскадренный миноносец «Пограничник». Под звуки «Коль Славен» корабль медленно отвалил от стенки. Эссен совершал последний морской переход.

Непенин, недавно принимавший от Эссена поздравления по поводу присвоения очередного звания, теперь, вместе с группой офицеров, провожал своего адмирала в Петроград. Там, в столице, во время похорон на Новодевичьем кладбище он вновь увидел Ольгу Васильевну.

«Отчего же, господи, мы все встречаемся по таким грустным поводам», — невесело думал Непенин, вновь чувствуя, как его тянет к этой женщине, и одновременно испытывая так не свойственную ему робость. Однако когда отгремел салют и все закончилось, контр-адмирал, преодолев сомнения, подошел к даме.

– Здравствуйте, Ольга Васильевна, — отчеканил он.

– Это вы, Адриан Иванович, как я рада вас видеть, — с проступившей сквозь влажные глаза улыбкой, ответствовала она. — Какое горе, — тут же тихо произнесла Ольга Васильевна, мыслями вернувшись к печальному событию.

– Да, это большое горе для всех нас, утрата невосполнимая, — согласился Непенин.

– И кто же сможет заменить Николая Оттовича на его посту?

– Боюсь, что равнозначной фигуры на флоте нет. Скорее всего, назначат Канина.

– Вы думаете, он справится?

– Что же, адмирал он грамотный, опытный. Вижу только одну проблему.

– Какую же?

– Видите ли, Ольга Васильевна, Канин до сего дня командовал дивизией тральщиков и командовал хорошо. Но сама суть тральной службы требует большой осторожности и очень взвешенного принятия решений. Шутка ли, они буквально ходят по минам и, несмотря на предельную аккуратность, периодически подрываются.

– Но разве осторожность — это плохо?

– Для нашего дела губительно. Конечно, воевать надобно с опаской, но в тоже время необходимо действовать с достаточной долей риска. Иначе поражение, смерть.

– Смерть, кругом смерть. Боже милостивый, как вы все рано уходите! — воскликнула Ольга Васильевна.

– Война, ничего не попишешь.

– Да, война, — задумчиво произнесла она. — Вы знаете, Адриан Иванович, я сейчас же возвращаюсь в Гельсингфорс, не могли бы вы проводить меня на вокзал?

– С превеликим удовольствием, Ольга Васильевна. Я и сам сегодня вечером убываю на «Пограничнике» обратно в Ревель, дел очень много.

– Вот и хорошо, давайте наймем экипаж.

Так произошла еще одна встреча, и опять они разъехались без надежды встретиться в обозримом будущем.

Глава десятая

Охота за «Альбатросом»

1915 год. Июнь. Ревель

Созданная Непениным, Ренгартеном и Лартингом «Агентура Х» к лету 1915 года заработала на полную мощность. Радиопеленгаторные станции, дозорные посты, воздушная разведка, а также данные, поступающие в результате дешифровки немецких радиограмм и по агентурным каналам, зачастую давали настолько ясную картину намерений противника, что неправдоподобно точные рекомендации, исходящие из недр Службы связи, вызывали на флоте мистический трепет и окружили самого Непенина мифами и легендами, что усиливалось традиционной суеверностью моряков.

Вот и теперь, сопоставляя различные разведывательные сведения, как водится, засидевшись за полночь в своем кабинете, Адриан Иванович понял, немцы что-то затевают. По линии «Барон» было получено сообщение, что из флота Открытого моря для дальнейшего базирования на Нейфарвассер прибыл необычный корабль, в данный момент этот корабль находится в Киле, где на нем проводятся спешные работы по довооружению противовоздушной артиллерией и установке противоминного оборудования. Корабль явно готовился к операциям в Балтийском море. Ранее из Швеции пришли сведения, указывающие на то, что немецкое правительство очень обеспокоено действиями подводных лодок на коммуникациях Германии. Сегодня же Непенин получил запрошенные технические сведения о новом противнике. Хотелось посоветоваться. Начальник Службы связи взглянул на часы. «Поздно», — подумал он, и тут раздался звонок.

– Не слишком поздно, Адриан Иванович? — раздался голос Ренгартена.

– Я же приказал вам, ежели надобно, звонить в любое время.

– Тут не телефонный разговор.

– Приезжайте, — коротко бросил Непенин. — Я вышлю машину.

– Есть.

– На ловца и зверь бежит, — довольно произнес Адриан Иванович, положив трубку.

– Здравствуйте, Иван Иванович, что у вас? — живо спросил Непенин у вошедшего офицера.

– Здравия желаю, я расшифровал свежий перехват. Немцы проводят в Киле очередной смотр сил Балтийского моря и даже дозорные миноносцы отзывают.

– Ох, и любят они парады, прямо хлебом не корми — дай исполнить пару маршей. Откуда данные о миноносцах?

– Так это приказ для «V‑56» сдать позицию сторожевику, а сторожевик этот — вооруженный траулер, я проверил.

– То есть слепой и глухой.

– Так и есть. Мимо такого дозора можно тихой сапой всем флотом проскочить.

– Когда назначен смотр?

– Тридцатого июня миноносец должен прибыть в Киль. Смотр назначен на тридцать первое число, ожидается прибытие кайзера.

– Заманчиво, черт побери. Можно вылазку организовать, на Мемель, например. Давно хотели. Хорошо, я передам ваши соображения командующему. У меня же другая головная боль, Иван Иванович. Как вы думаете, для чего немцам понадобилось перебазировать на Киль минный крейсер «Альбатрос»? Перевели из флота Открытого моря, а флот этот, как известно, жестоко бьется с англичанами.

– Что-то в этом крейсере должно быть специфическое.

– Вот и я об этом подумал. С такими кораблями мы еще не сталкивались, а у нас и вовсе единиц такого класса нет. Сегодня я получил техническую справку. Основное отличие «Альбатроса» в том, что он может быстро поставить порядка двухсот мин практически в любых погодных условиях, при этом крейсер несет довольно внушительную артиллерию и может вполне сносно отбиваться.

– Двести мин — это полноценная банка, — задумчиво произнес Ренгартен.

– Совершенно верно.

– Противолодочная оборона? — продолжал рассуждать Ренгартен. — Наши лодки в последнее время своей активностью заставили обратить на себя внимание и обеспокоили противника.

– Может быть, агентурное подтверждение таким опасениям имеется. Я рад, что мы думаем в одном направлении. По всей видимости, «Альбатрос» не замедлит себя ждать. Иван Иванович, надо упредить дорогого гостя. Обратите внимание на все перехваты касательно нового персонажа.

– Есть, Адриан Иванович. Я тут еще хотел… — продолжил было Ренгартен.

– Нет, все, Иван Иванович, ради бога, езжайте отдыхать, — устало сказал Непенин.

Верховное командование, понимая благоприятность сложившейся обстановки, быстро санкционировало набег на Мемель. В течение суток операция была подготовлена, и тридцать первого июня 1915 года отряд крейсеров в сопровождении эсминцев под командованием контр-адмирала Бахирева выдвинулся в сторону неприятельского берега.

1915 год. Июль. Готланд

Станции службы связи прощупывали эфир и, как стоглазый Аргус, охраняли русские корабли. В ночь на второе июля неожиданно была перехвачена радиограмма. Оказалось, что не все корабли германского флота убыли для императорского смотра. В радиограмме крейсер «Роон» сообщал свое место, а также доложил, что крейсер «Альбатрос» успешно закончил постановку мин и в сопровождении крейсера «Аугсбург», а также трех миноносцев возвращается в Нейфарвассер, а «Роон» и «Любек» идут в Киль.

Непенин тут же связался с командующим флотом и МГШ. Такой шанс нельзя было упускать. Набег на Мемель оперативно отменили, и согласно новому приказу крейсерский отряд бросился на перехват «Альбатроса». Русские станции впервые в мировой военной практике наводили свои корабли по радио. «Альбатрос» не мог вырваться из невидимых клещей русской радиоразведки и был обречен.

В семь часов тридцать минут второго июля отряд Бахирева настиг немцев. «Альбатрос» попытался скрыться в шведских территориальных водах у острова Готланд, однако был отсечен и подвергся атаке четырех крейсеров. Многочисленные попадания вынудили объятый пламенем «Альбатрос» выброситься на берег у мыса Эстергарн. Вызванные на помощь немецкие крейсера были атакованы английской подводной лодкой «Е‑9», причем один из них получил тяжелую пробоину.

Получив донесение об успехе операции, Непенин без сил откинулся в кресле и заулыбался. Он безмолвно ликовал и одновременно чувствовал глубочайшую усталость. Через несколько минут телефон как прорвало: звонили с поздравлениями командующий флотом, потом из Адмиралтейства, Ренгартен и кто-то еще. Адриан Иванович приказал подать водки и самой простой закуски.

Вестовой Никита Беликов молча принес графин, сало, квашеную капусту и хлеб.

– Принеси еще стопку, Иваныч, — попросил Непенин.

Вестовой быстро обернулся, налил водку в стопку доверху.

– Себе налей.

– Премного благодарствую.

– Брось, давай выпьем.

– Храни вас господь, Адриан Иванович. Это я не только от себя говорю, а от всех моряков. Сколько вы душ православных спасли, и не счесть.

– Спасибо, — тихо произнес Непенин со слезами на глазах, одним махом осушил стопку, вторую, слегка закусил, потом прилег на диван и сразу же заснул.

Глава одиннадцатая

Ирбен

1915 год. Июнь. Пернов

Хозяин трактира с громким названием «Первый трактирный дом» Андрей Горбунов не знал, что и делать. В его заведение зачастили морские офицеры, господа требовательные, лощеные и при деньгах. Однако у трактирщика не было опыта обслуживания таких постояльцев. Они хотели идеально белого постельного белья, теплых ванн и, конечно, никаких кровососущих насекомых, а уж названия блюд и марки вин, которые они заказывали, и вовсе вводили местного повара в ступор. Надо сказать, что Горбунов подсмотрел название для своего трактира, будучи в Петербурге, но сервис до столичного явно не дотягивал. Трактир этот был в Пернове действительно первым, второго просто не существовало.

И тут Горбунову повезло, проездом в Пернове оказался один метрдотель из Ревеля и как раз остановился в его трактире. Вечером за стаканчиком наливки (за счет заведения, конечно) хозяин попытался заинтересовать постояльца.

– Понимаете, господин Отт, у меня одни казачки из офицеров и пара артиллеристов, ну проезжие всякие, и все. Публика непритязательная. А эти моряки — совсем дру гое дело, что делать, ума не приложу. Кум в порту бакенщиком работает, так сказал, что они подводники, — заискивающе говорил хозяин трактира.

– Ах, подводники. Теперь понятно, почему они так стремятся переночевать на берегу. Условия жизни на субмаринах весьма стесненные, затхлый воздух, машинные пары, малюсенькие каюты, да и французские паштеты не приготовишь. Конечно, прибыв на берег, они мечтают о нормальном комфорте, — несколько снисходительно, поглядывая с высоты своего роста на толстого маленького человечка, ответствовал приезжий.

– Да, понимаю, понимаю.

– А что, часто они у вас останавливаются? — как бы невзначай спросил Отт.

– Последнее время все чаще, один раз иностранцы даже были, говорят, англичане. А вы говорите по-английски?

– Разумеется, наше заведение посещают разные господа.

– Может, вы задержитесь, а? Поможете с кухней, с обслуживанием, а я уж не поскуплюсь, — с надеждой попросил хозяин трактира.

После недолгих уговоров господин Отт принял трактир во временное командование за очень приличное вознаграждение.

Конечно, Крейн появился в Пернове вовсе не случайно. Он получил задание проверить информацию о предполагаемой базе подводных лодок, сделать промеры в бухте, а также отслеживать ситуацию в Рижском заливе, где, видимо, готовилась какая-то операция. Пернов был тем более удобен, что в него частенько заходили рыболовные суда, и замаскированный под траулер разведывательный корабль не вызывал особых подозрений. А для Крейна это была прямая связь с Берлином.

1915 год. Июль. Берлин

Командующий флотом Балтийского моря Генрих Прусский и статс-секретарь морского имперского управления фон Тирпиц обсуждали новую затею верховного командования.

Встреча происходила в ведомстве фон Тирпица, куда Генрих Прусский прибыл за официальными разъяснениями по поводу предстоящей операции в Рижском заливе, хотя операция эта планировалась давно, и визит командующего, по сути, был формальностью. Однако разговор двух гросс-адмиралов назвать формальным было никак нельзя.

– Я не понимаю, в чем истинная причина рождения подобной идеи. Согласитесь, когда нам это подавалось как поддержка штурма Риги, какая-то логика здесь прослеживалась. Однако сухопутная операция отложена на непонятный срок, нам же приказ никто не отменяет, — пожимая плечами, сказал Генрих Прусский, потом достал из кармана золотой портсигар и золотую же зажигалку. Тирпиц наблюдал, как эти холеные тонкие пальцы извлекали папиросу, щелкали зажигалкой. Генрих глубоко затянулся, отчего его тонкое аристократическое лицо стало еще уже.

– Бессмысленный прыжок в пустоту, — задумчиво произнес Тирпиц, убедившись, что его снова слушают.

– Как вы сказали? В пустоту? Да, пожалуй. Нам придали серьезные силы, включая дредноуты. Зачем они идут и что ждет их? — задумчиво произнес Генрих.

– По данным нашей разведки, силы русских в Рижском заливе невелики, — отвечал Тирпиц, — только миноносцы и канонерские лодки, ни одного тяжелого корабля. И тем не менее этот поход грозит самыми серьезными потерями. Вас встретят бесконечные минные заграждения, а также русские и английские подлодки. Они уже не раз показывали свои зубы. Мы вообще полагали, что русские не смогут сколько-нибудь активно сопротивляться. Тем не менее они топят наши коммерческие суда и боевые корабли, постоянно поддерживают огнем свои наземные части. Однако, чтобы встретиться с основными силами русского флота, надо идти вовсе не в Рижский залив.

– А вам не кажется, что в этом и есть главная причина? Имея превосходство в силах, мы ничего не можем добиться. Мы только теряем, примером тому «Магдебург», «Принц Альдаберт» и «Альбатрос». Надо восстанавливать репутацию, показать русским и всей Европе силу германского оружия. Демонстрация же мускулов на слабом противнике весьма соблазнительна.

– Что же, это в стиле наших маразматиков во главе с Гинденбургом. Кайзер, к сожалению, гораздо больше прислушивается к штабистам, нежели к тем, кто дерется каждый день. По своей некомпетентности они полагают, что отсутствие у русских линкоров делает наши шансы стопроцентными.

– Совершенно с вами согласен. Они, видимо, считают, что ради этого политического бряцания оружием можно потерять пару дредноутов, и неважно, чем мы потом будем отбиваться от англичан. К тому же внезапно мы атаковать не сможем, русские моментально узнают о концентрации таких крупных сил. Они постараются усилить свою эскадру в Рижском заливе. Кстати, почему они всегда знают о наших планах? Мне иногда кажется, что пара русских агентов сидит у меня под столом.

– А вы время от времени постреливайте туда, Генрих. Ну а что касается усиления, вы же знаете, со стороны Моонзунда тяжелые корабли не пройдут по причине мелких глубин местных проливов. Николай вообще запретил выводить из баз новейшие дредноуты.

– Да, он такой мнительный, наш Ники, и это нам на руку. Что же, я прорвусь в Рижский залив, а там посмотрим, как распорядиться этим прорывом. В конце концов у меня приказ, а драку я люблю, и русским надо указать их место, — с азартом произнес Генрих Прусский.

– Да, Генрих, вы внешне очень похожи на русского императора, я бы даже сказал, почти одно лицо, и в тоже время так отличаетесь характерами.

– Мы состоим в довольно близком родстве, вы же знаете, однако это не помешает мне отлупцевать его флот.

– Кстати, а кого предполагаете командующим передовым отрядом?

– Вице-адмирала Шмидта.

– Что же, Шмидт так Шмидт. Хочу сказать, что во всей этой демонстрации у вас будет одно реальное дело, вы поведете три старых калоши, чтобы затопить их при входе в бухту городка Пернов.

– Зачем?

– Утверждается, что там расположена база подводных лодок.

– Кем утверждается?

– Разведкой.

– Морской разведкой?

– Нет, это служба Николаи.

– Вы доверяете этому хлыщу? Я думал, что они базируются на Ревель. По крайней мере, английская матросня регулярно устраивает пьяную бузу именно в Ревеле, о чем даже появляются статьи в прессе. А надводных кораблей англичан там просто нет.

– Может быть, они перебазировались ближе к району предполагаемых боевых действий? Что обсуждать, это есть в приказе. Генрих, прошу простить, у меня еще дела, возьмите конверт, это и есть официальный приказ об операции в Рижском заливе, и да поможет вам бог.

– Честь имею, адмирал.

1915 год. Июль. Северное море

– Эй, кэп, поглядите на вест, — обратился старый рыбак к Соренсену.

Капитан траулера «Чайка» поднес бинокль к глазам. Из-за горизонта, поднимая густые черные столбы, двигалась железная армада.

– Англичане?

– Не знаю, больше смахивает на немцев.

– Куда они идут?

– Похоже, на Киль. Прямо по нам и пройдут. Уйти бы от греха. Сети сегодня все равно пустые.

– Ты прав. Сети пустые, но трюма почти полные. Эй, выбирай сеть! — крикнул капитан.

– Чьи же это корабли? — задумчиво произнес Соренсен, не отрываясь от окуляров.

– Дались вам эти утюги, пора сматывать удочки.

– Погоди, мне интересно.

Тут сомнения развеял подлетевший на всех парах эсминец, он дал циркуляцию вокруг рыбака, сверкнув бортовым номером «V99», и, видимо, узрев датский флаг, убрался восвояси.

– Значит, немцы, двадцать два вымпела, несколько линкоров, — констатировал Соренсен.

– Да уж, силища. Видать, за своих поквитаться хотят. На берегу говаривали, что русские хорошенько всыпали им тут недавно.

1915 год. Июль. Киль

Служба Шварцера получила задание срочно отправиться на рейд, где встали вновь прибывшие корабли из флота Открытого моря для проверки минно-торпедного вооружения.

На следующий день Шварцер отправил телеграмму в Берлин, а еще через день лично передал донесение Барле о составе немецкой эскадры. Однако целей похода узнать не удалось.

1915 год. Июль. Штабное судно «Кречет»

Активный радиообмен немцев также не прошел незамеченным для морской радиоразведки.

Одна неосторожно брошенная фраза в эфире раскрыла направление удара.

«Что же, до парижанок нам пока не добраться, начнем с рижанок, а потом приставим спереди „па“», — так неожиданно заканчивалась одна из десятков радиограмм, посланная радистом германского эсминца своему коллеге и, видимо, хорошему приятелю. Были и другие огрехи при радиообмене. Очень часто стал упоминаться небольшой прибрежный городок Пернов.

Сложив очередной пасьянс, руководство службы Особого делопроизводства и Службы связи не поверило своим глазам. Немцы сосредоточили для прорыва очень серьезную группировку.

Совещание командования морскими силами Балтийского моря не заставило себя ждать.

– Господа офицеры, противник явно готовится к прорыву в Рижский залив. Нам надо определиться с возможными целями, которые ставятся данным прорывом, оценить силы прорыва и выработать контрмеры, — начал совещание командующий вице-адмирал Канин.

Слово взял Непенин:

– По данным радиоперехвата и сведениям от агентурной разведки, немцы усилили группировку Генриха Прусского кораблями из флота Открытого моря, включая новейшие линейные крейсеры. По нашей оценке, в операции будут участвовать, по крайней мере, четырнадцать линкоров и дредноутов, порядка восьми крейсеров и более двадцати эсминцев.

– Что же, они решили захватить Ригу с моря? — спросил Канин.

– Десант? Может быть, но десант если и возьмет город, что само по себе маловероятно, то точно его долго не удержит. Необходима войсковая операция. Вот поддержать ее — это вполне посильная задача. Однако армейская разведка утверждает, что немцы не ведут никаких приготовительных действий, — вступил начальник службы Особого делопроизводства Дунин-Барковский. — Это подтверждается и воздушной разведкой флота. Никакого накопления сил противника не наблюдается.

– Какова же тогда цель столь масштабной морской операции? — задался вопросом Канин, пристально оглядывая офицеров из-под своих круглых очков.

– Немцы неоднократно упоминали Пернов в своих радиограммах, — сказал Непенин.

– А что у нас в Пернове, Петр Львович? — обратился Канин к командующему морскими силами Рижского залива Трухачеву.

– Да, собственно, ничего, — ответил тот. — Батарея полевых орудий, сотня казаков и ополченцы, правда, в Пернов иногда заходят наши подводные лодки, особенно старые, много поломок зачастую, и эти поломки не позволяют дойти им до Ревеля. В Пернове удобно, есть небольшая ремонтная база. В последнее время таких случаев стало гораздо больше.

– То есть вы хотите сказать, Петр Львович, немцы решили, что в Пернове находится база подводных лодок? — спросил Непенин.

– Я только предполагаю, однако такая база вполне может стать одной из целей прорыва, особенно если учесть, что подводные лодки изрядно потрепали немцам нервы и являются одной из ключевых частей нашей обороны.

– Предлагаю не разубеждать немцев в ошибочности их суждений. Более того, необходимо активизировать заходы лодок в Пернов. Если немцы прорвутся, то пусть громят несуществующую базу, — живо предложил Непенин.

– А если мы, напротив, убедим немцев в обратном, не отменят ли они в таком случае операцию вообще? — спросил осторожный Канин.

– Во-первых, мы не можем быть абсолютно уверены, что это и есть цель прорыва. Во-вторых, мне кажется, немцы станут атаковать в любом случае, пусть даже в Рижском заливе вообще не будет ни одного корабля. Им нужно продемонстрировать флаг. Пока что германский флот на Балтике выглядит весьма бледно. Кроме того, их коммерческие перевозки постоянно находятся под угрозой, и основная угроза как раз исходит от подлодок, — сказал Непенин.

– Удастся ли удержать Ирбенскую позицию? — озабоченно произнес Канин.

– Без усиления тяжелыми кораблями и английскими лодками это становится проблематичным. Нужно будет выбивать тральщики, а чем? Тактика немцев известна. Они поставят несколько линкоров прикрытия и станут лупить по нашим миноносцам главным калибром, не подпуская их на убойную дистанцию, — сказал Трухачев.

– МГШ не станет ослаблять силы в Финском заливе. Однако требовать усиления просто необходимо, — констатировал Канин. — Итак, господа, ставлю перед силами Рижского залива следующие задачи. Первая: воспрепятствовать проникновению противника через Ирбенский пролив. Вторая: препятствовать высадке противника в районе Пернов — Рига. Третья: не допустить проникновения противника в Моонзунд. Ответственный за исполнение задачи — капитан первого ранга Трухачев. На этом все. Прошу всех приступить к своим обязанностям.

По итогам совещания был направлен рапорт в МГШ.

1915 год. Июль. Рижский залив

Реакция Трухачева не заставила себя ждать. Было принято решение о немедленном выходе на боевые позиции всех имеющихся в наличии надводных сил Рижского залива, а также подводных лодок, в том числе и английских союзников. Кроме того, на возможных направлениях прорыва устанавливались небольшие дополнительные минные банки нерегулярной формы, чтобы затруднить траление.

Обычно осторожный и мягкий Канин с неожиданной решительностью отстаивал у высшего командования идею немедленного перевода линкора «Слава» в Рижский залив. И эта идея была поддержана, несмотря на то что в срочном порядке необходимо было углубить один из фарватеров. Работы велись скрытно, даже командир «Славы» до последнего не знал пути следования.

Однако у немцев тоже были глаза и уши на суше и на море. Германская разведка активно вербовала агентов среди капитанов гражданских судов, оснащала собственные шпионские корабли, которые под видом рыбаков следили за передвижениями в заливах.

Одно из таких судов было специально сконструировано и построено как разведывательно-диверсионное, и ходили на нем сотрудники немецкой разведки. Внешне это судно ничем не отличалось от типичного рыболовного траулера, только было несколько больше в размерах. В недрах же скрывались хитроумно спрятанная радиостанция, телескопически выдвигающиеся антенны, мощнейшие оптические приборы и даже минные скаты. Кроме того, машина позволяла обеспечить ход до 22 узлов. В ведомстве Николаи судно проходило под кодовым названием «Шварц 2», ввиду того что было практически черным, однако в целях конспирации на своем борту никакого имени не несло. Именно с этого судна изначально были замечены неоднократные заходы в Пернов подводных лодок.

Нынче же «Шварц 2» заметил землечерпалку, зачем-то медленно идущую курсом на ост, в сторону Моонзунда.

Командир шпионского судна Линдстрем заинтересовался и решил проследить, где же будет углубляться фарватер, а главное — для чего.

Вскоре появление в Рижском заливе линейного корабля «Слава» перестало быть секретом.

Конечно, сей факт никоим образом не мог повлиять на ход намеченной операции.

1915 год. Август. Ирбенский пролив

Девятого августа ровно в пять утра немцы начали операцию. Однако прорыв не задался с самого начала. Уже через десять минут после начала работ подорвался тральщик «Т52», не прошло еще двадцати минут, как тяжелейшую пробоину получил легкий крейсер «Тетис».

Затем случилось что-то за гранью понимания германских моряков. Сначала русские миноносцы несколько раз на полном ходу подлетали к кораблям прорыва на убойную дистанцию, делали несколько выстрелов, потом совершали поворот оверштаг и вдруг стремительно убегали из зоны обстрела, не давая немецким комендорам с кораблей прикрытия толком прицелиться. Затем, появившись непонятно откуда, прямо на тральщики полным ходом понеслись две русские канонерские лодки, ведя шквальный огонь. При этом безумцы совершенно не обращали внимания на то, что вокруг них рвутся снаряды тяжелых калибров. Казалось, они шли на таран. И только приблизившись на пистолетную дистанцию и сделав несколько залпов, они лихо развернулись под носом у немцев и ушли, не получив ни одного попадания. Наконец, подошел и вступил в бой линкор «Слава». Однако снаряды устаревшего линкора никак не могли долетать до тральщиков, без того чтобы сама «Слава» не попала под немецкие снаряды, и старому броненосцу пришлось отойти.

Небольшие минные банки, выстроенные против всех привычных правил, выводили немецких приверженцев «орднунга» из себя. Команды тральщиков нервничали, оттого тралили плохо и не могли держаться собственных коридоров. В результате подорвался миноносец «S114».

Командующий силами прорыва вице-адмирал Шмидт получал постоянные доклады, и с каждым таким докладом его и без того невысокие оценки успеха этой операции катастрофически снижались. Минные банки и перископы подводных лодок не сулили ничего хорошего ни немецким дредноутам, ни репутации самого Шмидта, к тому же адмирал видел, как отчаянно дерутся русские. Ко всему прочему, глубина минной позиции оказалась беспрецедентной. Никто не понимал, сколько еще линий впереди. Поэтому, когда на третьей по счету банке подорвался «Т58» и у Шмидта остался единственный боеспособный тральщик, терпение адмирала лопнуло и он приказал отвести эскадру.

Русские встретили эту новость со сдержанной радостью, прекрасно понимая, что, скорее всего, немцы попытаются повторить попытку. И были правы, несмотря на трезвые доводы Шмидта и Тирпица, верховное командование было неумолимо и требовало вновь атаковать Ирбенскую позицию не позже чем восемнадцатого-девятнадцатого августа.

В Киле несколько гражданских судов срочно переделывали в тральщики, срок сдачи — пятнадцатое августа. Эти данные были получены по линии «Барон». Служба Непенина работала круглосуточно, на РОН люди буквально валились с ног, но все прекрасно понимали, что добытые сейчас сведения абсолютно бесценны.

Вскоре для всех стало ясно, что второго прорыва не избежать.

По предложению Непенина, чтобы сделать прогнозируемой цель немецкой операции, интенсивность захода лодок в Пернов намеренно усилилась.

Шестнадцатого августа немцы начали было новый прорыв, но безуспешно. Они снова наткнулись на серьезное сопротивление и опять потеряли тральщик. «Слава» активно участвовала в боевых действиях, но под угрозой накрытия опять отошла.

Тем временем «Шварц 2» бороздил Рижский залив в поисках линкора «Слава». Немцы во что бы то ни стало хотели потопить броненосец. Поиски довольно быстро увенчались успехом, поскольку удобных стоянок для такого крупного корабля было не так много.

В ночь на семнадцатое августа, очень удачно пройдя под самым курляндским берегом, в Ирбенский пролив прорвались два немецких эсминца «V99» и «V100». Они самым полным ходом двинулись по указанным координатам. Надо сказать, что эти эсминцы были выбраны для такого набега не случайно. Верх технической мысли того времени, нефтяные эсминцы были красой и гордостью германского флота. Скорость — тридцать шесть узлов, а это почти семьдесят километров в час, отсутствие предательского дыма от угольных топок и новейшее торпедное вооружение — все это делало эсминцы идеальными для такого скрытного и стремительного рейда. Однако тайной рейд оставался недолго. Немцы два раза наткнулись на дозорные миноносцы и даже были обстреляны. Но роковым для них стало то, что у русского флота тоже был эсминец, построенный практически по тому же проекту, назывался он «Новик», а на мостике этого корабля стоял умелый, опытный и бесстрашный командир Михаил Андреевич Беренс, и его корабль по праву считался лучшим на флоте. Беренс перехватил немцев. За семнадцать минут боя его корабль выпустил 230 снарядов, добился попаданий в оба эсминца, загнал «V99» на мины, где тот и подорвался. Второй эсминец «героически» еле унес ноги. Все произошло с такой ошеломляющей скоростью, маневр был столь грамотным, а огонь «Новика» был столь убийственно точным, что немцы вообще ничего не успели сделать, фактически не добившись ни одного попадания в русский корабль.

Несмотря на столь чувствительный удар, германский флот продолжил прорыв. Русские корабли во главе со «Славой» мужественно отбивались, но силы были слишком неравны. Несколько снарядов попали в броненосец, серьезно его повредив. Вскоре кораблям Балтийского флота пришлось оставить Ирбенскую позицию и отойти к Моонзунду.

Шмидт перевел дух, кажется, на этот раз, все шло неплохо. Он отдал приказ на ввод основных сил. Мрачным неприветливым утром девятнадцатого августа три германских дредноута под общим командованием адмирала Хиппера стали медленно втягиваться в Ирбенский пролив.

Однако настроение Шмидта было вскоре очень сильно подпорчено коммандером Ноелем Лоуренсом, бравым командиром английской подводной лодки «Е1».

Скрытно подкравшись к немецкому отряду, Лоуренс дал торпедный залп и попал в таранный отсек новейшего линейного крейсера «Мольтке». Дредноут мгновенно принял 450 тонн воды. На этом отряд Хиппера закончил свое «победоносное» вторжение и убрался восвояси, сопровождая тяжело поврежденный, хоть и оставшийся на плаву «Мольтке».

Остальная часть эскадры вырвалась на оперативный простор, не найдя русских боевых кораблей, немцы в бессильной злобе топили все, что попадалось на их пути, включая самые мелкие шхуны. Вскоре они достигли Пернова, нанесли массированный артиллерийский удар по беззащитному городку и, выполняя поставленную задачу по закупорке выхода из бухты Пернова, затопили обреченные старые суда.

Стало ясно, что русские ушли в Моонзундский пролив, укрывшись за еще одной минной позицией. Немцы было сунулись туда, но тут же потеряли на минах очередной тральщик.

Казалось, на этом театре новых действий более не намечается.

Однако главная трагедия этих событий была еще впереди. Дело в том, что два корабля Балтийского флота все же остались в южной части залива, вдали от развернувшихся морских баталий. Канонерские лодки «Сивуч» и «Кореец» в этом районе поддерживали огнем пехоту, а потом ставили минные банки. Выполнив поставленные задачи, лодки остались ждать дальнейших распоряжений. Естественно, корабли необходимо было перевести в Моонзунд, командование дожидалось только удобного момента. После первой неудачной попытки прорыва немцами Ирбенской позиции наступило временное затишье. Тут и поступил приказ к переходу. Однако, как оказалось, у лодок на столь длительный переход не хватало угля, и они ушли в Усть-Двинск на бункеровку.

Приказа о переходе никто не отменял. Более того, он был повторен в категорической форме.

Тем временем немцы прорвались в Рижский залив.

1915 год. Август. Усть-Двинск

Два офицера сидели в кают-компании «Сивуча». Командир «Корейца» Иван Константинович федяевский и командир «Сивуча» Петр Нилович Черкасов.

На столе стояла початая бутылка коньяка.

– Ну что, Ваня, трюма полны угля, как думаешь, прорвемся? — спросил Черкасов у своего товарища.

– Откровенно скажу, шансов мало. Почему Канин так подгоняет нас своим приказом?

– Не знаю, я бы предпочел где-то отсидеться. Хотя мы не знаем всей обстановки.

– Судя по нервозности командующего, немцы прорвались. Это значит, что наши ушли в Моонзунд и мы остались одни против дредноутов Генриха Прусского. Сухопутное командование немцев наверняка доложило о наших обстрелах. Думаю, нас ищут.

– Ладно, пойдем берегом, огни открывать не будем, заметив дымы, станем прятаться.

– Согласен.

– И еще, давай договоримся, если одного накроют, второму на выручку не ходить. Авось, хоть один из нас проскочит.

– Принято. Давай обнимемся на прощанье.

На том командиры лодок разошлись, чтобы больше не увидеться никогда.

Девятнадцатого августа в четырнадцать часов пятьдесят минут Непенин получил радиограмму от Стеценко, офицера Службы связи, приданного сухопутным частям, чтобы координировать их действия с канонерскими лодками.

«Адриан Иванович, по приказу Канина „Сивуч“ и „Кореец“ уходят в Моонзунд. В настоящей обстановке это верная гибель», — сообщалось в радиограмме.

Непенин связался с командующим. Были моменты, когда субординация на флоте не имела никакого значения. Офицеры флота вообще старались не обращаться друг к другу по званиям, потому что перед стихией все равны, а законы морского братства были выше чинов.

Как оказалось, Канин просто не успел отменить свой приказ.

Такого отборного мата в свой адрес командующий еще не слышал. Непенин не думал о личных последствиях этого разговора. Он пытался спасти корабли и людей.

Запоздалая радиограмма была отправлена, но канонерские лодки уже вышли в море.

Несмотря на все усилия Службы связи, которая пеленговала немецкие корабли и передавала их координаты на «Сивуч» и «Кореец», уже через несколько часов после выхода идущие в кильватер канонерские лодки были обнаружены кишащими в Рижском заливе и жаждущими крови немецкими кораблями. Крейсер «Аугсбург» начал преследование, сообщил свои координаты и открыл огонь. Как коршуны, слетались германские корабли к месту боя. «Сивуч» и «Кореец» отважно отбивались, но что они могли сделать?.. Умелым маневром подбитому «Корейцу» все-таки удалось уйти в наступающей темноте, а «Сивуч», потеряв ход, буквально был разорван артиллерией линкоров и торпедами миноносцев, тем более что немцы ошибочно приняли канонерскую лодку за «Славу». Видимо, желание утопить русский линкор затмило им глаза. По словам очевидцев, в какой-то момент корпус канонерской лодки так раскалился, что стал красным, а вода вокруг корабля шипела. «Сивуч» погиб, не спустив флага и не прекращая огня до последней секунды. Петр Нилович Черкасов не покинул мостик. Каждый когда-то слышал ставшую символом мужества фразу: «Погибаю, но не сдаюсь!» Так заканчивалась последняя радиограмма канонерской лодки «Сивуч». Немцы подняли из воды чуть более сорока моряков. Позже командиру израненного «Корейца» пришлось подорвать свой корабль, чтобы тот не достался врагу.

Насытившись легкой добычей, не видя более перед собой новых целей, потеряв потопленными и сильно поврежденными двенадцать кораблей и испугавшись возможных новых потерь при прорыве мощной Моонзундской позиции, немцы ушли из Рижского залива, очередной раз убедившись в стойкости и грамотности своего противника.

Канину гибель своих товарищей моряки не простили, и в конце концов ему пришлось уйти в отставку.

Глава двенадцатая

Отмщение «Паллады»

1915 год. Сентябрь. Ревель

И опять в кабинете начальника Службы связи за полночь горел свет.

– Черт возьми, откуда появляются эти мины, а, Иван Иванович? — в который раз задавался вопросом Непенин.

Офицеры снова склонились над картой.

– Ведь второго дня тралили, командир тральщика божится, что выловили все до последней железки, и я ему верю, командир он опытный и честный. Ну даже если одну проморгали, вероятность невысока. А опять подрыв, прямо перед портом Мянтюлуото, два шведских коммерческих парохода. Колчак кипятится, что мы тут зря штаны просиживаем, доиграемся мол, что шведы флот свой двинут, — ворчал Непенин.

– Мянтюлуото, это рядом с Раумо?

– Да, вот здесь, — Непенин ткнул карандашом в карту так, что сломался грифель.

– И это не в первый раз, Адриан Иванович. Вот смотрите, я проанализировал некоторые факты, и получается, что этот случай далеко не единичный. Только протралят, а мины вновь появляются, — сказал Ренгартен, выложив из папки лист с таблицей. — Вот смотрите, здесь даты траления, здесь даты подрывов.

– А места?

– Вот в этой колонке координаты.

– Может лодка все-таки?

– Да мелко тут для лодки, Адриан Иванович. Фарватер специально так проложен, суда жмутся к берегу, чтобы под атаку не попасть.

– А ежели она в надводном положении тихо подошла, поставила, и поминай, как звали.

– Это возможно, однако весьма рискованно. Но тут, Адриан Иванович, самое интересное начинается. Подрыв «Енисея» произошел четвертого июня, а двумя днями ранее мы перехватили пространную радиограмму всем кораблям немецкого флота, в коей сообщалось следующее: «По случаю введения в строй двух новых субмарин для действия на Балтийском театре военных действий командующим силами Балтийского моря Генрихом Прусским был произведен торжественный смотр всей флотилии подводных лодок. По сему поводу все боевые лодки прибыли в базу». Ну тут еще много написано: про высоких гостей и банкет, про то, что еще более укрепился славный флот, и так далее. Боевой дух поднимают, но, главное, получается, что в этот день ни одна лодка не выходила в море.

– А наши когда тралили, вы говорите?

– Так третьего числа.

– Чертовщина какая-то. Лодок не было, отряд бы мы засекли, а одиночному миноносцу через основную позицию не прорваться.

– Да еще и неоднократно, — вторил Ренгартен.

– Хорошо, чертей и всякую другую нечисть отставим и будем рассуждать здраво. Если мин не было, но они появились, значит, их кто-то поставил.

– Кто-то, кто ходит у нас под носом, а мы его не замечаем. Летучий голландец какой-то.

– Мы же договорились, Иван Иванович, чертовщину отставим. Это может быть только грузовая лайба или рыбак.

– Рыбак, рыбак, — задумчиво произнес Непенин. — А что, траулер и как передаточное звено годится, и мины с него удобно ставить.

– Удобно, если сделать кое-что.

– Пожалуй, вы правы, Иван Иванович, транспорт тут не подходит по многим причинам. Экипажи меняются, секретность не обеспечишь, да и подозрение может вызвать, что это судно под фрахтом вдруг непонятные эволюции начинает совершать. А рыбак — как раз понятно, почему на одном месте вертится, то сети поставить, то выбрать, да и команда маленькая, постоянная. А какое-то, хотя бы и самое элементарное устройство для постановки мин у него должно быть, так что у этого рыбачка особые приметы имеются. Вот что, Иван Иванович, возьмите толкового офицера из Особого делопроизводства и найдите мне этих рыбаков-диверсантов. Подключите местную полицию, пусть помогут. Заодно и наши посты проверите, это и будет вашим официальным заданием.

– Есть.

На этом полуночное совещание закончилось.

1915 год. Сентябрь. Ревель

Для начала Ренгартен решил встретиться с командиром тральщика № 210 лейтенантом Комовым. Тральщик как раз встал в порт Петра Великого для небольшого ремонта.

Лейтенанта пришлось ждать некоторое время на корабле, прогуливаясь по палубе, благо день был прекрасный. Комов носился где-то по ремонтным делам.

Наконец он появился — молодой, розовощекий, несколько разгоряченный.

– Добрый день, Антон Сергеевич. Мы с вами лично не знакомы. Разрешите представиться, Иван Иванович Ренгартен. Мне необходимо поговорить с вами.

– Здравия желаю. Да, мне доложили. Извините, пришлось ремонтникам хвост накручивать. Краски у них, видите ли, нужной нету. Ремонт-то пустяшный, в тумане чуть дно задели, винты, главное, в порядке. Так за сутки все сделали, а из-за покраски третий день стоим почем зря. Ну ничего, сегодня к вечеру доставят. Пусть только попробуют не доставить. Вас чаем напоили? Нет?! Митрохин! — крикнул куда-то в пространство. Тут же, как из-под земли, появился дородный матрос с серьгой в ухе. — Что же ты, братец, гостя не попотчевал? Давай чаю нам и к чаю чего-нибудь.

– Куда подать? — пробасил Митрохин.

– Где беседовать будем? — спросил в свою очередь Комов.

– Лучше у вас в каюте, Антон Сергеевич.

– Тесновато у меня.

– Ничего, характер нашей беседы к тому обязывает.

– Ко мне подашь, — бросил Комов матросу. — Ну, что же, милости прошу, Иван Иванович, раз так надо.

В тесной каюте Ренгартен разложил на небольшом столике карту, блокнот и карандаш.

– Я состою по Службе связи и в данный конкретный момент мне совершенно необходимо знать о действиях вашего судна в двух последних выходах. Вернее так, Антон Сергеевич, я, конечно, понимаю, что вы занимались своим прямым делом, то есть тралением, и об этом докладывать не надо. Меня интересует другое, не встречалось ли вам что-то необычное во время работы? Не показалось ли что-то странным?

Комов с недоумением посмотрел на Ренгартена.

В этот момент Митрохин принес чай.

Молчание несколько затянулось.

– Может, коньяку? — несколько неожиданно предложил Ренгартен, понимая, что его собеседнику надо как-то расслабиться.

– Можно, у меня Хеннесси имеется, — быстро согласился Комов.

Они выпили.

– Знаете, Иван Иванович, вы можете почитать судовой журнал, мы все фиксируем самым тщательным образом, строго по форме.

– Почитать, конечно, можно, однако меня интересуют мельчайшие, самые незначительные на первый взгляд факты, которые никакой командир в журнал не запишет.

Комов только непонимающе пожимал плечами.

– Право слово, Иван Иванович…

– Наливайте, — решительно сказал Ренгартен.

Они выпили снова.

– Хорошо, попробуем по-другому. Покуда вы тралили в последний раз, никто вокруг вас не крутился?

– Нет, никого, ни перископа, ни корабля.

– А гражданские суда?

– Да тоже никого, только траулер или сейнер болтался поблизости. Я в рыболовецких судах плохо разбираюсь. Видно, ждал, пока мы мины уберем, чтобы сети поставить. Они тоже боятся.

– Вот видите, а говорите никого. А теперь очень важные вопросы, Антон Сергеевич. Там был только один сейнер?

– В последний раз один, иногда и больше.

– А сейнер, который вы наблюдали в последний свой выход, вы только один раз встречали?

– Нет, мы его и раньше видели.

– Почему вы так уверены, что это одно и то же судно?

– Ведет он себя всегда одинаково, то подойдет поближе, видит, что мы еще возимся, и отвалит, потом опять.

– А название этого судна вы не приметили?

– Нет, не приметил, не смог.

– Почему?

– Он носом всегда к нам шел, как нарочно, не разглядеть, правда, мне показалось, что названия у него вовсе нет.

– Как это?

– Однажды я его на развороте поймал, так названия не увидел.

– Странно.

– Да, странновато.

– Как думаете, откуда он пришел?

– Да рядышком где-то с нашей позицией и базируется. Такие лайбы далеко не ходят.

– Давайте определимся по карте. Правильно ли я отметил места и даты ваших последних работ по тралению?

Комов посмотрел на карту и утвердительно кивнул головой.

– Хорошо, Антон Сергеевич, опишите, пожалуйста, это судно.

– Да ничего особенного, тонн триста, может, меньше, надстройка черная, труба одна, черная, корпус тоже черный, устройства для подъема сетей, три мачты.

– Три мачты?

– Да, три.

– Точно?

– Совершенно точно.

– Зачем рыбаку три мачты, как думаете?

– Не знаю, я же говорю, в рыболовецких судах не силен. Может, у него парусное вооружение имеется. Более ничего примечательного не отметил.

– Ладно, спасибо вам, Антон Сергеевич, за помощь и за коньячок. Никому о нашей беседе не рассказывайте, хорошо? — подытожил встречу Ренгартен.

– Не за что, заходите, коли нужда будет.

Ренгартен буквально выбежал из каюты командира тральщика, оставив того в легком непонимании смысла и степени секретности произошедшего разговора.

1915 год. Сентябрь. Гельсингфорс. Або

Ренгартен навел справки и выбрал для инспекции два населенных пункта, где базировались рыболовные суда. С географической точки зрения эти рыбацкие поселки представлялись ему наиболее перспективными. В Гельсингфорсе Ренгартена встретил старший лейтенант Окерлунд из Особого делопроизводства.

– Доброе утро, Иван Иванович, авто подано, — улыбаясь своему давнишнему знакомому и одновременно щурясь на солнце, приветствовал он Ренгартена, сбегающего по трапу посыльного судна, пришедшего с оказией в Гельсингфорс.

– Здравия желаю. Искренне рад видеть вас. Встречаете по-королевски, автомобиль к трапу.

– А как же, мне Дунин-Барковский телеграфировал. Принять, обеспечить, сопроводить. Видно, Непенин расстарался.

– Скорее нашему начальству за эти подрывы очередной раз шею намылили, так они готовы за любую соломинку хвататься. Так сразу и поедем?

– Хотите сразу, я готов, а можем заехать сначала, куда пожелаете, позавтракать, например. Я весь в вашем распоряжении.

– Спасибо, я уже позавтракал, так что поедем, путь не самый близкий.

«Руссо-Балт» довольно сильно подбрасывало на грунтовке. Было сухо, и пыль изрядно летела в открытый кузов. Окерлунд весь сосредоточился на управлении автомобилем, Ренгартен тоже был в своих мыслях, да и двигатель работал весьма шумно, так что поездка в основном проходила молча. Примерно через три часа они подъехали к первому из намеченных пунктов близ города Або. Поселок был довольно крупным, у причалов ошвартовались несколько траулеров, катеров и баркасов.

Офицеры остановились чуть поодаль, спрятав машину за холмиком, а сами, вооружившись биноклями, стали разглядывать причалы.

– Наблюдаю, Иван Иванович, два судна, подходящие под ваше описание, только оба они с одной мачтой, как вы изволите видеть.

– Да, с одной. Не подходит, не подходит, — задумчиво произнес Ренгартен. — Если они только их в море не поднимают.

– Зачем? Смысл? — спросил Окерлунд.

– По моей радиотелеграфной части смысл что ни на есть прямой.

– На рыбаке радиостанция?

– Не на рыбаке, а на диверсионном судне, — отметил Ренгартен.

– Так, так, смотрите, на том, что стоит несколько поодаль у отдельного пирса, я не вижу названия, — сказал Окерлунд.

– Верно, к тому же он черный, так что по окраске подходит.

– Хорошо, Иван Иванович, чем черт не шутит, давайте-ка пощупаем этого рыбачка.

– Каким образом?

– А вот это уже по моей части. Пойдемте к автомобилю. Действовать будем нахрапом. Финны, вернее, я думаю, там шведы, напора обычно не выдерживают. Если что, потом извинимся.

– Почему шведы?

– Эти места вокруг Або в основном заселены шведами. Судно по местным меркам большое, значит богатое, а шведы посостоятельнее финнов, к тому же антирусские настроения среди шведов куда более сильные, Стокгольм старается вовсю, разрисовали нас как самого главного врага цивилизованной Европы. Немецкая разведка в Швеции чувствует себя вольготно. Я сам корнями в том числе из шведов, а понять эту политику не могу. Оружие при вас?

– Да.

– Очень хорошо, положите его так, чтобы было удобнее доставать, лучше всего за пояс. Впрочем, это на ваше усмотрение.

При этом контрразведчик расстегнул кобуру, еще один револьвер положил в карман брюк, а за пояс воткнул ручную гранату.

– Их там человек шесть, а нас двое, надо быть готовым, на всякий случай, — пояснил свои действия Окерлунд.

Машина резко двинулась в сторону пирса.

– Сейчас подлетим к судну, ваша задача находиться несколько сзади и прикрывать меня.

– Добро, — серьезно ответил Ренгартен.

Машина, выскочив из клуба пыли, резко затормозила прямо у трапа.

Возившийся на палубе рыжебородый детина оторопело смотрел, как два человека в черных мундирах быстро взбежали по трапу на борт.

– Вы капитан? — резко по-шведски бросил Окерлунд.

– Нет, — на шведском же выдавил из себя рыбак.

– Где капитан? — еще более резко спросил офицер.

– На корму пошел.

– Эй, Олаф, что там? — послышалось откуда-то сзади.

Тут Окерлунд вытащил револьвер и, грозно глядя на шведа, произнес:

– Пошли на корму.

Швед молча подчинился.

За надстройкой они увидели, как пятеро рыбаков готовят сети.

– В чем дело, офицер? — на русском с акцентом спокойно спросил один из моряков.

– Вы капитан? — ответил вопросом на вопрос Окерлунд.

– Да, я капитан этого судна Ульф Линдстрем, это моя команда. А вы кто такой и по какому праву врываетесь на корабль?

– Мы офицеры секретной карательной службы, если вы еще не разглядели. Это вся команда?

«Какая мы служба?» — с удивлением подумал Ренгартен, но виду не подал.

– Да, вся.

– Очень хорошо.

– Старший каратель, осмотрите трюм, — приказал Окерлунд.

Ренгартен спустился по трапу. Через некоторое время вылез и кивнул своему товарищу.

– Все в трюм, кроме капитана, — раздался новый приказ.

– Но по какому праву? — пытался протестовать Линдстрем.

– По закону военного времени, и предупреждаю, нам дано право расстреливать любого, кто не подчинится нашим приказам, — сурово пояснил Окерлунд, держа револьвер наготове.

Ренгартен последовал его примеру.

Рыбаки под видом оружия нехотя стали спускаться вниз.

– Ну вот, — удовлетворенно сказал Ренгартен, закрывая люк, — у них там телескопические антенны спрятаны, наподобие перископа субмарины, хитро. Зачем вам такие мачты, Линдстрем?

Капитан молчал.

– Вы арестованы, Линдстрем, оружие на палубу! — гаркнул Окерлунд.

– Я не вооружен, — буркнул шкипер.

– Так зачем вам дополнительные мачты?

Линдстрем ничего не ответил.

– Не хотите сотрудничать, очень хорошо, — сказал Окерлунд. — Радиостанция не иголка, найдем. А что это за короб проглядывает здесь, под сетями? Замки мощные. Отвечайте.

Капитан молчал.

Ренгартен стал скидывать сеть.

– Открывайте, Линдстрем.

Капитан не шелохнулся.

– Очень хорошо. Тогда я сам собью замки, — с этими словами Окерлунд стал целиться из револьвера.

Капитан побледнел.

– Не надо, — почти выкрикнул он.

– Почему это? — картинно спросил офицер.

– Там мины, мы все взлетим на воздух.

– Ах, мины! Неужели? Откуда они к вам попали? В сети занесло вместе с салакой? — несколько издевательски стал спрашивать Окерлунд.

– Где радиостанция? — строго спросил Ренгартен.

– Спрятана на камбузе.

– Очень хорошо, просто отлично, марш к своей команде, — приказал капитану Окерлунд и тут же громко обратился к Ренгартену: — Я поеду, найду телеграф, вы остаетесь здесь, господин старший каратель, вот вам дополнительная граната. При малейших поползновениях к побегу кидайте все гранаты в трюм.

– Есть, господин главный каратель, — вытянувшись, ответил Ренгартен, принимая игру Окерлунда.

Тот обернулся довольно быстро, привезя с собой двух полицейских.

– Ну как дела, господин старший каратель, гранаты не пришлось применять? — с деланной серьезностью спросил Окерлунд.

– Никак нет, тихо сидят. Вы, господин главный каратель, такого страху на них нагнали, что и не шевелятся, только табаку просили, — с улыбкой ответил Ренгартен.

– Дали?

– Никак нет, это противоречит циркуляру карательной службы.

– Правильно, циркуляр — дело святое. Не правда ли, господа полицейские?

Два дородных дядьки тупо смотрели на морских офицеров.

– Вот, извольте видеть, весь личный состав местных стражей порядка налицо, господа Койву и Иванов, прямо интернационал, — весело сказал Окерлунд. — Но ничего, я телеграфировал, Непенин, как всегда, быстр и решителен, посему уже несется на «Буракове» сюда. Из Гельсингфорса тоже выходит катер.

– Не надо бы этой шумихи, — поморщился Ренгартен.

– Согласен, но Непенина останавливать — все одно что паровоз.

– Ваша правда, — вздохнул Ренгартен.

– Итак, господа полицейские, что вы видите перед собой? — обратился с вопросом Окерлунд.

– Это траулер шкипера Линдстрема, — ответил местный полицейский начальник урядник Койву.

– Ответ в корне неверный, господин полицейский урядник, это есть шпионско-диверсионное судно, а господин Линдстрем, если это, конечно, его подлинное имя, является вовсе не шкипером, а командиром диверсионного отряда. Судно оборудовано радиостанцией, замаскированной мачтой для подъема антенны, комплектом морских мин, а также специальными направляющими для их постановки. Подозреваю, что на минах, выставленных этим судном, было потоплено несколько наших кораблей. А вы, господа полицейские, не видите, что творится под вашим собственным носом. Что это? Недобросовестное отношение к службе во время ведения боевых действий или злой умысел?

– Да какой умысел, нас двое на всю округу, вам вообще повезло, что застали нас на месте, — начал оправдываться доселе молчавший полицейский в звании старшего городового.

– Ладно, пусть ваше начальство с вами разбирается. Сейчас вам надлежит обеспечить правильное содержание под стражей подозреваемых, то есть охрану, пропитание, воду и отправление естественных надобностей. Также вам необходимо обеспечить горячим питанием и нашу секретную группу до подхода основных сил, движущихся в нашу сторону из Ревеля и Гельсингфорса. На судне, я думаю, есть вода и припасы. Место содержания преступников — трюм корабля. Мы же пока будем проводить необходимые оперативно-следственные мероприятия в рубке и на камбузе. Вызовите нам боцмана.

Вскоре в рубке появился давешний детина.

– Садись, — продолжая разыгрывать из себя грозного карателя, приказал Окерлунд, — имя?

– Ларс Карлсон.

– Советую тебе, голубчик, отвечать на наши вопросы, потому что сейчас подвезут пыточное оборудование, и рано или поздно кто-нибудь из вашей братии заговорит. А кто первый заговорит, тому и послабление выйдет, вместо виселицы каторга, а за особо ценную информацию можем и помилование выхлопотать. У секретной карательной службы весьма широкие полномочия, — закончил свою тираду Окерлунд и выложил на стол револьвер.

– Что-то я о такой службе не слышал, — с акцентом ответил боцман.

– На то она и секретная, чтобы о ней те, кому не надо, не слыхивали. Дети есть? — неожиданно спросил Окерлунд.

– Двое.

– Живут здесь?

Боцман утвердительно кивнул.

– Очень хорошо. Времени тебя уговаривать у нас нет. Или ты думаешь о своей семье, которая может лишиться кормильца, отвечаешь на вопросы, а мы постараемся тебе помочь, или будешь упираться и молчать. Тогда без лишних разговоров отправляешься в трюм и ждешь своей незавидной участи.

– И вы туда же, — горько сказал рыбак.

– Что?

– Линдстрем тоже детьми стращал, когда я начал кое-что смекать про его делишки. Мы с Якобсоном уже подумывали покидать их за борт, и концы в воду. Да вот, видать, не успели.

– Сейчас поздно посыпать голову пеплом, Карлсон.

– И то верно, скажите, если я стану отвечать, меня обратно к Линдстрему не отправят?

– Это зависит от твоей правдивости. Если твои слова подтвердятся, мы оградим тебя от излишних контактов.

– Ладно, спрашивайте, — буркнул Карлсон. — Только закурить можно?

– Можно, — согласился Окерлунд, и выложил на стол щегольской позолоченный портсигар и спички.

– Извините, я своим табачком пробавляюсь, — с этими словами Карлсон откуда-то из недр своего кожаного комбинезона достал кисет и трубку, не спеша набил ее и, наконец, раскурил. Окерлунд тоже закурил. Рубка окуталась синеватым дымком. Широкое, обветренное, суровое лицо рыбака несколько смягчилось и приняло спокойное выражение.

– Очень хорошо. Ларс Карлсон — это ваше настоящее имя? — начал вести допрос Окерлунд, перейдя на вы.

– Да.

– Как давно вас завербовали?

– Что это значит?

– Как давно вы работаете на немцев?

– Никто меня не вербовал. Я нанялся на судно в октябре прошлого года. Я не знал, что оно немецкое. Я сам шкипер, много лет рыбачу, ходили вместе с братом и Якобсоном на катере, в сентябре попали в шторм, и катер разнесло в щепы о риф. Мой брат погиб. Остались двое сирот и вдова. Я оказался единственным мужчиной, почитай, на две семьи. Этот траулер новенький, пришел из Швеции. Решили путину у нас провести. Линдстрем стал набирать команду, ну я и пошел, конечно.

– Расскажите поподробнее, сколько человек было на судне, когда они пришли, — подключился к допросу Ренгартен.

– Было всего четыре человека. Они наняли меня и Якобсона.

– И что дальше?

– Ну мы стали ходить в море, рыбу ловить, тут я сразу понял, что никакие они не рыбаки, самых простых вещей не знают. Линдстрем назначил меня боцманом и приказал, чтобы мы с Якобсоном обеспечивали улов, и дал нам в помощники еще одного матроса, я так понимаю теперь, этот матрос, Нильсен, больше присматривал за нами. Мы с Якобсоном сначала не поняли, чем они занимаются, только удивлялись, что это мы сети ставим, не где рыбы больше, а где корабли чаще ходят. Я-то наши места знаю, пытался Линдстрему объяснить, а он ни в какую, здесь ставить, и все. Потом меня начали одолевать подозрения, когда они стали мачты выдвигать и провода натягивать. Я спросил: зачем, мол, это, а он сказал, что судно современное, оборудовано новейшей системой радионавигации.

– То есть три человека, включая шкипера, непосредственно в рыбной ловле участия не принимали? — спросил Ренгартен.

– Так и есть. Один кочегарил, один за нами присматривал, а Линдстрем с помощником Круусом своими делами занимались. Круус этот все время на камбузе торчал, хотя из него такой же кок, как из меня монашка.

– Откуда у вас мины?

– Вот это самое тяжелое, — со вздохом произнес боцман. — Встретились мы с подводной лодкой, с нее мины и получили. Тогда-то Линдстрем и стал стращать меня и Якобсона, говорил, что у него длинные руки и что если мы проболтаемся, то не только нас на корм рыбам пустит, но и до наших семей доберется. А если мы такие идиоты и все же пойдем в полицию, то нас русские на первом суку и повесят за измену. Вот такие дела, порыбачили, в общем. Потом ходили эти мины ставить, после я узнал, что на них подорвались русские и голландские суда, погибли моряки. Тут мы с Якобсоном и решились, ну я вам говорил…

– Вот карта, Карлсон, покажите, где вы принимали мины, где ставили, когда, сколько раз? — заинтересованно спросил Ренгартен.

Боцман водил толстым пальцем по карте, одновременно давая пояснения.

– Все сходится, Рагнар Ансельмович, — удовлетворенно произнес Ренгартен. — Это они.

– Вы номера лодки не видели?

– Почему не видел? Видел, хотя принимали груз в темноте. «U‑26», вот такой был номер.

– Лодка приходила одна и та же? — спросил Окерлунд.

– Да, всегда одна лодка была.

– Слышали, Иван Иванович, эта та, что потопила «Палладу».

– И не только ее. Матерый зверюга.

– Очень хорошо, — Окерлунд продолжил разговор со своего любимого словца. — Капитан общался с экипажем лодки?

– Нет, общался Круус.

– На каком языке?

– На немецком.

– У вас еще есть вопросы, Иван Иванович?

– Нет, более пока не имею.

– Очень хорошо, вот что, Карлсон, пойдемте, вернее, сидите пока.

– Иванов, — позвал Окерлунд городового, — вот что, приведите нам некого Крууса, да, и пусть подследственный Карлсон ожидает на юте.

– Извините, недопонял, где вы говорите?

– В задней части судна, — поморщившись, ответил Окерлунд.

– Связать?

– Нет, связывать не надо.

– А ну как сбегет?

– Не сбежит, — решительно ответил Ренгартен.

Карлсон благодарно посмотрел на офицера.

– А куда делся ваш начальник? — обратился Ренгартен к полицейскому.

– Так на кухне он, вы же сами приказывали обеспечить горячим обедом.

– Мать его, — выругался Ренгартен и бросился вон из рубки.

На камбузе Койву мирно жарил домашние колбаски, которые вместе с другой снедью предусмотрительно прихватил с собой, смекнув, что дело с этими карателями не на полчаса, а к приему пищи полицейский относился со всем пиитетом. Аромат стоял удивительный.

– Прекратить! — сверкая глазами, закричал обычно спокойный Ренгартен.

От испуга урядник уронил нож, которым так любовно переворачивал сочные подрумянившиеся кружочки.

– Вы же сами приказали обеспечить, — остолбенело глядя на офицера, промямлил он.

– Да чтоб тебя, — Ренгартен полез в самую топку, потом стал открывать все шкафчики, вываливать все, что там было, и, наконец, в изнеможении плюхнулся на табуретку.

– Слава тебе господи, — с облегчением произнес он, — тут она, голубушка.

– Кто она? Что с вами? — недоуменно спросил Койву.

– Все нормально, извините ради бога, я накричал на вас почем зря. Откуда вам было знать, в самом деле, что здесь спрятана радиостанция. Я просто испугался, что она в плите где-нибудь. Запахи от вашей колбасы фантастические, а мы проголодались, право слово, так что, когда будет готово, зовите к ужину, премного будем благодарны.

– Ничего, бывает, служба, понимаем. Мы что, мы только гостей хотели покормить, — постепенно успокаиваясь, запричитал полицейский.

– Вот именно, служба, так что зла не держите, — с этими словами Ренгартен направился обратно в рубку.

Круус сидел, положив ногу на ногу, и курил. Был он худощав, хорошо сложен и чем-то по виду напоминал ястреба.

– Радиостанция, слава богу, нашлась, Рагнар Ансельмович, — сказал Ренгартен, входя в рубку.

– Очень хорошо, — по обыкновению вставил Окерлунд, — а у нас тут шпион, Иван Иванович, да-с, кадровый разведчик, так они, во всяком случае, заявляют, но более говорить ни о чем не желают, не хотят позорить честь мундира. Ничего, пыточная команда на подходе, разговорится.

– Что за околесицу вы несете? — брезгливо произнес Круус. — Какая карательная служба, какие пыточные инструменты, бред. Кто вы такие вообще, неизвестно, а я, извините, неизвестно с кем разговаривать не стану.

– Раскусили, значит, очень хорошо. Да, нет такой службы, и мы на самом деле ваши коллеги только, естественно, с противной стороны. Про Особое делопроизводство, надеюсь, слышали?

– Слышал.

– Очень хорошо. Так вот, если вы профессионал, то должны знать, что в любом подобном ведомстве, в том числе и в русской, и в немецкой контрразведке, имеются заплечных дел мастера, и языки развязываются почти у всех, а у кого не развязываются, то вываливаются. Вы согласны со мной, господин Круус?

Круус молчал, попыхивая папиросой.

– Что вы предлагаете? — наконец спросил он.

– Мы предлагаем ответить на ряд вопросов касательно вашей разведывательнодиверсионной деятельности, в частности о сношениях с германской подводной лодкой, — ответил Окерлунд.

– Также нам нужны шифры и частота передачи, — вставил Ренгартен.

– Шайзе, доложили уже, сволочи, — выругался Круус. — А иначе?

– Я, по-моему, все доходчиво объяснил, вас расстреляют как шпиона, доказательств полный набор.

– Не расстреляете, частоту передачи и шифр знаю только я. И они находятся здесь, — с этими словами Круус постучал себя пальцем по голове.

– Что толку в бесполезной для нас голове, так что расстреляем, и не сомневайтесь.

– Вы можете гарантировать мне жизнь и статус военнопленного, если я начну говорить?

– Нет, не можем, — ответил Окерлунд. — Мы можем другое, а именно доказать своему руководству, что вы совершенно необходимы для дальнейших операций против германской разведки, а это куда большая гарантия вашей неприкосновенности, нежели заверения самого высокого начальства.

– По всей видимости, выбора у меня нет, черт с вами. Лодка приходит в определенное время в точку рандеву, никаких переговоров в эфире мы с ней не ведем. Координаты и время получаем за двое суток по радио. Если нас нет в указанное время в указанной точке, лодка немедленно уходит. После я обязан дать радио с разъяснениями.

– А если лодка не пришла вовремя? — продолжил расспросы Ренгартен.

– Мы ждем до рассвета и уходим.

– Вы должны об этом докладывать?

– Конечно. Мы докладываем в любом случае.

– А лодка?

– Этого я не знаю.

– Вы ждете лодку?

– Да, завтра ночью.

– А этой ночью идете ставить мины?

Круус кивнул.

– Ваш капитан тоже кадровый офицер?

– Да, только он офицер флота, а не разведки, имеет шведские корни, ярый националист. В его обязанности входит собственно управление судном и командой.

– А еще двое?

– Они технические специалисты. Отвечают за машину и минное дело, ну и присматривают за рыбаками.

– С кем вы связаны на берегу? — задал очередной вопрос Окерлунд.

В тот же момент раздались крики: «Стой!» — и послышались выстрелы. В мгновение ока офицеры выскочили наружу и увидели распростертого на палубе полицейского, по мундиру которого расползалось кровавое пятно. По пирсу в сторону брички, в которой, вероятно, и приехал, бежал незнакомец. Он быстро впрыгнул в коляску, сделал выстрел в сторону судна, потом схватил поводья, сильно щелкнул ими, и лошадь взяла с места в карьер.

Окерлунд бросился к машине.

– Вы остаетесь здесь! — крикнул он Ренгартену и понесся в погоню.

Ренгартен вспомнил о Круусе и спешно вернулся в рубку. Там никого не было, зато в районе камбуза слышались возня и треск расшибаемой мебели. Ренгартен побежал туда. Выстрел! Всплеск! На камбузе Ренгартен увидел урядника, сидящего на полу среди полного разгрома, одной рукой он держался за голову, а в другой нервно сжимал дымящийся револьвер.

– Живы? — выкрикнул Ренгартен.

– Цел покуда, — морщась от боли, произнес полицейский.

– Где Круус?

– Кажется, упал за борт.

– Вы попали в него?

– Да, по-моему, попал.

– Черт подери.

Ренгартен бросился к борту. В воде никого не было видно.

– Чем это он вас?

– Табуретом.

В этот момент появился взмыленный Окерлунд.

– Что случилось? Что с Круусом?

– Он напал на урядника, ну и тот применил оружие. По всей видимости, господин шпион отправился на дно. Шифр мы потеряли, — с сожалением сказал Ренгартен.

– А что мне было делать, когда он сначала хватил меня табуретом, а потом начал душить, я еле наган вытащил, — морщась от боли, оправдывался Койву. — Надо было его связать.

– В поселке доктор есть?

– Фельдшер, Лундквист.

– Черт, и послать некого. Эй, Карлсон, — крикнул Окерлунд, — идите сюда.

Боцман вырос в дверях.

– Вот что, вы, где фельдшер живет, знаете?

– Конечно.

– Тогда бегите за ним скорее. Городовой, кажется, еще дышит, и уряднику помощь нужна.

– Я мигом.

– Да, только не вздумайте сбежать, — предупредил Окерлунд.

– Не сбежал уже, — буркнул Карлсон.

Рыбацкие сапоги затопали по трапу.

– Вы сами как, Рагнар Ансельмович? — спросил Ренгартен.

– Эх, я оказался не лучше наших полицейских, погнался за этим субчиком, лошадь, видимо, испугалась нашего черного огнедышащего монстра и со страху понесла. Коляска перевернулась, седок вылетел и сломал себе шею. Так что все шпионы мертвы. Кто он такой, непонятно. Никаких документов при нем не оказалось. Вот только записку нашел, в кепке была зашита.

– Дайте взглянуть.

– Пожалуйста, я из этой записки ничего не понял.

Ренгартен надел очки и стал изучать клочок бумаги.

– Это шифр. И мне этот шифр знаком. Помните маяк Кыпу?

– Еще бы не помнить. Тот же код?

– Точно так.

– Значит, все тот же шпион, я, как та лисица, хожу вокруг вороньего сыра, осязаю его, а ухватить не могу.

– Ничего, Рагнар Ансельмович, палок в колеса вы ему понаставили.

– Это несколько утешает.

Непенин мерил шагами палубу траулера и ругался на чем свет стоит:

– Нет, это просто немыслимо, вашу господа душу… Это надо же, такая удача и так бездарно все прос… Германский агент мертв, связной мертв, одни трупы.

Офицеры и полицейские понуро стояли во фрунт. Ренгартен и Окерлунд знали, что в такие минуты Непенину лучше не отвечать и ни в коем случае не пытаться оправдываться. Они терпеливо ждали, когда этот вулкан затухнет и начнется спокойный анализ ситуации.

– Вы что, прошли Ватерлоо, на вас обрушилась вся французская армия? — продолжал бушевать Адриан Грозный. Теперь объектом его гнева стали полицейские. В мундирах, испачканных кровью и грязью, в каких-то неопрятных повязках, с мученическими выражениями лиц, стражи порядка представляли собой довольно жалкое зрелище. Надо сказать, что рана городового оказалась неопасной, пуля прошла по касательной навылет, с трудом проникнув сквозь мягкие ткани его обширного живота.

– Вы не только не помогли офицерам, но еще и усугубили их г… действия.

Полицейские не знали характер Непенина и поэтому пытались что-то сказать в свою защиту.

– Мы выполняли все распоряжения господ карателей, — возразил урядник.

– Кого? Каких, вашу. карателей?

– Мы вам потом объясним, Адриан Иванович, это мы для пользы дела, — еле сдерживая улыбку, вставил Ренгартен.

– Объясните, вы мне все объясните, черт бы вас побрал всех совсем!

Последняя фраза, как ни странно, была хорошим знаком. Все знали, что если Непенин переходит с мата на черта, значит, тучи начинают рассеиваться.

– Так, ладно. Давайте всех задержанных на миноносец. Вы, господа полицейские, отправляйтесь залечивать раны. Я доложу вашему начальству о геройском поведении урядника Койву и городового Иванова при обезвреживании банды опасных преступников, это я вам твердо обещаю, более ничего сделать не могу. Обо всем здесь произошедшем попрошу не распространяться даже вашему начальству. Оно будет проинформировано по другим каналам. Все, идите с богом.

Поглядев на измученных офицеров, Непенин приказал им тоже отправляться на миноносец и дал час на то, чтобы поесть и привести себя в порядок.

Через час в кают-компании Непенин встретил своих подчиненных, будучи уже совершенно спокойным, как будто еще совсем недавно не метал в них громы и молнии.

– Итак, господа офицеры, прошу без излишних эмоций доложить, что произошло.

Окерлунд толково изложил обстоятельства дела.

– Да-с. У нас есть радиостанция без шифра, группа вражеских диверсантов без своего ключевого звена и некоторые данные о ближайших намерениях этой самой группы.

– Еще у нас есть судно и капитан, — добавил Ренгартен.

– Вы правы, Иван Иванович. Судно и капитан, — задумчиво повторил Непенин. — Что мы можем сделать в данных обстоятельствах?

– Отсылать немцам ложные сведения мы не сможем, так давайте потопим лодку, — предложил Окерлунд.

– Каким образом, Рагнар Ансельмович?

– Адриан Иванович, мы же знаем, что лодка придет завтра к ночи. Она должна подойти довольно близко к траулеру для передачи мин. Мы заминируем судно и в нужный момент взорвем его вместе с лодкой.

– Это, наверное, возможно, однако нам неизвестно место рандеву.

– Согласно показаний боцмана Карлсона, они встречались в одном и том же месте, — сказал Ренгартен. — Взгляните на карту, здесь островок, за ним лодку не видно со стороны моря, а со стороны берега она может быть закрыта траулером. Глубины здесь, конечно, на пределе, но для опытного подводника вполне годные.

– Может, допросить шкипера Линдстрема? — предложил Окерлунд.

– Что ж, давайте, — поддержал его Непенин.

Линдстрем хищным взглядом оглядел помещение и сидящих русских офицеров. По всему было видно, что это крепкий орешек и добиться от него чего-либо будет довольно трудно. Он встал посреди кают-компании символом непоколебимости нордического духа.

– Ваше имя? — спросил Непенин.

– Ульф Линдстрем.

– Ваше настоящее имя?

– Это мое настоящее имя, и я ношу его с гордостью.

– Если вы не умерите свою гордость, то носить его вам придется недолго, — резко осадил Непенин. — Присаживайтесь, что вы стоите как истукан, не надо тут изображать героя-одиночку перед лицом палачей. Мы не жандармы, а офицеры русского флота, — более обыденно закончил Непенин. — Вы подданный Швеции?

– Какая разница?

– Большая — или вы предатель, или просто плененный противник.

– Я офицер кригсмарине.

– Вот видите, в таком случае нам с вами разговаривать будет легче. Почему понятно?

– Нет. Почему?

– Потому что на русском флоте кодекс офицерской чести блюдется свято, и к морскому братству мы относимся соответственно. Однако это не означает, что мы вас не расстреляем, если не договоримся.

– Я не предатель.

– И слава богу, очень хорошо. У нас достаточно информации о вашей миссии здесь. Господин Круус, понимая безвыходность ситуации, показал нам, где находится радиостанция и дал согласие сотрудничать с нами. Еще часть сведений мы получили от господина Карлсона. Так что картина нам представляется вполне ясной, в том числе и по поводу шифра, лодки и всего остального, — вступил в разговор Окерлунд.

– Продажные сволочи, — бросил швед.

– Перед лицом преждевременной смерти невольно становишься более сговорчивым. Тут уж взяли, как говорится, с поличным, улик полно, и перспективы по законам военного времени не радужные. Так что я бы воздержался от резких оценок. Если вы нам дадите некоторые уточняющие сведения, ваши жизненные перспективы станут более светлыми, — объяснил ситуацию Окерлунд.

– Я не стану на вас работать, даже под пыткой.

– Что вы заладили как пономарь, — теряя терпение, раздраженно сказал Непенин. — Мы уже поняли, что вы офицер, честь и так далее. — Не работайте, не надо, ответьте на несколько вопросов и останетесь живы, не ответите — черт с вами. Пытать вас никто не собирался. Клянусь, расстреляем со спокойной душой, здесь и сейчас. Некогда нам с вами возиться, а оставлять такого свидетеля не имеем права. Вдруг сбежите и доложите о провале. Будете отвечать? Спрашиваю один-единственный раз!

– Что вы хотите знать?

– Мы хотим из ваших уст услышать подтверждение того, что лодка всегда приходит в одно и тоже место и в одно и тоже время.

Швед молчал.

– Хорошо, Карлсона сюда, — скомандовал Непенин.

Ренгартен вышел и вскоре появился вместе с боцманом.

– Карлсон, скажите… — не успел задать вопрос Окерлунд.

– Подтверждаю, — еле слышно произнес Линдстрем.

– Очень хорошо, Карлсон, покажите на карте место рандеву, — приказал Окерлунд.

Боцман молча ткнул пальцем.

– Ну, Линдстрем, подтверждаете? — обратился Окерлунд к капитану.

– Сволочь, — сверля Карлсона взглядом, буркнул Линдстрем.

– Будем считать, что подтверждаете, — констатировал Непенин. — А теперь главный вопрос: как происходило опознавание?

– Лодка давала семафор. Мы отвечали, — с готовностью ответил Карлсон.

– Помните сигналы?

– Помню, два коротких, секунд через пять повторение, и мы так же отвечали.

– Ну-с, Линдстрем, что скажете?

– А что говорить, все сказано уже.

– Ишь вы как. Аки змий изворачиваетесь, однако сути-то не изменишь. Ладно, я подумаю о вашей дальнейшей судьбе, капитан. Иван Иванович, позовите матроса, пусть Линдстрема уведут.

– А что будет со мной? — спросил Карлсон, когда капитана вывели.

– О вас несколько позже, сядьте пока, — сказал Непенин, видимо приняв какое-то решение.

– Господа офицеры, план такой. Траулер будет выступать в роли тарана, минировать его мы не станем, ибо, скорее всего, в этом случае команда судна погибнет, такой грех на душу не возьму. Итак, после обмена опознавательными сигналами немцы лягут в дрейф и станут готовиться к передаче мин. Кстати, как это технически происходило, Карлсон?

– Мины стояли на таком плотике, упакованные, мы подтягивали его к себе, — ответил боцман.

– Так вот, пока немцы будут заняты минами, траулер неожиданно даст полный ход и врежется в лодку. Команда судна, одетая в непромокаемую и теплую одежду, а также снабженная индивидуальными средствами спасения и сигнальными средствами, перед ударом должна покинуть судно, бросившись в воду. Миноносец будет ожидать за островом и после тарана немедленно приступит к спасению всех моряков, попавших в воду. Дело крайне опасное и без добровольцев-охотников здесь не обойтись! — чеканно поставил задачу Непенин.

– Я пойду! — решительно сказал Окерлунд.

– Я не сомневался в вас, Рагнар Ансельмович, — с чувством сказал Непенин.

– Разрешите и мне, — вызвался Ренгартен.

– Вынужден отказать, и без обсуждений, Иван Иванович.

– А можно я пойду? — неожиданно попросил Карлсон.

– Вы, Карлсон, вольно или невольно работали на врага, да еще и во время боевых действий. Вина ваша безмерна, однако я соглашусь дать вам шанс искупить ее, ежели господин Окерлунд согласится взять вас в команду.

– Хорошо, пусть идет.

– Еще я вам дам толкового матроса. Три человека, думаю достаточно, — закончил Непенин.

1915 год. Сентябрь. Финский залив

Ночь на пятнадцатое число выдалась промозглой. Моросило, волнение было небольшим. Переваливаясь на волне, траулер дожидался лодки. Одетый в непромокаемый плащ, который скрывал спасательный жилет, на мостике расположился Окерлунд. Офицер тщетно пытался разглядеть субмарину. Карлсон ждал команды у машины, а вызвавшийся охотником рулевой Антонов стоял у штурвала.

Наконец две короткие вспышки мелькнули сквозь туманящуюся взвесь. Окерлунд немедленно ответил условным сигналом и только теперь заметил еле выделяющийся на фоне ночной темноты силуэт рубки.

– Полный вперед, — гаркнул офицер.

Содрогнувшись всем корпусом, судно двинулось на лодку. Траулер, несколько под углом, с хрустом ломая корпус и переборки, форштевнем вошел прямо в рубку. На субмарине, видимо, ничего не успели сообразить. Траулер, как огромный спрут из морских легенд, плотно засев в чреве субмарины, начал утягивать ее в мрачную пучину холодных вод Балтики. Через минуту все было кончено. Только пузыри воздуха из поврежденных балластных цистерн еще некоторое время вырывались на поверхность.

Спасательным командам миноносца удалось выловить из воды изрядно продрогших Окерлунда и матроса Антонова. Карлсон исчез бесследно. Из команды субмарины не спасся никто.

Глава тринадцатая

Сближение душ

1915 год. Декабрь. Ревель

Стояла зима конца 1915 года, зима морозная, снежная, полная раздолья для детских забав. Несмотря на суровое военное время, искрящееся на солнце серебристо-белое пуховое покрывало прибавляло доброго рождественского настроения и взрослым.

Дудоров прибыл в Ревель с подробным докладом о деятельности его воздушного подразделения и за планом на следующий год.

Совещание было долгим и нудным. Но все когда-нибудь заканчивается, и Дудоров, буквально выскочив на свежий воздух, смог наконец горячо поприветствовать своего старого приятеля Непенина, который тоже с трудом дотерпел до конца.

– Здравствуй, чертушка ты мой! — радостно воскликнул Дудоров.

– Здравствуй, Боря, здравствуй, — тепло поздоровался Непенин.

– Пойдем завалимся куда-нибудь.

– Это можно.

Радость встречи была особенно сильной из-за страха более не увидеть друг друга, ибо смерть в эту военную пору поджидала моряков на каждом шагу.

Вскоре они сидели в ресторане зимнего морского собрания, и запотевший лафитничек быстро пустел. После первых расспросов Дудоров хитро посмотрел на своего приятеля и сказал:

– Она-то здесь.

Непенин встрепенулся, махнул рюмку водки и немигающим взглядом уставился на Дудорова. Он прекрасно понял, о ком шла речь.

– Не может быть! Какими судьбами? Она же уехала к родным в Петроград, это мне доподлинно известно. Ты откуда знаешь? Ведь только вчера приехал.

– Эх ты, чертушка. Одичал совсем со своей разведкой. Про германца все знаешь, а что под самым носом творится, не ведаешь. Как так?

– Ты наверняка знаешь? Да и зачем ей сюда возвращаться?

– Ну что ты, право слово, что за недоверие. Да, Ольга Васильевна уехала, как и говорила, но сестра ее осталась здесь, при муже. В Петрограде в последнее время снабжение серьезно ухудшилось, цены резко пошли вверх, да и вообще бунтом попахивает. А у нее девочка на руках, да маменька стала хворать. Вот сестра и уговорила Ольгу Васильевну переехать в Ревель, благо здесь пока таких проблем нет, ни по продовольственной части, ни по политической.

– Да откуда тебе это удалось выведать все?

– У меня своя разведка. Мы тут с Рыбкиным, мужем, стало быть, сестры Ольги Васильевны, парой слов перед совещанием успели перекинуться. Да она только с неделю как приехала.

– Уже неделю она здесь? Господи, уже неделю. Так что же мне делать?

– Ну-ну, контр-адмирал, держите себя в руках. Прежде всего, дорогуша, тебе надо отправиться к цирюльнику и привести свою физию в порядок. А то что это такое, борода космами, усы как у пирата, вон топорщатся во все стороны. Да и мундир давно пора освежить. Лоску надо добавить, соответствовать надобно своим эполетам. Тогда, может, вдова, заметь, вдова, а ты говорил о своем бубновом интересе именно к вдовушкам, начнет тебя замечать. Время прошло, все поулеглось, успокоилось, а женщина она вполне еще ничего себе и счастье может составить любому. Не упусти момент! Говорят, ее уже видели с дочуркой на катке в Екатеринентале. Ты на коньках катаешься?

– Нет.

– Придется научиться, — с самым серьезным видом сказал Дудоров и тут же, не выдержав, рассмеялся.

– Издеваешься над старым боевым товарищем, над старшим по званию, — ответил Непенин и тоже рассмеялся.

– Ну не хочешь на каток, давай я с Рыбкиным договорюсь о твоем визите, Ольга Васильевна с маман пока у них остановились.

– Да, будь любезен, попробуй, — с надеждой в голосе попросил Непенин.

– Ладно, чего ради тебя, чертушка, не сделаешь. Давай еще по одной и все!

В ближайшую субботу Непенин и Дудоров были приглашены Рыбкиными к обеду. Вернее, изначально был приглашен Дудоров, как отъезжающий к месту службы приятель Рыбкина, а уж Борис Петрович похлопотал за своего друга.

В субботу Дудоров зашел за своим чертушкой и был приятно удивлен. Перед ним предстал блестящий офицер в безупречном, с иголочки адмиральском мундире при орденах Святого Георгия и Святого Владимира, аккуратно подстриженный, идеально выбритый и пахнущий дорогущим французским одеколоном.

– Хорош, даже как-то чертушкой назвать тебя язык не поворачивается, — почти с восхищением сказал Дудоров.

– Издеваешься опять?

– Да что ты, истинно тебе говорю, завидный жених при всех достоинствах и регалиях, без всяких шуток. Пойдем-пойдем, негоже опаздывать.

– Так я совершенно готов.

– Только вот что, не сиди за обедом истуканом каменным, поддержи разговор.

– Ладно-ладно, пойдем уже.

Через полчаса, после прогулки по бодрящему морозцу с заходом в цветочную лавку, они, розовощекие и слегка подмерзшие, явились в гостеприимный дом Рыбкиных. Встретил приятелей хозяин, предложил аперитив для согрева и провел к камину, сказав, что дамы выйдут к обеду. Вскоре всех пригласили к столу.

Вышли сестры и сама маман. Были приветствия и галантное вручение цветов.

Ольга Васильевна заметно похудела, но оттого стала еще красивее.

Начался обед, выпили во славу русского оружия, за присутствующих дам, шел разговор о шансах в войне, о флоте, и тут Рыбкин предложил по традиции тост за тех, кто в море. Все невольно вспомнили команду «Паллады», очень многие так и упокоились на дне, оставшись в море навсегда. Выпили молча. И тут Непенин попросил слова:

– Мы сейчас выпили за наших товарищей, если помните, я тогда на похоронах кое-что пообещал вам, Ольга Васильевна, — сказал Непенин и тут же умолк в смущении. Потом как-то неуклюже начал искать что-то в карманах.

– Извините, — бормотал он, — неужели забыл, нет, кажется, в шинели оставил, еще раз извините, но мне необходимо выйти на минуту.

Непенин спешно вышел, оставив всех в некотором замешательстве. Правда, он очень быстро вернулся, держа в руках какую-то газету.

– Вот, нашел, — радостно сообщил он. — Прочтите, пожалуйста, вот здесь, Ольга Васильевна, — сказал он, раскладывая газету на краю стола и указывая на одну из заметок.

Ольга Васильевна в недоумении стала рассматривать текст.

– Помилуйте, здесь фотография морского офицера, а написано все по-немецки, я в немецком не сильна.

– Я помогу вам, — вызвался Дудоров. — Ба, да это некролог. Командование германского флота с прискорбием вынуждено сообщить, что подводная лодка «U‑26» под командованием капитан-лейтенанта Эдевольфа фон Беркхайма не вернулась из боевого похода и, видимо, погибла со всем экипажем. Так, газета от восемнадцатого октября. И что, Адриан Иванович? Поясните.

– Я всего сказать не могу, но достоверно знаю, что лодка не «видимо» погибла, как с остатками надежды сообщают немцы, а была совершенно точно потоплена. И еще, это та самая лодка, что атаковала крейсер «Паллада», и это тоже доподлинно известно.

Ольга Васильевна как-то по-новому, с теплотой взглянула на Непенина.

– Господа, давайте помянем всех моряков погибших в этой войне, все они очень мужественные люди и до конца выполнили свой долг, — предложила Ольга Васильевна.

Они выпили, и тягостное, но не вполне уместное молчание повисло над столом.

И тут в обеденную залу влетело, вкатилось маленькое существо женского пола пяти лет от роду.

– Хочу гулять! — заявило оно одновременно радостно и капризно. — Здравствуйте, вы кто? — спросило оно тут же у адмирала.

– Я Непенин, то есть дядя Адриан, — оторопев от такого напора, ответил Непенин.

– Вы противный или нет? А то я с противными не люблю гулять.

– Вроде нет, может, только чуточку.

– Тогда пошли в парк! Чуточку — это ничего.

– Знаешь, здесь я не командир, это как старшие скажут.

– Вы, дядя Адриан, все-таки гадкий.

– Люся, как так можно, — строго укорила Ольга Васильевна. — Немедленно извинись перед гостями и перед Адрианом Ивановичем, иначе никаких прогулок не будет.

– Извините, — буркнула Люся, скривив губки, и так же стремительно исчезла, как появилась.

– А что, господа, не отправиться ли нам в Екатериненталь? — предложила Романова.

Вся компания нашла эту идею прекрасной, однако у большинства нашлись какие-то дела, а Дудорову вообще пора было уезжать, так что в парк отправились девочка с мамой и Непенин.

– И все же, Адриан Иванович, если это не самая великая тайна, отчего вы так уверены, что германская субмарина погибла? — спросила Романова во время прогулки.

– Это тайна, Ольга Васильевна, но я несколько приоткрою завесу, скажем так, я при сем присутствовал и прошу, более об этом не расспрашивайте.

– Хорошо, то, что вы сказали, звучит для меня вполне убедительно, — произнесла молодая женщина, со значением взглянув на собеседника.

– Вот и ладно.

В это время прямо в кокарду непенинской фуражки попал снежок и раздался заливчатый смех.

– Люся, ну как так можно, — начала увещевать Романова.

– Но каков бросок, прямо Вильгельм Тель, — со смехом сказал Непенин, поправляя головной убор.

Он неожиданно схватил снег и метко бросил его в девочку.

– Ага, счет сравнялся! — в запале выкрикнул Непенин.

– Ну, дядя Адриан, я сейчас тебе задам. Еще каким-то Телем обзывается.

– Погоди-ка, Люся, ты что, не знаешь, кто такой Вильгельм Тель?

– Нет.

– А, к примеру, о Робин Гуде слышала когда-нибудь?

– Тоже нет, — несколько растерянно произнесла Люся.

– Так, это форменное безобразие. Мы сейчас же едем в книжный магазин, сейчас же, — тоном, не терпящим возражений, приказал адмирал Непенин.

Эта идея привела девочку в полный восторг, и уже через час Люся и Адриан Иванович сидели на диване в квартире у Ольги Васильевны, взахлеб читали вслух «Айвенго» и рассматривали иллюстрации.

Потом пили чай и распрощались, только когда Люсе наступило время идти спать.

Провожая Непенина, Люся серьезно посмотрела на него и сказала:

– А ты, дядя Адриан, не такой гадкий, как мне сначала показалось, ты приходи к нам в гости, я разрешаю.

– Вот спасибо, — улыбаясь, сказал Непенин. — Но я думаю, что нам необходимо попросить разрешения у мамы.

– Мама, разреши дяде Адриану приходить к нам в гости, — сразу решила покончить с этим вопросом Люся, — а то он стесняется, как маленький.

– Ну хорошо, если ты так хочешь, я тоже возражать не стану.

– Ура! Теперь я пойду, у меня много дел. Надо уложить спать зайчика Колю и куклу Настю, они такие капризные, это ужас. Спасу на них нет. И ты, дядя Адриан, тоже иди, смотри аккуратнее в темноте. Мамочка, до свидания, провожать меня не надо, — с этими словами Люся вскочила на стул, поцеловала маму и удалилась.

– Вот егоза, — с улыбкой сказал Непенин вслед убегающей девочке.

– Утомила она вас, Адриан Иванович.

– Да нет, что вы, это был один из лучших дней в моей жизни, говорю это, поверьте, совершенно искренне.

– В моей тоже, — тихо произнесла Ольга Васильевна и протянула Непенину руку для прощального поцелуя.

Адмирал вышел на темную улицу, схватил ладонями снег и стал растирать им горящее лицо. Потом сел прямо в сугроб и так сидел некоторое время с расплывшейся по лицу улыбкой.

– Ваше превосходительство, с вами все в порядке? — спросил с почтением проходивший мимо городовой, заметив на золотых погонах адмиральских орлов.

– Что? — возвращаясь с небес, переспросил Непенин.

– Я спрашиваю, все ли в порядке? Не нужна ли помощь?

– Да, очень даже в порядке, дай-ка руку, любезный, а то что-то меня этот сугроб притопил.

– Штормит, ваше превосходительство? — протягивая руку, с улыбкой в пышные усы, спросил полицейский.

– Есть немного.

– Может, проводить?

– Нет, не надо, то ветра не алкогольные, хотя тоже пьяные.

– Ясно, мы тоже когда-то женихались.

– Да ты, братец, с понятием. Женат?

– А то как же? Справно живем.

– Спасибо, вот тебе целковый, выпей за здоровье супруги. Прощай, спокойной службы.

– Премного благодарствуйте. Осторожнее, скользко.

Глава четырнадцатая

Операции на железных артериях

1916 год. Июнь. Швеция

Кто и когда из русских стал заниматься этим отхожим промыслом, доподлинно вряд ли станет известно. Поговаривали, что первыми это дело начали два военнопленных одной из многочисленных шведско-русских войн, которые по каким-то причинам возвращаться на родину не захотели. Да и вправду, что их ждало в России? Либо продолжать тянуть солдатскую лямку, либо возвращаться к своему помещику. По всей видимости, мастерами они были знатными и цены предлагали приемлемые, ибо шведы зачастую предпочитали русских всем остальным. И вот уже много лет по скандинавским лесам и долам ходили и ездили точильщики и кузнецы в косоворотках с окладистыми бородами и православными крестами. Многие из них обзавелись женами из местных, благо Карл Двенадцатый и другие шведские «ястребы» произвели настолько катастрофическое опустошение среди мужского населения собственной державы, что замуж за иностранцев шведки шли вполне охотно. Однако веру отцы семейств берегли и считали себя русскими. Не на каждом хуторе и даже городке жил толковый кузнец, и ремесло это было востребовано. Вот и теперь посреди большого двора стояли двое таких железных дел мастеров, один из которых, молодой парень с жидкой бороденкой, вертел точильный круг, а второй, постарше, правил топор и тихо приговаривал:

– Ровнее держи, не дергай. Ты мне, ваше благородие, так всю марку испортишь. В который раз за тобой переделывать приходиться. Фу ты ну ты, а еще цельный охвицер.

– Потише ты, Никифор.

– Не боись, здесь по-нашему никто не разумеет.

– Все равно привыкнешь и ляпнешь где-нибудь невпопад. Лешка я, напарник твой.

– Какой ты мне напарник, так, подмастерье неразумное.

– Заканчивай уже, к побережью поедем.

– У побережья своих мастеров хватает, там не заработаешь.

– Зато я тебе исправно плачу.

– Ладно, не дуйся, к морю так к морю. А то давай повременим чуток. Мужиков-то нет.

– Это ты к чему?

– К чему, к чему, а к тому, что бабы тут одни на хуторе, с нас глаз так и не сводят, а взгляд-то масляный, тоскливый, что у той телки дозревшей. С утра бы и пошли по свежачку.

– Ты что, Никифор, у нас задание.

– Никуда оно не денется, твое задание, а по такой жаре тащиться резону нет, даром что север, коня только заморим. Да и помыться бы не мешало. А то воняем аки нехристи.

Видно, последний аргумент задел лейтенанта Левицкого.

– Помыться, говоришь?

– Хорошее же дело, бабы и исподнее постирают, а в бане высушат.

– Нет, нельзя, не поспеем.

– Фу ты ну ты. Засветло встанем, я тебя в аккурат вовремя приведу.

– Куда приведешь?

– Куда скажешь.

– Так нам в Стокгольм надо.

– Успеем и до Стокгольма, чего тут ехать-то. Верст пятнадцать.

– Ладно, согласен, но только смотри, Никифор, выходим в шесть утра и без фокусов.

– Вот это дело, ваше благородие, сейчас все справим. И топор готов, слава богу.

Никифор тщательно осмотрел свою работу, попробовал пальцем кромку и довольно крякнул.

– Госпожа, — позвал он на шведском пышногрудую хозяйку лет тридцати, — мы закончили, есть ли еще какая работа?

– Работа-то есть, да денег у нас мало.

– Так денег не надо, нам бы помыться, коня накормить, самим поесть да переночевать. Вот и расплатишься. А ежели еще и погреться удастся, так и вовсе вашими должниками останемся, — щурясь на солнце, сказал Никифор.

– Эх ты скорый какой, — с улыбкой ответила хозяйка. — Ладно, после поговорим, пойдем, что делать, покажу.

1916 год. Июнь. Стокгольм

В одном из многочисленных тихих плавучих стокгольмских кафе, расположившемся на борту небольшого суденышка, мирно покачивающегося у причальной стенки, секретарь посольства Великобритании в Швеции и резидент английской разведки Гордон Вудгейт потягивал скотч и любовался видом.

– Добрый вечер, — поздоровался подошедший военно-морской агент Сташевский.

– А, приветствую вас, мистер Сташевский, присаживайтесь. Скотч или водка?

– Виски, пожалуй.

– Это разве патриотично?

– Это по-союзнически, — усмехнулся Владимир Арсеньевич.

– Браво. А на самом деле отчего не водка? Ведь это ваш национальный напиток.

– Водка, Гордон, есть напиток застольный, требующий обильной закуски и неспешного задушевного разговора в приятной компании.

– Что значит «задушевный»?

– Это значит, что ты открываешь свою душу собеседнику, рассказываешь о сокровенном. Поэтому когда русский говорит, что с кем-то пил, это может означать довольно многое. Но дипломатам это противопоказано, посему перейдем к делу. Я получил вашу просьбу о встрече с дипломатической почтой.

– Да, мистер Сташевский, это нам действительно противопоказано, к сожалению. Но я все равно хотел бы попробовать выпить с вами по-русски.

– Хорошо, когда победим, если останемся живы, и все же к делу.

– Ладно, — с улыбкой сказал Вудгейт и опустошил свой бокал. — Дела же у нас следующие: немцам катастрофически не хватает железа, они готовят крупный конвой с рудой.

– Интересный у шведов нейтралитет.

– Ну это гораздо лучше, чем если бы они вступили в войну на стороне Германии.

– Да, лучше, — согласился Сташевский. — Что вам известно об этом конвое?

– Общий тоннаж порядка восьмидесяти четырех тысяч тонн. Соответственно более двадцати транспортов.

– Эскорт предполагается?

– Конечно, вы научили немцев бояться. Союз гамбургских судовладельцев вообще отказался предоставлять суда, если они не будут охраняться должным образом. В апреле германскому командованию пришлось даже ввести официальное Положение об охране судоходства в Балтийском море.

– Про этот документ нам известно.

– Германские корабли охранения в шведские воды не сунутся, скорее всего, будут ждать где-то на границе территориальных вод. Конвой выходит в ближайший вторник или среду из Окслезунда.

– Транспорты германские?

– Думаю, разные.

– Сведения надежные?

– Вполне, есть один хороший информатор в довольно высоких сферах шведской политики. Учтите, этот конвой пробный. Таких крупных караванов еще не было. Если все пройдет нормально, немцы хотят формировать подобные соединения каждую неделю. Английское командование очень заинтересовано в расстройстве этих планов и просит обязательно задействовать и наши подводные лодки, приданные Балтийскому флоту.

– Все будет передано. Спасибо за ценные сведения, извините, вынужден откланяться.

– Понимаю и не задерживаю.

В это самое время на окраине шведской столицы точильщик нараспев предлагал свои услуги, ни на секунду не прекращая работу.

Подбежал конопатый мальчишка, забрал готовый кухонный нож, аккуратно завернутый в тряпицу, и понесся в неизвестном направлении.

1916 год. Июнь. Ревель

Через день начальник Службы связи читал донесение от Сташевского, в котором сообщалось, что в порту Окслезунд готовится к выходу крупный караван с железной рудой для Германии. Сведения поступили из посольства Великобритании в Швеции и подтверждались полевым агентом русской военно-морской разведки. Воздушная разведка сообщала о сосредоточении отряда немецких военных кораблей в районе маяка Лансорт. Все сходилось, и Непенин немедленно связался с командующим.

Десятого июня 1916 года на перехват конвоя вышел крейсерский отряд особого назначения под командованием контр-адмирала Трухина. Ранее в указанном районе были развернуты русские и английские подводные лодки.

В эти дни у шведских берегов стояла ясная летняя погода, море было спокойным.

Ночью двенадцатого июня конвой был обнаружен. Соблюдая международные правила, русские корабли дали предупредительный выстрел, означающий требование сообщить государственную принадлежность судов. Выстрел был проигнорирован. После второго залпа корабли эскорта вышли в атаку на русский отряд и открыли огонь. Схватка продолжалась в течение часа. Русские, не потеряв ни одного корабля, потопили крейсер «Герман», два сторожевых корабля и пять транспортов. Остальным удалось вернуться в шведские воды.

Вплоть до тридцатого июля русские корабли успешно перехватывали немецкие конвои.

1916 год. Август. Стокгольм

В начале августа Вудгейт и Сташевский встретились опять.

– Мне поручено передать, что английское правительство выражает благодарность морякам Балтийского флота за успешно проведенные операции на водных коммуникациях противника и запрашивает списки наиболее отличившихся офицеров для представления к наградам, а также выражает понимание причин прекращения этих операций.

– Еще бы, шведы завалили нас нотами протеста. Нам только их флота не хватало у своих берегов. Верховный главнокомандующий лично приказал прекратить наши набеги.

– Что же, это вынужденная мера и с точки зрения высокой политики решение правильное. Никто не ожидал такого результата. Вы за каких-то два месяца так потрепали немцев, что они теперь и не помышляют о крупных конвоях. Прямо корсары, почище Генри Моргана. Может, водки?

– Извините, в следующий раз, я спешу.

– Ну что же, до свидания.

Глава пятнадцатая

Продвижение по службе и в личной жизни

1916 год. Сентябрь. Ревель

Слишком робкая тактика Канина вызывала непонимание и раздражение среди офицеров флота. К тому же бездеятельность флота приводила к потере дисциплины в экипажах. Нужна была, что называется, свежая кровь. Ренгартен встал во главе инициативной группы офицеров, которая весьма энергично продвигала идею замены командующего на Непенина. К тому моменту в МГШ тоже понимали, что такая замена назрела и что после отъезда Колчака на Черноморский флот лучшей кандидатуры, чем начальник Службы связи, после просто нет.

В сентябре 1916 года Адриан Иванович Непенин был произведен в вице-адмиралы и назначен командующим Балтийским флотом. По этому поводу в Морском собрании состоялся торжественный прием. Среди приглашенных была и Ольга Васильевна.

Надо сказать, что последние полгода Непенин, несмотря на страшную занятость, старался как можно больше времени проводить со своей возлюбленной и ее дочерью. Последний лед в отношениях с Люсей был давно сломан, и если бы теперь кто-нибудь напомнил девочке, что она называла дядю Непенина противным, то она бы очень удивилась и обиделась.

Прием прошел скорее в оптимистическом настрое, несмотря на тревожное время и неудачи русской армии на суше. Ведь сам флот сражался храбро и умело, заставив германцев считаться с этой силой. Непенин же пользовался среди офицеров флота глубочайшим авторитетом, и его назначение, хотя и казалось несколько неожиданным, все же было встречено весьма благожелательно.

По окончании приема приятным, еще вполне теплым осенним вечером Адриан Иванович провожал свою даму.

– Адриан Иванович, не боязно браться за такое дело? — спросила Ольга Васильевна.

– Не то чтобы боязно, я человек военный, скорее несколько волнительно.

– Отчего же это волнение?

– Видите ли, Ольга Васильевна, флот наш теперь в техническом отношении очень силен и боевой опыт приобретен нешуточный. Но люди устали, морально прежде всего. Это касается и офицерского состава, и нижних чинов. Всякого рода провокаторы небезуспешно ведут свою подрывную деятельность в экипажах. В Петербурге и вовсе творится черт знает что. Извините, Ольга Васильевна, — сказал Непенин серьезно, а потом с лукавой улыбкой добавил: — и еще волнуюсь я по поводу полного отсутствия надежного тыла.

– Я не совсем понимаю в военном деле. Вы имеете в виду снабжение?

– Вовсе нет, я имею в виду мои личные бастионы, они совсем никак не укреплены, — произнес Непенин и остановился.

Они стояли теперь друг против друга.

– Это действительно большой недостаток для руководителя столь высокого ранга, — тихо произнесла Ольга Васильевна, отведя взгляд.

– Я сейчас попытаюсь объясниться, а вы, пожалуйста, не перебивайте меня, — несколько сбивчиво стал говорить Непенин. — Я полюбил вас с той минуты, как увидел, и скажу откровенно, очень стеснялся своих чувств, потому что вы были замужем, и я не смел посягнуть на семейные узы. Потом я еще больше стал стесняться этой любви, поскольку боялся предать память боевого товарища. Но теперь прошло время, и вы, и Люся нуждаетесь в поддержке, и я решился. Я прошу вашей руки и сердца, дорогая Ольга Васильевна.

Он умолк и теперь стоял перед ней, превратившись из грозного морского волка в робкого юношу, ожидающего своей участи. Ольга Васильевна медленно подняла глаза и как истинная женщина выдержала некоторую паузу.

– И вовсе не нужно было ждать вашего нового производства, я бы согласилась выйти и за контр-адмирала, — тихо с улыбкой произнесла она.

Глава шестнадцатая

Перебежчик

1916 год. Октябрь. Ревель

Франц Рихтер очень хотел домой в Германию. Он с детства не любил Россию и все русское. К тому же с началом войны он почувствовал плохо скрытую ненависть к немцам. Последней каплей, подвигнувшей его к решению искать пути на родину, стало сообщение о зверском убийстве одного из преподавателей знаменитой «Петершуле» только за то, что, идя по улице, тот разговаривал со своей супругой на немецком языке. Эта школа, основанная еще при Петре, дала России огромное количество знаменитых людей, а преподавали в ней немцы на европейский манер.

Когда отец, будучи неплохим корабельным инженером, приехал в Россию на заработки, заключив весьма выгодный контракт на работу, франц был еще совсем ребенком. Однако уже тогда мальчик категорически не принял свое новое местожительство. Видимо, с молоком матери франц всосал любовь к немецкому «орднунгу», чистоте и скромности. Его раздражала русская разухабистость, неряшливость и склонность к показному богатству. Никаких положительных черт русских он не замечал и не воспринимал. Однако, будучи по натуре скрытным, он никак не выказывал эту свою неприязнь. Тем не менее мальчик отлично учился, проявляя хорошие математические способности, причем многими своими успехами юный франц был обязан цепкой природной памяти. Отец, видя такие склонности сына, всячески поощрял его увлечения математическими головоломками и помогал тренировать память. Со временем франц продолжил учебу по части точных наук и в конце концов стал специалистом по шифрам и криптологии. Рихтер работал по Министерству иностранных дел. Он шифровал и при надобности переводил на немецкий язык разного рода дипломатические депеши. С началом войны с Германией специальность Рихтера при свободном владении немецким языком сделала его весьма востребованным работником. Надо сказать, что франц был поздним ребенком, и когда ему чуть минуло двад цать пять, родители отошли в мир иной. С этого момента молодого человека в России ничего не задерживало, более того, с началом боевых действий он стал ощущать себя немцем, находящимся в стане врага. Этим настроениям должен был найтись какой-то выход, и он нашелся.

С началом развертывания Службы связи, а особенно с введением в строй радиостанции особого назначения на Шпитгамне, специалистов стало категорически не хватать. Непенин и Ренгартен собирали их, что называется, с бору по сосенке. Рассматривалась и кандидатура Рихтера. Конечно, было обращено внимание на его национальность, но специалистом он был прекрасным и за три года работы по дипломатическому ведомству никак себя не запятнал. Посему было принято решение взять Рихтера на новую радиостанцию и поручить ему шифровку радиограмм для русских кораблей, не допуская ни к чему более. Рихтер проявил себя с самой лучшей стороны и постепенно был допущен к переводу с немецкого некоторых радиограмм, которые, как ему объяснили, были переданы немцами прямым текстом. О сигнальных книгах с «Магдебурга» и взломе немецких кодов Рихтер ничего не знал. Эта информация была известна лишь очень узкому кругу лиц и находилась под строжайшим секретом. Сотрудников РОН никуда за охраняемую территорию не выпускали, но однажды у Рихтера серьезно разболелся зуб, а ближайший зубоврачебный кабинет находился в Ревеле. Так на какое-то время Рихтер вырвался из заточения и попал на прием к доктору Клозе, почти лысому сухопарому немцу возрастом за сорок.

Когда они остались один на один, Рихтер начал вести аккуратный разговор.

– Гутен таг, — поздоровался он по-немецки.

– Вы немец? — спросил доктор на немецком же.

– Увы, — скорбно ответил пациент.

– Вы правы, именно «увы», — почти шепотом продолжил Клозе. — Скоро мы все здесь станем изгоями или еще чего хуже. Я теперь боюсь и слово произнести на родном языке. Слышали, что творится в Петербурге? Это ужасно. До нас пока волна репрессий не докатилась, но помяните мое слово, все еще впереди. Да! Да! Я в этом абсолютно уверен. Мне придает некоторой уверенности только то, что среди моих пациентов много морских офицеров, которые сами зачастую корнями из немцев.

– От погромов и они не уберегут.

– Да, да, совершенно верно, — говорил Клозе. — Откройте-ка рот. Я не знаю, как защитить семью. Мы практически стали заложниками данной ситуации. Русские выказывают полное неуважение к немцам, которые так много сделали для этой страны. Их не останавливает даже тот факт, что в жилах представителей царского дома течет немецкая кровь и сама государыня императрица родом из Германии, — продолжал доктор, одновременно производя санацию. — Э, да у вас, батенька, дивный кариес образовался на семерке.

– Так что же делать?

– Что ж, попробуем полечить, выдирать как-то не хочется.

– Да я не об этом.

– Не знаю, насколько я вам могу… — доктор замялся.

– Насколько вы можете мне доверять? — договорил Рихтер.

– Да, извините великодушно, но мы с вами едва знакомы.

– Согласен. Вы знаете, чертовски болит зуб, давайте покончим с этим, а потом продолжим наш разговор.

Ближайший час доктор занимался исключительно кариесом.

Потом изрядно взопревшие и эскулап, и пациент сели пить кофе, который любезно подала ассистентка доктора. Правда, пил один Клозе, поскольку больному это в ближайшее время возбранялось.

– Ну, доктор, — с трудом шевеля языком, продолжил разговор Рихтер, — если после такой пытки я вас не убил, то вы можете мне вполне доверять.

– Знаю, болит. Потерпеть придется сутки. В городе задержаться хотите?

– Конечно.

– Тогда я напишу справочку для вашего начальства, что случай крайне сложный и требует моего наблюдения в течение трех дней.

– Хорошо, спасибо. А на самом деле?

– Сутки, ближайшие сутки все покажут. Ладно, дам я вам один ход. Есть в Ревеле торговая контора, называется «Фабиан-Клингслянд». Они представляют здесь интересы немецкой торговой марки «Нивея», управляет этой конторой некая Евгения Суменсон. Дама не самая привлекательная по женской части, но с деловой хваткой, это видно сразу.

– Так, что же, это немецкая контора?

– Именно немецкая. Они имеют какую-то связь с Германией, хотя бы коммерческую, я так полагаю. Во всяком случае, в Ревеле я более ничего подобного не знаю.

– Госпожа Суменсон тоже ваша пациентка?

– Да, однажды я ей сильно помог, хотя у нее, знаете ли, удивительно здоровые зубы. Она показывается у меня крайне редко, но помнить должна. Ну да ладно, ассистентка выдаст вам полоскание и компресс повяжет, это и для зуба надо и справочке моей весу придаст. Ко мне зайдете послезавтра.

– До свидания, доктор.

– И вам не болеть, а к Суменсон зайдите, вот ее визитная карточка.

На следующий день Рихтер вошел в парадное, над которым расположилась сине-белая вывеска с надписью «Нивея».

За стойкой на входе никого не было, только кругом красовались рекламные цветные плакаты, с которых на Рихтера смотрели прекрасные женские лица и весело улыбались ему.

– Здесь есть кто-нибудь? — довольно громко поинтересовался посетитель.

– Проходите в кабинет, — послышался в ответ женский голос.

Рихтер пошел на этот голос и вскоре оказался в небольшом помещении с парой столов, за одним из которых восседала темноволосая женщина лет под сорок с довольно крупными чертами лицами и большим носом.

– Добрый день, слушаю вас, — сказала она, с интересом разглядывая молодого человека с перевязанной щекой. — Вы, часом, не пациент доктора Клозе?

– Совершенно верно, он меня сюда и направил.

– Ах, вот оно что, теперь все понятно, а то я поначалу пребывала в недоумении, мужчины редко интересуются нашей продукцией, а всех хозяев местных парфюмерных лавок я знаю. Так зачем вы пожаловали, извините, не знаю вашего имени?

– Меня зовут Франц Рихтер, я пришел сюда, потому что я немец.

– Очень приятно, я Евгения Суменсон. Ваша национальность сейчас не самая популярная в России. Впрочем, как и моя. «Бей жидов, спасай Рассею» — весьма популярный нынче лозунг в столицах, боюсь, вскорости и здесь будут орать что-нибудь подобное.

– По этой причине я здесь.

– Не совсем понимаю.

– Ведь ваша компания немецкая?

– Ну, головной офис действительно находится в Берлине, но юридически мы подчиняемся шведскому подразделению и товары получаем из Стокгольма. Поэтому нас еще и не закрыли. Правда, сейчас возим гораздо меньше.

– Почему?

– Так местные дамочки выражают свои патриотические чувства и голосуют против всего немецкого. Итак, мы выяснили наши национальности и структуру компании. Что же дальше?

– Идет война, все дипломатические связи с Германией прерваны, но я хотел бы наладить контакт со своей родиной.

– Вы подданный Германии?

– Я немец и хотел бы вернуться домой.

– В данный момент это практически невозможно. Можно выехать только в нейтральную страну, но это только теоретически. Для этого надо иметь соответствующие документы, а вы их не получите, уверяю вас, даже за большие деньги.

– А можно как-то оповестить о моем желании хотя бы германское посольство в Швеции?

– Наверное, это возможно, только вот чем они смогут помочь вам?

– Вы только оповестите. Я очень полезный и нужный Германии человек. Сообщите, что я имею отношение к «Агентуре Х». Это их наверняка заинтересует.

В этот момент Рихтеру показалось, что его собеседница слегка изменилась в лице.

– «Агентура икс»? Что это? — с деланной наивностью спросила она.

– Я вам более рассказать, извините, не могу.

– Это не деловой разговор.

– Ладно, я могу расшифровать любую секретную радиограмму русских.

– Для этого, кажется, надо иметь шифры, коды или что-то в этом роде.

– Именно так.

– Они у вас имеются под рукой?

– Нет, конечно, это совершенно невозможно.

– Что толку тогда от этих ваших умений?

– Я, может быть, неточно выразился. Мне не нужны шифровальные книги, я все помню и так.

– Но это очень сложно.

– Вы сомневаетесь? Я готов пройти любое испытание. Так вы поможете?

– Хорошо, попробуйте зайти на следующей неделе.

– Нет, это очень долго, я в Ревеле только по причине больного зуба и должен уехать к месту службы. Крайний срок — послезавтра.

– Хорошо, я попробую что-нибудь сделать. Где вы остановились?

– В отеле «Пальмира», но это неважно, я зайду в десять утра. Это вас устроит?

– Нет, сделаем не так. Вам еще нужно будет посетить доктора Клозе?

– Да, тоже послезавтра, в девять.

– Я оставлю вам записку у него о месте и времени встречи.

– Хорошо. Спасибо, фрау Суменсон. До свидания.

– До встречи, господин Рихтер.

С этой минуты Франц Рихтер попал под неусыпный контроль немецкой разведки.

1916 год. Октябрь. Ревель

В назначенное утро Рихтер вышел из гостиницы и направился к своему дантисту. Конечно, он не обратил никакого внимания на то, что за ним двигался некий малоприметный тип, стараясь быть незамеченным. Вслед за Рихтером он тоже вошел к Клозе и остался кокетничать с ассистенткой доктора, с которой был, по всей видимости, хорошо знаком.

В смотровой Рихтера встретил вовсе не дантист, а неизвестный молодой человек, которого отличало необычно бледное лицо. Рихтер даже подумал, что это тоже пациент, а бледность его вызвана естественным страхом перед бормашиной. Он хотел уже было посочувствовать, однако незнакомец начал разговор сам.

– Здравствуйте, господин Рихтер.

– Не имею чести вас знать.

– Меня зовут Крейн, я тот, кого вы так упорно искали. Времени нет, давайте сразу примем за аксиому тот факт, что мы не доверяем друг другу. Так будет легче прийти к какому-то обоюдно приемлемому решению.

– Хорошо.

– Вам это знакомо? — спросил Отт и выложил на стол лист бумаги, испещренный цифрами.

– Да, это шифрограмма.

– Можете прочитать?

– Дайте мне лист бумаги и карандаш.

Рихтер на какое-то время ушел в себя, покусывал губы, делал пометки.

– В пяти кабельтовых севернее Оденсхольма обнаружил подводную лодку, пытался атаковать, лодка срочно погрузилась. Командир эсминца «Новик» Беренс, — прочитал он.

– Это феноменально, — с удивлением произнес Отт.

– Я прошел проверку?

– Несомненно. Теперь мой черед. Того, что вы сейчас сделали, вполне достаточно, чтобы заковать вас в кандалы. Однако этого, как видите, не произошло. Более того, я скажу вам, что являюсь агентом немецкой разведки.

– Допустим.

– Расскажите об «Агентуре Х».

– Нет, господин Крейн, я расскажу это только руководителям германской разведки в Берлине. Я готов послужить родине, но не хочу участвовать в шпионских играх здесь, в России. Вы переправляете меня в Германию, я рассказываю все, что знаю. Это мои условия. Скажу только, что «Агентура Х» — это гораздо более серьезная, я бы сказал, многоплановая разведывательная организация, чем, вероятно, себе представляют в Берлине.

– Такая операция — дело нешуточное. Мне надо посоветоваться, — задумчиво произнес Крейн.

– Хорошо. Только я не могу более задерживаться в Ревеле.

– Мы вас спрячем.

– А если ваше начальство сочтет эту затею неинтересной?

– Вы умный человек, Рихтер. Скажите, вы бы что сделали на месте моего руководства?

– Честно? Я бы ухватился двумя руками.

– Поверьте, Рихтер, в разведке дураков не держат. Так вы согласны?

– Я давно для себя все решил.

Глава семнадцатая

Схватка за «светлую голову»

1916 год. Октябрь. Ревель

Как только Непенин услышал в трубку первые слова начальника радиостанции особого назначения, он понял, что это чрезвычайное происшествие.

– Какой флюс, что вы там лепечите, как баба? — резко говорил вице-адмирал.

– Он очень, очень мучился, а где я ему дантиста обеспечу? Только в Ревеле и можно, — со страхом в голосе оправдывался начальник РОН.

– Какого х… бога вашу маман… в три загиба, вы не поставили меня или Ренгартена в известность?

– Так это только зуб, на несколько дней. Я не придал такого значения. Никаких подозрений он решительно не вызывал. Работал замечательно.

– Когда он должен был вернуться?

– Третьего дня.

– Вашу бога… через коромысло, что же вы молчали? Почему только сейчас сообщаете?

– Думал, вернется.

– Он, видите ли, думал! Мыслитель хренов.

– А вы на меня не орите! Что мне было делать? Всех сотрудников проверяли неоднократно, в том числе и вы, и Ренгартен, и Особое делопроизводство. Возражений против кандидатуры Рихтера никто не имел. Что же, мне его надо было оставить помирать с эти флюсом? А по каждому, извините, чиху моего сотрудника докладывать начальству?

– Что входило в его обязанности? — несколько спокойнее спросил Непенин.

– Шифровка радиограмм для флота, иногда перевод немецких радиограмм на русский язык. Только он не знал, что это на самом деле изначально дешифрованные тексты.

– Он не идиот, мог бы и догадаться.

– Сие мне неведомо.

– Вы знаете, к какому дантисту он отправился?

– Нет, но смею предположить, что это немецкий специалист.

– Почему вы так решили?

– Рихтер любит все немецкое.

– Мне еще только патриота Германии на Шпитгамне не хватало. Ладно, паники не поднимать, работать в штатном режиме, для всех Рихтер задерживается по состоянию здоровья. Все понятно?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Выполняйте, мать вашу.

1916 год. Октябрь. Свинемюнде

Капитан Виттинг вышел от командующего в самом приподнятом настроении и даже больше — он был просто окрылен. Еще бы, ему наконец-то доверили серьезную операцию, в его подчинении целая флотилия. Так, на подъеме, он появился в своем кабинете и сразу вызвал своего адъютанта, старшего лейтенанта Регенсбурга.

– Регенсбург, мы идем в пасть к русскому медведю, — объявил с пафосом Виттинг. Он вообще был склонен к некой высокопарности и восторженности в своих речах. При этом он часто вскидывал голову, и его усы начинали комично подергиваться. — В операции будут задействованы одиннадцать миноносцев под моим началом. Вас я назначаю командиром полуфлотилии. Вы довольны?

– Я счастлив! — не уступая своему начальнику в пафосе, чуть ли не со слезами на глазах ответил адъютант.

– Мы должны подготовить все самым тщательным образом. Вызовите к пятнадцати часам командиров кораблей. Я буду ставить боевую задачу. Вот список. К пятнадцати сорока вызовите начальника службы вооружений, к шестнадцати ноль-ноль — начальников служб снабжения.

– Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Ровно в пятнадцать часов Виттинг открыл совещание.

– Господа офицеры, — с уже знакомым пафосом начал он, — имею честь доложить вам, что согласно распоряжения контр-адмирала Лангемака миноносцы, коими вы командуете, назначены к операции у берегов противника. Я являюсь командиром флотилии, старший лейтенант Регенсбург — мой заместитель и командир полуфлотилии. Поскольку нам предстоит действовать сообща, прошу каждого из офицеров представиться по очереди.

– Старший лейтенант Притвиц — «S‑57».

– Капитан-лейтенант Менхе — «V‑75».

– Капитан-лейтенант Заупе — «G‑89».

– Капитан-лейтенант Херинг — «G‑90».

– Капитан-лейтенант Клейн — «S‑59».

– Капитан-лейтенант Крех — «S‑56».

– Капитан-лейтенант фон Редер — «V‑72».

– Капитан-лейтенант Яспер — «V‑76».

– Капитан-лейтенант Стратман — «V‑77».

– Капитан-лейтенант Кранц — «V‑78».

– Капитан-лейтенант Херман — «S‑58».

– Прекрасно, господа. Теперь прошу пройти к карте. Наша с вами задача — разведка боем. Мы должны прощупать возможности прорыва в Финский залив, определить систему построения обороны русских, а также оценить силы и средства этой обороны. Вспомогательной целью является бомбардировка Балтийского порта в Рогервике. Также мы должны безжалостно топить все неприятельские корабли и суда, встреченные флотилией. Дата выхода — двадцать седьмое октября, время выхода — восемнадцать ноль-ноль, курс — ост, строй — кильватер, расстояние между кораблями — триста метров, ход — двадцать один узел.

– Разрешите? — попросил слова Кранц.

– Да, капитан-лейтенант.

– В это время будет темно, при кильватерном строе и таком ходе мы можем упустить друг друга из виду.

– Я понимаю, это неудобно, но залив так нашпигован минами, что необходимо соблюдать предельную осторожность, несмотря на то что свободный от мин фарватер нам будет обеспечен, но, как вы сами понимаете, проход будет узким. Итак, я иду на головном корабле, головным назначаю «S‑56».

– Есть! — громыхнул Крех.

– Далее идут «S‑59», «V‑72», «G‑90», «S‑58», «V‑76», «V‑78», «V‑77», «V‑75», «S‑57».

Замыкающий — «G‑89». Старший лейтенант Регенсбург идет на «V‑78».

– Почту за честь, — ответствовал Кранц.

– Командующим отобраны к походу самые боеспособные корабли, — продолжил Виттинг. — У вас есть четверо суток, чтобы подготовиться к выходу. Соответствующие службы снабжения и вооружения будут обслуживать корабли флотилии в первую очередь. Если какой-то из кораблей не может подготовиться в указанные сроки, прошу сообщить об этом прямо сейчас.

Все промолчали.

– Отлично, господа, я не сомневался. Есть какие-либо вопросы, пожелания?

Опять ответом было молчание.

– Ладно, поскольку времени на долгие совещания нет, прошу приступить к своим обязанностям незамедлительно. И последнее: все сведения о предстоящей операции должны сохраняться в строжайшей тайне.

Так же стремительно и энергично командир флотилии провел совещания с другими ответственными лицами. Сомнений не было, поход начнется в назначенное время, что бы ни случилось.

Среди вызванных к Виттингу был и Шварцер. Все указанные миноносцы и их «болячки» по части состояния минного вооружения он знал очень хорошо, ибо к обязанностям своим подходил с должной ответственностью, а с офицерами, особенно минными офицерами кораблей, старался поддерживать хорошие деловые и в тоже время почти приятельские отношения.

В это утро он прибыл на миноносец «S‑56», где командиром был капитан-лейтенант Крех, а первым минным офицером старший лейтенант Франц Клюге.

– Клаус, дружище, здравствуй, ты прямо ни свет ни заря, только побудку проиграли! — воскликнул Клюге, приветливо встречая Дитриха на борту. — Позавтракаем вместе.

– Я уже позавтракал, а от чашечки доброго кофе не откажусь.

– Вот и славно.

– Только вот что, франц, тут такая катавасия закрутилась, что времени нет совсем. Так что я по делу. Что у тебя?

– Мин — половина боекомплекта, аппараты на товсь, только вот одна труба по левому борту, ну ты же знаешь, давняя «болячка».

– Я говорил тебе, надо менять весь аппарат.

– Нам вчера объявили приказ, до выхода меньше четырех суток. Успеем?

– Не знаю, один аппарат есть, вполне исправный.

– Надо успеть, Клаус, видишь, все уже носятся, вылизывают корабль до последней медяшки, в общем, полундра, командир объявил, что с нами идет командир флотилии капитан Виттинг. Тот еще гусь, заметит неисправный аппарат, считай, трибунал.

– Хорошо, Франц, я постараюсь. А ты донные мины сдай. Приказ получил?

– Получил, не волнуйся, сейчас и займусь.

– Ладно, сразу заявку на пополнение боекомплекта подготовь и сегодня же прими торпеды, и артиллеристов напряги, пожалуйста, по части снарядов. Что у них там с орудиями?

– Штойбах педант, ты же знаешь. Орудия у него всегда в идеале, про боекомплект я у него узнаю, так что не теряй времени. Все сразу и примем.

– Куда идете, в курсе?

– Официально нет, все секреты, секреты. Смешно. На одиннадцати кораблях суета до неба, дурак и тот поймет, что затевается серьезное дело. Но матросский телеграф уже все разведал. Вот пройдохи, всегда все знают, правда, приврать любят. Мой вестовой божится, — Клюге слегка понизил голос, — что идем чуть ли не на главную базу русских. Хотя о какой базе идет речь, он не знает.

– Ладно, Франц, мне тоже еще десять миноносцев сегодня обежать нужно. Так что спасибо за кофе, я тебя на время оставляю. Не забудь, пожалуйста, про заявки.

– Да не волнуйся, Клаус, я же сказал, сейчас займусь. Может, вечером примем на борт шнапсу?

– Какое там, боюсь, что перешел на круглосуточную работу. Однако при первой возможности забегу.

– Ну пока, Клаус, удачи.

К семи вечера Дитрих успел побывать на всех миноносцах согласно списка, и к этому времени ноги гудели от усталости. Проблемы, проблемы, радовало только одно, что все-таки корабли были отобраны лучшие. Однако, несмотря на переутомление, агент русской разведки не позволил себе расслабиться, а пошел и дал телеграмму на адрес берлинского отделения фирмы «Нотариальные услуги фон Лартинг и партнеры» в коей был следующий текст:

«Прошу донести до господина Барле. Встреча известному делу откладывается ввиду сильной занятости. О дате встречи телеграфирую дополнительно. Клаус Шварцер». Это был сигнал для срочной встречи в Свинемюнде.

Шварцер и Барле встретились следующим вечером.

– Добрый вечер, господин Барле.

– Добрый вечер, господин Шварцер. Итак, слушаю вас.

– Сколько у вас времени?

– Я уезжаю этим же поездом через два часа.

– Хорошо.

– Я весь внимание.

– Вечером двадцать седьмого октября выйдет флотилия из одиннадцати эсминцев. Все, что касается этого похода, держится в секрете. Однако кое-что удалось выяснить. По роду своих обязанностей я отвечаю за минное вооружение и доподлинно знаю, что корабли грузятся полным боекомплектом. Однако донные мины сданы на берег, то есть это не заградительная операция. Для похода отобраны наиболее быстроходные и боеспособные эсминцы. Готовится прорыв к военно-морской базе, к какой, выяснить не удалось. Скорее всего, речь идет о Гельсингфорсе или Ревеле. Некоторые офицеры высказывают свои опасения, считая этот поход слишком рискованным, и не совсем понимают его смысла.

– Почему?

– Русские хорошо обложились минами, и флот у них вполне боеспособный.

– Немцы тоже весьма основательны и наверняка готовятся по всем направлениям.

– Согласен.

– Это все?

– Да.

– Ладно, все будет передано по назначению.

– Поторопитесь, до выхода флотилии осталось совсем мало времени.

– Не волнуйтесь, я все прекрасно понимаю. Да, раз уж случилась оказия ехать к вам, то я захватил конверт для вас. Там привет от нашего общего друга.

– Это тоже не помешает. Где конверт?

– Уже в кармане вашего пальто, — хитро улыбнувшись, произнес Барле.

– Но как? — удивился Шварцер.

– Я же профессиональный сыщик и филер, а значит, вполне сносный карманник и неплохой фотограф, — тихо сказал Барле и подмигнул собеседнику.

– Надо же, как ловко. Я ничего и не заметил.

– Значит, навык не утерян. Однако если у вас все, то я пойду.

– Да, это все, до свидания, господин Барле.

– Адье, господин Шварцер.

Придя домой, Шварцер первым делом разулся, потом плюхнулся в любимое широкое кресло и с глубочайшим удовольствием вытянул босые ноги. Он достал из сюртука конверт и не спеша вскрыл его. Кроме денег там была фотография его дочерей, сделанная, как гласила подпись, не далее как два дня назад, и Шварцер понял, почему Барле ввернул про фотографа. Он усмехнулся и подумал: «Вот тебе и привет от Лартинга. Тут и кнут и пряник. Хотя фото действительно отменное». Не понимал прагматичный немец, что Лартинг попросил сделать эту фотографию просто от души, понимая, как Шварцер скучает по своим девочкам.

1916 год. Октябрь. Ревель

Непенин получил срочное радио со Шпитгамна. Судя по данным пеленгации и перехвату переговоров, немцы активно тралили в районе Передовой позиции.

Непенин связался с Ренгартеном по телефону:

– Здравствуйте, Иван Иванович, получили последние данные по радиоперехвату?

– Здравия желаю, Адриан Иванович. Так точно, получил и уже сопоставил с ранее принятыми. Есть некоторые соображения. Разрешите прибыть с докладом?

– Добро, жду вас. У меня тоже кое-что есть.

Вскоре Ренгартен появился в кабинете своего начальника.

– Присаживайтесь, давайте сразу к делу.

– Хорошо, двадцатого октября мы впервые засекли немцев в районе Передовой позиции. Потом, двадцать второго октября, уже восточнее. И вот только что выясняется, что они и сейчас тралят. Работает не более двух тральщиков. Судя по выходам в эфир, тралят в сумерках. Дважды засекли в этом же районе подводную лодку.

– Работают медленно, но верно. Без особого прикрытия. А не кажется ли вам, Иван Иванович, что они готовят проход, а лодка стоит ближе к нам и дежурит, надеясь вовремя засечь наши дозорные эсминцы и предупредить тральщики?

– Да, и у меня сложилось такое впечатление. Стараются работать скрытно, поэтому тралят малыми силами, полагая, что так их не заметят. Если соединить точки пеленга, то получается, что они ведут фарватер в направлении Рогервика. Для кого же они стараются?

– А я вам скажу, для кого, — просияв, сказал Непенин. — Вот, читайте, это шифровка по линии агентурной разведки.

Ренгартен прочитал донесение, полученное от Шварцера.

– Очень похоже.

– Еще как похоже, мать их.

– Только я не пойму, это безумие какое-то. Одиннадцать миноносцев, это, конечно, сила, но надеяться проскочить незамеченными и не попасть при этом под обстрел главных сил флота — это утопия.

– Верно, черт побери. Или они там все посходили с ума и готовы броситься в любую авантюру.

– Не похоже на немцев.

– Да уж, выглядит странновато, или мы чего-то не понимаем и не знаем конечную цель операции. В любом случае, Иван Иванович, это шанс надавать немцам по сусалам, и упускать его не след, а отправив эту флотилию на дно, мы и все планы сорвем, какими бы они ни были.

– Так точно. Надо бы распорядиться, чтобы немцам не мешали. А то дежурные эсминцы могут и потопить.

– Добро, пусть дозором ходят, как бы никого не замечая, а сами поглядывают. Как, Иван Иванович, встретим дорогих гостей?

– Если выход у них двадцать седьмого, то уж двадцать шестого тральщики всенепременно должны закончить. Лодка тоже должна уйти, скорее всего, пройдя новым фарватером, и сообщить, что все в порядке. Так вот это сообщение обязательно надо перехватить, после чего быстро и скрытно поставить мины, причем чем ближе к нам, тем плотнее.

– Все правильно, и я так мыслю. «Новика» пошлем, лучше Беренса никто не справится.

– Еще предлагаю убрать корабли из Балтийского порта, от греха.

– Думаете? Их там кот наплакал. Ладно, от греха можно и убрать. Что ж, на этом закончим, пожалуй.

– Разрешите идти?

– Да, вы идите, Иван Иванович, а я с Колчаком поговорю.

1916 год. Октябрь. Свинемюнде

Непенин и Ренгартен были совершенно правы, когда рассуждали о странностях этой операции германского флота, которую на самом деле задумали вовсе не адмиралы кригсмарине, а германская разведка.

Буквально за несколько часов до выхода флотилии Виттинг был вновь вызван к контр-адмиралу Лангемаку и сильно негодовал по этому поводу. Ведь времени оставалось совсем мало, и кому, как не командующему, опытнейшему моряку, следовало понимать, что в такой момент нельзя отрывать руководителя операции. Но делать было нечего, и Виттинг отправился к начальству. Его сразу пригласили в кабинет, однако встретил капитана вовсе не Лангемак, а человек в штатском, который по-хозяйски расположился в кресле его шефа.

– Садитесь, капитан Виттинг. Здравствуйте. Я понимаю, что отрываю вас от подготовки к важной операции. Посему много времени у вас не отниму.

– Откуда вы знаете, чем я занимаюсь? — довольно раздраженно спросил Виттинг.

– Не возбуждайтесь, капитан. Меня зовут Вальтер Николаи, я руковожу военной разведкой Германии. Операцию эту задумал и провожу я, посему и нахожусь в данный момент здесь. Слушайте внимательно, Виттинг.

Весь ваш поход с фейерверками есть демонстрация, буффонада и бутафория, в которой будет только одна настоящая вещь. Зайдя в акваторию Балтийского порта в Рогервике, вы станете беспорядочно обстреливать его и в это время примете на борт человека, который подойдет на шлюпке и скажет вам и только вам кодовое слово «Ревель». Вы поместите этого человека в отдельной каюте, и он должен будет находиться там вплоть до окончания похода.

– Что? Ради одного человека идут одиннадцать миноносцев?

– Не ради этого человека, а ради тех сведений, которыми он обладает, и ценность этих сведений такова, что я послал бы за ними не только вашу флотилию, а весь германский флот! Вы можете не выполнить ни одну из задач, поставленных Лангемаком, но вытащить этого человека вы должны! Слышите, в любом случае! — с металлом в голосе вещал Николаи.

– Я офицер флота и не привык, чтобы со мной говорили подобным тоном! — взвился Виттинг.

– Капитан, я только хочу, чтобы вы осознали степень важности этого задания.

– Как я могу осознать эту степень, если ничего не знаю ни об этом человеке, ни о тех сведениях, о которых вы так печетесь.

– Вот этого вам знать точно не следует. Все, закончим на этом, — отрезал полковник. — Не смею вас более отрывать от подготовки вверенной вам флотилии.

– Разрешите идти?

– Идите.

Раздраженный и сбитый с толку Виттинг вернулся к своим кораблям.

1916 год. Октябрь. Финский залив

Получив приказ, самый быстрый эсминец Балтийского флота «Новик» стремительно рассекал почти штилевое море, стремясь как можно скорее достичь указанных координат в районе Передовой минной позиции. Несколько человек не отрывались от зрительных приборов. Наконец тральщики были замечены.

– Малый ход, полная тишина, все огни закрыть, на палубе не курить, — скомандовал командир корабля капитан второго ранга Беренс.

– Мы не атакуем? — спросил стоящий рядом на мостике старший лейтенант Граф.

– Напротив, согласно приказа, мы ни в коем случае не должны обнаружить себя. Определите тип кораблей неприятеля.

– Это малые тральщики, переделаны из траулеров.

– Так и должно быть. И откуда Непенин все знает? И впрямь дьявол какой-то, — глядя в бинокль, тихо произнес Беренс.

– Скорее, ангел-хранитель.

– Может, и так. Стоп машины. Наблюдать за противником.

– Скоро совсем стемнеет, — задумчиво произнес Граф.

– Совершенно верно, Гарольд Карлович, но наш «провидец» предсказал не только то, что в этом месте мы встретим тральщики именно этого типа, но и то, что они скоро уйдут.

– Что ж, посмотрим, это даже интересно.

Минут через десять на фоне заката появились тусклые белесые точки, которые, впрочем, почти сразу стали медленно исчезать.

– Никак огни ставят, точно, уходят. Ну, Адриан Иванович, дьявол, и все тут.

– И впрямь что-то мистическое в этом есть, — с удивлением произнес Граф. — А что дальше?

– Дальше ждем, пока не уйдет германская субмарина.

– Ах, там еще и подводная лодка имеется? Впрочем, я уже ничему не удивляюсь.

– Раз Непенин сказал, значит, имеется. Лодка должна уйти вслед за тральщиками. Только вряд ли мы это заметим. Так что ждем два часа. А потом начнется уже наше представление. Непенин не только сообщил нам о кораблях, он передал схему протраленного немцами участка. Понимаете, они еще не успели уйти, а он уже знает. Так вот наша задача — скрытно заминировать этот участок снова. И не просто заминировать, а по определенной схеме.

– Ночью минировать в этом проходе, границ которого никакой маг и волшебник точно определить не сможет? Очень опасно.

– Знаю, но это приказ. И выполнять его, как первому минному офицеру, придется именно вам, Гарольд Карлович.

– Есть.

– Надо справиться до рассвета. Пойдем с тралом, чтобы не нарваться. Обратным ходом поставим мины. Если будем работать четко, времени вполне достаточно. Командующий дивизией подчеркивал, что это задание, наверное, самое важное из тех, что выпали на долю «Новика». Осрамиться никак нельзя.

– Понял.

– Так что идите, Гарольд Карлович, готовьтесь к постановке, только без лишнего шума. У немцев ушки на макушке.

Всю ночь с ювелирной точностью «Новик» ставил мины, а с рассветом в утреннем тумане исчез, как летучий голландец.

1916 год. Октябрь. Ревель

Несколькими днями ранее, как только исчезновение Рихтера стало очевидным, Окерлунд был срочно вызван в Ревель. Получив задание и прочитав личное дело Франца Рихтера, он сразу осознал всю серьезность положения.

Первым долгом он попросил свое начальство оповестить местного полицмейстера и сам направился в городское полицейское управление. По известным причинам моряки и полицейские недолюбливали друг друга. Одни считали других зазнавшимися белоручками, а те в свою очередь почитали своих оппонентов туповатыми держимордами. Иногда у подвыпивших офицеров флота случались небольшие инциденты со стражами порядка. Быть доставленным в околоток считалось для любого моряка величайшим позором. Иногда доходило и до мордобоя. Однако здесь случай был особый.

– Разрешите представиться, старший лейтенант Окерлунд, — отрекомендовался офицер, войдя в кабинет полицейского начальника.

– Очень приятно, подполковник Цицерошин Лев Григорьевич, — мягким баритоном ответствовал полноватый мужчина лет слегка за сорок с пышными, щеголевато загнутыми вверх усами. — Руковожу местным сыском, в основном политическим. Хотя все давно смешалось, господа демократы лихо грабят почтово-телеграфные конторы, а уголовники сыпят политическими лозунгами. Мне уже доложили о вас, Рагнар Ансельмович, как об офицере контрразведки флота, просили оказать содействие. Так что вас привело в полицейское управление?

– Господин подполковник… — начал было Окерлунд.

– Полноте, Рагнар Ансельмович, давайте не будем щеголять званиями. Как вы уже слышали, меня зовут Лев Григорьевич. Давайте обращаться друг к другу без регалий, так, кажется, и на флоте принято?

– Хорошо. Лев Григорьевич, нам совершенно необходимо найти вот этого человека, — сказал Окерлунд и положил на стол фотографию.

– Кто таков будет?

– Это сотрудник секретной радиостанции Франц Рихтер. Семь дней назад он выехал в Ревель для получения зубоврачебной помощи и должен был третьего дня вернуться к месту службы. Однако бесследно пропал.

– Ну, батенька вы мой. Людишки бесследно не пропадают. Ежели он в Ревеле, так сыщем всенепременно. А к какому именно дантисту он отправился?

– Точно это неизвестно, но предпочитал он немецких частных специалистов.

– Что же, это несколько сужает круг.

– Несколько?

– А что вы хотели. Ревель есть город ганзейский и очень давно, так что шведы и немцы еще со времен владычества Ливонского ордена проникли здесь во все сферы деятельности, а немецкие лекари давно в почете. Так что дантистов мы, конечно, проверим, но зайдем и с другой стороны, — с этими словами полицмейстер стал вызывать адъютанта по телефону, но безуспешно.

– Куда же это он запропастился? — недовольно пробормотал Цицерошин. — Извините, вынужден оставить вас на некоторое время, — продолжил он и вышел.

Окерлунд стал рассматривать обстановку кабинета полицейского начальника. На полках в шкафчике за стеклом расположились призы за отличную стрельбу. На стенах в хороших рамках висели несколько личных благодарностей от Его Императорского Величества и министра внутренних дел. За «обеспечение образцового порядка во время открытия в Ревеле памятника Петру Первому 28 сентября 1910 года». За «лично принятые меры к розыску и задержанию чинами Ревельского сыскного отделения опасного преступника Градецкого».

Окерлунд вспомнил, что читал в газетах об этом уголовнике-рецидивисте, натворившем немало бед и даже убившем городового.

В это время вошел хозяин кабинета в сопровождении нескольких человек.

– Господа филеры, — командным тоном объявил полицмейстер, — будьте любезны взглянуть на фотографию. Не встречался ли вам данный субъект?

Филеры посмотрели и только отрицательно покачали головами.

– Что ж, это, и вправду, было бы слишком большим везением, — подытожил Цицерошин.

– Господа, взгляните повнимательнее, — заговорил Окерлунд. — Этот человек страдал зубной болью, у него вполне мог быть флюс, а это искажает черты лица.

Филеры опять стали разглядывать фото.

– Ваше высокоблагородие, — обратился один из них к своему начальнику, — вот уже с неделю я веду наблюдение за конторой «Фабиан-Клингслянд», человека с флюсом я не видел, однако человек с повязкой на щеке туда заходил и очень даже похожий на господина с фотографии. Я извиняюсь, его данные имеются?

– Вот антропометрическая справка, — Окерлунд достал из портфеля листок бумаги.

– Аккурат подходит, — констатировал филер.

– Так вы полагаете, что это он? — спросил полицмейстер.

– Так точно, очень похож, — отрапортовал филер.

– Молодец, Семенов, — похвалил Цицерошин. — Все свободны.

Офицеры вновь остались наедине.

– Вот так, Рагнар Ансельмович, я же говорю, бесследно у нас никто не пропадает.

– А почему вы ведете наблюдение за этой конторой?

– Есть у нас серьезные основания полагать, что господа из данного коммерческого предприятия занимаются не только поставками косметических средств из Швеции, но и самым непосредственным образом связаны с революционной деятельностью. Нам пока не удалось схватить их за руку, ждем удобного случая. Кстати, по нашим каналам на таможне мы получили данные, что контора буквально вчера приняла крупный коммерческий груз, который вызывает у меня некоторые вопросы, хотя таможенники ничего предосудительного не нашли ни в товаре, ни в сопроводительных документах. Другое дело, что по моей просьбе они слишком не усердствовали в досмотре, дабы не вызвать подозрения у получателя груза. Эх, хотел я попозже, дабы дальнейшую судьбу груза отследить. Как срочно вам необходимо найти этого Рихтера?

– Он является носителем секретов, за которые немцы отдадут все что угодно.

– Неужели? Хорошо, Рагнар Ансельмович, пощупаем голубчиков. Чувствую, что толк с этого дела будет. Завтра, в пять утра, и нагрянем, — подвел итог Цицерошин, и огонек охотничьего азарта загорелся в его глазах.

– Я могу участвовать в операции?

– Извольте.

Предрассветным утром полицейские тихо вскрыли склад, расположившийся в отдельно стоящем пакгаузе красного кирпича, и так же тихо разбудили мирно спящего сторожа, сразу заткнув ему рот кляпом, чтобы тот с перепуга не стал орать.

Одновременно провели обыск в самой конторе, и уже в восемь утра заспанную и ничего не понимающую мадам Суменсон привезли в полицейское управление.

– Это произвол, — сходу бросила она, чуть только ее ввели в кабинет полицмейстера.

– Неужели? — с улыбкой ответствовал Цицерошин.

– Да, произвол и насилие!

– Вы забыли добавить про беззащитную женщину, — как бы вторил возмущенной даме полицейский.

Суменсон несколько обескураженно посмотрела на Цицерошина и Окерлунда.

– Неужели вы думаете, милостивая государыня, что мы вот так, ни с того ни с сего, с раннего утра, всеми полицейскими силами бросились на несчастную, ни в чем не повинную женщину? Мы так похожи на каких-то маньяков? Отнюдь нет, смею вас заверить. Основания к вашему задержанию что ни на есть самые серьезные.

– Дайте папиросу, — взвизгнула дамочка.

Окерлунд молча достал портсигар и спички. Суменсон затянулась.

– В чем же меня обвиняют? — с вызовом спросила она.

– Знаете, что это такое? — спросил Цицерошин, поигрывая пальцами с небольшими металлическими детальками.

– Откуда мне знать?

– Действительно. Так я вам объясню, это есть литеры типографского набора.

– И что?

– Мы их нашли вот в этих банках с дамским косметическим кремом, — полицмейстер указал на синюю металлическую банку с надписью «Нивея». — Это хорошо придумано, оригинально, я бы даже сказал, свежо. Ведь консистенция крема такова, что литера не будет предательски брякать даже при сильной тряске. А ежели какой звук и будет, то все подумают, что просто соударяются между собой банки. При этом сама литера в силу закона притяжения останется скрытой под слоем крема.

– Это провокация!

– Конечно, это мы с господином старшим лейтенантом насыпали шрифт в дамский крем с тем только, чтобы скомпрометировать вас и вашу фирму.

– Именно, — брякнула Суменсон.

– Хорошо, мадам. Я вам поясню истинное положение вещей, ибо, как мне кажется, оно до вас не доходит. Сейчас идет война, мы с вами практически находимся на секретном военном объекте, коим является база Балтийского флота здесь, в Ревеле. Посему любые противоправные действия могут расцениваться как военное преступление, которое неминуемо приводит к эшафоту. Даже уголовники это поняли и затихли, уйдя на самое дно. А господа революционеры не поняли.

– Я не знала, что было в этом грузе.

– Неужели? Вот эта баночка была изъята из вашего кабинета, на ней наверняка найдутся отпечатки ваших пальцев.

– Ну и что, я действительно попросила принести одну банку из последней партии в качестве образца новой упаковки. Кстати, никаких лишних предметов в банке не было.

– Конечно, не было, вы зачем-то положили литеру себе в редикюль. Вот она. Кажется, «живете».

– Не докажете.

– Вы знаете, мы оставили людей на складе и за баночками приехали. Их проводили до вокзала, где, с божьей помощью, и взяли. Одним из экспедиторов оказался студент по имени Роман Шиловский, совсем еще мальчик, но уже с револьвером в кармане. Однако он быстро сломался и как-то сразу стал давать показания. Теперь мы, собственно, знаем, что груз должны были отвезти в Петроград. Шиловский в том числе показал, что именно вы заправляли всем, что происходило в конторе, и, конечно, знали о тайном содержимом банок. Вот так, милостивая государыня.

– Врете!

– Отнюдь нет. Вот его собственные письменные показания. Я не ведаю, знаком ли вам почерк Шиловского, но вот извольте взглянуть.

– Запугали мальчишку, — фыркнула Суменсон.

– Не без того. А как вы хотели? Так вот за эти деяния вам грозит высшая мера наказания, но она может быть смягчена и заменена на тюремное заключение, если вы проявите разумную рассудительность и не станете скрывать обстоятельства другого, еще более тяжкого преступления.

– О чем вы, не понимаю?

– К вам приходил вот этот человек? — вступил Окерлунд, показывая фотокарточку.

– Не помню.

– Помните, он был с повязкой на щеке.

– Да, кажется, припоминаю, он искал крем от морщин.

– Он слишком молод, чтобы пользоваться такими средствами.

– Ну, может быть, для родителей?

– Он сирота. Хватит врать! Если вы сию минуту не расскажете обо всех обстоятельствах этого преступления, вас будут пытать самыми изуверскими способами как германскую шпионку, и расстрел вы почтете за великое благо, — железным тоном произнес Окерлунд. — Я из военной котрразведки и цацкаться с вами, как полицейские, не стану. Полномочий у меня для этого вполне достаточно.

– Да, тут я вынужден умыть руки, — подтвердил Цицерошин. — Если вы не станете сотрудничать, то судить вас будет не гражданский суд с адвокатом и присяжными, которым вы можете пожаловаться на тяжелую судьбу женщины в современном мире. Вы даже можете попробовать вызвать сочувствие у общественности рассказом о том, как вас, наивную и простодушную, запутали и затянули в темные дела. А судить вас, милостивая государыня, станет военный трибунал, у которого вызвать жалость тяжелее, чем у булыжника, и приговор у него всегда один.

– Так что вам надо спасать свою нежную шкурку, а не нести околесицу, — докончил Окерлунд.

Евгения Суменсон разрыдалась:

– Да, он приходил, хотел уехать в Германию, просил помощи, говорил, что может быть полезен, обладает секретными данными, — говорила она сквозь слезы.

– Почему он пришел именно к вам?

– Его направил доктор Клозе, дантист, он давно связан с немецкой разведкой.

– Вы не ответили на вопрос.

– Мой шеф в Германии тоже связан с немецкой разведкой.

– Нам известно, что фактическим руководителем компании является ваш брат, бунтовщик, известный под кличкой Куба, ведь ваша девичья фамилия Ганецкая, не так ли? — спросил Цицерошин. — Диву даюсь, насколько спелись эти господа, как сплелись змеиным клубком в союзе против государства Российского.

– Дальше, дальше, — нетерпеливо почти прокричал Окерлунд.

– Рихтер, так он представился, встретился с агентом, и тот согласился переправить его.

– Каким образом?

– Я не знаю, честно, не знаю.

– Где Рихтер?

– У меня на складе работает грузчиком Тынис Петерс, он социал-демократ, ему приказали сопровождать Рихтера. Он по секрету сказал мне, что они едут в Рогервик.

– В Балтийский порт? Но как оттуда попасть в Германию? — недоуменно задавался вопросами Окерлунд.

– Этого я тоже не знаю, — продолжая всхлипывать, ответила Суменсон.

– В любом случае надо оповестить местную полицию и начальника порта. Порт необходимо закрыть и перепотрошить все, там всего полторы тысячи населения. Я вас оставлю на время, — сказал полицмейстер и вышел.

– Расскажите об агенте, — продолжил допрос Окерлунд.

– Я почти ничего о нем не знаю, появляется как призрак, так же исчезает. Он и выглядит как призрак, очень бледный, высокий, называет себя Крейн.

– Как вы с ним связывались?

– Надо с семи до восьми вечера в среду или пятницу бросить пятак в окно полуподвального помещения в доме пять по улице Харью, и он объявлялся через некоторое время. Теперь это бесполезно, он не придет.

– Почему?

– Он всегда все знает. Всегда.

– Ладно, к этому вопросу вернемся позже, а сейчас, извините, вас препроводят в камеру.

Суменсон вывели.

1916 год. Октябрь. Ревель

Окерлунд связался по телефону с Непениным, доложил обстановку и срочно выехал к адмиралу. Туда же был вызван и Ренгартен.

– Ну что же, — обратился Непенин к Окерлунду и Ренгартену, когда все были в сборе, — немцы не идиоты, как мы и предполагали. Благодаря общим усилиям мы с большой долей вероятности знаем о предстоящей германской операции практически все. Чтобы вы были в курсе, Рагнар Ансельмович, ранее мы получили агентурные данные о готовящемся прорыве германской миноносной флотилии в направлении Балтийского порта, что подтверждается и нашей радиоразведкой. Мы даже готовим контрмеры. Только вот цель операции противника до сих пор была неясна. Теперь и это белое пятно перестало быть таковым. Операция, назначенная немцами на двадцать седьмое октября, имеет целью вывоз на территорию Германии опаснейшего перебежчика. Сегодня двадцать шестое октября. Рагнар Ансельмович, берите дежурный сторожевой катер. Я уже отдал распоряжение. Если не найдете Рихтера в городе, то будете перехватывать в море. Упустить нельзя! Никак нельзя. Проверьте вооружение на катере и прожектор обязательно. Осечек быть не должно.

– Я понимаю, Адриан Иванович, все сделаю.

– Может, вам дать кого-нибудь в помощь? — спросил Ренгартен.

– Нет, не надо. Полиция Рогервика получила строжайший приказ оказывать мне всяческое содействие.

– Рад, что вы нашли общий язык с Цицерошиным, очень толковый офицер. Все, отправляйтесь на катер незамедлительно, моя машина ждет вас, — скомандовал Непенин.

– Есть.

Окерлунд вылетел пулей.

Вскоре он уже взбегал по трапу, и командир катера хотел было отдать команду к выходу, но тут у пирса появился еще один автомобиль, из которого выскочил полицмейстер.

– Эй, на катере, погодите! — крикнул Цицерошин, одетый по-походному.

– Что случилось, Лев Григорьевич? — с удивлением спросил Окерлунд.

– Кажется, намечается большая охота, а я и есть охотник, так что пропустить, извините, никак не могу.

– Вы что, хотите отправиться со мной?

– Именно.

– Ну как-то…

– Не почину, хотите вы сказать? Нет уж! Я Градецкого сам скрутил и не его одного, — с задором выкрикнул Цицерошин. — Надеюсь, хороший стрелок вам не помешает? Я призы брал еще поручиком Виндавского резервного полка.

– Добро пожаловать на борт. Отходим немедленно, — пригласил Окерлунд.

– Есть, мой капитан! — весело крикнул полицмейстер и взошел на катер.

Глава восемнадцатая

Безумный поход

1916 год. Октябрь. Финский залив. Балтийский порт

Двадцать седьмого октября 1916 года ровно в восемнадцать часов флотилия вышла из базы и легла на заданный курс, погружаясь в наступающую темноту.

Первые неприятности начались в восемь утра следующего дня, когда командующий флотилией получил радиограмму от замыкающего колонну «G‑89»: «Подрыв на мине „V‑75“ и „S‑57“, приступил к спасению терпящих бедствие. жду дальнейших распоряжений. Заупе».

– Эх, Менхе, я же приказал! Черт тебя раздери, Менхе! Дать семафор, мины, держаться строго в кильватер, расстояние триста метров! — проорал Виттинг сигнальщику.

– Радиста на мостик! — снова гаркнул командир флотилии.

Радист примчался через несколько секунд.

– Так, радиограмма на «G‑89»: «Продолжать спасательные работы. ждать дальнейшей команды». Теперь донесение в штаб: «Потерял двоих на минах. Оставил „G‑89“ для спасательных работ. Продолжаю идти своим курсом. Жду распоряжений. Виттинг».

Ответное радио гласило: «„G‑89“ по окончании спасательных работ возвращаться в базу. Вам продолжать операцию. Ваша задача — Балтийский порт, остальное отставить. Лангемак».

В час тридцать ночи четыре миноносца ворвались в бухту Балтийского порта и открыли беглый огонь из всех орудий. Прожектора порта стали метаться по акватории в поисках противника. Кажется, на берегу началась паника. В это время с флагмана стали семафорить, посылая кодовый сигнал. Виттинг велел, несмотря на весь риск, дать прожектор и искать лодку. Лодка обнаружилась, но за ней явно гнался паровой катер, и с него по лодке вели огонь. Миноносец вторым выстрелом накрыл преследователя. Тот сбросил ход, сильно задымил и резко осел на корму. Лодка тем временем то ли медленно шла, то ли просто дрейфовала в сторону миноносца.

– Шлюпку с левого борта на воду, — скомандовал Виттинг. — Привести лодку.

Вскоре лодку взяли на буксир.

– Что там? — прокричал в рупор Виттинг шлюпочной команде.

– Два трупа, — услышал он в ответ, — и саквояж.

– Все поднять на борт, трупы обыскать и отправить в рефрижератор, саквояж ко мне в каюту, — приказал капитан, а потом, сильно понизив голос, произнес: — Мне было велено принять и доставить человека из шлюпки, что же, я это сделаю, привезу, даже двух, а уж мертвым он должен быть при этом или живым, мне никто не сообщал. Ну и рожа будет у этого напыщенного фанфарона из разведки.

Выпустив по порту за двадцать минут более ста снарядов, корабли флотилии безнаказанно убрались восвояси и легли на обратный курс.

Глава девятнадцатая

Круги от волн Рогервика

1916 год. Октябрь. Рогервик

Балтийский порт постепенно приходил в себя после пиратского набега. Никто не сомкнул глаз этой ночью. С рассветом народ начал выбираться из убежищ. Первыми, конечно, высыпали вездесущие мальчишки. Еще бы, можно было увидеть разбитую снарядом телегу и погибшую лошадь пока не убрали, а лучше всего — найти осколок от этого самого снаряда, да поувесистей. Вот тогда ты кум королю и первый герой среди пацанвы. Петька Ожегов, десятилетний кудлатый отпрыск кухарки из портового трактира для господ офицеров, тоже рванул из дома ни свет ни заря, несмотря на протесты матери. Однако буквально через пятнадцать минут он к ее удивлению заявился снова в сопровождении двоих приятелей и буквально заорал с порога:

– Мамка, там человек на берегу!

– Что ты орешь как оглашенный? Какой человек?

– Синий и голый.

– Господи, что ты городишь-то!

– Правда, побожиться могу!

Петька и приятели начали интенсивно креститься, чего обычно за ними не водилось.

– А ну пойдем, — решительно сказала кухарка, будучи женщиной не робкого десятка.

На берегу и вправду лежал ничком неизвестный светловолосый мужчина в одних подштанниках, которые, впрочем, с него почти сползли.

– Господи, срамно-то как, ужасы какие! — воскликнула женщина и прикрыла утопленника шерстяным платком.

– Спасибо, мадам, — неожиданно произнес утопленник и затих.

– Свят, свят! Ну-ка, Петька, беги в дом, в шкафчике на кухне справа водку найди, возьми одеяло верблюжье с печки и тащи сюда. А вы, архаровцы, бегите за помощью, надо мужиков с телегой, и за фельдшером Зинченко, что в крайнем доме живет, зайдите.

Мальчишек как ветром сдуло.

– А вот за водочку отдельное спасибо, — просипел мужчина.

Женщина невольно улыбнулась.

– Да вы, мужики, и когда при смерти, все о ней думаете.

– Почему же только о ней? Еще о женщинах думаем. Вас как величать?

– Василиса Петровна я.

– Василиса, очень хорошо, просто прелестно! Извините, я в таком виде. Разрешите представиться… — с этими словами мужчина попытался встать хотя бы на четвереньки, но силы оставили его.

Пулей примчался Петька, таща все, что было велено.

Женщина постелила одеяло, и они с сыном кое-как перетащили страдальца на эту подстилку. Потом она начала интенсивно растирать водкой совершенно окоченевшего человека.

Вскоре подъехала телега, появился городовой, а вот фельдшера застать не удалось. Неизвестного в бессознательном состоянии погрузили на повозку и отвезли в госпиталь.

1916 год. Ноябрь. Свинемюнде

В кабинете контр-адмирала Лангемака бушевала буря.

– Вы еще смеете мне что-то пенять? — возмущенно говорил адмирал посетителю сво его кабинета. — Я потерял семь миноносцев в течение суток!

– Так много? — спокойно спросил Николаи.

– Да! Два миноносца по пути к Рогервику и на обратном — еще пять. Вы понимаете, пять! Я сразу был против этой авантюры. Финский залив, как суп с клецками, а клецки — это мины, черт вас побери вместе со всей вашей сухопутной братией. Виттинг после первых двух подрывов дал запрос на прекращение операции. Я готов был отдать такой приказ, но на меня надавили самым беспардонным образом. В результате погибли отличные моряки и образцовые корабли.

– Это говорит только о том, что проход был плохо протрален, а на обратном пути командир флотилии просто запаниковал.

– Не вам судить! Что вы можете понимать в морском деле? — взвился Лангемак. — Вам легко рассуждать, сидя в мягком кресле. Это вам не ночью идти по минам в водах противника. И ради чего? Двух трупов? Можете их забрать.

– Я, собственно, за этим и прибыл. Еще я бы хотел поговорить с Виттингом.

– Ну уж нет, оставьте его в покое. Да вы и не сможете, потому что он уже третьи сутки загружен спиртным, как танкер. И пусть!

– И все-таки я настаиваю.

– Вы настаиваете? Какого черта вы со мной, контр-адмиралом кригсмарине, разговариваете в приказном порядке? Я, знаете ли, моряк, могу и вон выставить. Да-да, я вас не боюсь! У меня заслуг перед Германией на десятерых! Я считаю, что это вы угробили моих людей! И я вам обещаю крупные неприятности, будь вы хоть трижды начальником разведки! — взорвался Лангемак.

– Давайте не будем нагнетать страсти, а попытаемся разобраться в случившемся, — с ледяным спокойствием сказал Николаи. — Пока операция готовилась, я понимал, что сам факт работ по техническому оснащению кораблей скрыть невозможно, поэтому старался сохранить в тайне цель операции, и мне это удалось. Теперь можно приоткрыть завесу. Я, конечно же, ждал не труп, а живого агента, второй был просто перевозчиком. Этот агент обладал феноменальными способностями и уникальными сведениями.

– И в чем же состояла эта феноменальность? — гораздо спокойнее, но все же с некоторым сарказмом спросил адмирал.

– Как бы вы отнеслись к тому, что получили бы возможность читать радиограммы русских?

– Хорошо, конечно! А как к этому можно еще отнестись?

– У этого агента уникальные способности к запоминанию. Он нес в голове все коды и сигналы шифра русского флота.

– Откуда он их знал?

– Это входило в его служебные обязанности. Как вы считаете, адмирал, стоило рискнуть за такой куш?

– Вынужден признать, что риск в такой ситуации оправдан.

– Хорошо. Пойдем дальше. Вы уверены, что проход был очищен от мин достаточно хорошо?

– Полностью уверен! Подводная лодка, охранявшая тральщики, благополучно прошла этим фарватером и никаких признаков мин не обнаружила.

– Так откуда они взялись в таком случае?

– Их поставили снова, — догадался Лангемак.

– Другого объяснения я тоже не вижу. Русские все знали! Причем они знали, куда мы идем, как мы идем и зачем.

– Откуда?

– Предполагаю несколько факторов и источников утечки. И один из них находится здесь.

– На базе не могли знать о готовящемся проходе в минном заграждении.

– Зато могли знать о времени выхода и составе флотилии. Кроме того, есть тральщики и подводная лодка.

– Моряки не предают! — опять начал кипятиться Лангемак.

– Пока трезвые. А шнапс, к сожалению, развязывает языки. Пьяная болтовня зачастую хуже преднамеренного предательства. В сложившейся ситуации я вынужден подозревать всех.

– А может быть, информация просочилась из вашего ведомства? Ведь об истиной цели похода Виттинг узнал непосредственно перед выходом и вряд ли мог передать эти сведения за пределы базы, которую и не покидал. Впрочем, капитан Виттинг глубоко порядочный и преданный Германии офицер, это я знаю совершенно доподлинно.

– Людей из Морского имперского управления и моего ведомства, которые даже косвенно могли знать что-то об операции, сейчас проверяют самым тщательным образом. Однако и ваших людей тоже будут проверять. Теперь вы понимаете, что мне важны показания любого свидетеля, в том числе и командира флотилии? Здесь будут работать два моих офицера. Прошу не чинить им препятствий, а, наоборот, оказать содействие. Тем быстрее они закончат.

– Ладно, — буркнул Лангемак, — надо найти и выдрать эту занозу.

– Совершенно верно. И последнее, поверьте, я искренне переживаю случившуюся трагедию и не снимаю с себя ответственности. Я недооценил нашего противника. Мы почему-то предпочитаем считать их варварами, а это в корне неверно.

– Согласен с вами, должен признать, они и мне не раз утирали нос. Простите мою несдержанность.

– Взаимно. Я тоже не всегда был на высоте. Искренне рад, адмирал, что мы закончили на конструктивной ноте. Не смею вас более отрывать от важных дел.

– Прощайте, полковник.

В душе Николаи был рад, что удалось погасить адмиральский гнев и вновь взять инициативу в свои руки. В противном случае, и он это хорошо почувствовал, могли последовать серьезные разбирательства с малоприятными последствиями. Не то чтобы у Николаи не имелось контраргументов, в конце концов вся деятельность разведки — это сплошное хождение по самому краю, и риск — неотъемлемая часть его работы, но сама необходимость оправдываться вызывала у полковника полное отвращение. К этому Николаи не привык.

1916 год. Ноябрь. Свинемюнде

Этим же вечером приятели Клаус Шварцер и Франц Клюге сидели в офицерском кабаке и нажимали на спиртное, тем более что повод для этого был существенный.

– Ну, Франц, давай за то, что ты выбрался из этой передряги целым и невредимым.

– Прозит.

– Да уж, ночка была та еще, доложу я тебе, — рассказывал изрядно подвыпивший минный офицер с «S‑56». — Мины, кругом мины, мы теряли один корабль за другим. Вообще весь поход был какой-то дьявольски ужасный. Посуди сам, проход, который для нас подготовили, оказался заминирован. В Рогервике мы приняли на борт два трупа, буквально изрешеченных пулеметными очередями. На всем пути мы не встретили ни одного, понимаешь, ни одного вражеского корабля. Всей нашей добычей стал паровой катер. Как такое может быть? Это разве не козни дьявола?

– Не иначе, — согласился Шварцер.

– Вон смотри, Клаус, Виттинга понесли.

Из зала действительно аккуратно выводили вдрызг пьяного неудачливого командира флотилии.

– Я его никогда таким не видел, — удивленно сказал Шварцер.

– Его никто таким не видел! Еще бы не напиться, теперь на него всех собак повесят.

– А зачем вы трупы взяли? — спросил Шварцер.

– Это для меня самая большая загадка. Не понимаю. Может, их должны были подобрать живыми, но зачем нужны мертвые, а, Клаус?

– Ладно, Франц, это война. Пусть начальство головы друг другу сносит, лишь бы до нас не докатилось.

– Это верно, наливай.

1916 год. Ноябрь. Гельсингфорс

Непенин в третий раз перечитал только что расшифрованное донесение по линии «Барон». У него прямо отлегло от сердца, поскольку, несмотря на все заверения Окерлунда, до сего момента он не был уверен, что вражеские агенты пусть израненными, но все-таки живыми не попали на борт немецкого корабля.

1916 год. Ноябрь. Рогервик

После германского набега прошло три недели. Постепенно жизнь в Рогервике вошла в обычное русло, раны города оказались не такими серьезными, как могло показаться после той огненной ночи.

Василиса Петровна тоже погрузилась в круговорот повседневных дел. Тяжело было одной тянуть мальчишку, да еще и в военное время. Муж ее, ходивший боцманом, погиб вместе со своим судном два года назад, подорвавшись на мине.

Как-то, вернувшись с работы и умаявшись настолько, что даже не могла заснуть, она села чинить Петькины штаны и так, за иголкой, вспомнила о давешнем блондине в исподнем, который так забавно пытался заговаривать с ней. «Наверное, из благородных, — подумала она. — Где же он одежу-то потерял?»

В это время в дверь постучали.

– Не заперто, входите, — устало произнесла женщина.

В дверях появился огромный букет цветов, над которым виднелся околыш фуражки.

– Здравствуйте, Василиса Петровна, не узнаете? — произнес букет с легкой хрипотцой.

– Я вас не вижу.

Букет был вручен, а на столе появились шампанское, торт и большой кулек.

– А теперь? — вошедший морской офицер снял фуражку под которой оказалась светлая, почти белая шевелюра.

– Утопленник, — ахнула женщина.

– Он самый, — весело сказал офицер. — И точно был бы утопленником, если бы не вы да сын ваш. Доктор сказал, что привези меня на час позже, мне бы и сам дьявол не помог. И все-таки разрешите представиться, старший лейтенант Окерлунд Рагнар Ансельмович.

– Очень приятно, ваше благородие, — поднимаясь и невольно поправляя прическу, ответствовала женщина.

– Да какое там благородие, это вы мое благородие, ангел-спаситель мой. Давайте шампанского — выпьем за вас.

– Хорошо. Только мне непривычно, — смущенно произнесла женщина.

– Ничего. Давайте фужеры.

Окерлунд с выстрелом открыл бутылку.

– Ой, с пузыриками, как сидр, только кисловатый, — выпив, засмеялась она.

– Вы что же, не пробовали никогда?

– У нас в трактире господа офицеры такое не заказывают, мы и не держим. Они все больше водочку вкушают или коньячок.

– А что же в таком случае заказывают для дам?

– Так сейчас в порт никаких мамзелей не пускают.

– Я обычно тоже водку пользую. Но сегодня случай особенный.

В это время появился Петька и оторопело встал, увидев офицера. Он сразу признал давешнего человека на берегу.

– Здравствуй, Петр, — обратился к нему офицер. — Не бойся, я не привидение, подойди-ка поближе.

Петька не шевельнулся.

– Ну ты, брат, даешь. То с утопленником запросто общался, то теперь робеешь. Не стой столбом, подойди поближе.

– Ничего я не оробел, — буркнул мальчишка и подошел к столу.

В это время Василиса Петровна как бы невзначай вышла.

– Вот и я удивился, парень ты вроде смелый. Вот тебе за храбрость, — с этими словами Окерлунд передал Петьке кулек.

– Чего там?

– А ты разверни.

Петька немедленно сделал это и ахнул. Сверток был полон всевозможных сладостей. Тех самых сладостей из лавки Тикканена, мимо витрины которой мальчишки старались проходить как можно скорее, чтобы не расстраиваться. Однако Петька держал фасон. Он медленно взял только один засахаренный орешек и положил себе в рот.

В это время появилась Василиса Петровна. Она буквально преобразилась, непостижимым образом успев за это короткое время переодеться и навести некий порядок на лице и в прическе. Перед офицером предстала весьма миловидная молодая женщина в полном расцвете своих достоинств.

– Ты поблагодарил господина офицера? — бросила она сыну.

– Спасибо, а фуражку можно надеть? — спросил Петька.

– Можно, — разрешил Окерлунд.

Голова пацана тут же утонула в настоящей морской фуражке.

– Как у моего бати, — восхищенно сказал он, глядя в зеркало, висевшее на стене.

– Ваш муж моряк?

– Подорвался на мине аккурат позавчера два года как, царствие ему небесное, — тихо произнесла Василиса и, повернувшись к образам, перекрестилась.

Мальчишка продолжал крутиться перед зеркалом.

– Забирай, Петр, фуражку дарю.

– Ура! — прокричал тот и запрыгал по комнате.

– Петька, вот что, не балуй. Лучше возьми корзинку и беги к нам в трактир. Попросишь Луидорыча, чтобы сделал там к ужину на двоих. Скажешь, я очень просила. Принесешь, а потом можешь дуть на все четыре стороны.

– А кулек? — надув губу, обиженно спросил мальчишка.

– С конфетами своими, конечно. И не забудь друзей-архаровцев угостить. Ну давай, одна нога здесь, другая там.

– Ага, — радостно пролепетал парнишка и, придерживая фуражку, понесся в заданном направлении.

– Я в трактире «Марсель» работаю. Повар у нас Жан-Луи, имя такое двойное, не из наших он, но готовит — пальчики оближешь. К нам поэтому все благородия и ходят. А я повару нашему в помощницах. Сейчас Петька все доставит, а то я с работы и не готовила еще. Мы же пока выпьем беленькой под грибочки за ваше здоровье.

– И за ваше тоже.

– Благодарствуйте, Рагнар Ансельмович.

Женщина быстро соорудила закуску, и они выпили.

– Вы извините, но вот имя у вас откуда такое?

– Что, слух режет? Да, для русских имя странное и труднопроизносимое. Из скандинавов мы, однако род Окерлундов служит России еще со времен Петра Алексеевича. Предок наш попал в плен после морской баталии. Да так и остался.

– Вот судьба. Прижился, значит. А вы, к примеру, какой веры будете?

– Крестили меня по православному канону.

Василису Петровну почему-то очень порадовал этот факт, и она сама разлила водки.

– Спасибо вам еще раз, Василиса Петровна, за спасение мое.

Они выпили опять.

– Скажите, Рагнар Ансельмович, как же вы оказались на берегу, да еще и в таком виде?

– Нагишом-то? Наш катер «немец» подбил, стали тонуть. Мне повезло, что серьезных увечий не получил, только на некоторое время, видимо, потерял сознание, потом голова сильно гудела. Я прикинул, до берега метров двести будет. Надо плыть, плыть быстро, иначе в такой воде верная смерть. Вот я все лишнее с себя и скинул, все одно сукно и ботинки промокнут да только мешать станут. Как доплыл, не помню. А дальше вы знаете.

– Надо же. И как здоровье-то у вас сейчас?

– Годен к службе без ограничений, — отрапортовал офицер.

В это время вбежал Петька и принес всякой снеди. Он тут же схватил кулек со сладостями и был таков.

– Хороший мальчишка, — произнес ему вслед Окерлунд.

– Хороший, — согласилась женщина. — Но ремня иногда просит, да теперь некому поучить по-мужски.

– Ничего, жизнь научит.

Так за ужином и разговором незаметно прошел вечер. Окерлунд поднялся из-за стола и засобирался.

– Извините, Василиса Петровна, пора и честь знать, завтра убываю к месту службы.

Василиса тоже встала, вплотную подошла к офицеру, провела рукой по его мягким белокурым волосам и тихо произнесла:

– Какая я тебе Петровна, касатик, я ведь не старше тебя буду. Куда же ты на ночь глядя, вот утром позавтракаем, и поедешь с богом.

Глава двадцатая

Шпионы на охоте

1916 год. Ноябрь. Свинемюнде

Офицеры немецкой контрразведки работали методично, как механические манипуляторы. На базе шла тотальная проверка. Кольца удава медленно, но верно сжимались, казалось, не оставляя жертве никаких шансов. Вот только была ли жертва? Николаи уже сомневался, что пойманный кролик забьется в этой спирали. Да, все проверяемые были не без греха, но на роль русского профессионального разведчика никак не подходили. Или этот разведчик должен быть экстра-класса, на уровне самого незабвенного Акаси-сан. Так, размышляя и анализируя поступающие данные глобальной проверки, Николаи пришел к выводу, что надо искать не кадрового вражеского разведчика, а скорее завербованного агента, а этими личностями всегда движет алчность или какой-то грешок, случившийся вследствие этой алчности. Да, конечно, иногда бывало, что люди становились вражескими агентами и по другим причинам, например, обида, желание возвыситься, из каких-то идейных соображений или же несусветной любви. Но все это были личности подверженные страстям и в разведке, где прежде всего требовались холодный разум и расчет, долго продержаться не могли. Ищите «скупого рыцаря», говорил Николаи своим подчиненным, и те старались ревностно выполнить приказ. Они просматривали дела, проводили первые допросы, кое-что отбирали и отсылали своему руководству.

Просматривая очередное такое досье, в надежде зацепиться хоть за самую тоненькую ниточку, Николаи искал ее буквально под микроскопом. «Так, окончил в 1901 году университет со специализацией по минному вооружению. Однако среди выпускников того года такая фамилия не значится. Стоп. Почему? Может, перепутан год? Проверить. В 1912 году поступил на базу в Киле на должность инженера по минному вооружению. Три месяца назад переведен на базу в Свинемюнде. Документы, подтверждающие образование, у него должны были потребовать, и он их наверняка предъявил, иначе его бы никто не принял. Или принял? Проверить. Две дочери. живут и учатся в дорогущем столичном пансионе. Сопоставить с доходами. Какие-то дела с нотариальной конторой. Наследство? Тоже проверить. Не спугнуть, главное, аккуратно. Надежды мало, но надо попробовать».

Шварцер попал под «колпак», а значит, отныне контролировался каждый его шаг.

1916 год. Ноябрь. Ревель

Окерлунд вернулся в Ревель и немедленно отправился к полицмейстеру. Цицерошин вышел из недавней заварушки, что называется, сухим из воды, если не считать жесточайшего насморка. Ему удалось продержаться на обломках деревянного катера до подхода помощи. Полицмейстер уже утром следующего дня с оказией отправился восвояси, заочно попрощавшись с Окерлундом, решив, что тот погиб.

– Ба, живой, господи, вот это везунчик, а я уж вас схоронил, — с этими словами Цицерошин бесцеремонно сгреб Окерлунда в охапку.

– Вам тоже повезло, — с трудом произнес сжатый в объятиях Окерлунд.

– Да, повезло, еще как повезло. Хорошо, что скорлупка оказалась деревянной. Постойте, у вас никак новое звание? Как там, по-вашему?

– Капитан второго ранга, — довольно произнес Окерлунд.

– У нас столько поводов выпить, что мы это сделаем сегодня же. Как смотрите?

– Очень хорошо, но только вечером. А сейчас мне бы хотелось поговорить с Суменсон, если это возможно.

– Дела, дела. Да, Суменсон пока содержится у нас. Так что извольте, могу приказать доставить.

– Очень хорошо, буду премного признателен.

– Ладно, сейчас вас проводят в свободный кабинет, туда же приведут и задержанную. А после допроса едем ужинать.

– Добро.

Через двадцать минут Окерлунд рассматривал тихо сидящую перед ним женщину — совершенно иную, чем ту, что он встретил здесь же совсем недавно. Лицо, лишенное косметики, выглядело осунувшимся, проступали мелкие морщинки. Взгляд был какой-то отрешенный, пустой, присмиревший.

Окерлунд, держа паузу, достал портсигар, открыл его, положил рядом спички. Суменсон молча взяла папиросу и жадно закурила.

– Здравствуйте, Евгения Ильинична. Я хотел бы поговорить с вами о Крейне, — в довольно мягкой манере начал допрос Окерлунд.

– Я же говорила, Крейн очень скрытен, о нем почти ничего неизвестно.

– Вот это «почти» меня и интересует. Не стану давить на вас, но если вы мне расскажете все, что знаете об этом агенте, обещаю сделать все возможное для смягчения вашей участи, даю слово офицера флота.

Суменсон пристально посмотрела на Окерлунда сквозь табачный дым. Потом взяла новую папиросу и закурила опять.

– Каким образом?

– Смею вас заверить, доклад офицера Особого делопроизводства имеет вес.

– Хорошо. Мне этот персонаж тоже был любопытен, по-женски, что ли. Нас вообще привлекают сумрачные существа, вызывающие некий страх. А тут столько таинственности, к тому же он совершенно не интересовался мной как женщиной, хотя я пыталась пустить в ход свои чары.

– Конечно, из любопытства.

– Именно. Так вот, он был точно не из наших. Работал явно не за идею. Вернее, идея у него была своя. Брат мне рассказывал, что начальник немецкой разведки Вальтер Николаи очень лестно отзывался об этом агенте. По слухам, он эстонец.

– Крейн, странное имя для эстонца.

– Это псевдоним, конечно.

– Так в чем была его идея?

– Месть. Кажется, его отца убили русские.

– Русские?

– Да. Знаю, что он как-то ездил к матери, в поселок под Ревелем.

– Когда это было?

– В прошлом году, зимой. Он зашел ко мне и был несколько пьян, что на него было вовсе не похоже. Сказал, что его не будет несколько дней, и добавил: поедет, мол, к бедной mutter помянуть отца, и добавил, что по вине этих проклятых русских он не может припасть к его могиле.

– Ничего не понимаю. Почему по-немецки? Она немка?

– Не знаю.

– Когда погиб его отец?

– По-моему, тогда Крейн был совсем мальчишкой, хотя это только мои догадки.

– Да-с, этот Крейн действительно несколько мистичен. Что за странная гибель, не понимаю.

– Не знаю, я ничего больше не знаю. Отпустите меня, я устала.

Окерлунд взглянул на арестантку и понял, что более из нее ничего не выжмет.

– Хорошо, прощайте, — сказал он и вызвал охрану.

Вечером офицеры обмывали новые погоны Окерлунда и пили за удачу, которая явно благоволила им в Рогервике.

– Послушайте, Рагнар Ансельмович, а что вы опять хотели от Суменсон?

– Я никак не могу добраться до германского агента, я бы даже сказал, резидента.

– Вы полагаете, он здесь, в Ревеле?

– Несомненно. Бледный призрак по имени Крейн.

– Почему призрак, я еще могу понять, а вот почему бледный?

– Есть у его лица такая физическая особенность.

– Крейн, вероятно, агентурное имя?

– Да, так и есть.

– Давайте обмоем ваш правый эполет, и вы выложите мне все, может, сообразим вместе.

– Очень хорошо.

Закусив соленым груздем, Окерлунд поведал о последнем допросе Суменсон и в общих чертах о том, что ему известно о Крейне.

– Прежде всего мы можем найти его мать. Данных вполне достаточно. Полиция на местах даст списки женщин, подходящих под указанные параметры. А что, вдова, немка, возрастом не менее тридцати пяти, но не старше пятидесяти, — рассуждал полицмейстер.

– Вы считаете, это реально?

– Вполне. Мы тоже не щи лаптем хлебаем.

– За это надо выпить.

– Наливайте.

Через час городовые весьма бережно под руки выводили своего начальника и его спутника.

1916 год. Ноябрь. Копенгаген

Барле не заметил, не увидел слежку, а почувствовал ее. Профессионал до мозга костей, передав очередное донесение и расставшись с Безкровным, он буквально шестым чувством уловил чье-то присутствие. Барле всегда тщательно обставлял свои встречи, проверял, готовил пути отхода. В этот раз ничто не предвещало ничего экстраординарного. Они встретились на конспиративной квартире и разошлись с разницей в пять минут, причем Безкровный ушел черным ходом, а сам Барле через парадный, и его сразу что-то насторожило. Барле двинулся в парк Тиволи, находящийся в одной минуте ходьбы от места встречи. В этом парке развлечений, где всегда сновало много народу и было несколько выходов, Барле смешался с толпой и попытался оторваться от «хвоста», но тот был неотступен. Наконец он сбил шпика со следа и некоторое время не без удовольствия наблюдал, как личность в сером плаще растерянно мечется по парку. Потом Барле выскочил из Тиволи и взял такси, нужно было предупредить Безкровного. Он сам, как филер, несколько раз провожал русского после их встреч и очень хорошо изучил маршрут. К сожалению, малоопытный морской агент мало того что всегда ходил одним и тем же путем, он ни разу не заметил слежки. Барле прикинул время и остановил машину там, где мог перехватить Безкровного. Расчет оказался верным. Русский офицер спокойно шел по улице Строгет, совершенно не обращая внимания на субъекта, явно следующего за ним. Француз пристроился сзади. В ближайшей подворотне он огрел шпика рукояткой пистолета. Тот осел на землю. Барле деловито и быстро обыскал филера, пребывающего в бессознательном состоянии. Добычей стали паспорт и портмоне. Вскоре Барле звонил в дверь квартиры, где проживал Безкровный. Дверь открылась, француз ужом проник в прихожую и сходу брякнул:

– Закройте дверь.

– Я, кажется, не оставлял вам своего адреса.

– Неважно. Вы и шпика чуть не привели прямо к себе домой.

– Что?

– За нами следят. От своего я оторвался в Тиволи, а вашего, которого вы так и не заметили, пришлось больно бить по голове. Вот его паспорт, заметьте, германский паспорт на имя Густава Майнца, в бумажнике деньги и визитная карточка коммивояжера пивной экспортно-импортной компании на то же имя.

– Вы что, лазали у него по карманам? — с некоторой брезгливостью спросил Безкровный.

– Милостивый государь, я не воришка, но это часть нашей работы, да, не очень приятная и нехорошо пахнущая, но мы должны знать, кто нас преследует. Впрочем, можете сбегать и вернуть все с извинениями, еще добавив при этом, что офицеры русской разведки так подло не поступают, а встречают противника лицом к лицу с открытым забралом, — раздраженно выпалил Барле.

– Извините, вы правы, — буркнул Безкровный. — Во всем виновата моя некомпетентность. Вы даже знаете, где я живу.

– Господи, как вы, русские, любите это самокопание. Бросьте, не до этого сейчас. Здесь вам оставаться нельзя. Смените квартиру, а лучше переселитесь пока на территорию русской миссии. То, что немцы начали следить за вами, естественно. Рано или поздно это должно было случиться. Вы официальный военно-морской агент, как же за вами не следить. Мне нужно позвонить. Хотя, нет, черт, ваш телефон может прослушиваться. Я позвоню из кафе напротив и вернусь.

Барле набрал Лартинга и вкратце объяснил ситуацию.

– Как думаете, следили за вами или за Коста? — спросил Лартинг.

– За собой я раньше «хвоста» не замечал.

– Все бывает впервые.

– Думаю, изначально вели не меня.

– Хорошо, если так. В любом случае вы «засветились». Вас запросто могли сфотографировать. А после немцам не составит труда установить вашу личность и проложить логическую связь между русским военно-морским агентом, сотрудником некоей конторы и нашим подопечным. Надо предупредить его незамедлительно, — сказал Лартинг.

– Каким образом? У нас ведь односторонняя связь.

– Поездом нельзя. Скажите Коста, что надо задействовать «Чайку».

– Хорошо.

– Удачи.

На этом разговор закончился. Барле вернулся.

– Послушайте, Коста, меня надо переправить в Свинемюнде, Лартинг приказал использовать некую «Чайку», — обратился Барле к Безкровному.

– «Чайкой» называется траулер, где капитаном наш агент, но Свинемюнде — это военно-морская база, никто не даст подойти к ней вот так запросто. Да и вообще зайти в немецкие воды не выйдет. Разве что, не знаю, сославшись на поломку. Вряд ли капитан согласится. Ладно, другого выхода, по всей видимости, нет. Пойдемте.

– Нет, я пойду один, дайте мне пароль к капитану.

Безкровный вынул из небольшого сейфа два пакета и протянул их Барле.

– Это пароль?

– Самый лучший и, скажем так, горячо любимый господином Соренсеном. Один пакет отдадите сразу и передадите привет от Коста. Изложите суть дела и покажете второй пакет как намек на премиальные в случае успеха. Может, сработает.

– Так любит деньги?

– Не то что бы, однако его положение обязывает принимать материальные средства.

– Как его найти?

– Он базируется в Ньюхавне, живет на судне. Сейчас должен быть на месте.

– Хорошо, я пошел.

– С богом.

Как ни странно, с Соренесеном удалось договориться быстро. Оказалось, что после перевода части немецкого флота из Данцига в Свинемюнде возникла проблема снабжения продовольствием. Городок с населением менее восьми тысяч не мог обеспечить пропитание бравым морякам. Немцы стали принимать иностранных рыбаков со свежим уловом. Барле поступил матросом на траулер «Чайка».

1916 год. Декабрь. Свинемюнде

На второй день плавания «Чайка» удачно взяла косяк трески и немедленно отправилась в Свинемюнде. Капитан запросил в порту угля и небольшой ремонт машины. Немцы разрешили только разгрузить рыбу и задержаться не более чем на сутки для бункеровки. Самое неприятное состояло в том, что команде не разрешили сойти на берег. Однако Барле это не остановило, и как только начало темнеть, он тайком отправился в город. Адрес Шварцера был ему известен. В течение трех часов он ждал, наблюдая за небольшим домиком под красной черепичной крышей, стараясь не привлекать к себе внимания. Наконец появилась еле различимая, но все же знакомая сутуловатая фигура.

– Шварцер, — тихо окликнул Барле.

– Кто здесь? — с некоторой тревогой откликнулся тот.

– Это я, Барле.

– Барле? Откуда вы взялись?

Барле вышел из мрака.

– В доме кто-нибудь есть?

– Только хозяйка, но она наверняка спит.

– Чутко?

– Что?

– Спит.

– А! Нет, она глуховата и храпит, сейчас услышите.

– Это хорошо, пойдемте в дом.

– Ладно, пойдемте.

Они спешно вошли. Судя по звукам, старушка сладко почивала.

– У нас нет времени на объяснения, кажется, германская контрразведка добралась до нас и, по всей вероятности, до вас. Вам надо уходить, Шварцер, — понизив голос, но решительно сказал Барле.

– В связи с катастрофой десятой флотилии меня уже допрашивали, но ничего существенного выудить не смогли и, кажется, отступились.

– Послушайте, Шварцер, не далее как четыре дня назад я спасался от немецкой слежки, а проложить мостик между вами и мной не составит большого труда. Беда в том, что, скорее всего, источником этого вируса является русский военно-морской агент. То есть прослеживается цепочка: агент, я, вы.

– А как же девочки? Что с ними станется, если я исчезну?

– Что станется? Да ничего, пансиону главное оплата, а с этим проблем не будет. А война когда-нибудь закончится.

– Нет, вы не понимаете, мне уже намекали, они ни перед чем не остановятся.

– Во всяком случае, оставшись на свободе, вы как-то сможете повлиять на ситуацию, а вот будучи под арестом — извините. И вообще давайте прекратим этот разговор, нас ждет судно, пока ждет. У нас максимум два часа.

– Я не пойду, — буркнул Шварцер. — Не вижу никаких оснований для побега.

– Что ж, — холодно сказал Барле, — дело ваше. Однако вам слишком многое известно.

– Слишком многое, чтобы оставить меня в живых?

– Да.

– Чем же вы отличаетесь от субчиков из ведомства Николаи?

– Ничем! Так вы идете?

– Вы не оставляете мне выбора.

– Возьмите только самое необходимое. Быстрее. Мы и так потеряли непозволительно много времени. Даю три минуты. Другой выход есть?

– Задняя дверь выводит в садик.

– Скрипит?

– Что?

– Дверь скрипит?

– Нет вроде бы.

– Жду вас у нее.

Через пять минут они тихо прошли через небольшой садик. В соседском дворе забрехала собака.

– Почему вы не сказали о собаке? — прошипел Барле.

– Вы не спрашивали.

В маленьком кабачке напротив их заметили. Двое выскочили и бросились в погоню. Еще один остался названивать по телефону.

– Бегом, — скомандовал Барле.

Погоня не отступала. Вдруг дорогу перегородил военный патруль.

– Стой! Будем стрелять.

Беглецы свернули в проулок.

– Порт в другой стороне! — выкрикнул Шварцер.

Они остановились перевести дух.

– Нет уж, я агентов Николаи на наше судно не приведу. Надо сбросить этот «хвост». Нужна дорога в порт, но только кружная. Знаете?

– Что тут знать, всего три улицы. Ладно, побежали. Судя по количеству фонарей, преследующих становилось все больше. Раздалось несколько выстрелов. И тут же команда: «Брать живыми». Но было поздно, Барле медленно присел, опираясь на какой-то забор. Пуля попала в живот. Щварцер застыл в нерешительности между раненым и приближающимися огнями. С каждой секундой становилось светлее.

– Извини, это мужская игра, — выдавил из себя Барле и выстрелил в Шварцера.

Траулер «Чайка» отошел в точно оговоренное время, потеряв одного члена команды.

1916 год. Декабрь. Кунда

Полицмейстер не обманул, и вскоре Окерлунд убыл в поселок Кунда, где в сопровождении местного стража порядка стучал в дверь некоей Магды Отт.

– Я же вам говорю, ваше высокородие, нет ее. Третьего дня сказала соседям, что уезжает погостить к родственникам, и была такова.

– Вскрывайте.

– Как же без основания?

– Пристрелю как собаку.

– Кого?

– Тебя, скотина.

– Это за что же? — возмущенно спросил полицейский.

– Как офицер Особого делопроизводства, имею право пособников германских шпионов карать на месте.

– Отчего же я пособник?

– Оттого что препятствуешь поимке вражеского агента.

– Кто, Магда агент? Не смешите, ваше высокородие. Баба она вредная, конечно, и немка к тому же, урожденная Бользе, кажется. Однако куда ей, дуре, в агенты.

– А сына ее вы когда последний раз видели?

– С год назад, на Рождество. Вы считаете, он шпион?

– Вскрывайте, черт бы вас побрал!

– Хорошо, если вы думаете на Петера, тогда, конечно, он и в Германии жил. Вот, извольте, тут и не заперто толком.

Они вошли.

– Так, будем производить обыск, — строго сказал Окерлунд.

Глаза постепенно привыкали к полумраку. На стенах висело несколько фотографий. На одной из них красовался бравый рыбак с огромной треской в руках, стоял он напротив судна, а называлось оно «Крейн».

– Гулльский инцидент, — осенило Окерлунда.

– Что вы сказали?

– Ничего, продолжайте обыск.

Конечно, ничего компрометирующего они не нашли, в том числе ни одной фотографии Петера Отта.

Окерлунд, как охотничья собака, то терял след, то брал его снова и гнался за пока еще невидимой добычей. Но добыча таковой себя не считала, поскольку была умным, хитрым и изворотливым противником.

Но вскоре жернова страшных событий революционной зимы 1917 года перевернули жизнь Рагнара Ансельмовича и всего флота, и уже ему самому пришлось спасаться, как загнанному зверю.

Глава двадцать первая

Конец

1916 год. Декабрь. Гельсингфорс

Непенин появлялся в своем новом семейном гнезде нечасто, все время и силы командующего занимала служба. Адмирал видел, как многолетнее напряжение войны, частое вынужденное бездействие и беспардонная, наглая агитация политических группировок самых разных мастей, наподобие ржавчины, разъедают флот. Среди офицеров стали популярны азартные игры, нижние чины больше митинговали, чем служили. Непенин, как мог, пытался сохранить остатки боеспособности.

Сегодня он явился домой усталый, опустошенный, молча обнял жену, закопавшись в ее волосах, внимая ни с чем не сравнимому запаху ее дивных локонов.

Потом они сели ужинать.

Непенин первым долгом выпил чарку, затем, казалось, полностью погрузился в процесс поглощения еды.

– Опять ничего не ел? — с ласковой укоризной спросила Ольга Васильевна.

– Честно говоря, не помню, — не отрываясь от тарелки, ответил Непенин.

– Ты так себя совсем изведешь. Себя задергал, людей задергал.

– Что, жалуются?

– Да, Андрюша. Вот и с Сергеем Николаевичем нехорошо получилось. А ведь он у нас обедал недавно, и в приятелях вы ходили.

– Женский телеграф работает исправно.

– А как ты хотел? Мы тут все в одной лодке.

– Или в банке. Хорошо. С Тимиревым я был неправ и уже принес извинения. Флаг-офицер напутал, не дал семафор вовремя, что я буду с проверкой, и командир «Баяна» не успел изготовить крейсер к смотру. Я приехал, корабль не прибран, команда чумазая, сама понимаешь, задал командиру. Флаг-офицер уже под арестом.

– Ну вот опять. Теперь флаг-офицер.

– Ладно, Ольга, слушай. Окопная война идет не только на суше, но и у нас. Мы и немцы так обложились минами, что сидим, как лягушки на болоте, и даже не квакаем, а флот должен воевать. Иначе он портится, портится самым страшным образом, люди начали пить, играть, они внемлют речам разных подонков. Нельзя потакать этим настроениям, иначе флот потеряем. Вот я и устраиваю «подтяжку дисциплины», хотя мне, как боевому офицеру, противны эти показные «задрайки». Мне очень тяжело, Оленька, — устало высказался Адриан Иванович и замолчал на некоторое время. — Однако, дорогая женушка, я объясняюсь по службе первый и последний раз. Закончим на этом, — сказал он несколько сухо.

– Бедненький мой, — с глубокой нежностью и сочувствием произнесла Ольга Васильевна. Она обняла своего уставшего супруга. — Пойдем, я тебя спать уложу.

1917 год. Март. Гельсингфорс

Обстановка в главной базе флота раскалилась до красна. Из Петрограда одна за одной накатывались бурные волны политических потрясений, неся с собой кровавую пену смуты, смешанную с самыми невероятными новостями и слухами. флот плотно вмерз в лед и бездействовал. Агитаторы разных толков и течений на многочисленных митингах и собраниях спешили забить головы мающихся от безделья матросов своими мутными идеями, прикрываясь лозунгами о равенстве, свободе и долгожданном мире, объявляя врагами бездельников-аристократов, жирующих на войне капиталистов, держиморд-жандармов и, конечно, кровопийц-офицеров, и вообще всех, кто не с ними. Началась вакханалия убийств. Отречение Николая Второго у многих выбило из-под ног нравственную почву, немало способствовало растлению умов и душ. Непенин отчаянно старался сохранить боеспособность флота, прекрасно осознавая, что вскоре вскроется лед, и немецкая армада всей своей мощью двинется в финский залив.

Надо сказать, что командующему во многом удалось не только сплотить вокруг себя офицеров, но и сохранить верность долгу многих корабельных команд. Нижние чины были вовсе не так единодушны в восприимчивости к революционным идеям и жестоким методам их воплощения. Однако некоторые из офицеров, кто из трусости, кто из честолюбия, примкнули к бунтующим, пытаясь выжить или даже выдвинуться. Появился даже «красный адмирал» Максимов, открыто приветствовавший революционные события. Третьего марта он был избран новым командующим и в сопровождении ватаги матросов немедленно отправился на штабное судно «Кречет». Однако караул допустил на корабль только адмирала и, передернув затворы винтовок, недвусмысленно дал понять, что беспорядков не допустит и откроет огонь. Ватага на время приутихла.

– Здравия желаю, Адриан Иванович, — сказал Максимов. — Имею честь сообщить, что избран новым командующим Балтийским флотом.

– Вам ли говорить о чести, — грозно прошипел Непенин. — Шкуру свою спасете. Вы же офицер флота, присягу давали, вашу бога душу мать.

– Я давал присягу государю, а его нынче нет.

– Вы России присягу давали.

– От России я не отрекаюсь, только она теперь другая, новая. Давайте прекратим эти демагогические споры. Вот документ.

Непенин пробежал глазами по листку.

– С этой бумажонкой можете сходить в гальюн и там ей подтереться. Я назначен Временным правительством и могу быть смещен только соответствующим постановлением.

– Я предполагал, что вы так скажете, и не зря пришел именно сейчас. Дело в том, что из Петрограда прибыли уполномоченные делегаты от правительства. Они готовы подтвердить мои полномочия. Прошу следовать вместе со мной.

– Извольте, — мрачно произнес Непенин, осознавая безвыходность своего положения.

Тем временем матросы вступили в перепалку с караулом «Кречета», накаляя и без того напряженную обстановку, но, увидев на палубе командующего, присмирели. Авторитет грозного Адриана был непререкаем.

– Петр Игнатьевич, не надо со мной идти, — чуя недоброе, тихо обратился Непенин к своему флаг-офицеру и закурил.

Тирбах тяжелым взглядом посмотрел на адмирала.

– Не сметь сомневаться во мне, я исполняю свой долг, не сметь! — так же тихо, но твердо ответил флаг-офицер.

– Как знаете, только оружие оставьте, все равно не поможет, а если какая провокация случится, рука сама к кобуре потянется, тут же пулю и получите. Нынче расправы скорые.

Когда Непенин в сопровождении десятка матросов, Тирбаха и вестового Беликова подходил к Морскому собранию, навстречу им вышла возбужденная, явно кем-то подстрекаемая толпа матросов, неожиданно раздался выстрел, другой, началась легкая паника. И тут Тирбах увидел, что адмирал как будто на что-то наткнулся, замер и упал ничком в снег. Флаг-офицер заметил стрелявшего, хотел было догнать его, но вспомнил, что безоружен, а долговязый убийца в матросской, но явно не по размеру форме тем временем затесался в толпе. Матросы начали бузить, единодушия среди них не было, не всем по нутру были такие расправы. Беликов бросился к Непенину, рывком перевернул тело, и стало понятно, что командующий убит. Тут флаг-офицер увидел стоящую без движения телегу с сеном и рядом распростершегося на земле возницу, видимо, случайную жертву перестрелки. Беликов и Тирбах переглянулись, без лишних слов подхватили адмирала, погрузили на телегу и были таковы.

– Куда? — спросил Беликов.

– В Морской госпиталь.

– Есть.

Въезд во двор госпиталя охраняли несколько легкораненых офицеров с пулеметом, в глазах их светилась стальная решимость.

– Стой, — приказал старший лейтенант с забинтованной головой.

Тирбах соскочил с телеги, подбежал к офицеру и начал шептать ему на ухо.

– Добро, — ответил старший лейтенант, — проезжайте. Нет, постойте, я с вами.

У главного входа они остановились, и раненый офицер стремглав скрылся за дверью, через минуту он вернулся с немолодым уже человеком в белом халате, испачканном кровью, тот был мрачен и курил одну папиросу за другой. Он взглянул на слегка прикрытое сеном тело, перекрестился.

– Николай Сергеевич, вернитесь на пост, я сам, — сказал доктор старшему лейтенанту и достал новую папиросу.

– Следуйте за мной, — приказал он уже Беликову и Тирбаху.

Они подъехали ко входу, ведущему в подвал отдельно стоящего приземистого одноэтажного здания.

– Раздевайте адмирала, и без лишних вопросов. Там все равны, а без знаков различия ему покойнее будет. Матросня и в морг заглянуть может, не преминет над телом царского сатрапа надругаться, — опять в приказном порядке высказался доктор.

Беликов и Тирбах молча подчинились.

– Заносите, больше некому, все сбежали, мать их, — сказал доктор и стал открывать тяжелую металлическую дверь. — Так, господа офицеры, дышать через раз, в обморок не падать, бояться надо живых, а не мертвых.

Через несколько минут дверь была снова закрыта на висячий замок.

– Мундир мне отдайте, я спрячу. Придете ночью, я батюшку позову, ну и сразу на кладбище, хоронить надобно незамедлительно, пока не нашли.

– Спасибо, извините, мы не представлены.

– Пустое, идите с богом, — устало произнес доктор и снова закурил.

Тирбаху досталась тяжелая доля донести печальную весть до супруги командующего. Он долго мялся перед дверью, выкурив не одну папиросу, потом, все-таки решившись, потянулся к звонку. Неожиданно дверь отворилась, оказавшись вовсе не запертой. Офицер вошел в прихожую и услышал звонкий детский голос.

– Ну что ты плачешь, мамочка. Дядя Адриан придет, обязательно, он же не может потеряться, взрослые не теряются.

Тирбах прошел в гостиную и увидел Ольгу Васильевну всю в слезах, и Люсю, которая стояла, забравшись с ногами на диван, и гладила маму по голове.

– Вы уже знаете? — спросил Тирбах.

– Глаша, забери девочку! — крикнула Ольга Васильевна.

Заплаканная горничная вывела Люсю.

– Да, Петр Игнатьевич, дурные вести распространяются быстро. Извините, я оставлю вас ненадолго.

Она вышла, оставив флаг-офицера в одиночестве. Тирбах был даже несколько рад, что кто-то опередил его с известием о гибели адмирала.

Вскоре Ольга Васильевна вернулась.

– Где Адриан Иванович? — с твердым взглядом спросила она. Слезы исчезли, спина выпрямилась.

– В морге Морского госпиталя.

– Моего супруга надобно отпеть и похоронить, как подобает.

– Конечно, мы уже все устроили. Хоронить придется ночью, тайно.

– Хорошо, — сказал она и позвонила в колокольчик.

Вошла давешняя горничная.

– Глафира, подготовь мыло, губку, спирт, уксус, полотенце, кувшин и тазик. Отдельно уложи свежее белье и парадный мундир, тот, что с орденами. Собери еды, походный сервиз, водку не забудь. И хватит реветь!

Уже через два часа, при неровном свете керосиновой лампы, в почти полной темноте, среди мертвецов, Ольга Васильевна обмывала своего супруга. Делала она это внешне удивительно спокойно, и только губы ее подрагивали от холода.

Когда стемнело, приехал Беликов, привез гроб.

Тирбах помог вдове одеть адмирала.

И только когда гроб с телом вынесли наружу, Ольга Васильевна попросила водки и выпила стопку одним махом.

Вскоре появился и доктор в сопровождении священника.

Отпевали покойника здесь же, в госпитальном дворе.

Еще через час кавалер ордена Святого Георгия, участник героической обороны Порт-Артура, стоически переживший все тяготы японского плена и вновь вернувшийся в строй, фактический создатель военно-морской разведки и последний командующий Балтийским Его Императорского Величества флотом вице-адмирал Адриан Иванович Непенин был похоронен, похоронен без подобающих почестей, тайком, как преступник.

1917 год. Октябрь. Копенгаген

Метрдотель уютного ресторанчика с интерьерами в охотничьем стиле, расположившегося в одном из живописных пригородов Копенгагена, на своем долгом веку повидал многое, но такой компании, пожалуй, не встречал. За столиком недалеко от камина сидели три офицера в незнакомой ему, но очень красивой форме при орденах. Особенно выделялся самый старший из них — и богатством шитого золотом мундира, и количеством наград на нем.

Говорили они не так много, зато пили, что называется, по-черному, пили исключительно Смирновскую и, кажется, совсем не пьянели. На закуску компания требовала соленые огурцы и квашеную капусту, но таковых в меню не было, и посетители с трудом согласились на корнишоны, местную селедку и традиционную датскую маринованную шинку. «Русские», — решил метрдотель и оказался прав.

– Аркадий Михайлович, не опасаетесь вот так объявляться здесь при всех регалиях? Мы в Европе все еще официально как военные дипломаты, а вы, собственно, нелегал, — поинтересовался Сташевский.

– Ну-с, во-первых, я недаром выбрал для нашего рандеву этот уединенный загородный ресторанчик, во-вторых, нас вез таксист, который давно состоит при мне и нем как рыба. В-третьих, здесь нет телефона. Это профессиональное, хотя я прекрасно понимаю, что немцам нынче не до нас, — с улыбкой ответил Лартинг. — В-четвертых, мне, извините, плевать, все кончено, война катится к своему неминуемому бесславному для всех концу, кроме тех, кто погиб. Только они герои! Я сегодня пью за своих боевых товарищей и должен быть при параде. Помянем.

Они выпили.

– И потом, что со мной можно сделать, убить? — продолжил захмелевший Лартинг. — Не смешите, я свое пожил и пожил, смею вас заверить, недурственно, с пользой. Если немцы решатся на такой шаг, то сделают мне большое одолжение. Убийство столь титулованной особы в нейтральной стране, что ж, это будет в некотором смысле признанием моих заслуг. Это будет означать, что я хорошо служил своему отечеству. Да, у нас были сложные взаимоотношения с отечеством, мы далеко не всегда понимали друг друга. Родился я отнюдь не потомственным аристократом, и это еще не все, я метис, запачканный семитской кровью, да, господа, это так. Еще только будучи зачат, я уже был определен в самую клоаку социальной иерархии. Но самое возмутительное было в том, что я посмел иметь при этом большие амбиции. Отечеству это, видимо, не очень понравилось, а я стал бунтовать. Но однажды судьба дала мне маленький шанс, отечество вдруг протянуло руку, и у меня хватило ума не отвергнуть ее, несмотря на все мои обиды. И это было самое умное, что я сделал в своей жизни. Теперь я с гордостью ношу титул русского графа, чин на уровне генеральского и высшие награды России. За отечество, господа.

Они снова выпили.

– Да, родину не выбирают, — сказал капитан первого ранга Сташевский.

– Это русский подход, Владимир Арсеньевич, — парировал Лартинг. — Господа европейцы считают, что родина там, где лучшая доля, это всегда помогало привлекать русским западных специалистов, в том числе и военных. Причем сила русского духа была такова, что все эти приехавшие в Россию Брюсы, Крюйсы, Витгенштейны и иже с ними уже чуть ли не в первом поколении начинали осознавать себя россиянами и готовы были жизнь отдать за новое отечество. Вы вообще можете себе представить русского офицера, сражающегося против своей родины, какие бы корни у него не были?

– Есть ли у нас теперь родина? — горестно задался вопросом Безкровный.

– Это сложный вопрос, Борис Сергеевич. Россия была, есть и будет, в этом я абсолютно убежден. Пена уйдет, только вот когда… Во всяком случае в Россию нам путь на сегодняшний день заказан, — сказал Сташевский.

– Сволочи, они убили столько офицеров, зверски, беспричинно. Командующего, за что? Они же сами называли его Адрианом Хранителем. Свиньи, их надо вешать, вешать, — со слезами на глазах сказал Безкровный.

– Не распускайте нюни, старший лейтенант, — резко осадил Сташевский.

– Полноте горячиться, господа. За адмирала Непенина. Великий был человек. Царствие ему небесное, — поднял тост Лартинг.

Офицеры заказали новый графин.

– Так что же все-таки произошло? Как мы упустили из виду этот девятый вал, внезапно налетевший на Россию? — задался вопросом Сташевский.

– Внезапно? Помилуйте, Владимир Арсеньевич. Отнюдь нет. Мы пережили суровое предупреждение в 1905 году — и в военном, и в политическом плане, но далеко не все уроки извлекли. Если, например, Морской генеральный штаб, утерев кровавую юшку после цусимы, проделал огромную работу по реорганизации и перестройке флота, то в государственном управлении в целом ничего не изменилось. Ничего! Абсолютная монархия — это анахронизм в XX веке. Мы строили дредноуты и четырехмоторные самолеты, при этом имея средневековую форму управления государством, — ответил Лартинг.

– России нужен царь! — высказался Безкровный.

– Какой царь? Наверное, умный, энергичный и твердый? — с подвохом спросил Лартинг.

– Верно, — подтвердил старший лейтенант.

– Извините, если я задену ваши монархические чувства, но все же спрошу, только постарайтесь ответить без излишних эмоций, вы считаете Николая Второго таковым?

– Нет, не считаю. Нужен другой.

– Другой? Кто, царевич Алексей? Этот неизлечимо больной ребенок? Впрочем, он тоже отрекся. На монархии, в том виде, в котором она существовала у нас, давно надо было ставить крест. Появление среди приближенных царской семьи таких одиозных персоналий, как Распутин, Вырубова и другие им подобные, говорит о полной деградации монархической формы правления как таковой. Отсюда крайне слабая политика, прежде всего внутренняя. Возьмем, например, национальную политику, полнейшая несостоятельность, провал, это в государстве, где проживают сотни народов. Свою историю я вам рассказал, но поверьте, с таким же успехом я мог оказаться и в рядах бунтовщиков. И таких, как я, тысячи, эти молодые люди не понимают, почему они оказались внизу просто по происхождению. Так что, господа, никакой внезапности нет. фурункул вызревал долго и лопнул наконец.

– Неравенство было всегда, всегда и будет, такова уж человеческая натура, — сказал Безкровный.

– Согласен, однако неравенство по происхождению кануло в Лету, и пора с этим смириться, — парировал Лартинг.

– Вынужден констатировать, что вы правы по поводу господина Романова, Аркадий Михайлович. Я бы мог простить отречение государя, но отказаться от роли главнокомандующего во время войны, значило бросить армию на произвол судьбы, полностью ее деморализовать, — резко сказал Сташевский.

– Да, это прискорбно, хотя Александр Первый тоже снимал с себя бразды руководства армией, но исключительно для пользы дела, и передал армию Кутузову, наступив на личные амбиции. А здесь просто взял и отказался по слабости своей, — констатировал барон.

– Что же теперь будет с Россией? — не унимался Безкровный.

– Да не волнуйтесь вы за Россию, пена пройдет, и выйдет она на брег, залитый солнцем, молодая и прекрасная, аки Киприда, — ответствовал Лартинг.

– Жаль, что пена эта кровавая и гибнут в ней наши товарищи, — с горечью сказал Сташевский.

– И опять согласен, но предлагаю не посыпать голову пеплом, а подумать, как мы можем помочь этим нашим товарищам. Согласитесь, у нас пока еще есть средства, и технические, и финансовые, — сказал барон.

– Вы правы, — оживился Безкровный, — это обязательно надо сделать. Надо связаться с нашими в Петрограде и организовать канал по переправке.

– Дельно, только надо все хорошо обдумать, — согласился Лартинг.

– Да, господа, что-то мы и вправду панихиду рано затеяли, — сказал Сташевский. — Спасибо, Аркадий Михайлович.

– Ну-с, павших мы помянули, надо подумать о живых. Так что предлагаю закончить наши возлияния и завтра на трезвую голову обсудить план действий. Встречаемся в час пополудни у меня в конторе.

– Добро, — в один голос отозвались офицеры и позвали официанта.

Эпилог

1927 год. Апрель. Стокгольм

Хорошим весенним днем по набережной недалеко от королевского дворца не спеша прогуливались два человека и спокойно беседовали.

– Как вам удалось вырваться? — с загадочной улыбкой спрашивал средних лет блондин скандинавского типа.

– О, это история для приключенческого романа, — живо отвечал ему моряк в форме торгового флота, он был несколько моложе своего собеседника, но уже почти весь седой.

– О том, что я предпринял все меры, для того чтобы по-христиански похоронить командующего флотом, не допустив осквернения его тела, и даже умудрился поставить памятник на могиле царского адмирала, то бишь форменного сатрапа и «мучителя» матросиков, конечно, стало известно, и меня хотели расстрелять как «врага трудового народа». На самом деле, думаю, просто хотели убрать свидетеля этого подлого убийства. Была послана соответствующая телеграмма в Центробалт. Слава богу, в тот день дежурным офицером был мой однокашник Олтаржевский. Он положил телеграмму под сукно и устроил так, что меня на конвойном миноносце доставили в Петроград. Там какие-то загадочные личности без лишних объяснений выдали мне загранпаспорт, какой-то мандат, валюту и разъяснили, что мне следует делать дальше. На следующий день я убыл в «командировку» в Харбин. Затем перебрался в Японию и далее через Йокогаму в Североамериканские штаты. В Америке бросало меня по разным городам и весям. Наконец удалось найти работу, теперь хожу штурманом на рудовозе, в основном на Швецию и Норвегию. Лайба древняя, хозяева прижимистые, никто не хотел наниматься, а у меня выбора не было. На последнем переходе из Балтимора нас сильно потрепало, еле дошли. Сейчас наконец судно встало на ремонт в Стокгольме. Объясните, Рагнар Ансельмович, как вы нашли меня?

– Так уж сложилось, Петр Игнатьевич, что центр эмиграции находится в Париже. Мы же с несколькими офицерами флота осели здесь и стараемся держать в поле зрения всех, кому удалось выбраться из Совдепии. Разыскиваем, в том числе и через пароходства, там довольно много наших, поддерживаем, помогаем, чем можем. Вы оказались в списках американской судовой компании, слава богу, не изменив имени, так вас и нашли. На самом деле наша организация действует с 1917 года, и начали мы с того, что наладили каналы перехода через границу. Так что ваша история для меня не так уж фантастична, а у ангелов-хранителей были конкретные фамилии.

– Да, я тогда удивился той скорости, с которой мне выправили документы и отправили.

– Медлить было нельзя. Быстрота решала если не все, то очень многое. Обычно на кону стояла чья-то жизнь. Дебри нашего Особого делопроизводства оказались слишком дремучи для пришедшего к власти пролетариата. Так что офицеры разведки в России и морские агенты в Европе организовали дело, благо средства связи работали еще некоторое время и на границах каналы остались. Раньше по ним переправляли агентов-нелегалов, а теперь пришлось своих сослуживцев спасать.

– Кто же финансирует сие мероприятие?

– Никто, кроме самих офицеров флота. Про специальные кассы, секретные заграничные счета морской разведки, тайные мастерские по изготовлению документов всегда знал только очень ограниченный круг офицеров. Этим и воспользовались. Так что первое время жили на эти средства, а теперь существуем исключительно на добровольные пожертвования. Кто-то не вписался в жизнь иммигранта и влачит довольно жалкое существование, а к кому-то судьба проявила большую благосклонность. Многие считают своим долгом помогать товарищам.

– Послушайте, я, конечно, не Рокфеллер, но имею некоторые средства на счете и тоже готов помочь.

– Спасибо, Петр Игнатьевич, примем любую помощь с благодарностью.

– Так на какой предмет вы так настойчиво разыскивали меня?

– Я продолжаю вести одно расследование. История это давнишняя и длинная. В связи с этим делом меня крайне интересует последний день жизни адмирала Непенина. Не могли бы вы ответить мне на ряд вопросов касательно момента убийства Адриана Ивановича? Ведь вы были тому свидетелем.

– Все забыть не можете?

– Не могу, не имею права забыть. Да и не я один. Мне еще Иван Иванович Ренгартен завещал найти убийцу.

– Да, они были близки. Он умер?

– Скончался в Петрограде, ненадолго пережив своего адмирала. Вы знаете, Ренгартен был слаб легкими, очередной раз сильно простудился, инфлюенция, и конец.

– Да-с, поистине трагические были дни. Что ж, извольте задавать свои вопросы.

– Я знаю, что третьего марта вы вышли с «Кречета», сопровождаемые толпой. Там были только матросы?

– Я отлично все помню и могу с полной уверенностью сказать, что штатских в толпе не заметил. В тот день в Гельсингфорс якобы должны были приехать какие-то депутаты от новых властей из Петрограда по вопросам организации флота и по положению самого Непенина. Командующего вызвал на эту встречу Максимов, он явился в сопровождении десятка матросов.

– Максимов тоже шел с вами?

– Нет, за ним приехало авто. Он даже не предложил командующему поехать вместе.

– Может, знал о готовящемся злодеянии?

– Вполне, уж больно скоропалительно он умчался. От предателя можно ожидать чего угодно, тем более он мечтал занять место командующего.

– Кто стрелял, не заметили?

– Еще как заметил, эту сволочь я запомнил навсегда, память у меня на лица фотографическая.

– Матрос?

– Не уверен, хотя он был одет в форму. По виду скорее прибалтиец, высокий, бледный такой, усики совсем тонкие, не по матросской моде, бушлат был ему явно короток, на бескозырке читалось «Гангут». Он очень выделялся на фоне наших красномордых детин. Вот еще что, среди моряков, что нас сопровождали, был коммендор с «Гангута» по фамилии, по-моему, Безрукавников, так он мне как-то сказал буквально следующее: «Вы, ваше благородие, не верьте тому, что говорят, будто адмирала убил матрос из нашей команды. Это не так. Убийца — человек чужой, не нашего корабля». Это еще больше подтвердило мои подозрения, что стрелявший был вовсе не матросом.

Окерлунд достал из кармана конверт и протянул его собеседнику.

– Взгляните, не об этом ли человеке идет речь?

Бывший флаг-офицер адмирала Непенина Петр Игнатьевич Тирбах вынул из конверта фотографию.

– Похож, весьма близок, однако полной гарантии дать не могу.

– В чем отличие?

– Тут он как-то полнее лицом, постарше.

– Да, время прошло.

– Кто это?

– Думаю, что это немецкий агент, уходил от меня несколько раз, хитрый и скользкий, как минога. В семнадцатом году чуть не сцапал его. Потом мне самому пришлось бежать. Послушайте, а если бы вы его увидели снова, узнали бы? фотография всего не передает.

– Не знаю, — с сомнением сказал Тирбах. — Я его видел совсем непродолжительное время.

– И все же, — настаивал Окерлунд.

– Что же, давайте попробуем.

– Очень хорошо, каким временем вы располагаете?

– У меня есть, по крайней мере, три дня.

– Думаю, этого будет достаточно. Только нам придется отправиться а Гельсингфорс, или в Хельсинки, как он теперь называется. Не возражаете?

– Не возражаю. А давайте зайдем куда-нибудь, пропустим по стаканчику, что-то мне всю душу разбередил наш разговор, — предложил Тирбах.

– Что же, извольте, — согласился Окерлунд.

Они зашли в ближайшее заведение, выпили, вспоминая и поминая своих товарищей по оружию.

– Вот какова дальнейшая судьба Ольги Васильевны, не ведаю, — с горечью сказал Тирбах. — Какая трагическая доля, господи, они так долго искали друг друга, так любили, а прожили в официальном браке меньше двух месяцев. Каково это овдоветь во второй раз! Я никогда не забуду, как она помогала мне прятать тело своего мужа, омывать его и хоронить. Как она все это выдержала? Знаю, что сразу после похорон Ольга Васильевна уехала в Петроград, боясь прежде всего за жизнь дочери. Я бежал, и пути наши разошлись навсегда.

– А вот здесь могу вас порадовать, Петр Игнатьевич. Ольгу Васильевну мы разыскали под Одессой, она после долгих мытарств и не без помощи нашего брата устроилась заведующей в деревенской школе. Удалось переслать ей немного долларов. На эти деньги Ольгу Васильевну контрабандисты переправили в Турцию, а затем она уехала в Европу. Люся Романова нынче взрослая женщина, вышла замуж за состоятельного бельгийца, маменька соответственно при ней, в Брюсселе. Только пережитое наложило свой отпечаток, Ольга Васильевна сильно подорвала здоровье. Вот так.

– Бог мой, давайте же выпьем за нее.

– Давайте, это прекрасная женщина.

На следующий день офицеры паромом отправились в столицу независимой Финляндии.

1927 год. Апрель. Хельсинки

По прибытии в Хельсинки рано утром следующего дня офицеры прямиком с причала отправились в кафе, которое располагалось на углу улиц Алексантеринкату и Унионкату. В кафе их поджидал еще один человек.

– Доброе утро, господа, — поприветствовал он Окерлунда и Тирбаха. — Разрешите представиться, капитан первого ранга Сташевский Владимир Арсеньевич.

Тирбах представился в свою очередь.

– Наслышан, наслышан о вас, Петр Игнатьевич, а вот вы обо мне, скорее всего, не слыхали.

– Владимир Арсеньевич долгие годы был нашим военно-морским агентом в Швеции, — пояснил Окерлунд.

– Не хотите ли позавтракать? — участливо спросил Сташевский.

– Очень хорошо, мы не возражаем, — бодро сказал Окерлунд.

Они заказали кофе и горячие булочки.

– Итак, к делу, господа, — сказал Сташевский, после того как было покончено с легким завтраком. — Старший лейтенант Безкровный следит за субъектом и даст нам знать, как только тот выйдет из дома, где проживает под именем Питера Остермана. В бывшем доме купца Киселева, который мы сейчас наблюдаем из окна, господин Остерман работает заместителем управляющего финского подразделения консалтинговой фирмы «Фабиан-Клингслянд». Эта фирма существует давно, она была открыта еще до революции как междуна родная торговая копания. Теперь они научают молодую финскую буржуазию, как вести дела в Европе, имеют весьма широкую клиентуру и неплохую репутацию. Только все это ширма, да-с, прикрытие, ранее она была центром подрывной революционной деятельности и шпионажа под эгидой ведомства Вальтера Николаи, с тех пор почти ничего не изменилось, хозяева те же, а основная деятельность — шпионаж против России.

– Откуда вам это известно? — спросил с интересом Тирбах.

– Я плотно сотрудничаю с советской контрразведкой, — ответил Сташевский.

– Не понимаю, извольте объясниться, — внутренне напрягаясь, произнес Тирбах.

– Успокойтесь, Петр Игнатьевич, — стал увещевать его Окерлунд. — У Советов нет толковых агентов, вот они и обратились за консультационной помощью к Владимиру Арсеньевичу, а нам это на руку.

– Боюсь, что этого недостаточно, Рагнар Ансельмович, — спокойно сказал Сташевский. — Я объясню свою позицию. Я не стал коммунистом и большевиком и не присягал им, но я русский, я патриот, и когда России грозит опасность, не считаю возможным находиться в стороне. Да, у власти сейчас стоят не те люди, которых бы мы хотели видеть, но их выбрал русский народ, и мы должны уважать этот выбор, каким бы неправильным он нам ни казался. Нам скорее надо разобраться в себе и в том, почему в 1917 году все пришло к краху. И за кровь замученных офицеров отвечает не только озверевшее быдло, но и мы сами, допустившие эту крайность. Агония происходила на наших глазах, и все случилось не в одночасье. Так вот еще в 1918 году ко мне лично обратился адмирал Беренс, бывший в то время начальником Морского генерального штаба, и попросил, как он тогда выразился, «стать беспристрастным оценщиком военно-политического и международно-морского положения». Я счел невозможным отказать Беренсу, моему боевому товарищу. Так вот, чтобы вы знали, в данный момент определенные круги Германии и Швеции настойчиво подталкивают финнов к военному захвату Карелии. Господин Остерман занимается проведением этой политики непосредственно. В Петрограде год назад взяли немецкого шпиона, он в обмен на обещание сохранения жизни и поведал об этой конторе и господине Остермане. Потом оказалась, что за этим господином тянется давнишний след.

– Хочу добавить, — вступил в разговор Окерлунд, — что благодаря Владимиру Арсеньевичу удалось спасти не один десяток офицеров и членов их семей, и меня он буквально выдернул из лап ЧК. Владимир Арсеньевич ставит условия жестко, а большевикам деваться некуда. Вот такой симбиоз получается.

– Вас удовлетворили мои объяснения? — все таким же ровным тоном спросил Сташевский.

– Извините, Владимир Арсеньевич, — со вздохом сказал Тирбах, — вы правы, вы кругом правы.

– Очень хорошо, — по обыкновению ввернул Окерлунд.

В этот момент к ним подошел официант.

– Господин Сташевский, вас к телефону, — сказал он.

Вскоре Сташевский вернулся за столик.

– Ну вот, Петр Игнатьевич, теперь ваш черед, Остерман вышел из дома и направляется сюда. Это рядом, так что будет минут через семь, вы сможете увидеть его через окно, смотрите внимательно, пожалуйста.

Действительно, через вышеозначенный промежуток времени из-за угла вывернул высокого роста человек, одетый в элегантное пальто и, помахивая тростью, не торопясь, направился к конторе. Прямо у входа его окликнули, и он, с минуту энергично жестикулируя, что-то объяснял какому-то прохожему, скорее всего, заблудившемуся приезжему. Прохожий суетился, порываясь уйти, но, видимо, не в ту сторону.

Остерману пришлось несколько раз поворачиваться, чтобы показать правильное направление. Потом незадачливый приезжий долго благодарил Остермана. Наконец они разошлись.

– Молодец Безкровный, прямо театр одного актера, — похвалил Окерлунд. — Так что скажете, Петр Игнатьевич?

– Да, время прошло. Однако эту бледность ни с чем не спутаешь, и усики ровно те же, и рукава у пальто коротковаты, как тогда. Господа, это он.

– Очень хорошо, — сказал Окерлунд.

– И что вы теперь намерены делать? — спросил Тирбах.

– Карать, — хлестко ответил Окерлунд, глаза его светились холодным металлом.

– Я с вами, — эхом отозвался Тирбах.

Питер Остерман по обыкновению возвращался со службы довольно поздно. Он вошел в шикарное парадное и по мягкому ковру поднялся на второй этаж. Перед тем как открыть дверь, огляделся, в этом вроде бы не было никакой необходимости, но профессиональная привычка срабатывала безотказно. Он повернул ключ и тут почувствовал дыхание за спиной.

– Тихо входим, — услышал он приказание на немецком, и что-то твердое уткнулось ему в спину.

Его довольно сильно втолкнули в квартиру.

Кто-то включил свет, и Остерман увидел перед собой троих мужчин решительного вида. Тем не менее он с убийственным спокойствием скинул пальто и уселся в кресло.

– Очень хорошо, господин Отт, вот мы и встретились, — шипяще произнес Окерлунд. — Оружие где?

– Что вам угодно? — холодно спросил Отт.

– Оружие где?

– Я не держу здесь оружия, так что вам угодно?

– Нам угодно судить вас, — решительно сказал Сташевский.

– Кто вы такие, чтобы судить меня? Судебный триумвират? Кто же из вас мой адвокат, кто обвинитель?

– Мы офицеры флота Его Императорского Величества, и ваших адвокатов среди нас нет, — вступил Тирбах.

– Тогда это не суд, да и флота такого давно нет.

– Зато мы есть, считайте, что это военный трибунал.

– Но война закончилась.

– Только не для нас, — резко сказал Окерлунд.

– Помилуйте, прошло столько времени, это смешно.

– Ваши преступления не имеют срока давности.

– Если война не кончилась, то тогда я военнопленный.

– Не надейтесь. Хватит демагогии, — резко бросил Сташевский.

– Так в чем же меня, в конце концов, обвиняют?

– Вас обвиняют в убийстве адмирала Непенина. И не надо отпираться, вас опознал флаг-офицер командующего, который видел и момент его гибели, и убийцу. Этот офицер в данный момент находится здесь и готов подтвердить сей факт. Так что для нас это дело решенное, — сказал Окерлунд, и далее разговор с Оттом повел он.

– Это война, я выполнял приказ.

– Вранье, никто вам тогда приказ отдать не мог. Судьба войны с Германией к тому времени уже была решена, и убийство Непенина было просто бессмысленным и подлым актом. Вами двигала ненависть к русским.

– А убийство моего отца не было бессмысленным и подлым актом? У меня есть за что вас ненавидеть! — с вызовом бросил Отт.

– Так вы до сих пор считаете, что ваш отец погиб в октябре 1904 года под снарядами русских кораблей во время Гулльского инцидента?

– Я не знаю, откуда вам это известно, но, да, я так считаю. Вы разрушили мою семью, мой мир, мы с матерью еле выжили тогда.

Только добрая память об отце и жажда мести заставляли меня жить.

– Очень хорошо. Я давно охочусь за вами — еще с 1914 года, и за это время составил обширное досье на вас и вашу семью. Так вот, разыскивая вас, я встречался с вашей матерью, и она поведала мне о том, что ваш отец пропал без вести в Северном море и что сей факт очень повлиял на вашу судьбу. Заметьте, не погиб, а пропал без вести. Впоследствии, уже в эмиграции, занимаясь поиском офицеров русского флота, я регулярно просматривал списки судоходных компаний, и вот в списках одной исландской китобойной флотилии я наткнулся на имя Ян Отт. Вашего отца ведь именно так и звали?

– Да, но это довольно распространенное имя.

– Очень хорошо. Я тоже так подумал и разыскал этого человека. Я влил в него добрую пинту джина, прежде чем он раскрыл свою душу. Это был ваш отец, агент Крейн. Оказывается, он выжил, просто его, находящегося в беспамятстве, подобрало проходящее датское судно, которое продолжило идти своим курсом, и он поэтому не попал на госпитальный корабль, на который доставляли всех спасенных в ту ночь моряков. Выходила же его простая женщина в рыбацком поселке, с которой он и остался жить.

Отт очень хвалил новую жену, не в пример немецкой вобле. Извините, но это он так выразился.

– Я вам не верю.

– Очень хорошо! Вот фотография вашего отца в кругу новой семьи. Жена, дети, все как положено. Признаюсь, я выкрал это фото у вашего мертвецки пьяного папаши. Узнаете?

Отт остолбенело рассматривал карточку.

– Это еще не все. Вот копии документов, подтверждающих, что Ян Отт все эти годы ходил на различных рыболовецких судах. А вот фотография с его могилы. Ваш отец скончался три года назад, на обратной стороне карточки название кладбища и место. Можете посетить. Так что почвы для вашей мести просто не было. Это первое.

Отт сидел, опустошенно глядя вниз. Казалось, он стал еще бледнее обычного.

– Теперь второе. Наши специалисты в конце концов вскрыли ваш мудреный шифр. Так что, гоняясь за вами, я периодически читал ваши донесения, которые перехватывала наша «Агентура Х». Да, та самая агентура, которую вы так безуспешно искали и которая часто упоминалась в ваших радиограммах. Так вот вы ничего так и не поняли. Вы разыскивали не то и не там. На самом деле надо было искать не огромные мифические шпионские организации, а станции радиоперехвата, расположенные по побережью и на островах Балтийского моря, а баечку про «Агентуру Х» вам подбросила наша разведка. Мы знали все шифры и прочитывали радиограммы германского флота зачастую раньше, чем истинные адресаты. Благодаря этому были сорваны крупнейшие операции германского флота, потоплены десятки кораблей. А немцев очередной раз подвела их вековечная спесь, им и в голову не могло прийти, что варвары могут создать такую сложную техническую систему. Так что свое главное задание вы не выполнили, а просто убили наиболее значимую на тот момент фигуру на флоте, чтобы как-то отчитаться перед своим начальством, даже не подозревая, что именно Непенин был фактическим создателем всей системы разведки флота и той самой «Агентуры Х».

И теперь третье, вы не можете считаться военнопленным, поскольку в то время были подданным государства Российского. А стало быть, вы просто предатель своего Отечества.

– Если вы собирались меня убить, то уже сделали это. Оставьте меня и дайте револьвер, в спину я вам стрелять не буду, — тихо сказал явно потрясенный Отт.

Офицеры переглянулись между собой, Окерлунд разрядил наган, положил его на стол и рядом оставил один патрон, после чего моряки покинули квартиру.

– Как прошло дело? — спросил поджидавший на улице Безкровный.

– Сейчас, надеюсь, услышим, — мрачно ответил Тирбах.

В этот момент раздался приглушенный звук, который для искушенного уха мог означать только одно — револьверный выстрел.

– Кончено, господа, пойдемте, — сказал Окерлунд, и четыре фигуры растворились в темноте.

Content

Вадим Хитров
«АГЕНТУРНО Х»

От автора

Пролог № 1

Пролог № 2

Глава первая Расстановка фигур

Глава вторая «Магдебург» — журавль в руках

Глава третья Официант из Екатериненталя

Глава четвертая Заслуженный авантюрист его величества

Глава пятая Первые потери, первые встречи

Глава шестая Секреты вдали от берегов

Глава седьмая Канал «Барон» действует

Глава восьмая Офицер особого делопроизводства

Глава девятая Новые потери, новые встречи

Глава десятая Охота за «Альбатросом»

Глава одиннадцатая Ирбен

Глава двенадцатая Отмщение «Паллады»

Глава тринадцатая Сближение душ

Глава четырнадцатая Операции на железных артериях

Глава пятнадцатая Продвижение по службе и в личной жизни

Глава шестнадцатая Перебежчик

Глава семнадцатая Схватка за «светлую голову»

Глава восемнадцатая Безумный поход

Глава девятнадцатая Круги от волн Рогервика

Глава двадцатая Шпионы на охоте

Глава двадцать первая Конец

Эпилог