Жауме Кабре

И нас пожирает пламя

Jaume Cabré

CONSUMITS PEL FOC

Copyright © Jaume Cabré, 2021

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. С. Гребенникова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Этот роман вибрирует громом и молниями библейских масштабов.

Núvol

Здесь есть сюрпризы, невероятные рассказчики, обаятельные кабаны… и все это вплетено в притчу о мотыльках, что рискуют сгореть, чересчур приблизившись к свету. Кабре с наслаждением перемешивает интригу, драму и юмор. Роман вращается тончайшим механизмом, что цепко улавливает и держит читателя.

Público

Кабре воспевает воображение, способность языка именовать – или прятать – сущее, улавливать вспышки жизни, гибнущей, как опаленные огнем ночные мотыльки. Он обращается к мифу об Икаре и говорит о наследии, о естественном обновлении, что происходит, когда молодое поколение – любого биологического вида – берет на себя задачу вести всех остальных вперед, рассказывая новые истории.

El Periódico

«И нас пожирает пламя», плод невероятной творческой свободы, весь построен на переносе и ассоциациях и ярко высвечивает хрупкость человеческого сознания, его нутряную, животную суть.

La Vanguardia

Перед нами типичный Кабре (так по мазку кисти мы узнаем Пикассо, по звучанию скрипки – Вивальди): чередование рассказчиков, постоянные скачки во времени внутри одного предложения, диалоги поперек времен и пространств, говорящие имена, блестящие фразы, великолепные, ужасно смешные диалоги и фантазия, подсвеченная всполохами реальности.

La Dels Llibres

И что?[1]

Цви Кац

…ist dies etwa der Tod?[2]

Ранн Баварский

А может быть, первым это сказал Йозеф фон Эйхендорф?

* * *

Маргариде

Инципит

[3]

Вы, без сомнения, видали иной раз в ночи, как мотылек, большой или маленький, судорожно машет крыльями, влекомый светом фонаря. Перед злополучным насекомым открыты два пути: либо его прельстит нечто иное, мотылек отклонится от курса и будет спасен, либо он подлетит к фонарю поближе и примется отчаянно описывать вокруг него спирали как завороженный, все быстрее и быстрее, пока не приблизится к источнику света, а как коснется его – в ту же секунду сгорит. Нечто вроде принесения себя в жертву огненному богу. Если же пламя защищено стеклом или это вовсе не пламя, а яркая лампочка, мотылек радостно улетает восвояси, даже не думая об опасности или самопожертвовании, едва не задевая крыльями своих собратьев, которые с той же мыслью кружатся у фонаря в очарованном контрдансе. Так он порхает, пока одна из тех миролюбивых и спокойных ящерок, что караулят на стене за фонарем в силу не подлежащих обсуждению древних договоров, не разинет пасть и не проглотит насекомое, упоенное мечтой о близости к свету. Ящерке приходится делить это лакомое местечко за фонарем со множеством сородичей, тоже догадавшихся о преимуществах охоты в засаде над беспомощной беготней по стенам в напрасном стремлении ухватить какую-нибудь съедобную живность. Особо везучей ящерице под конец сезона удается в два раза увеличиться в размере и весе. А мотыльков, к вящей славе Господней, всегда хватает: одному Богу известно, откуда на свет слетается столько насекомых. Так вот: в истории, которую я хочу вам рассказать, я считал себя ящеркой (на страже мира и покоя), а оказался серой сумеречной бабочкой, ослепленной сиянием, даже не подозревающей ни о том, как часто у фонаря караулит враг, ни о смертоносности света, даже если он исходит от пламени скромной свечи.

Что ж, такова моя история. Да и история многих других, без всякого сомнения. Кстати, зовите меня Измаил. Именно Измаил: вы не ошиблись. Как тот, из «Моби Дика»[4], так и есть. Вот заладили… Все, все твердите об одном. А я в этом нисколечко не виноват; могу поклясться. Хотя, кажется, это уже лишнее.

* * *

Измаил появился на свет в самый промозглый день года. Была среда, и редкие пешеходы, спешившие по улице в восемь часов вечера, думали только о том, как бы скорее укрыться от холода. Такой зябкий день выдался впервые за весь год, а может быть, и за десятилетие. Отец Измаила был флейтистом в Городском симфоническом оркестре и профессиональным переписчиком партитур и партий для разнообразных ансамблей. Поговаривали, что Рампаль[5] поручил ему переписать около пятидесяти партий своего основного репертуара, и этот заказ позволил семейству жить безбедно. Так говорят, но никто не может в этом поклясться на Библии. Когда Измаилу исполнилось десять лет, отец еще играл на флейте и переписывал партитуры. И как-то раз он посадил ребенка перед собой и сообщил ему, сын мой, тебе следует знать, что ты дитя холода, и мороз так проник в жилы твоей несчастной матери, моей супруге, что пневмония едва не свела ее в гроб. А все из-за тебя.

– Но, папа… откуда мне было знать.

– Не нужно особого знания, – заявил отец помпезным тоном, благодаря которому чувствовал себя важной птицей, – чтобы быть причиной чужого несчастья.

Мальчик на некоторое время замер, чуть не плача и думая с такой силой, что чувствовалось, как мысли крутятся в голове. А потом сказал, но ведь маму убил не мороз, папа.

– В этом ты прав: она умерла не от холода. Но холод ее смертельно ранил.

– Мне было девять лет, когда она умерла.

– Девять лет?

– Она умерла в прошлом году.

– Год назад?

– Да.

– Что ж, пускай, но с тех пор как ты родился, она так ослабла, что в конце концов – когда бы ни было – умерла. И не сомневайся, что это из-за тебя.

Десятилетний мальчик не может определить, сошел ли его отец с ума. Кроме горя, он ничего не почувствовал. И расплакался. А родитель промычал, ну вот, пореви еще. Что твоя милая соседка скажет?

– Пусть говорит что вздумается.

Измаил покривил душой: он сгорел бы со стыда, если бы Лео[6] увидела или услышала, как он плачет.

После этого разговора в семье произошел целый ряд событий. Пролетели месяцы, годы, и в один прекрасный день отец отрубил себе указательный палец правой руки: с тех пор он больше не мог ни играть на флейте, ни даже переписывать партитуры и заявил врачу, что поступил так нарочно, поскольку работа ему опротивела и хотелось отдохнуть. И тонко намекнул, что все из-за сына, который не спрятал вовремя ножи. Прежде чем поместить его в сумасшедший дом, решили проверить, не придет ли он сам в чувство, если займется другим делом. В одну светлую голову пришла блестящая идея, что работа на заправочной станции, не наводящая на опасные размышления, окажется лучшим способом привести больного в равновесие. И в один прекрасный день Измаил, уже с удивлением наблюдавший, как все его тело покрывается густой растительностью, а голос становится сложнее контролировать (он очень переживал, когда давал петуха в присутствии Лео, хорошевшей не по дням, а по часам), решил навестить родителя на бензоколонке. Тот держал в руке шланг, из которого только что напоил иссохший от жажды «форд», собравший на себе, казалось, все вмятины на свете. Отец вопросительно развел руками и, не получив от сына внятного ответа, сам спросил, какого хрена ты тут шастаешь и прогуливаешь школу.

– Это была не моя вина.

– Ты вообще про что?

– Про маму. И палец ты себе оттяпал тоже не из-за меня.

– Я, вообще-то, и не говорил…

– Говорил. Ты на меня баллоны катишь.

– Да пошел ты…

– Хорошо, – сказал подросток, не двигаясь с места.

– Умничать решил?

– Папа…

– Марш в школу, или оболью тебя бензином. Тогда помчишься как миленький.

– Папа…

Отец прицелился в него из шланга и выпустил струю бензина, от которой сыну пришлось укрыться за сияющим «штромбергом», как раз въезжавшим на заправочную станцию. Измаил убежал не оглядываясь, а когда под вечер, вдоволь набродившись по городу, он с заплаканными глазами приплелся домой, там его встретила крайне любезная дама, которая осведомилась, не Измаилом ли его зовут, и он подтвердил, что так оно и есть. А та ему, послушай, твой отец…

– Что с ним такое?

– Мы были вынуждены его госпитализировать.

– Он псих. Ненормальный.

– Не надо так говорить. Твой папа болен.

– Ну да, с ума сошел. Чуть меня заживо не сжег.

– Это нам известно. Он проходит курс лечения, а нам с тобой нужно побеседовать.

– О чем?

– О том, что тебя ждет. Об этом мы должны…

– Что это значит?

– Пойми… что ты не можешь жить один.

– Я уже два года хожу за продуктами и каждый день готовлю.

– А деньги у тебя откуда?

– Отец кладет их в банку из-под сахара.

– Ну а теперь будешь жить на всем готовом.

– Я не хочу в тюрьму. Это не я с ума сошел, а папа.

– Что ты, что ты, дружочек, – рассмеялась чрезвычайно любезная дама, – никакая это не тюрьма. Тебя просто поселят в одну квартиру с другими мальчиками и воспитателем.

– Ни за что на свете, сеньора.

В тот же вечер его отвезли туда, где уже обосновались четверо равнодушных воспитанников, за которыми присматривал некто по имени Алекс. Будешь жить тут. Договорились?

В комнате, куда поселили Измаила, было две кровати. Его соседом оказался один из безучастных подростков по имени Симон, который, судя по всему, с утра до вечера читал и, кажется, только через час с лишним сообразил, что новичка подселили к нему.

– Привет, – в третий раз повторил Измаил. Тогда Симон оторвался от книги и долго-долго молча глядел на него. Осмотрев новенького как следует, он заложил страницу закладкой, закрыл книгу и ответил, привет.

На следующий день Симон сказал, что у него родители в тюрьме, но все обвинения ложные. А с тобой что стряслось?

– Мамы у меня нет. Она умерла от холода. Уже давно.

– Вот черт. А отец?

* * *

Через несколько дней, когда они, вернувшись из школы, жевали бутерброды и делали вид, что готовят уроки, Измаил спросил Симона, а что ты все время сидишь с книгой.

– Я люблю читать.

– И не мешало бы вам всем последовать его примеру, правда? – заметил воспитатель, разгружая пакеты с едой на три дня.

– Скукота, – отозвался блондин, почти альбинос, о котором в квартире ходили слухи, что его замели за нелегальную игру в покер. Дело было в том, что никто из них не знал, по какой причине все остальные оказались под началом Алекса. Каждый пытался избежать объяснений и переставал расспрашивать, едва ему становилось ясно, насколько на вопросы неприятно отвечать.

Словно проходя обряд инициации, уже через две недели, закончив книгу, которую дал ему почитать Симон, Измаил покорно поплелся вместе со своим новым другом и в сопровождении Алекса в районную библиотеку. Симон подвел его к толстенному фолианту, раскрытому на первой странице, и указал пальцем на верхнюю строчку:

– Это начало романа. Читай вслух.

– Зовите меня Измаил, – прочел Измаил. И в изумлении остановился. Довольный Алекс незаметно усмехнулся, а Симон спросил, можно ли взять книгу из библиотеки домой.

Как же так вышло, что Измаил оказался в этой квартире, где почти никто никогда и ни с кем не ссорился и откуда всем хотелось поскорее убраться восвояси, но без всякой спешки, поскольку жить с семьей, если от нее еще что-то оставалось, было бы почти самоубийством? Волею судеб.

Итак, Измаил перечитал первую страницу книги раз тридцать. Но как ни бился, не мог продвинуться дальше, потому что, слушай, а тебе не надоедают эти россказни про суда под парусами и все море да море, и…

– Не зацикливайся. Никто не обязан дочитывать романы до конца. Читай только книги, которые того достойны.

– Ты хочешь сказать, что «Моби Дик» – плохая книга?

– Нет. Хочу сказать, что ты к ней еще не готов…

– А кто ты такой, чтобы мне указывать, к чему я не готов?

– Хорошо, хорошо. Делай как знаешь.

И уткнулся в свою книгу, которая была гораздо тоньше романа, доставшегося Измаилу. А Измаил промучился несколько дней и в конце концов попросил у Алекса разрешения сходить в библиотеку и поменять этот том на что-нибудь потоньше, если можно. Он свыкся с тем, что спорить с Симоном – пустая трата времени, но все еще не мог понять, как такой уравновешенный парень оказался в этом закутке для заблудших овец. Да-да, его родители сидели в тюрьме, но все обвинения были ложными.

– Симон, – обратился к нему Измаил как-то в дождливый весенний день.

– Ага, – ответил тот, не отрывая глаз от книги.

– Что это были за ложные обвинения?

– Ты о чем?

– Ну как же. Скажи, за что твоих родителей…

Симон захлопнул книгу, не заложив страницу закладкой, приподнялся и врезал ему по носу так, что кровь шла без остановки пару часов, несмотря на обилие ваты и перекиси водорода. Удар помог Измаилу немедленно усвоить, как важно в жизни молчание. Никто из них – ни пострадавший, ни тот, кто бросился на него с кулаками, ни Алекс, ни их соседи по квартире – не посчитал, что о происшествии необходимо уведомить службу защиты детей, раз Измаил сдуру получил по заслугам. Да и никакой он был не ребенок, волосатый с головы до ног.

Уже получив аттестат зрелости, он понял, что ничего похожего на квартиру под началом Алекса в мире нет. Что его счастливый билет в жизни – это не будущие успехи в университете, а то, что довелось попасть туда, где живут не как все. Он распрощался с товарищами, ни одного из которых пять лет назад не знал, потому что время течет для всех, кроме Алекса, у которого до сих пор ни одного седого волоса. Перед началом семестра Измаил пошел навестить отца.

– Нет, я хочу пойти один.

– Я понимаю, но, если хочешь, я могу тебя…

– Не надо, Алекс. Вспомни проповедь, которую ты прочел нам несколько часов назад, когда объяснял всем остальным, что мне пора с ними прощаться и все такое. Ты то же самое говорил, когда провожали Симона…

– А теперь ты взялся меня критиковать…

Они обнялись у входа в психиатрическую лечебницу, где содержался отец Измаила, зная, что видят друг друга, наверное, в последний раз. И, не оборачиваясь, чтобы помахать Алексу на прощание, он вошел в клинику, где отец учился переписывать партитуры левой рукой.

– Ну, что скажешь, сынок? – поприветствовал его отец, словно в последний раз они виделись пару дней назад. И продемонстрировал неразборчивые каракули, беспорядочно разбросанные вокруг нотного стана и по всему листу. От Измаила не ускользнуло, что отец ими доволен и горд. Измаил подготовил речь о том, что будь ты проклят, папа, псих ненормальный, больше никогда в жизни не приду, а в прошлые три раза меня насильно прислала служба опеки. Теперь мне ясно, что благодаря тебе я мог бы сделаться подонком. Но тебе повезло[7], я просто несчастный человек и желаю только оправиться от того, как ты меня изувечил, хотя ты, может быть, и не знаешь, что это за слово, изувечил. Я встретил добрых людей, которые отнеслись ко мне как к родному; а ты меня хотел облить бензином. Ладно, это еще ничего. Но я никогда не смогу тебе простить, что ты внушил мне, будто мама умерла из-за меня. Целыми ночами я думал о том, зачем ты это сделал. Ведь я скучал по маме. Даже сейчас я скучаю по ней, а я уже совершеннолетний. Так что прощай, ничто меня с тобой не связывает, не поминай лихом, пусть сообщат, когда помрешь. Замечу попутно, что я не умею играть ни на кларнете, ни на флейте, ни на дудочке. Я буду учиться на филологическом факультете, на романо-германском отделении, а ты и не знаешь, что это такое. Так что пошел ты к чертовой матери. А еще меня взяли работать в школу. Платят гроши, но с голоду не сдохну.

Однако, вместо того чтобы читать нотацию, он помолчал немного, взял в руки лист, который протянул ему отец, и сделал вид, что с интересом рассматривает, как будто каракули возможно было интерпретировать.

– Молодец, папа.

Только в одном Измаил был непоколебим: он больше не навещал отца, пока ему не сообщили, что тот умер. В своего рода прощальной церемонии никто, кроме него, не участвовал. Да и не было в ней никакого смысла. Теперь он начинал жить самостоятельно и независимо.

* * *

Зарплата была мизерная, но платили ее исправно, а получал он ее за то, что давал уроки латыни и испанской литературы в школе, где зорко следили за качеством работы преподавателей, обходившихся им так же дешево, как и он, потому что ни один еще не закончил институт. Что понимали под качественным преподаванием, оставалось тайной. Измаил убедился в том, что, если шпаришь по учебнику и заставляешь учеников его зубрить, все идет как по маслу. Однако в тот день, когда он принес в класс стихотворение Карнера[8] и написал его на доске, он получил записку от директрисы, которая вызвала его в свой наводящий ужас кабинет и там сказала, что вы себе думаете, глядя ему в рот, а не в глаза.

– Простите?

Обиженное молчание директрисы. Потом любопытство взяло свое, и он спросил, что я думаю о чем.

– Вы отвлекаете детей от учебы всякими глупостями.

– Какими глупостями?

– Стихи на доске пишете, как влюбленный мальчишка.

– Это был урок литературы.

– Испанской литературы. Каталанская литература вне закона[9].

– Как можно запретить литературу?[10]

– Не смешите меня.

– Это великолепный сонет. Может быть, хотите взглянуть?

– Имена авторов. – Она ударила ладонью по столу. – Основные произведения, названия литературных течений и, самое главное, не лезть в политику и не впутываться в историю. Вы что, хотите, чтобы на нас донесли?[11]

Измаил внезапно вскочил. Несколько секунд постоял на месте, сам не зная, что делать. Директриса вызывающе глядела на него. А он, не решаясь посмотреть ей в глаза, пробормотал, я учу детей читать.

– Неправда. Читать ученики уже умеют.

– Боже ты мой.

– Не богохульствуйте.

– Да я и не богохульствую.

– Неправда! «Не поминай имени Господа Бога всуе»![12]

– Боже мой…

– Прочь отсюда.

– Чего?

– Прочь отсюда. Вы уволены. Прочь отсюда.

– Но ведь я… А как же латынь? Ведь тут нет ни одного…

– Ступайте! Вон! Скатертью дорога!

Ну что же, за стенами кабинета шла перемена, слышались дикие крики детворы, и он на некоторое время забыл о себе самом, думая о несчастных ребятишках, попавших в лапы к этой ведьме. Потом ударил сжатым кулаком о стену и сильно ушибся.

Он собрал то немногое, что хранилось у него в шкафчике в коридоре на втором этаже, и ушел, не осмелившись спросить, заплатят ли ему за месяц. И по вине Карнера остался без работы, как остался когда-то без отца, а еще раньше – без матери.

Когда он ложился в постель и тьма вокруг него сгущалась, ему становилось больнее, как пророчествовал Аузиас Марк[13]. Его мучило не только унижение, но и ужас от мысли, что же теперь делать. Прямо перед ним вставали то ненавистные глаза директрисы, то насмешливая улыбка препода по математике, который сдал его со всеми потрохами, обнаружив стихотворение Карнера на доске, где ему, математику, предстояло писать ни для кого не обидные и никаким законом не запрещенные уравнения первой степени. А может, настучала географичка? Навязчивые идеи, крутившиеся в голове, не давали Измаилу примириться с жизнью. Он провел пару лет за изучением немецкого и шведского. В преподавательницу шведского он влюбился, но вынужден был забыть о ней, увидев как-то раз после уроков, что она прогуливается за ручку с одним неприятным гражданином. Это разочарование совпало с осознанием того, что долго он не протянет, если не начнет снова зарабатывать на жизнь. Новую работу Измаил нашел сразу и без особого труда: теперь он давал частные уроки туповатым школьникам и часто думал, что единственное его утешение – это книги. Годы текли бесшумно. Читать стихи, как современные, так и средневековые, он не переставал, а ученикам объяснял восхитительное строение сонета или децимы или необъяснимую дерзость эстрамбота[14]. Потом, один как перст, шагал домой, читал запоем, не высыпался и чувствовал, что время утекает, как песок, а жизнь у него безрадостная. В стране и в людях происходили перемены, а он так и остался одиноким волком. Тут ему с тонкой иронией улыбнулась фортуна: его приняли на работу в школу имени Жозепа Карнера[15]. И как-то раз, по прошествии многих бессонных ночей, он увидел, что на одной из рубашек не хватает двух пуговиц.

Зайдя в галантерею, чтобы купить пуговицы, нитки и иголки, он признался продавщице, что ни разу в жизни не пришивал пуговиц и не знает, с чего начать.

– Тебе понадобится наперсток.

– Вы уверены?

– Конечно, чтобы не уколоться.

– Тогда дайте мне еще и наперсток.

– Хорошо, давай его примерим.

Тут Лео впервые взяла его за руку, надела ему на палец наперсток и сказала, нет-нет, чуть побольше, пошарила в коробочке, не отпуская руки, и, когда его палец с ее помощью вошел в другой наперсток, радостно проговорила, вот этот тебе действительно по размеру, видишь? И ему показалось, что примерка наперстка была жестом близости, какой он за всю жизнь не мог себе представить. Ее руки огрубели за годы работы с нитками и тесьмой, но двигались спокойно, нежно, умиротворяюще. Как я хотел бы их поцеловать, подумал он. И вместо того чтобы сказать, что ему хотелось бы поцеловать ей руку, спросил, наперсток нужно надевать на этот палец?

– Да, конечно. Ты же сказал, что ты левша?

– Нет, не говорил. – Последовало молчание. Неловким оно не было, и все же они молчали. – Откуда вы знаете?

– Мы с тобой знакомы.

– Мы с вами?

– Много лет назад мы жили по соседству. На улице Али Бея[16]. Тебя зовут Измаил.

– А вас?

– Не смеши меня.

– Почему?

– Хватит называть меня на «вы». Мы с тобой вместе играли на лестничной площадке.

Его накрыло соленой волной, словно бушующий поток воды прорвал дамбу.

– Лео… – сказал Измаил.

– Она самая.

– Сколько же лет прошло – тридцать, сорок?

– Двадцать-то уж точно. Я тогда была совсем худенькая.

– Как же ты не забыла? Если бы ты мне не сказала, я бы…

– Я часто вижу тебя на улице. Когда работы не много, я люблю смотреть на прохожих. И выдумывать истории.

– Я тоже люблю выдумывать. И мечтать, что… ну, это не важно.

– Как же, скажи.

– Нет-нет, это все глупости.

– Ты живешь по соседству, правда?

Помолчав несколько секунд, все еще под впечатлением от неожиданной встречи, Измаил проговорил:

– Лео… Как хорошо. – И, немного помедлив: – У тебя есть дети?

– Гляди, гляди, – сказала Лео, взяв его за левую руку, на которой все еще был надет наперсток, и продолжила: – Видишь? Вот так, понимаешь? Подталкиваешь иголку, и…

– А, вот оно что. Теперь понятно, для чего нужны наперстки. А я-то думал, это пустые причуды… У тебя есть дети? А внуки?

Они поглядели друг другу в глаза, и ни один не улыбнулся.

– Нет. У меня нет ни детей, ни внуков. А у тебя?

– Я был бы счастлив их иметь, но…

– Но что?

– Ну, это долгая история…

– Ой, у нас проблема.

– Да? – перепугался Измаил.

– Да. Не вижу пуговиц такого цвета. По размеру подходят, видишь?

– И так сойдет.

– Обычно пуговицы того же цвета, что и петли. А у тебя…

– Я и не помню, сколько лет хожу в этой рубашке.

– Она уже поношенная. Время от времени нужно покупать новые.

– Я это так не люблю…

– Ты живешь один?

– Да. А ты?

– Я уверена, что мы сможем подобрать похожий цвет. – Она открыла коробку. – Смотри, почти такие же голубоватые, как твоя рубашка. Правда?

– Правда. Но мне не важно, какого они цвета.

– Послушай моего совета.

– Лео, – вмешалась хозяйка, как по волшебству появляясь из-за шторы, – не забудь отнести фартуки Патрисии.

– Иду. Как только закончу с этим сеньором.

* * *

Измаил вышел из галантереи с наперстком, набором иголок и набором булавок. И тремя катушками ниток разных цветов. И ворохом воспоминаний. У него совершенно вылетело из головы, что Лео не ответила, живет ли она одна или с кем-то.

А через пару дней Измаилу понадобились ножницы, потому что ему не удалось перекусить нитку зубами, – а я-то думал, что это проще простого. Других покупателей в магазине не было, и у них нашлось время внимательно рассмотреть пять разных ножниц, и Лео посоветовала, купи вот эти, видишь?

– Они мне маловаты.

– У тебя просто пальцы очень большие, – сказала она, положив свою раскрытую ладонь на раскрытую ладонь Измаила. А он пробормотал, эх… и Лео стала его утешать, уверяя, что ножницы придумали для дамских пальчиков, понимаешь?

– Конечно.

Тут они замолчали, и ни один не решался спугнуть тишину. Наконец она проговорила, смеясь, безмятежно, хотела бы я поглядеть, как ты справляешься с хозяйством совсем один. И вдруг добавила серьезно, я не к тому, чтобы… ты понимаешь, правда? И они договорились встретиться на следующий день, после обеда, ты знаешь, по субботам мы работаем только с утра, потом все магазины в этом районе закрываются, это только в центре города всегда многолюдно, а тут…

– Правда?

– Я в том смысле, что могу заглянуть к тебе, и если нужна помощь…

– Конечно.

И хотя голова у него была занята совсем другим, Измаил помчался домой, отыскал новенькую швабру, купленную несколько лет назад при переезде из другой квартиры, потом вытер пыль тряпочкой, которой тоже пользовался впервые, и, закончив уборку, обрызгал все вокруг освежителем воздуха с приторным запахом и задумался, не моют ли в приличных домах еще и окна. Срочно нужно было купить туалетной бумаги. И вот еще какое затруднение: за обеденным столом в столовой он обычно читал и кое-что писал, а ел всегда на кухоньке. А теперь ему неловко было признаться, что завтракает он один, обедает один и ужинает один. И спит один.

* * *

– Здесь очень уютно, – заявила Лео, не пробыв в его квартире и полминуты. – А что делают книги на полу? – И, пройдя три шага: – А холодильника у тебя нет? Правда? – И, уже войдя в столовую, она решила, что не помешало бы поставить тут на окне цветы. – А вид красивый?

– Это двор-колодец.

– Понятно.

Тут она открыла сумку, которую все еще держала в руках, и достала из нее букет цветов. Поднесла к окну, чтобы поглядеть, как они смотрятся, и, не оборачиваясь, спросила, у тебя есть стакан или ваза?

– Вазы нет. – Он указал на цветы: – Они что, искусственные?

– Слушай, а ты как думаешь?

– Нет, я к тому, что с искусственными хлопот меньше. Вот эта банка подойдет?

Лео удрученно поглядела на жестянку из-под персиков в сиропе, которую протягивал Измаил, но издеваться над ним не стала.

Так неприметно эта женщина вошла в его жизнь, и вскоре Измаилу стало уже не нужно ходить в галантерею за внезапно понадобившимися товарами первой необходимости, потому что каждый вечер Лео ужинала с ним. Продержавшись дней пять, на шестой день она спросила, ты что, всегда варишь суп из пакетиков? Каждый день?

– Я не очень хорошо умею готовить.

– Не то чтобы не очень. Вовсе не умеешь. Но подумай, ради всего святого, как тебе не надоела «Галина бланка»?[17]

– Иногда я покупаю другие концентраты.

И каждый вечер после ужина Измаил провожал ее домой, и она ни разу не пригласила его зайти.

* * *

Лео решила почаще заглядывать к Измаилу, чтобы улучшить питание человека, который казался ей очень умным, но совершенно ни к чему не приспособленным. Занятное противоречие. Так, они вместе отправились покупать подержанный холодильник. И в один прекрасный день приготовили фрикадельки с горохом, а в следующий раз – печеные баклажаны и перчики в оливковом масле с чесноком и ломтиками трески. Измаил был изумлен, сколько на свете невероятно вкусных блюд, о которых он и не догадывался: когда всем в доме заправлял отец, Измаил рос на вареной картошке и капусте, цветной и белокочанной. А по воскресеньям ели брокколи. Жизнь с Лео была полна неожиданностей; она настаивала, что не нужно читать с утра до вечера.

– Я, бывает, еще на работу хожу.

– За гроши.

– Все лучше, чем ничего.

– В этом ты прав.

Что ни говори, именно эта женщина научила его пришивать к рубашке недостающие пуговицы. И каждый вечер после ужина она подносила тарелки к раковине, но Измаил говорил, не беспокойся, я сам, а то уже совсем поздно, а она мельком целовала его в щеку. Потом Измаил провожал Лео домой – она жила в десяти минутах ходьбы от него, и там, на улице у ворот, пытался ее поцеловать. Иногда ему это удавалось, но она тут же вставляла ключ в замочную скважину, входила в подъезд и говорила «спокойной ночи», оставляя его ни с чем. И как-то вечером Измаил спросил, а почему ты не разрешаешь зайти к тебе домой?

– Там просто, ты знаешь… Мне нужно делать ремонт, – схитрила она, – и там ужасный беспорядок.

– Ты не хочешь, чтобы тебя видели… с мужчиной…

– Ты не прав, – прошептала она. – А может быть, и прав.

– Вот так загадка.

– Спокойной ночи, Измаил.

Но наступил тот вечер, когда Измаилу стало совсем невмочь и он сказал, не надо от меня ничего скрывать, если ты хочешь, чтобы мы…

– Чтобы мы что?

– Не знаю. Чтобы мы жили так… Почти вместе…

– А ты против?

– Пусть у тебя бардак, какая разница. Чем меньше мы держим друг от друга в тайне, тем лучше, разве не так?

– Это не тайны.

– Не тайны?

– Нет, Измаил. Это мое горе.

– Какое горе? Прости, я не пойму…

– Да, горе.

– Так расскажи мне, что за горе.

Он подвел ее к скамье под фонарем, как две капли воды похожим на фонарь из еще незнакомой ему песни[18]. Усевшись на скамью, они проводили взглядом громко тарахтящий мотоцикл. Когда все стихло, Лео сказала, все эти годы меня не оставляет взгляд перепуганного ребенка, который обнимает медсестру, как родную, прося защиты от того, что он понять не хочет или не способен; ему не под силу смириться с тем, что, может быть, он больше не проснется, и жутко не проснуться, мама, мне страшно, вдруг я не проснусь никогда.

– Не надо так думать.

– А где я буду, если не проснусь?

– Не бойся, ты проснешься.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказали врачи, а у них большой опыт.

– А вдруг они ошиблись?

– Не может такого быть. Ты обязательно проснешься, ведь я буду тебя ждать.

– А если не проснусь, я улечу на небо?

Мать на мгновение замешкалась; это мальчик сразу почувствовал. Вопреки всем своим убеждениям она ответила, конечно на небо, малыш.

– Я не хочу на небо; я хочу остаться здесь.

– Ты туда не… Постой, знаешь что?

Мать сделала вид, что смотрит на часы; часов не было: все вещи остались у входа в это преддверье камеры пыток; и сказала, через часок ты проснешься как ни в чем не бывало. Все как рукой снимет: я об этом позабочусь.

– А сколько это, часок?

– До Тоны[19] и обратно.

– Но ведь сейчас ты в Тону не поедешь, правда?

– Не поеду. Я тут подожду.

– А папа почему не здесь?

– Он еще неважно себя чувствует. Но обнимает тебя крепко-крепко.

– Значит, папа не умер?

– Что за глупости.

– А медсестры сказали, что…

– Ну их ко всем чертям.

– Ты прямо как папа ругаешься, – чуть-чуть повеселел ребенок.

– В больнице медсестры говорят между собой о пациентах, о болезнях: наверное, ты что-то неправильно понял. Ну их ко всем чертям.

– Сеньора, вам пора…

– Да-да… – Она наклонилась к сыну и попыталась его поцеловать, но помешала маска.

– Сеньора…

– Не падай духом, малыш.

– А как же папа?

– Папа придет, когда проснешься.

– А что ты плачешь?

– Кто, я? Соринка в глаз попала.

– Сеньора…

– Да-да… – слишком резко, почти обиженно ответила она.

– Простите, но вам…

– Да слышу, слышу! – Она встала, бессмысленно пытаясь улыбнуться сквозь хирургическую маску. Подмигнула сыну и сказала, ты самый храбрый мальчик на свете. Когда проснешься, мы с тобой сфотографируемся.

– Вместе с папой.

– Да, вместе с папой. Пока, мой хороший.

И послала ему воздушный поцелуй. Тут ребенок впервые улыбнулся, словно поймал на лету поцелуй матери.

– Пока, мама, – сказал храбрый мальчик.

Она отступила на пару шагов, не оборачиваясь, и прошептала, всего часок, мой родной.

Сын не ответил, потому что загляделся на медсестру и не услышал.

– Мама сказала, что через час я проснусь.

– Отлично, чемпион: через час мы тебя разбудим. Так врачу и скажу.

– А разве не ты мне будешь делать операцию?

– Нет, я буду тут, рядом с тобой.

– А если я умру?

– Так не бывает. Такие красавчики не умирают.

А я услышала, как кто-то рядом произнес странную фразу, которая врезалась мне в память, хотя я ничего не поняла.

– Какую?

– Это было что-то вроде Ist dies etwa der Tod?[20]

– Твой сын говорил по-немецки? Или ты сама?..

– Нет, что ты! Наверное, медсестра. Ты знаешь, что это за слова?

– Не знаю, – солгал Измаил.

– А мой малыш ответил медсестре, что он хочет быть не красивым, а живым. И тут его увезли в операционную. Бедняжечку…

Она умолкла. Тарахтящих мотоциклов поблизости не было, но оба молчали.

– Когда это произошло?

– Пять лет и три месяца назад.

– А тут… – Измаил мотнул головой в сторону подъезда, где жила Лео.

– Это мое прибежище, там столько фотографий… Никому этого не понять.

– Я пойму.

– Лучше не надо.

– Как скажешь.

– Иногда я виню себя за то, что до сих пор жива.

– Да ты что. Не думай так.

– Да-да.

– Но теперь мы встретили друг друга. Ты приходишь ко мне, и…

– И что? Я себя чувствую еще более виноватой.

– Но так невозможно…

– Я держусь. А когда возвращаюсь домой, беседую с ними обоими. Если бы кто-нибудь меня увидел, решил бы, что я с ума сошла.

– Почему ты не обратишься за помощью?

– К кому?

– К врачу. Психиатру, психологу, кому-то в этом роде.

Тут они надолго замолчали.

– Это очень дорого, и ничего из этого не выйдет. К тому же про эти фотографии я никому раньше не рассказывала. Даже подругам из галантереи. Даже соседям по подъезду.

– Но я…

– Не надо. Завтра я уеду к свекрови. На пару дней. А может, останусь подольше.

– Она живет в Тоне?

– Да. Когда стряслась беда, я напрочь забыла, что и у нее погибли сын и внук, как будто боль эта была только моя собственная. Мы говорим о другом, но их не забываем. Она сильная женщина, поверь мне. Сильнее меня… И мой сын ее обожал. Он называл ее бабушкой-красавицей из Тоны.

Фонарь погас, словно решил, что разговор окончен. Тут Лео встала со скамейки, а Измаил пошел за ней, молча глядя, как она в одиночестве уходит в свое горе. Потом вернулся на скамью, уже в темноте, и тихо просидел там несколько часов, в раздумье, не торопясь, не желая возвращаться один, без Лео, в тщательно прибранную квартиру.

* * *

Спал он совсем недолго, видел обрывки снов о темном доме с длинным коридором, обклеенным черно-белыми фотографиями незнакомых людей. Там он увидел мальчика с отцом и бабушкой и Лео, одетую, как старушка. Лео была вся в черном и рассердилась на него за то, что он зашел, не спросив разрешения. Измаил стал оправдываться и объяснять, что это сон, что он нечаянно; тут зазвонил будильник, он вскочил и еще несколько минут не мог отдышаться, будто бежал марафон по бесконечным коридорам.

Он открыл дверь, взял бумажник и вышел, забыв хозяйственную сумку. И мелочь. И зонт. А сгущались черные тучи.

Все еще больше запуталось, когда в узком переулке, ведущем в булочную, возле него остановилась машина, водитель высунулся из окна и вскричал, о! Да это ж препод. А Измаил, вместо того чтобы сделать вид, будто ничего не слышал, остановился и уставился в лицо отдаленно знакомому человеку.

– Это же я, Томеу! Ты что, забыл меня, препод?

– Кто-кто?

– Томеу. Айда, поехали со мной! Полиглотов навестим.

– Глазам не верю, Томеу… Ты стал полиглотом?

– Нет… Я у них главный организатор: шофером работаю. Познакомлю тебя с главной полиглотшей и обратно привезу. – Он оглянулся на машину, стоявшую сзади, и заорал, сейчас, сейчас, мать вашу за ногу, ни минуты подождать не могут! – И снова обернулся к Измаилу: – Если ты не занят, они обязательно тебя пригласят на симпозиум: уйму денег заплатят.

– Это очень интересно.

– Вот видишь, мужик! Хорошо, что не смогла со мной поехать та училка, которая… А ты французский знаешь?

– Знаю, конечно.

– Это нам может и не понадобиться, но на всякий случай не помешает. Садись давай, пока этот долбоклюй сзади все не разнес.

И он, кретин хренов, сел в машину, забыв, что собирался за хлебом. Тут все и началось.

* * *

А может быть, и нет. Откуда ему было знать, что на самом деле все началось гораздо раньше и вдалеке от узкого переулка. Наша история берет начало там, где самка кабана, при знакомстве представлявшаяся как Лотта, родом из лесов Бергеданского района[21], которая в период течки позволяла к себе приближаться только самому видному секачу, как-то раз, на третьем году своей взрослой жизни, познакомилась с вепрем, которого почти никто не знал. Этот почти стокилограммовый кабан из окрестностей Сольсоны[22], вооруженный длинными, кривыми, крепкими клыками, охотно покрыл ее, и она забеременела. Любовное хрюканье этой парочки было похоже скорее на победный гимн, чем на крик удовольствия. Обернувшись, чтобы посмотреть секачу в глаза, самка почувствовала странный трепет: казалось, во взгляде незнакомца пылал огонь. Лотта пронзительно взвизгнула от счастья, что было с ее стороны крайне неосмотрительно, потому что живущим у леса людям уже начинали приедаться частые визиты Лотты и ее приятелей к запасам еды возле их жилищ. Когда она была маленькая, мама учила ее не доверять людям, потому что вся эта еда – вовсе не предназначенное для них угощение; подумай, что происходит после каждого доброго пира на полях? Крики, вспышки – и стокилограммовые туши секачей, неподвижно застывшие там и тут из-за таинственного грохота, которым человеческие существа насылают смерть. И так случилось, что этого красавца-секача из северных краев Лотта видела в последний раз.

В дождливую среду, по истечении благополучно протекавшей беременности, Лотта произвела на свет пятерых очаровательных поросят. По семейной традиции в лесу их называли кабанятами. Но как ни назови, они были просто прелесть: девочка, двое мальчиков, еще девочка и тощий поросеночек, которого все стали называть Кабаненком. Хоть он и был самым маленьким, но усилием железной воли превозмогал все те преграды, с которыми братья и сестры справлялись без всякого труда. Ему всегда хотелось первым преодолевать препятствия, которые беспрестанно ставила перед ними мать, чтобы научить их выживать в дремучем лесу. Как-то раз Кабанчик Второй засмеялся над неудачей Кабаненка; было и вправду ужасно смешно видеть, как тот треснулся мордой о камень, через который перескочить было плевое дело, разве нет? А Лотта схватила Кабанчика Второго за ухо и закатила ему мордой пару оплеух и отчетливо проговорила, так чтобы все детеныши слышали и зарубили себе на носу, каждому из нас в жизни дается то, что ему под силу, и никто – уяснили? – никто не рождается все умеющим. Так что любого из вас, кто посмеет насмехаться над Кабаненком или еще над кем-нибудь из братьев и сестер, я возьму за шиворот и отнесу из леса в сторону заката, и оставлю его там людям на рагу.

– Мама, а что такое «рагу»? – с любопытством спросил Кабаненок.

– Узнаете, когда вырастете. Когда будете уже не поросятами, а со шкур исчезнут полоски.

– Но что же это такое, «рагу»? – не отставал Кабаненок, всегда стоявший на своем.

– Я сказала, когда станете постарше, – тут же раздраженно откликнулась громким голосом мама Лотта. – И будете вовсе не рады, когда узнаете. Ясно?

Детеныши умолкли, уяснив, что вести себя нужно так, чтобы всеми силами держаться подальше от такого страшного и непонятного наказания, как рагу.

Кабаненок подошел к Свинюшке и шепотом спросил, а что это такое, «мехаться»?

– Не знаю. Мама сказала «насмехаться».

– Мама, а что значит «насмехаться»?

Потомство набиралось ума и веса. Кабанчик Третий оказался самым быстрым, Кабанчик Второй – самым прожорливым, Свинюшка – самой услужливой, а Свинка Первая – самой рассудительной (поскольку так решила Лотта). А Кабаненок перебивался помаленьку, вечно опаздывал, блуждал в лесу, и очень часто, перед тем как пойти играть, братьям и сестрам приходилось кричать, Кабаненок, ау! Кабаненок, ау! – до тех пор, пока он не прибегал, запыхавшись, оттуда, где зазевался, глядя на незнамо что. И они росли, с благословения Большой Свиньи, заступницы всех смертных. Оттуда и пошли все беды.

– Но ведь…

– Тихо, я сказал.

* * *

Он открыл глаза. Поморгал. Он чувствовал себя усталым, измученным, как будто его долго били. И попытался сфокусировать взгляд. Белое пятно. Ему улыбалась женщина в белом халате. Он открыл рот и немедленно закрыл, словно это небольшое усилие стоило великих трудов.

– Привет, – улыбаясь, сказала женщина.

Он не ответил. Где я? Что я здесь делаю?

– Добро пожаловать, – продолжала женщина. И уселась с ним рядом, чтобы он лучше ее видел. – Как ты?

Пациент огляделся. Больничная палата, несколько обшарпанная. Он пошевелил рукой, и тут ему стало ясно, что высвободить ее невозможно: к ней пластырем прикреплена тонкая трубка капельницы, идущая куда-то вверх и исчезающая в застывшем инфузионном мешке.

– Что это такое?

Не переставая улыбаться, женщина повторила, как ты себя чувствуешь?

– Что это такое? Где я?

– Как тебя зовут? – проговорила она вместо ответа.

– Меня?

Пациент помолчал. И вдруг вскричал:

– За хлебом!

– За каким хлебом?

Он не знал, как объяснить. И решил закрыть рот. Но врач снова спросила, как себя чувствуешь, а?

Скорее всего, на этот вопрос не существовало возможного ответа. Почему я должен себя как-то чувствовать. Что со мной происходит. И он произнес вслух, что со мной случилось.

– Ты попал в аварию. Но по сравнению с тем, чего можно было ожидать… легко отделался.

– В аварию?

– Не помнишь? Нога будет болеть. Но ты счастливчик.

Он долго ничего не отвечал, как будто ему сложно было до конца понять слова врача.

– Настоящий счастливчик.

– Вот уж не знаю, – пробормотал он на всякий случай.

– Как тебя зовут?

– У меня глаза слипаются.

– А потом отдохнешь.

– Где я?

– В больнице. – Она улыбнулась. – В хороших руках.

– Что со мной?

– Я же сказала.

– Просто я… никак не могу прийти в себя.

– А голова не болит?

– Должна болеть?

– Ну как же… ты сильно ударился. Не помнишь, где ты живешь?

Ответить на прямые вопросы ему удавалось не сразу, как будто все нужно было долго разжевывать, чтобы дойти до сути. Или просто потому, что его сковывал неведомый страх.

– Ты знаешь, где живешь? – настаивала врач. – Помнишь чей-нибудь номер телефона?

Он отвернулся к стене, словно не желая отвечать.

– Можешь назвать по имени кого-нибудь из знакомых?

Снова молчание, с легкой примесью тревоги.

– Почему у тебя не было при себе никаких документов?

– Я не знаю, о чем вы. У меня глаза слипаются.

– Как звали человека, с которым ты ехал?

– Понятия не имею!

Становилось все яснее, что ему не только хочется спать, а еще и жутковато.

– Приятных сновидений, – сказала врач. Эти два слова прозвучали как-то угрожающе. Но сон сломил всякое недоверие, и он уснул.

* * *

– Твоя мать ни в чем не виновата.

– Нет, она должна была…

– Кабаненок, – сказал Ранн.

– Что.

– По сравнению с остальными вепрями у тебя исключительная память.

– Просто я постоянно размышляю.

– Я тоже.

– А все остальные?

– Не все. Лучше бродить в одиночестве; тогда тебя может подвести разве что звук собственных шагов, а не идиотизм болтуна, который только и норовит поднять шум и гам возле человеческого жилья, и удирай потом во все лопатки; и все может кончиться гибелью сородичей.

– Ты очень интересно хрюкаешь.

– Danke schön[23]. Спасибо. Главное – не разучиться думать, Кабаненок.

– Но иногда я сам не понимаю своих мыслей.

– Не беспокойся об этом. Фантазировать – это прекрасно. Это так же чудесно, как найти себе свинку, которая хрюкает с тобой в лад.

– Мне кажется, свинки – особи более… не знаю, как это выразить.

– Я не совсем понимаю, что конкретно ты не в состоянии выразить; но обычно они гораздо рассудительнее самцов.

– Вот и я о том же. Но не знаю, где найти свинку.

– В лесу их пруд пруди. Бьюсь об заклад, ты много-часто на них натыкаешься. Или ты редкий разиня. Говорила мне мать твоя Лотта, что в голове у тебя одни птички.

– Чего?

– Вот-вот. Птички в голове.

– У меня? В голове?

– Так именно она и говорила.

Кабаненок помотал головой и подвигал всем своим уже достаточно объемным телом, чтобы вытрясти птичек, застрявших, по словам Ранна, внутри.

– Куда-то они все запропастились.

– Помню, как-то раз мама сказала, что я поэт.

В тишине был слышен лишь негромкий стук копыт о землю, и наконец Ранн осторожно заметил, что приличному кабану не пристало имя поэта.

– Я уже понял.

– Она, вероятно, была обижена за какую-нибудь твою выходку.

– Скорее всего. – И, не доходя до толстоствольного кедра, выпалил то, что давно уже вертелось у него в голове: – А давай бродить по лесу вместе, ты и я?

– Нет, Кабаненок. Так мы разучились бы думать и только хрюкали без толку. Что касается стрелы времени, мне кажется, это форменная ерунда.

– Возможно. Но я так не думаю. – Он снова приободрился. – При помощи стрелы, которая летит по времени в обратную сторону, время пошло бы назад и мне удалось бы понять, что произошло с мамой и со всеми остальными. И где они теперь. Представляешь?

– Если ты не можешь вспомнить, что с вами произошло, нужно привыкнуть к одиночеству.

– Легко сказать.

– Ты много-часто об этом думаешь?

– Ага.

«Много-часто»; так говорил Ранн. За версту было заметно, что родился он в очень далеком лесу. На все вопросы этот кабан отвечал, что родом он из Баварии, а это, по-видимому, далеко-далеко за нашим лесом, за другими лесами, один дальше другого. Но ему никогда не хотелось рассказывать, что привело его сюда из далекой страны.

За этими раздумьями Кабаненок внезапно заметил, что остался один, потому что Ранн исчез совершенно бесшумно. Мама, Кабанчик, Свинюшка, Свинка, где вы? Помедлив несколько секунд, он направился к каменному дубу[24], возле которого устроил лежку, и вполголоса, как будто кто-нибудь мог услышать, сказал, как тоскливо всегда быть одному. Говорили мне, не зевай, а то потеряешься.

* * *

– Давайте-ка начнем, сегодня вы бодрее, чем вчера.

– Нет… – Как будто думать было для него утомительно. – Я помню только…

– Что? – поинтересовался врач.

Тяжелое, густое молчание. Этот доктор был посуше, чем вчерашняя врач. Пациент глубоко вздохнул, словно путешествие в страну неспящих было томительным и трудным. Рассуждать ему было нелегко, а когда он пытался что-нибудь вспомнить, болела голова. Но его не оставляли в покое.

– Как вас зовут?

– Меня?

Молчание. Как будто найти ответ было чрезвычайно сложно.

– Не знаю. А вы разве не знаете?

– Пока что мы называем вас в соответствии с номером палаты.

– Отлично. И как меня теперь зовут?

– Пятьдесят Седьмой.

– Превосходно.

Молчание. Он толком не знал, отчего ему казалось унизительным, что теперь его зовут Пятьдесят Седьмым. Или что он превратился в Пятьдесят Седьмого. Но со временем, которое шло тихо, как в замедленной съемке, он начал думать, что, наверно, это как раз хорошо, что его считают Пятьдесят Седьмым, так благоразумнее.

– Вы только не волнуйтесь, – вмешался врач, вероятно угадав его мысли. – Мы никуда не торопимся.

Он указал куда-то в сторону ночного столика и добавил, если что-нибудь вспомните, снова запишите это в тетрадке.

– Я? Это я писал в тетрадке?

– Кто же еще; больше некому.

Врач подошел к ночному столику, протянул руку, как бы прося разрешения, взял тетрадку и открыл:

– Здесь вы написали… «В детстве я был счастлив, но не знал об этом».

– Кто это написал?

– А кто бы это мог быть? Вы, конечно.

– Разрешите взглянуть?

– Это ваш почерк?

– Не знаю.

– Вы помните, что были счастливы?

– Ну, раз уж написал… Неизвестно, когда это пришло мне в голову. Если это действительно я написал. А когда я был маленьким, особого счастья не видел; то есть не видел никакого. А еще у меня болит нога.

– Знаем. Зато она пока что цела и в операции нет необходимости.

– Ах, какие прекрасные новости.

– А рука?

– В порядке, не болит.

– Это радует.

– Сколько времени я провел без сознания?

– Несколько часов. «Скорая» привезла вас в полном беспамятстве.

Тут Пятьдесят Седьмой решил, что этого доктора будут звать Живаго[25].

Доктор Живаго уселся на стул и пристально посмотрел на пациента. В этой тишине от этого взгляда Пятьдесят Седьмому стало настолько неловко, что он прервал молчание и произнес первое, что пришло ему в голову:

– А может быть, я Касторп?[26]

Живаго внезапно вскочил, достал из кармана тетрадку и сказал, простите?

– Чего?

– Как вы себя назвали?

– Откуда я знаю. Касторп. У меня нога болит.

– Это нам уже известно. Вы должны запастись терпением. И поймите, что у вас все кости целы.

Живаго что-то записал в своей тетрадке и пододвинул стул к койке.

– Кто это такой?

– Вы о ком?

– О Каскорпе.

– Не так: о Касторпе.

– Кто это такой?

– Не знаю. Просто пришло в голову. Ганс.

– Это странное имя. Ганс, вы сказали?

– А я-то тут при чем!

– Кто такой Касторп? Ганс? Немец? Вы немец?

– Не знаю. Кажется, нет.

– А бредите по-немецки.

– Я немного говорю по-немецки. Совсем чуть-чуть.

Он был чрезвычайно растерян. До крайности. И сбит с толку. Как будто его заставляли плясать на канате. И чувствовал, что лишняя болтовня может ему только навредить.

– А как же Касторп?

– Я очень устал.

– Вы раньше жили в городе или в деревне?

– Не знаю. В деревне?

Молчание. А Пятьдесят Седьмой добавил:

– Почему вы сказали «раньше жили»?

– Я просто не так выразился. Я имел в виду «до того, как вас к нам привезли».

– Я устал. У меня болит…

– Да, мы знаем: вы должны потерпеть. Это не смертельно.

– А еще я утомился.

– Но вы же все это время не вставали с постели!

– Думать утомительно.

– Вы правы, но нужно постараться.

– Зачем?

– Чтобы связаться с вашей семьей.

– У меня есть семья?

– Мы не знаем. Вы женаты?

– Я?

Молчание. И Ганс Касторп подумал: мне бы хотелось жить и спать с Лео. Лео. Он уже тысячу лет о ней не вспоминал. Все вокруг по-прежнему было как в тумане.

Доктор Живаго, хорошенько поразмыслив, решил надавить на психику, помолчав подольше. Долгое-долгое время спустя он спросил:

– Сейчас, когда вы задумались, что встает у вас перед глазами?

– Ничего. Серая пелена.

– И больше ничего?

– Ну хорошо, еще у меня на уме одно мое давнее наваждение.

– Какое?

– Мотыльки.

– Какие еще мотыльки?

– Сумеречные бабочки.

– Вот так штука. А что в них интересного?

– Много что! Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть дотла. Если, конечно, их не проглотит ящерка.

– Ну-ну… – несколько разочарованно протянул доктор Живаго.

– Это у меня и крутится в голове: ночные огни и мотыльки.

Живаго умолк, как будто пытаясь представить себе зажженный фонарь, окруженный сонмом мерзких насекомых.

– Вы знаете, сколько вам лет?

– Нет. Кажется, я никогда не считал.

– Возраст не вычисляется. Это известный факт.

– Я не могу столько думать, у меня уже голова разболелась.

– Это нормально. Вы получили сильную травму, и…

Пятьдесят Седьмой закрыл глаза, как будто пытаясь расслабиться и вырваться из цепких лап надоедливого доктора. Это надо же так надоесть человеку.

– Вы считаете меня надоедливым?

– Откуда вы знаете, о чем я думаю?

– Вы произнесли это вслух.

– Я всегда думаю вслух?

– Хорошо бы… Это бы значительно облегчило мою задачу определить, что именно с вами произошло: откуда вы ехали и куда.

– Когда я ехал оттуда и туда?

– Когда получили эту травму… Вы припомните, чтобы помочь нам вас вылечить. Откуда вы ехали.

Казалось, Пятьдесят Седьмой начинал припоминать. Во всяком случае, он внимательно вглядывался в пространство перед собой, отрешившись от ситуации, от разговора, от присутствия Живаго.

– Зовите меня Измаил.

– Как вы сказали?

– Не знаю. А что я сказал?

– Что ваше имя Измаил.

– Нет. Я сказал: зовите меня Измаил.

– Разве это не одно и то же?

Пятьдесят Седьмому, новоиспеченному Измаилу, дразнить этого чурбана показалось забавным.

– Это я-то чурбан?

– Опять я подумал вслух?

* * *

Прошли часы, долгие часы, и Пятьдесят Седьмой стал украдкой поглядывать на дверь, не зайдет ли кто с ним побеседовать. Наконец к нему заглянул Живаго и поприветствовал, с добрым утром, все в порядке? А Пятьдесят Седьмой ответил, скука смертная, сплошная потеря времени. Чего вы от меня хотите?

По-видимому, Живаго это заинтересовало: он открыл-таки дверь и вошел.

– Время теряем, а? – Он стал гораздо фамильярнее, как та женщина, его коллега, скорее всего желая, чтобы пациент к нему проникся.

– Мне скучно.

– Чем ты занимался до того, как попал в аварию?

– В какую аварию?

– Ну как же… Тебя привезли к нам, потому что ты сильно ударился головой…

– Ах да. И ногой, правда?

– Да. И рукой. Все под контролем.

– А кто-нибудь еще пострадал или только я один?

С заметной неловкостью Живаго ответил, откуда мне знать.

– А кто об этом знает хоть что-нибудь?

– Врач.

– Так пусть она зайдет, пусть… – Он умолк и растерянно посмотрел на собеседника: – А вы разве не врач?

– Нет. Я санитар.

– А.

Это его сбило с толку. Он долго не мог оправиться. Потом решил, что этот человек звания доктора Живаго недостоин. И с этого момента будет зваться просто Юрий.

– Я кое-что припоминаю.

– Что именно? – тут же оживился Юрий.

– Крики. Кто-то кричал: никто не идет, никто не приходит, нет? – Больной перешел на крик. – А? Никто не приходит! Ради всего святого!

Он остановился, тяжело дыша, с перекошенным лицом. Поглядел Юрию в глаза и сказал, а может, это я кричал. Не помню точно. Все как в тумане.

В это время бесшумно открылась дверь, вошла доктор и застыла на месте, чтобы не разрушить творящегося чародейства.

– А? – визжал он в бреду с искаженным лицом. – Пусть кто-нибудь придет!

Врач подошла поближе и взяла его за руку. Пациент начал понемногу успокаиваться.

– Измаил, – сказала она, когда решила, что больной наконец утихомирился. Он поглядел ей в глаза и только через несколько секунд ошеломленно спросил, почему вы зовете меня Измаилом, доктор?

Доктор Бовари[27] удивилась, но тут же овладела собой:

– Вы уже несколько часов твердите, что ваше имя Измаил.

– Я?

– Да. Кто это кричал, Измаил?

– Не знаю.

– Мужчина или женщина?

Больной притих. Неясно было, заснул он или задумался. И тут произнес, мужчина. Мужчина. И уверенно повторил, это был мужской голос. Голос мужчины. Да.

– Вы узнали этот голос?

– Может быть, это был я сам.

– Вы уверены?

– Нет. – И с некоторой опаской добавил: – Доктор Бовари. У меня…

– Как вы сказали?

– Доктор.

– Слушаю вас, Измаил.

– У меня есть родные? – спросил он, чтобы не молчать.

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Может быть, они волнуются.

– О чем?

– О том, что если я… если… разве не так?

– Где вы живете? – Он молчал, и она продолжила: – Машину вели не вы.

– Машину?

– Да, машину. Вы помните, кто был за рулем?

– Нет. – Тут он заорал: – Пусть кто-нибудь придет!

– Вот именно. Кто-нибудь пришел?

– А мне откуда знать?

– Вы голосовали на трассе?

– Я? Не помню. Да. Голосовал. Меня тут же подобрали.

– Вы были знакомы с шофером? Откуда вы ехали? И куда?

Ему вспомнился бас Томеу и как он, Измаил, сказал ему, дубина, ты на красный проехал!

– Мы торопимся.

– Разве мы едем не в штаб-квартиру ассоциации полиглотов?

Измаил усталым взглядом окинул койку. Зачем им знать об этом? Пока больной не отдышался, прошли долгие минуты молчания. И Юрий, и доктор Бовари сидели тихо, не решаясь сдвинуться с места. И несмотря на присутствие врачей, страх снова объял его, словно никогда не покидал, и он услышал хриплый голос Томеу, говорившего, придется тебе мне помочь.

– Да кто ты такой?

– Мать твою; Томеу, а кто же еще! И пристегнись. – Тут он заорал: – Пристегнись, тебе сказали, мать твою за ногу, препод!

– Останови машину, дай мне сойти.

– Нет. Познакомлю тебя с главной полиглотшей и отвезу домой.

– Послушай… Мне работать надо. – И, повышая голос: – Сделай милость, останови машину.

– Мы на минуточку, клянусь. Брось меня мурыжить, препод! – Он проехал на желтый сигнал светофора, как будто внешнего мира не существовало вовсе.

– Да что ты задумал? Остановись немедленно!

– За пять тысяч, давай.

– Пять тысяч чего.

– Евро. Пять тысяч евро, если поможешь мне. У меня заболела переводчица, и…

– Ты вообще о чем?

Врач, как будто пытаясь включиться в разговор, сказала с укором:

– Почему вы меня назвали «доктор Бовари»?

Измаил с трудом переключился на другой план. Поморгал. Он был в больнице, а не в машине. Из его руки торчал катетер с капельницей.

– А? – настаивала врач.

– Что вы сказали?

– Я говорю, почему вы назвали меня «доктор Бовари».

Он помолчал. Да, это была врач.

– Разве это не ваше имя?

– Нет. Меня зовут доктор Риус.

– Ух. Какое сложное имя[28]. Вы просто красавица.

Врач промолчала.

– Настоящая красавица.

– Вот и хорошо. Прекрасно.

Юрий и Бовари переглянулись. Она знаком пригласила санитара выйти из палаты, и оба они молча отправились восвояси. Пятьдесят Седьмой остался в одиночестве, глядя в пустоту, не зная, что делать, и думая: в какую передрягу я угодил? И больше ни о чем ему размышлять не хотелось: было слишком страшно. А еще он подумал: какого рожна я, болван, решил играть с полицией в такие игры?

И Кабаненок подумал: ах, если бы не случилась беда и мама Лотта была здесь, со мной, как и полагается, я бы спросил у нее, мама, почему с дубов листья падают перед началом каждой зимы, а листья каменного дуба продолжают спокойно расти на ветках? А, мама? Почему? Но мама Лотта не могла услышать этот вопрос, столь типичный для Кабаненка.

– Вы хотите, чтобы я поделился воспоминаниями, а я…

– Оставьте воспоминания в покое. Что вы больше любите: футбол, домино, ходить в кино, заниматься спортом?

– Не знаю. Мне нравится думать.

– А сейчас вы о чем думаете?

– Разные глупости.

– Какие?

– О том, как бы мне с вами переспать.

– Расскажите мне, что стоит у вас в столовой.

– Мы на кухне обедаем.

– А. – От радости, что удалось узнать что-то новое, у нее даже голос задрожал. – Вы с женой?

– Да. Наверное. Не знаю.

– А как зовут вашу жену?

После минутного колебания он ответил, Хлоя.

– Какое красивое имя. Так зовут вашу жену?

– Свежая трава. Богиня урожая.

– Как вы сказали?

– Хлоя. Деметра[29].

– Но ваша жена…

– Нет, Хлоя – это вы, дражайшая Бовари. Или Медея, дочь Ээта[30].

– Вы помните все эти имена и забыли, где живете?

Молчание. Эх, не попасть бы теперь в капкан… Как будто есть тут о чем размышлять. Тысячу лет спустя он пробормотал, не знаю. Наверное.

– Просто вы постоянно про эту… мифологию, правда?

– У меня нога болит, – перебил Измаил.

– Дня через два вам полегчает, когда воспаление спадет.

– Что-то мне не верится.

– Какая у вас квартира?

Пятьдесят Седьмой подумал, прежде чем ответить.

– Нет… Ничего.

– Что «нет»?

– Нет, просто у меня стоит перед глазами…

Наступила торжественная тишина. Даже капельница замерла в ожидании и перестала капать.

– Продолжайте, Измаил.

– Гостиная, заставленная старой мебелью, антикварной. И картины на стенах.

– В вашем доме?

– Не знаю. Не думаю. И пожилая дама.

– Какая?

– Красивая, как вы.

Вид у Пятьдесят Седьмого был ошарашенный, как будто он находился в этой комнате с красивой дамой.

Мадам Бовари решила попытать счастья:

– А что говорит эта женщина?

Осторожно. Им что-то известно. Они из полиции. Что ищут, непонятно, но что-то им известно. Плевать им с высокого дерева на мое здоровье. Эх, лучше было бы о даме и не упоминать.

– Не знаю. Она уже исчезла.

– А что она говорила?

– У этих кадров не было музыкального сопровождения.

– Вы любите кинематограф, Измаил?

Будь бдителен. Молчи. Эмма Бовари не стала его тревожить. Не слышно было ни шагов медсестер по коридору, ни раздражающего урчания канализационных труб, смолкавшего, только когда над больницей спускалась ночь. Он поискал глазами окно: оно находилось высоко под потолком, так что, если за ним и был какой-то пейзаж, увидеть его нельзя. Узкое-узкое окошко, словно для того, чтобы у пациентов в голове не рождались опасные мысли.

– Скажите, доктор, а что это за больница?

– О чем вы думали, о кино?

– Ни о чем.

– Назовите мне какой-нибудь фильм, который вы смотрели.

– Доктор, я устал.

– Не слышала об этом фильме. Не знаю его.

– Это не фильм. Это я сам вам говорю, что устал.

Эмма Бовари пододвинула стул поближе и стала мерить ему давление.

– Доктор…

– Простите; сейчас необходимо помолчать.

Врач смотрела на пульсацию его кровеносных сосудов и слушала сердцебиение. И, закончив, убрала тонометр.

– Все в порядке?

– Давайте продолжим разговор.

– Почему врачи никогда не говорят пациентам о течении их болезни? – спросил он, чтобы хоть как-то умерить тревогу.

– Потому что дело больных – поправляться, ни о чем не беспокоясь.

– Значит, что-то со мной не так.

– Все в норме. Только пульс зашкаливает. Довольны?

Это от запаха духов, подумал он.

Но дело было не в духах. Дело было в том, что эти два медика слишком хорошо умели заставить человека разговориться. Как полицейские. Он покрылся холодным потом.

– Доктор Бовари.

– Слушаю вас, Измаил.

– Вы не могли бы наконец рассказать мне, как меня спасли, где меня обнаружили, с кем я там был и все такое прочее?

– Зачем вам это нужно?

– Это помогло бы мне кое-что восстановить в памяти… Без всякого сомнения.

– Знаете что, Пятьдесят Седьмой? Я вовсе не уверена, что вы ничего не помните. Что вы скрываете от нас? И зачем?

Молчание. Оно тянулось так долго, что Бовари внезапно вскочила. Как будто ее оскорбило это молчание. Она поглядела на Измаила, ни слова не говоря. Он не знал, что сделать, чтобы Эмма не уходила.

– Я хочу в туалет, – сказал он.

– Сейчас позову санитара, чтобы вам помогли, – ответила врач.

И исчезла с обеспокоенным видом.

От недомолвок доктора Бовари ему становилось жутко. А может быть, она так странно выражалась, чтобы он не догадался о том, как опасно болен. Бьюсь об заклад, мне должны отрезать ногу. Не знаю, что хуже. Что страшнее: ампутация или тюрьма? Они обложили меня со всех сторон.

– Ну что, сеньор Эйнштейн? – осведомился Юрий, заглядывая в палату.

– Эйнштейн?

– Ага. Знаете, кто он такой?

– Ученый.

– Бинго!

– Но я-то не ученый.

– А кто вас разберет.

– Я знаю только то, что ничего не знаю.

– Да ладно, шучу! – сказал Юрий, помогая ему встать с койки и дойти вместе с капельницей до крошечной ванной.

– Как здесь вокруг тихо.

– Мы же в больнице. Вы что, хотите, чтобы все на ушах ходили?

– Я сам не знаю, чего хочу.

– Еще какие будут жалобы?

– Это была не жалоба. Просто замечаю, что не продвигаюсь вперед.

Живаго закрыл дверь в туалет, оставшись ждать снаружи. И сказал погромче:

– Мы решили, что будем вас звать Измаилом. – Он помолчал. – Может быть, это и есть ваше настоящее имя. Вы согласны?

– Все лучше, чем зваться Пятьдесят Седьмым.

А больше он ничего не сказал, потому что поход от койки до уборной его совершенно обессилил. Меня накачали лекарствами. Это точно. Вот я и чувствую себя незнамо как…

– Вы меня обманываете.

– Я? – удивленно спросила врач. – Зачем мне это нужно?

– Любого человека опознать проще простого: по фотографиям, по отпечаткам пальцев, по номеру телефона, по записям в ежедневнике…

– Это утверждение или вопрос?

– Вопрос.

– Нам это не удалось. Мобильного телефона при вас не было. – Она на мгновение замялась. – Вы же знаете, что это такое?

– Знаю. Телефон, который носишь с собой.

– Вы знаете свой номер телефона?

Он с горечью усмехнулся. Потом раскрыл рот.

– О чем вы думаете, Измаил?

– Ни о чем.

– Вы помните свой номер телефона?

– Нет у меня мобильника. Терпеть их не могу.

Оба умолкли. Молчание нарушил Измаил:

– Как я здесь оказался?

– Вас привезли на «скорой». Вы уже тысячу раз об этом спрашивали.

– А что со мной случилось? В какую аварию я попал?

– Вы же понимаете, что эти сведения я предоставить вам пока не могу. А половины мы и сами не знаем. Этим занимается полиция.

– Но что происходит? Я что, шпион? А вы полицейские… Так?

– Не говорите глупостей.

* * *

В последующие часы произошло много интересного: госпожа Бовари наконец решилась спросить у него что-то определенное, имена и явки, как на допросе в полиции. А он ничего не отвечал, потому что его пугала ее одержимость цифрами.

– Что это за цифры?

– Тебе не… Вам не… Никто вам ничего не говорил про…

– Я об аварии вообще ничего не помню. Я много раз вам об этом говорил, понимаете?

– Это было до аварии. Сосредоточьтесь. Все это было перед тем, как произошла авария. Вам знакомо имя Томеу? Как вы оказались в этой машине? И что они искали?

Молчание. С полуоткрытым ртом Измаил глядел на рыдающую старую даму, как будто она была прямо здесь, у него в кровати. Теперь ему и вправду становилось страшно. И горько.

* * *

По прошествии двух томительно долгих часов он все еще лежал с красными глазами, пытаясь вспомнить, откуда ему известно имя Томеу, но не мог объяснить, что случилось, почему произошла эта чертова авария, как он оказался у Томеу в машине, и пришел к выводу, что сегодня вечером Юрий забыл накачать его успокоительным. Ему предстояла бессонная ночь.

Фыркнув от нетерпения, злясь на провалы в памяти, которые не давали ему вспомнить конкретные подробности и настолько затрудняли ответы, что те казались подозрительными, пациент приподнялся на койке. И впервые не почувствовал жуткой тошноты. Наверное, ее вызывало успокоительное. Он решился встать на пол. Где же тапки? Больной нажал кнопку, чтобы вызвать Юрия или другого дежурного санитара, но ошибся, потому что внезапно зажегся свет у изголовья. Даже это у него не получилось сделать. И тут он решил, что так даже лучше. Пациент понемногу доковылял до туалета, волоча за собой тележку с капельницей, и обильно помочился. Гулять самостоятельно было приятно. Он посмотрел в усеянное пятнами зеркало, которое давно пора было отправить на заслуженный отдых. И пристально вгляделся себе в глаза. Ему было страшно, потому что человек, не умеющий внятно объяснить, что с ним произошло, всегда под подозрением. А то, что он смутно помнил, он не мог рассказать никому. Про этого кретина Томеу и пожилую даму. С тех пор как он пришел в себя в больнице, он боялся сделать ложный шаг. Боль приводила его в ужас. Но еще больше он страшился того, что толком не знал, о чем можно говорить и о чем следует молчать. И пристально вглядывался в глаза человека в зеркале.

Больной вышел из туалета, волоча за собой тележку с капельницей.

Оказавшись возле двери, он приоткрыл ее, чтобы посмотреть, далеко ли медсестры и что там вообще. Впервые за неизвестно сколько дней он вышел из палаты.

Снаружи, в коридоре, было темно. Горели только малюсенькие огоньки сигнализации, расположенные на слишком большом расстоянии друг от друга. Измаил взял с собой мешок с физраствором и оставил штатив на колесиках посреди коридора. Прошел по коридору несколько шагов, стараясь не шуметь, потому что совершенно не готов был к тому, чтобы его ругал обслуживающий персонал. Палат в той части больницы было не много, и все они находились по одну сторону коридора. Он дошел до двухстворчатой двери. Толкнул створку и поглядел, что там, за дверями. Все было тоже в полутьме. Измаил долго простоял на месте. Неподвижно, глотая слюну и пытаясь понять, чтó перед ним такое. Его знобило, частью от холода, частью от страха. Было неясно, что происходит, и становилось еще страшнее. Он был в панике, потому что именно в этот момент совсем перестал понимать, где он и что с ним. Теперь он знал, что его держат не в больнице, а на каком-то складе. Кто же такие Бовари и Юрий? Чего они хотели? Что они намеревались вытянуть из него всеми своими вопросами? Кто такой Томеу? Как ты оказался у него в машине? Куда вы ехали? Что за игру затеяли все эти полицейские, переодетые врачами? Что им мешало арестовать его и прекратить маскарад?

Потерпев кораблекрушение, подобно своему именитому предшественнику, Измаил остался без прошлого, без обломка мачты на волнах, без погони за китом, в окружении любезного вида акул, которые по какой-то причине до сих пор его не сожрали. Но ужас вселяло то, что все остальное было ему неизвестно. Он так и держался за створку, пытаясь осознать, чтó перед ним.

За дверью открывался огромный полутемный склад. Измаил шел босиком, в смехотворном больничном халате, прикрывавшем тело спереди, но не сзади, по этому кораблю, заставленному коробками, штабелями коробок. В глубине коридора горел свет. Как бражник, что летит на пламя, не страшась сгореть, Измаил направился к свету, не задумываясь о том, насколько это разумно. В отличие от склонных к самоубийству сумеречных бабочек он пытался сбежать. Там, где горел свет, виднелась дверь. Толкнув ее, он, босой и полураздетый, с мешком физраствора в руке, оказался посреди темной пустынной улицы. Было ясно, что он находится где-то в промзоне и пытается избежать какой-то неведомой опасности. Зачем меня обманывают? Кто такие Бовари и Живаго?

Он посмотрел на небо; при помощи фонаря, горящего вдалеке, убывающий месяц освещал тротуар, по которому ступали теперь его босые ноги. Кабаненок оглянулся по сторонам. Никого. Мама? Свинюшка?

Пробраться туда было проще простого и уже не впервой. Кабаненок выбежал на безупречный газон гольф-клуба «Ла-Рабасса». Он задрал голову. Убывающий месяц, ясный и молчаливый, угрожающе сиял на небесах. Все еще не сдаваясь, Кабаненок позвал, мама? Свинка? Кабанчик Второй? Ему хотелось им сказать, смотрите, какая мягкая трава. И он упрямо повторил, мама?.. Вы слышите меня? А? Как бы он ни был растерян, ему было очень приятно ступать по аккуратно постриженному газону. Увидев флажок, развевающийся над пятой лункой, пар-3, он направился к ней. Уже внутри грина он огляделся вокруг, чтобы убедиться в отсутствии неприятных неожиданностей, и начал рыться в лунке пятачком. Там его ждала награда: огромный жук, при виде которого слюнки текли, неспособный сдвинуться с места и уползти по скользким стенкам лунки. Лакомясь жуком, Кабаненок глядел на сиявший на небе месяц. Месяц казался надкушенным, как будто кто-то из небесных кабанов откусил от луны добрую половину. Одного Кабаненок не мог понять: если небесный кабан и взаправду съел кусочек месяца, почему же через несколько ночей луна опять становится полной? Скажи, мама! Как же так?

Но Лотта не слышала и не могла дать одно из своих неправдоподобных объяснений. По правде сказать, любые ответы мамы Лотты на его вопросы были невероятными; однако затыкали ему рот и помогали самому искать разумное объяснение. К примеру, когда он спросил ее, откуда берется дождевая вода, она велела им сесть в кружок и рассказала, что дождь – это слезы Большой Печальной Свиньи, которая плачет всякий раз, когда поросята и кабанчики не слушаются своих родителей. Все его братья и сестры поохали: вот так штука, ничего себе, теперь-то я все понял. А Кабаненок смолчал.

– Ты не сказал: «Вот так штука, ничего себе, теперь-то я все понял», – упрекнула его Свинюшка.

– Не сказал.

– А почему?

– Потому что я в это не верю.

– Но это же мама сказала.

– Ну и что? Какой бы безразмерной ни была Большая Печальная Свинья, она не смогла бы оросить слезами весь наш лес. Как ни старайся.

– Ладно, ладно, как знаешь.

Кабаненок огляделся вокруг, будто надеялся, что мама Лотта вдруг прискачет галопом и отчитает его за то, что не сказал «теперь-то я все понял» или за любую другую провинность, достойную осуждения. Но мама Лотта не показывалась: очевидно, она была очень сердита. Чтобы прогнать нелепые мысли, он порылся в тщательно скошенной траве и отыскал полдюжины жирных червяков, чрезвычайно вкусных. Потом, вопреки всем правилам гольфа, перескочил к десятой лунке, которая была совсем рядом, за молчаливыми деревьями, и снова полакомился. У десятой лунки водились хилые и тощие личинки, непохожие на более упитанных собратьев. Он поглядел на недоеденную луну, и ему показалось, что она ухмыльнулась с некоторым ехидством… Кабаненок скучал по маме. А Измаил выругался сквозь зубы, потому что, заглядевшись на убывающий месяц, наступил босой ногой на камушек. Холода на пустынной улице он не испытывал, но идти босиком было очень неудобно. Время от времени распроклятые камешки врезались в ступни. Измаил пытался убежать непонятно от кого неизвестно куда. Врагом мог оказаться кто угодно. Я сам не знаю, кому я враг. Но Лео позвонить никак нельзя. Ее номера телефона он не знал. К тому же, вероятно, она все еще у свекрови. Да и усложнять ей жизнь я не хочу.

Мимо проехало такси. Пешеход смекнул, что таксист наблюдает за ним через зеркало заднего вида, но скорость не сбавляет. Он и сам не поднял руки, чтобы проголосовать, потому что все еще не знал, куда стремится, полураздетый, с мешком физраствора в руках, как с беззащитным новорожденным младенцем. Измаил шел босиком, без шапки, все больше удаляясь от опасности, но понимая, что супостаты могут появиться в любом месте, в любую минуту.

Дойдя до перекрестка, беглец заметил по правую руку признаки жизни: над дверью бара мигал розовый неоновый свет. Как бражник летит на пламя, внезапно он решил направиться туда. На улице, где тоже не было ни души, стояло несколько машин. А он шагал к мигающему свету. Теперь уже можно было разглядеть, что из неоновых ламп составлен рисунок. Пальма, пляж и силуэт человека, которые то и дело вспыхивали и гасли. Подойдя к дверям, он засомневался: разумно ли зайти и попросить, не найдется ли у кого одежды и может ли кто-нибудь, ради бога, вытащить у него иголку из вены? А еще было бы здорово получить некоторые сведения о том, как он тут оказался. Пока он колебался, дверь заведения открылась и оттуда вышла высокая стройная женщина. Обернувшись, чтобы договорить фразу, начатую еще внутри, она взяла финальный аккорд, да пошли вы все в жопу. Дверь с шумом захлопнулась, и высокая стройная женщина чуть было не столкнулась с Измаилом.

– А ты откуда взялся?

– Я? Да я…

Она презрительно отмахнулась и перешла через дорогу к машинам, к самой обшарпанной из машин. Потом стала беспокойно рыться в сумке. Измаил осторожно подошел к ней поближе, продемонстрировал мешок с физраствором и взмолился, девушка, мне нужна помощь; помогите мне, пожалуйста.

Незнакомка наконец нашла ключи и открыла дверь машины, которая при ближайшем рассмотрении оказалась еще обшарпаннее. И несмотря на мольбы Измаила, села в машину.

– Такси возьми.

– Я в таком виде, что… все от меня шарахаются.

– Вот и я не исключение.

Тут Измаилу пришла в голову блестящая мысль встать прямо перед машиной. Женщина завела мотор и включила фары. В их свете Измаил, похожий на призрака в нелепом больничном халатике, надетом задом наперед, стоял к водителю лицом и загораживал дорогу, готовый дать себя переехать, если возникнет такая необходимость. Она включила дальний свет, но пугало не сдвинулось с места. Тогда женщина высунулась в окно и пригрозила, если немедленно не уберешься отсюда – раздавлю. Он закрыл глаза, расставил руки в стороны, держа в одной из них мешок с физраствором, и приготовился к мученической гибели. В раздражении женщина включила первую скорость, отчего сцепление задребезжало, проехала сантиметров десять и уперлась в зажмурившееся от ужаса привидение. Еще небольшой толчок – никакого эффекта. Она помедлила несколько секунд: из-за автомобиля, припаркованного за ней, выехать задним ходом было невозможно. И в конце концов решительно выскочила из машины, разъяренно размахивая зонтиком:

– Будь добр, уйди с дороги!

– Помоги мне, пожалуйста. Я заблудился. И сам не знаю, как я здесь оказался.

– А я как будто знаю. – Она хлопнула его зонтиком по спине. – Давай-ка убирайся отсюда!

Недолго думая, Измаил обежал кругом машины, открыл дверцу и забрался на пассажирское сиденье. Не решаясь сесть на место водителя рядом с ним, женщина крикнула, вон отсюда, а то полицию вызову!

– Прошу, не надо.

– Ты что? Полиции боишься?

– Полицию никто особо не любит. Но я тебе вреда не причиню.

Он поднял в воздух мешок с физраствором и показал ей, что трубка, присоединенная к нему, ведет к игле, вколотой в вену на его руке.

– Я совершенно безобиден, и у меня болит нога. – Тут он в первый раз чихнул.

Женщина села в машину и захлопнула дверцу.

– Отвези меня подальше, – попросил Измаил.

– Что за хрень с тобой стряслась? Ты сбежал из психбольницы?

– Отвези меня куда угодно, только подальше отсюда.

Незнакомка некоторое время поразмыслила, как будто исполнить эту просьбу было чрезвычайно сложно.

– Предупреждаю: я каратистка и к тому же злая как собака.

– Издалека заметно. Хоть я и не в себе.

– Я тебе не таксистка. – Она на него покосилась. – Ты чего шатаешься по улицам в чем мать родила?

– Я сбежал.

– Здесь нет никакой больницы.

– Они притворялись, что держат меня в больнице.

– Кто?

– Не знаю. – И, глядя в зеркало заднего вида: – Давай отъедем куда-нибудь? Возможно, меня ищут.

Она без малейшего сострадания к сцеплению врубила первую скорость и пробормотала, только этого мне сейчас и не хватало. Машина тронулась с места. Бражник рассыпался в благодарностях.

– Тебя мне сегодня недоставало, – ответила незнакомка, не глядя на него.

– Тяжелый день?

– Не твое дело. Объясняться здесь должен ты.

– Я сам не знаю, что со мной творится.

– Потрясающе. Тебя как звать?

В тысячную долю секунды он отыскал правильный ответ:

– Я не совсем в этом уверен.

– Потрясающе.

– Зовите меня Измаил.

– Как ты сказал?

– Я сказал, зовите меня Измаил.

– Ну что ж, буду звать тебя Измаил. А иногда тебя зовут по-другому?

– Нет, всегда Измаилом. Кажется.

– Ну а меня десять минут назад уволили с работы, и сейчас я веду разговоры с каким-то чужим мужиком, который в голом виде забрался ко мне в машину и говорит, чтобы его звали Измаил. Навалом в жизни всякой хрени.

Наступившее молчание нарушил Измаил, чихнув. Автомобиль ехал по промзоне на низкой скорости, как будто оставляя за собой право в любой момент переменить маршрут.

– Я тебя к себе домой в таком виде не поведу.

Молчание. Потом Измаил опять чихнул. Незнакомка, словно только этого и дожидалась, внезапно затормозила, заглушила мотор, с ключами в руках вышла из машины, открыла багажник и вернулась с одеялом неопределенной расцветки.

– Спасибо. У тебя в машине есть печка?

– В теории, да. – Она включила обогрев и тут же снизила скорость, так как они подъезжали к развилке. – В этой машине все сплошная теория.

– Но ездить-то она ездит.

– Скоро встанет, потому что бензина купить будет не на что.

– Ох… я…

Теперь затянувшееся молчание нарушила она:

– Ты говоришь, что ничего не помнишь.

– Это я так сказал?

– Ага.

– Я совершенно не в себе.

– Ты уже забыл, что еще сегодня лежал в больнице и сбежал оттуда?

– Нет-нет.

Он обрывками рассказал ей все, что произошло с тех пор, как ему принесли поужинать и выключили свет. Я перепугался, увидев, что больница липовая, и удрал. Шел-шел, потом увидел, как ты вышла из бара и хлопнула дверью, злая как черт. Сказке конец.

– А может, у тебя совсем чердак поехал?

– Не исключено. Но мне уже непонятно, кому верить.

– И ты решил угнать машину у незнакомой женщины.

Они немного помолчали. Измаил все не решался заговорить, потому что не мог больше никому верить. И в конце концов сказал, я совершенно сбит с толку. Не знаю, произошло ли на самом деле то, что всплывает у меня в памяти, или же я ничего не помню, или же я все выдумал… А те, в больнице, давай меня спрашивать про аварию, которую я едва помню…

– Астма.

– В лепешку расшибусь, пока все не выясню.

– У тебя астма.

– Чего?

– Когда человек ничего не помнит, говорят, что у него астма.

– Значит, у меня астма.

– Не может быть, чтобы ты ничего не помнил. Про то, когда ты был маленький? Про маму? Про то, как звали твою первую подружку? – Она на мгновение задумалась. – Собачку?

– Амнезия.

– Это же надо, так назвать собачку! Видишь? Припомнил же.

– Да нет, когда человек ничего не помнит, говорят, что у него амнезия.

Она промолчала, напряженно вглядываясь вперед, хотя на дороге больше никого не было.

– Ты человек образованный, так?

– Как и все. – И несколько секунд спустя: – А ты к чему?

Внезапно незнакомка остановила машину там, где, казалось, был выезд из промзоны. Перед ними стояли невысокие многоквартирные дома. И первый светофор. Она припарковалась поближе к тротуару.

– Ты что?

– А ты уверен, что не хочешь обратиться в полицию?

– Уверен.

– А вдруг ты забыл, что участвовал в ограблении?

– Сомневаюсь.

– Ты же сказал, что ничего не помнишь?

– Ну да… с тех пор, как попал в аварию. Но я уверен, что…

– А вдруг ты убийца?

– Да уж… Что тут скажешь.

– Хочешь, в полицию поедем?

– Знаешь что? Лучше не надо.

Она искоса поглядела на него и слегка улыбнулась, качая головой:

– Если ты толком не знаешь, что происходит, и тебя мучает афазия, лучше в полицию не ходить.

– Договорились.

– Представляешь, явишься к ним, а там на стене твое фото с надписью «Wanted»[31], и куда тебе тогда деваться? – Она проговорила искаженным голосом: – «Господа полицейские, это не я, это мой брат-близнец».

– Я же сказал, договорились.

– Слушай, мужик, давай-ка поспокойнее, а? И не кричи.

– Да я и не кричу! – заорал он.

Под урчание двигателя на холостом ходу мысли у него в голове неслись как сумасшедшие.

– Отвези меня к себе.

– Ну конечно, еще чего вздумал. Ты сам-то где живешь? У черта на куличках?

– По-моему, ехать домой неразумно: а вдруг эти ребята из больницы меня уже хватились.

– Да уж… Каких, интересно, дров ты умудрился наломать…

– У меня даже ключа от квартиры нет, – объяснил он, разводя руками, чтобы показать, что идти ему некуда. – И никто меня не ждет.

– Ни жена, ни собака, ни соседи?

– Я один живу.

– Вот так перспектива…

– Прошу тебя… Отвези меня к себе. И тогда я соображу…

– Мой муж рассердится.

– Он поймет. Я все объясню ему, и он поймет.

Молчание. Вдруг Измаил спросил:

– Ты замужем?

– Нет.

Двигатель урчал на холостом ходу. Одинокий светофор бесшумно мигал желтым огнем. Потом она сказала, хрен с ним со всем, и завела мотор.

– Куда мы едем?

Всю дорогу она молчала. Через полчаса они приехали в незнакомый ему квартал; в это время суток им долго пришлось искать парковочное место.

Кабаненок зевнул и потрусил к деревьям, всегда служившим надежным убежищем от человеческих причуд. Зайдя в лесок, уже в отдалении от гольф-поля, он позвал, мама? как всегда, чтобы проверить, не проснулась ли она наконец, по прошествии многих дней, и… Потом он снова принялся разрабатывать безумную идею о стреле времени. Он еще не продумал все детали, но ему хотелось поговорить об этом с Ранном.

– Завернись в одеяло, а то тебя заберут за нарушение общественного порядка.

Хотя было уже три часа ночи, в этом дурном сне все казалось возможным. Они молча прошагали добрых десять минут: он шел босиком, свободной рукой поддерживая одеяло и пряча мешок с физраствором. И матерился всякий раз, когда наступал на камушек. И ему казалось, что наполовину откушенный месяц прячет ехидную ухмылку.

Когда незнакомка открыла дверь и включила свет, он оказался в относительно чистой и прибранной квартире. Женщина сказала, дай я схожу помою руки и посмотрю, что можно с этим сделать.

Кусочком ваты она с опаской вытащила из его вены канюлю с иглой, через которую поступал физраствор. Отодрала весь пластырь. И приказала, приложи к ранке марлю и держи покрепче минут пять.

– Чем?

– Как это чем, другой рукой!

– У тебя очень ловко получилось.

– Если кровоточить не будет, считай, что легко отделался.

– Я тебе очень благодарен, правда.

Он потряс головой и улыбнулся. Она убрала его палец, наложила на руку марлевую повязку, приклеила пластырь.

– Еще не прошло пять минут.

– Но ты вроде все еще жив, нет?

– Похоже, что да. Ты настоящий доктор.

– Если бы я тебе объяснила…

– Объясни.

Но вместо этого она отправила его в душ со словами, ни в коем случае не мочи повязку. Мойся с высоко поднятой рукой.

– Может быть, разумнее было сначала помыться, а потом…

– Давай разводи критику, неблагодарный.

Измаил заткнулся и отправился в душ впервые за неизвестно сколько дней. Когда он выключил воду и отодвинул шторку, женщина стояла в ванной с полотенцем в руках.

– Как тебя зовут? – еще раз спросила она.

– Не знаю. – Он старательно тер себя полотенцем. И, глядя ей в глаза, ответил: – Наверное, Измаил.

– Ты на самом деле не помнишь…

Здоровой рукой он принялся энергично сушить волосы. Женщина продолжала:

– А вдруг ты убийца?

– Не думаю; скорее всего, нет.

Измаил повесил полотенце на вешалку. Обнаженный и печальный, он попросил, помоги мне разузнать, что со мной случилось.

– Для начала нужно подыскать тебе одежду. Чтобы ты не расхаживал в чем мать родила…

Женщина дала Измаилу халат, и тот его надел. Роста она была высокого, но халат оказался ему маловат. И рукава коротки.

– Денег у меня нет, и мне нечем тебе отплатить.

– Что-нибудь придумаем, не беспокойся. – Она посмотрела ему в глаза. – Откуда мне знать, что ты не обманщик?

– У меня ступни в кровь стерты. Я весь в синяках, и…

– Это ничего не доказывает. А вдруг это все розыгрыш, сейчас обнаружатся скрытые камеры и окажется, что меня развели как лохушку?

– Что еще я могу…

– У тебя есть подруга?

Молчание. Измаил застегнул халат, вернулся в гостиную и растерянно сел на стул. И тут увидел, как живое, лицо негодующей старой дамы. Не стерпел и расплакался.

– Какого черта ты разревелся?

– Не знаю.

Он чуть не признался, я вижу лицо этой дамы. А она бы сказала, какой такой дамы? А он что? Она повторила бы, что это за дама такая. А он бы сказал, сам не знаю, что говорю, в такую передрягу я вляпался.

Измаил чувствовал, что сболтнул лишнего. И чтобы выйти из положения, объяснил, мне рассказали, что я попал в аварию; ударился головой и вообще чуть не разбился. Но сообщили мне об этом те, кто обманывал меня, делая вид, что они… Я совсем сбит с толку.

Женщина встала, осмотрела его лысоватую голову и села на место со словами, я ничего необычного не вижу: ни синяков, ни шрамов. Кажется, не о чем беспокоиться.

– А как же это? – спросил он, задирая халат, чтобы показать огромный синяк на правой ляжке.

– Пустяки. Если перелома нет, до свадьбы заживет.

Однако на всякий случай она провела двумя пальцами по посиневшей коже.

– Так больно?

– Нет. Ты в этом что-нибудь понимаешь?

– Абсолютно ничего.

Измаил обеспокоенно прикрыл ногу халатом.

– У тебя есть мужская одежда?

– Нет. Сейчас дам тебе одеяло, и можешь ложиться на диване. Я с ног валюсь. И только попробуй задушить меня во сне – убью на месте. Ясно?

– Как ясный день. Благодарю тебя, самаритянка.

– Не обзывайся.

– Это комплимент. – Она уже выходила из гостиной, когда он спросил: – Скажи, а как тебя зовут?

Она обернулась и совершенно серьезно сказала, я забыла свое имя.

– Ну что ты, скажи…

– Хорошо. Сделаю так же, как ты. Зовите меня Марлен Дитрих.

– Доброй ночи тебе, Марлен Дитрих, и большое спасибо. Кстати, а телефон у тебя есть?

– Послушай, раз ты не хочешь идти в полицию, значит у тебя есть на то причины? – Томительное молчание. – Так?

Она вышла из столовой и тут же вернулась с одеялом.

– Ну да.

– Что да?

– У меня есть на то причины.

– Тогда не звони никому, тупая голова!

– А что?

– Все тебе нужно разжевывать.

– Просто есть один человек, и она, наверное, беспокоится, и…

– Все ясно, женщина. Твоя жена?

– Как тебе сказать… Нет.

– Тогда и звонить нечего. Ни жене, ни любовнице – никому.

– Одного я не могу понять…

– Слушаю тебя, – с долей раздражения выдохнула Марлен Дитрих.

– Как мне позволили сбежать из больницы?

– Но ты же сам говоришь, что никакая это была не больница!

– Не важно. Почему…

– Не знаю. Поговорим об этом завтра?

– Просто…

– Послушай… Я вымоталась до предела, меня уволили. – И осуждающе добавила: – Ты сам-то не устал?

– Устал.

– Тогда ложись спать, а завтра мне обо всем расскажешь.

Она вышла из столовой. Потом снова заглянула к нему:

– Бритвы у меня нет.

– Да я и сам не прочь отпустить бороду.

* * *

Весело зазвенел колокольчик; открылась дверь, и вошел парень, растерянно оглядываясь по сторонам. Своему напарнику он сделал знак, чтобы тот подождал снаружи. Он снял кепку, и Лео, которая раскладывала по местам коробочки с катушками разноцветных ниток, сказала, добрый день, чем я могу вам помочь.

– Здравствуйте; есть здесь кто-нибудь по имени Лео?

Хозяйка галантереи испуганно выглянула из-за занавески и спросила, а что здесь происходит?

– Это я, – сказала немного встревоженная Лео, осторожно ставя коробку на прилавок.

Вошедший раскрыл чемоданчик и достал из него удостоверение личности. Посмотрел на нее и кивнул, да, несомненно.

– Да, это я. А в чем дело?

Парень повернулся к двери; под звон веселого колокольчика вошел напарник и поздоровался; но никто ему не ответил. Тут первый полицейский положил карточку на прилавок. На фотографии Измаил казался моложе, но это был он.

– Будьте любезны, переверните карточку, – попросил лейтенант.

Лео послушалась. Пластиковая обложка была чуть надорвана; казалось, ее кто-то покусал. Под обложкой была фотография Лео, на которой мелким почерком было подписано: «Лео из галантереи „Изумруд“».

– Что-то случилось?

– Вы знакомы с этим мужчиной?

– Да, но не знаю, откуда у него моя фотография.

Она оглянулась на хозяйку, которая немедленно сделала вид, что пристально рассматривает пятно на потолке, появившееся лет двадцать назад.

– Вам известно его местонахождение?

Молчание. Внезапная тоска. Глядя на карточку, Лео испуганно проговорила, уже несколько дней от него нет никаких вестей.

– Он стал участником автокатастрофы, – пояснил один из них.

– В каком смысле «участником»? – невольно вскричала она.

– Пока не установлено. Но это удостоверение мы обнаружили на месте аварии.

– Какой аварии, боже мой?

– Она произошла несколько дней назад в окрестностях города Ла-Гаррига[32]. – Он помахал в воздухе карточкой. – Возможно, что в автокатастрофе он погиб.

– И вы только сейчас удосужились нам об этом сообщить? – взорвалась хозяйка галантереи.

– Документ был обнаружен вчера в процессе повторного осмотра места происшествия.

– Но что с ним случилось?

– Установить… личность потерпевшего пока не удалось.

– Но вот же фотография, господи боже ты мой!!! – возмутилась хозяйка, чувствуя, что Лео уже на грани обморока.

– Из-за ожогов и ран потерпевший изувечен до неузнаваемости. Мне очень жаль.

– Нет, нет, – глухо и отчаянно простонала Лео, – не может быть, снова, только не это…

– Простите, сеньора, в каком смысле «снова»? – удивился полицейский.

Вместо ответа Лео медленно сползла на пол, как будто собиралась подобрать выпавшую у нее из рук катушку желтых ниток; и водопадом загрохотали все остальные катушки.

– Девочка моя!

– Сеньора! – И, шепотом, напарнику: – Вызови «скорую».

Закатив глаза, Лео летела в черную дыру, затягивающую ее, и повторяла, как литанию к Страждущей Матери, не может быть, снова, только не это… Не может быть, снова, только не это… Она глядела в одну точку, как Скорбящая Дева Мария. И, потеряв связь с реальностью, умолкла.

* * *

Измаил уже полтора дня жил у Марлен Дитрих; с большой изобретательностью она где-то откопала для него нижнее белье, рубашку (слишком просторную) и брюки (узковатые), носки (слишком тоненькие) и ботинки (в самый раз), а в придачу явилась с просьбой: вот тебе тетрадка; записывай в нее все, что вспомнишь. И с вопросом: откуда мне знать, не обманываешь ли ты меня?

– Зачем мне тебя обманывать? Какой в этом прок?

– Чтобы пожить как король.

– Прямо в этой трущобе?

– Слушай, ты, – внезапно взорвалась Марлен, – не нравится – отправляйся на все четыре стороны! – И продолжала сердито: – Дурак чертов со своей трущобой…

– Прости, прости… Я просто нервничаю, и…

– Я тоже нервничаю. Если выясню, что ты меня обманываешь, убью.

– Да пожалуйста. Только я тебе не вру; могу поклясться.

– Я должна тебе верить, что ты спасаешься от страшных людей?

– Думаю, да. А то зачем они меня обманывали и говорили, что я в больнице? Зачем им нужно знать, что произошло? Почему они не обратились в полицию и вообще вели себя не так, как принято после аварии? А вдруг они все это сочинили? Я думал, они полицейские, но сейчас ума не приложу, кто они такие.

– Они тебя еще не забыли.

– В каком смысле?

– Если ты ничего не приврал, сейчас они за тобой охотятся.

– Бовари и Живаго…

– Кто это такие?

– Врачи. Ну или бог знает кто.

– Тогда запиши это в тетрадке.

Измаил коснулся ручкой еще чистого листа раскрытой тетради, лежащей на столе. Но ничего не написал, как будто в забытьи. А может, у него не хватало духу. Она отобрала у него ручку и написала: «Бавари» и «Живага». И подняла голову:

– Это что, как из фильма «Доктор Живаго»?

– Без понятия.

– Если у тебя в памяти всплывают имена, значит ты что-то помнишь.

– Да… Со вчерашнего дня я их, видимо, еще не забыл.

– Ты знаешь, где живешь. Спорим?

– Не знаю, – соврал он.

– Да знаешь, конечно. А с женой поругался.

– Исключено. Я один живу.

– Так я тебе и поверила.

– Один как сыч.

И чтобы перевести разговор на другую тему, сказал, как мне тебя отблагодарить за помощь? И они решили, что поговорят об этом. И что она купит ему недостающую одежду, но только пойдет в магазин вместе с ним, чтобы не ошибиться…

– Прости, что мне нечем тебе отплатить.

– Пока что я рулю, чувак…

– Ну да…

– Пока у меня деньги не кончились.

– А…

– И нам нужно принять решения.

– Послушай: насчет денег…

– Так, решения. – Несколько театральным жестом она указала на него и заявила, давай покончим с этим раз и навсегда: как насчет полиции? Да или нет?

– Мы же договорились, что в полицию не пойдем.

– Тема закрыта; что дальше?

Наступило слегка неловкое молчание. Потом она проговорила вполголоса, я хочу, чтобы ты знал, что я ни в коем случае не собираюсь обращаться в полицию или иметь дело с чем-то на нее похожим. Уяснил? Пойдешь в полицию – забудь, что мы знакомы.

– Но мы же только что решили, что ничего общего с полицией иметь не хотим!

– Кстати, тем лучше для тебя. Ведь если бы тебе только вздумалось сказать мне, что ты собрался в полицию…

– Чего?

– Убила бы на месте. Не знаю, верить ли тебе, но уж насчет того, что ты толком не знаешь, кто ты такой… Такого быть не может. И что не знаешь, куда девал ключи от дома…

Измаил пожал плечами. Поправлять он ее не стал, на всякий случай. Или, может быть, от усталости.

– Как-то я сомневаюсь, что ты совсем ничего не помнишь об аварии, если ты вообще в нее попал.

– Думай что хочешь. Мне врачи сказали, что была авария. Но все, что с этим связано, для меня как в тумане.

– Я бы все помнила, если бы…

– А ты-то откуда знаешь – ты ж никогда не попадала в автокатастрофу.

– А ты-то откуда знаешь… – передразнила его Марлен. – А если окажешься уголовником, ступай на все четыре стороны, я с тобой не знакома, и ты меня забудь.

– Отлично.

– Поклянись.

– Клянусь тебе, Марлен.

– А если ты нормальный парень, потом поможешь мне. На работу меня возьмешь.

– Я не могу нанять…

– Да господи, ну найдешь мне работу, если сможешь.

– О’кей, Марлен. Ты хорошая женщина.

Несколько часов спустя они начали фантазировать:

– А что, если мы съездим на разведку к этой липовой больнице?

– Прекрасная идея; но соваться туда опасно.

– Твою машину они узнать не могут. Да и тебя тоже. А я буду с усами, в темных очках и с поднятым воротником.

– Ну ты загнул! Это же не кино, а жизнь.

– Как-то все это странно, – сказал Измаил.

– Да уж, загадочно, – отозвалась Марлен. – Оп – и потерял память, скажите мне, кто я такой, ради бога…

– Это не совсем так. Просто все, что связано с автокатастрофой, как будто в густом тумане…

– Что-то ты, видимо, хочешь утаить…

Загадочно помолчав, она подошла к нему лицом к лицу, посмотрела ему в глаза и сказала, откуда мне знать, что ты не водишь меня за нос?

– Я?

– Ты.

– Какая мне в этом выгода? Ты что, богачка? Думаешь, украду твои миллионы?

– Еще посмейся.

– Нет, прости, я не хотел… Я тебе очень благодарен за гостеприимство.

– Но не ответил на вопрос.

– Я знаю.

– Ты мне морочишь голову, права я или нет? – настаивала Марлен.

– Нет. И все же… – Последовало молчание, прозвучавшее несколько драматично. – Спасибо тебе большое за…

– Только не говори, что ты меня отблагодаришь, потому что предыдущего чувака, который мне стал нести такую околесицу, я с лестницы спустила.

– Ты представляешь, только хотел сказать.

Два недоверчивых и чужих друг другу человека стояли над почти чистым листом бумаги, на котором до сих пор им удалось написать только… всего ничего: «Бавари» и «Живага».

* * *

Марлен, которую на самом деле звали не Марлен, впервые вышла на улицу в сопровождении Измаила, которого на самом деле, скорее всего, звали Измаилом. Вид у этой пары был незаурядный. Женщина обладала властным взглядом и двигалась решительно. Мужчина, какой-то нервный, худой, практически невидимый, как будто ему хотелось спрятаться за женщиной, шел, опустив слишком широко раскрытые, как будто постоянно испуганные глаза; брюки были ему тесноваты, но это почти не замечалось под курткой, купленной несколько часов назад. Им казалось, что все на них смотрят и говорят, вон идет безбашенная официантка, которую выгнали с работы за тяжелый характер, а рядом с ней хлюпик, похожий на едва отдышавшуюся жертву кораблекрушения, и глаза у него бегают, как у недоверчивого кролика. Внезапно она остановилась и сказала, послушай, если тебе пришло в голову назвать совершенно незнакомого тебе типа Живаго, это значит, что ты помешан на кино. Правильно?

– Не знаю.

– А женщину как звали, ты сказал?

– Мадам Бовари.

– Это, по-моему, тоже из фильма.

– Не знаю, просто вертелось у меня в голове.

– Значит, она мадам, эта тетка? То есть, сказать прямо, хозяйка публичного дома? Есть у меня знакомая…

– Нет, – перебил ее Измаил, – это дама, которая… Очень длинная история.

– Так, кое-что ты помнишь. – Она резко остановилась. – Правда?

– Да. Не понимаю, зачем ты так хочешь выяснить, помню я что-либо или не помню.

– Ну как. У тебя просто вид такой потерянный, что…

– Это книги. Все, что я упоминал, – это названия романов. Почему ты мне все время повторяешь, что я ничего не помню?

– Я знаю, куда нам надо, – приосанилась Марлен и, подобно знаменитому полководцу, провозгласила: – Вперед!

* * *

Сотрудница библиотеки предположила, что имена Бовари и Живаго знакомы Марлен потому, что это герои книг. Бовари – это героиня романа…

– Знаю, знаю, – перебила Марлен. – Даже не романа, а фильма, правда?

– Как скажете, – пожала плечами библиотекарь.

– А Измаил? – подмигнула Измаилу Марлен.

– Честно говоря, не могу сказать точно. Но это имя мне знакомо. Если хотите, я поищу…

Марлен подтолкнула Измаила локтем, как будто библиотекарь внезапно растворилась в воздухе, и обвинительным тоном, словно уличая его в постыдном пороке, заявила:

– Итак, ты любишь читать.

– М-да.

– И разбираешься в литературе и все такое.

– Ага.

– А почему ты зовешься Измаилом?

– Трудно сказать. Уточнить у родителей теперь уже невозможно.

– Думаешь, не выйдет?

– Как мне это узнать, по-твоему?

– Нет-нет; я хотела спросить, почему ты просишь звать тебя Измаилом?

– По словам врачей, оказавшихся вовсе не врачами, я сам попросил их: «Зовите меня Измаил».

– Я рада, что ты кое-что припоминаешь.

– Смотри: я помню больницу, помню, как я от них сбежал, как встретился с тобой и как ты меня едва не переехала.

– Отлично, чувак. Знаешь, чем прельстить даму.

– И помню то, что произошло давно, до автокатастрофы. Сама авария как в тумане.

Марлен смущенно улыбнулась библиотекарю, которая слушала их с раскрытым ртом:

– Вы можете себе представить, что сегодня я впервые в жизни зашла в библиотеку?

– Заходите снова, мы будем очень рады. Я чем-нибудь еще могу вам быть полезна?

– Нет, спасибо, – ответил Измаил.

– Постойте-постойте, – попросила Марлен, – а как же Измаил? Вам это имя знакомо?

– Измаил?

– Ага.

– Я уже раньше хотела вам сказать, что, скорее всего, персонажей с таким именем великое множество. – Она указала на один из залов библиотеки. – Это все романы…

– «Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад – когда именно, не важно – я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать меня, и тогда я решил сесть на корабль и поплавать немного, чтоб поглядеть на мир и с его водной стороны»[33].

Он произнес это на одном дыхании, пока библиотекарь и Марлен безмолвно обменивались недоумевающими взглядами.

– Это похоже на роман, – заметила библиотекарь. – На начало романа.

– Кáк человек, который твердит, что ничего не помнит, – обиженно заметила Марлен, уперши руки в боки, – может знать все это наизусть? А?

– «Моби Дик», – прошептал Измаил, будто сознаваясь, что совершил преступление.

– Опять какое-то кино, видишь? – сказала Марлен. И пояснила библиотекарю: – Он повернут на названиях фильмов.

– Но что же, – обратилась библиотекарь к Марлен, украдкой косясь на Измаила, – что с ним не так? Что происходит?

– Да ничего… Человек он рассеянный… И зануда… И у него депресняк… – Она любезно улыбнулась. – Большое спасибо за помощь. – И на всякий случай добавила: – Никогда не выходите замуж за пессимиста.

– Я хотела сказать, что «Моби Дик» – это роман…

– Спасибо, девушка, вы нам очень помогли, но мы уже уходим.

С этими словами Марлен потащила упиравшегося Измаила к выходу.

– Германа Мелвилла! – донеслись до них слова библиотекаря.

– Слышу, слышу. – И, обернувшись к Измаилу, рассерженно спросила: – Это всё фильмы, правда? – как будто отчитывала провинившегося шалуна. – Ты режиссер?

– Это не фильмы, это романы, – сказал Измаил. – «Моби Дик» – это роман, и рассказчика в нем зовут Измаил.

Они остановились у входа в библиотеку и никому не давали пройти.

– Бавари – это тоже книга?

– Тебе библиотекарь только что сказала. «Мадам Бовари».

– Ты писатель?

– Нет.

– А если не писатель, тогда кто?

– Я люблю читать.

– Я тоже люблю читать.

– Как интересно.

– А ты что думаешь, не люблю?

– Сколько книг ты читаешь в год?

– Не знаю. Пару-тройку; иногда ни одной. Бывает, читаю. Но очень скоро устаю.

– Мне тоже приходилось пинать мяч, но я же не футболист.

– Ты помнишь, где, когда и с кем?

– Я просто пример привожу.

– Ты помнишь, что такое футбол?

– Да. Кстати, может, я и футболист.

– Не футболист. Даже и не думай.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что видела тебя без прикрас, и ты хлюпик…

– Эх…

– И вдобавок староват.

– Да, но…

– Если ты футболист, то я Марлен Дитрих.

– Хорошо… Ты и есть Марлен Дитрих.

– Ты меня понял.

– Тебя не так зовут? – съехидничал он. – Ты тоже свое настоящее имя забыла?

Тут они наконец перестали блокировать проход в библиотеку, вышли на улицу и остановились там, где четверо или пятеро читателей устроили перекур. Тогда Марлен прикрыла глаза и нежным гортанным голосом запела Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne und steht sie noch davor[34].

– С ума сойти, какой у тебя голос… Очень редкий.

Он взял ее под руку и тут же отпустил, сообразив, что делает. И чтобы скрыть замешательство, добавил, выходит, ты говоришь по-немецки.

– Нет, просто повторяю за Дитрих. Я даже не знаю, про что эта песня. Знаю, что про любовь.

– Значит, кое-что ты понимаешь.

– В подробности не вникала. Все песни про любовь похожи друг на друга.

Они помолчали, напряженно глядя в разные стороны.

– Это история о том, как кто-то ждет кого-то у ворот военной казармы, где когда-то всю ночь светил фонарь и, наверное, светит до сих пор. Ты замечательно поешь.

– Работа такая.

– Ничего себе. А я-то думал, ты официантка.

– Бывало, приходилось и на стол накрыть. Но я певица. Была певицей.

– У тебя изумительный голос.

Тут Измаил впервые увидел улыбку на лице Марлен.

* * *

Придя домой, она достала тетрадку и записала: тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика; ты любишь книги; ты не футболист.

– Да, мы зашли в тупик.

А Марлен широко раскрыла глаза, как будто ее осенило:

– Постой! Ты понимаешь по-немецки!

– Да так, чуть-чуть.

– Чуть-чуть? Ты же минуту назад мне перевел всю песню!

– Ну да. В общих чертах.

Она приписала: и знаешь немецкий язык.

– Спой мне еще раз, спой, пожалуйста. – он едва не схватил ее за руку.

– Что за фокусы? – отступила она на шаг.

– Давай, хоть капельку, прошу…

Марлен перевела дыхание и, не подавая виду, что польщена, прошлась по комнате, как будто гуляя по тропинке возле заросшего парка, и гортанным голосом запела Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne und steht sie noch davor. Он замер: у фонаря, в сиянии волшебной сказки, ждала Лили Марлен. Сгущался сигаретный дым, будто взаправдашние грозовые тучи, и Ганс позвал, Лили Марлен… Та обернулась и в полумраке угадала, да, это он, и в восхищении произнесла, Ганс, я глазам не верю. Он подошел, их губы слились в исступленном поцелуе, и, оторвавшись от него, чтобы не задохнуться, она шепнула, я не сомневалась, что ты вернешься; я знала, нужно было только ждать, Ганс, чтобы ты пришел. И, глядя ей в глаза, Ганс сказал, какая ты красивая, Лили Марлен.

– Зачем ты зовешь меня Лили Марлен?

– Не знаю. Ты не хочешь, чтобы тебя так звали?

– Хочу. Но хватит и Лили.

На том и порешили, и снова целовались до бесконечности долго, даже, наверное, пропуская мимо ушей грубоватые насмешки умирающих от зависти товарищей Ганса. А может, и не слышно было ничего; они не могли бы разобрать ни звука, сосредоточив все чувства в непрестанном поцелуе.

– Чем дальше меня уносила судьба, – бормотал Ганс, немного отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза, – тем ближе ты была ко мне.

– А я каждый вечер ждала тебя здесь, под фонарем.

– Тебе было не страшно?

– Страшно? Чего же тут бояться?

– Жутко в потемках.

– Под фонарем всегда светло. И мотыльки со мной.

– Какие мотыльки?

– Сумеречные бабочки.

– Откуда ты взяла такое название?

– Слышала. Я деревенская.

– Я тоже. Но не знал…

– Любимый, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Конечно, говори.

– Я жду ребенка.

– Вот так штука.

Молчание настолько сгустилось, что крылья нескольких встревоженных насекомых опалило пламя фонаря.

– Что такое? – спросила Лили.

– Просто я… Как…

– Как здорово, правда?

– Да-да. Гм… Ты уверена?

– Совершенно уверена.

– И… это точно… от меня?

– Да как ты!.. – Внезапная вспышка гнева озарила лицо Лили, преобразив ее в королеву сумеречных бабочек. – За кого ты меня принимаешь?

– Нет-нет… Я хотел… То есть я не хотел… Откуда мне знать!

– Известно откуда, – ответила она сухо, даже сердито.

– Ведь мы один только раз… Один раз, правда?

– Сам думай. Я-то не забыла.

Ганс хорошенько присмотрелся к своей ненаглядной Лили Марлен и заметил, вот те на, сразу и не поймешь, чтó в ней не так. Может, располнела? Или постарела и усохла?

– Ты рад? – беспощадно приставала она.

– Рад до безумия. Но нам надо решить, что теперь делать.

– А что тут сделаешь?

– Пойдем отсюда, – попросил Ганс.

– Ко мне домой?

– К тебе, конечно. Ко мне нельзя, вдруг они там ищут меня, – пояснил Измаил. И в качестве аргумента добавил: – Мне что-то зябко.

– Хорошо, пойдем, – сказала Марлен.

Придя домой, они записали в тетрадке: ты знаешь немецкий язык; тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика.

– Моби Дика.

– Тебе виднее. А еще ты любишь книги. И ты не футболист.

– Да, ситуация тупиковая.

А Лили, вырвавшись из объятий Ганса, из круга света под фонарем, стремглав пустилась бежать по заросшему парку напротив казармы. В слезах проклиная предателя, она присела на скамью, где они с Гансом когда-то признались друг другу в любви. Уже стемнело, и, горько рыдая, трепеща с головы до ног, она не расслышала, как кто-то рядом спросил, что с тобой, девочка, что такое? – так бесконечна была ее печаль.

– Что с тобой, девочка? – снова раздался голос. – Что случилось? – продолжал он.

Вместо того чтобы замереть от испуга, она перестала плакать, высморкалась в платочек, лежавший в кармане ее широкой юбки, и ответила, все в порядке, все у меня в порядке. Сказала – и встревоженно привстала, глядя во тьму, откуда доносился голос. В потемках виднелась почти неподвижная серая тень. Незнакомец продолжал, не бойся, я тебя не обижу. Если хочешь, уйду. Девушка отвечала, уходите, ради бога, уйдите! Тогда Измаил поднялся со скамейки, и со словами ауф видерзейн отправился восвояси, в изумлении оттого, что именно сегодня впервые в жизни, насколько он мог вспомнить, его растрогало горе чужого человека, незнакомой девушки, чье сердце, казалось, готово было разорваться от несчастной любви. Он дошел до пруда в центре парка и в тусклом свете фонаря разглядел испуганные глаза существа, пришедшего напиться воды и застывшего от страха. Это был более или менее упитанный кабанчик, без единой полоски, а глядел он сиротливо, будто заблудился. Оба уставились друг на друга и застыли на месте: по всей видимости, необходимо было вычислить относительные преимущества нападения или бегства. Поразмыслив, кабан хрюкнул, принял решение тихо ретироваться и галопом поскакал прочь – вероятно, на поиски приятелей. Вода понемногу текла по нагроможденным в середине пруда камням, и Измаил подумал, какое счастье быть рыбой, ведь рыбам глубоко плевать, куда плыть, и их не беспокоят ни огрехи памяти, ни полное неведение относительно того, кто они есть на самом деле, где живут, с кем, если это вообще случается, вступают в интимные связи и не убили ли они ненароком кого-нибудь. Или не приходилось ли им быть сообщниками в убийстве. Господи боже. Или не собирается ли их сожрать какая-нибудь рыба покрупнее. А он расстроился, когда услышал, что девушка плачет и не одному ему плохо. Вот тут-то Измаил, похоже, и проснулся. Вокруг было темно. По запаху он понял, что находится в квартире у Марлен. И поглядел на миниатюрные женские часы, подаренные ему хозяйкой квартиры. Было три часа ночи. Он встал и включил настольную лампу. На соседней кровати спала Марлен; а может, и притворялась. Он был бы рад залезть к ней в постель, обнять ее и прошептать, я одинок и не знаю, куда мне деваться. Впрочем, эта женщина, спит она или бодрствует, и так об этом знает. Да простит меня Лео.

– А почему ты Лео не звонишь? – вдруг спросила Марлен.

– Не знаю… Не хотелось ее впутывать…

– Эта Лео вообще существует?

– А ты как думаешь?

– Ничего я не думаю. – Она протяжно зевнула и сказала, мне надоело терпеть у себя дома какого-то чужого мужика, который несет странную чепуху и втягивает меня в свои проблемы.

Измаил встал и сказал, хорошо. Я пошел. Спасибо, что приютила. И между прочим, я ни в чем не виноват.

– Ты о чем?

– Ни о чем, о своем. – Он помолчал и сказал, я ее не убивал.

– Ой-ё-ёй… – Она указала на стул: – Сядь, посиди.

Занятная картина: терапевт в постели, полураздетая, как будто пациентка, а рядом больной сидит на пугающе хлипком стуле. И после продолжительного молчания психиатр задает вопрос, в каком смысле ты не виноват? В чем ты не виноват? Кого ты не убивал?

– Я ни в чем не виноват.

Молчание. Марлен опять устроилась в постели и зевает.

– Совсем ты с катушек съехал, приятель.

– Не важно.

Она села на кровати, потом снова встала, прислонилась к стене, открыла рот, передумала и покачала головой, вздохнула и подошла к Измаилу, уперев руки в боки. Примерно в этом порядке. Измаил понял, что необходимо действовать, и объявил, я ничего дурного не делал.

– Слушай, парень, я спать хочу – умираю. А если что, вали отсюда: не хочу иметь дело с убийцей.

– Я же сказал, что ни в чем не виноват!

– Спокойной ночи, котик.

Измаил почти до рассвета не смыкал глаз.

* * *

С утра пораньше Измаил улучил момент, когда Марлен ушла в душ, и бесшумно выскользнул из дома. До чего же было холодно. Отойдя на безопасное расстояние, он начал искать телефонную будку. Найти ее оказалось сложнее, чем ему представлялось: казалось, их снесли все без остатка. Измаил достал из кармана мелочь, не имея понятия, сколько понадобится монет. Ему уже много лет не доводилось звонить из телефона-автомата. Закрыв дверь стеклянной клетки, он огляделся по сторонам: прохожие с интересом наблюдали за подозрительным типом, который время от времени притворяется беспамятным и выглядит как привидение. По крайней мере, в будке было не так промозгло, как снаружи. Он пожал плечами и тут понял, что никто на него не смотрит: у страха глаза велики. Он опустил монетку в щель и набрал несколько цифр. Нет, положи трубку, возьми монетку. Успокойся и давай еще раз. Он достал из кармана бумажку и посмотрел на нее. Рука дрожала. Второй раунд. Монета опущена в щель, в трубке раздался гудок, набираем девять цифр. Где-то далеко – или совсем рядом – кто-то тут же ответил «алло». Голос был женский.

– Алло? – откликнулся Измаил, чтобы выиграть время, краем глаза наблюдая за равнодушными к нему прохожими.

– Да, я слушаю. Кто говорит? – осведомилась женщина неизвестно откуда.

– Да-да… – И после чересчур затянувшейся паузы: – Это я, Измаил.

– Как вы сказали? А? Кто ты такой, я не поняла?

Это была вовсе не Лео, взволнованная до крайности или вне себя от ярости. Это была хозяйка галантерейного магазина. Он помолчал несколько долгих секунд и повторил, это я, Измаил.

Молчание в трубке приняло еще более угрожающий характер, и Измаил переспросил:

– Вы меня слышите?

Женщина еще отчетливее задышала в трубку и хриплым голосом переспросила: Измаил, говоришь?

– Да. Можно Лео к телефону?

– Тебя тут уже все похоронили!..

– Меня?

Молчание. Оправдываться в том, что не умирал, Измаилу еще не приходилось. Он не знал, что сказать.

– И полиция тебя разыскивает.

– Как?

Все стихло. Из-за стенок аквариума доносился монотонный гул.

– Что им от меня нужно?

– Да уж не знаю. Но домой к тебе они наведывались, взломали дверь на глазах соседа со второго этажа и все перерыли.

– Господи, это какая-то ошибка…

– Мне нужно идти. Я не хочу вести все эти разговоры…

За стенками аквариума шли куда-то люди, а он внутри бесшумно открывал и закрывал рот, как рыбка с красными плавниками и светлым хвостом. Ничего у него больше не выходило, кроме замечательных пузырьков на потолке аквариума, пока он неимоверным усилием воли не выдавил из себя:

– Лео… Дайте мне только поговорить с Лео… Позовите ее к телефону, будьте так любезны…

– Не буду.

– Но почему?

– Потому что полиция считает тебя возможным соучастником убийства.

– Да это же чушь! – вскричал он.

Женщина засопела еще громче. И ничего не сказала. А когда аквариумная рыбка с красными плавниками попыталась настоять на своем, прошу вас, умоляю, позвольте мне поговорить с Лео, чтоб она знала, что я не умер… хозяйка галантереи отключилась.

Измаил осознал, что крепко сжимает онемевшую телефонную трубку. Он повесил ее на место и почувствовал, что его затягивает водоворот сомнений и он не понимает, куда движется. Ему даже пришло в голову, что, может быть, он и правда умер, а никто его об этом не предупредил.

– Никого я не убивал, – сообщил он проплывавшим мимо рыбкам.

Словно собираясь побить спортивный рекорд, он набрал в легкие воздуха и выскочил из аквариума: на воле было холоднее, чем в воде. И хотелось плакать… Он на минуту замешкался, пересчитывая оставшиеся монеты и складывая их в карман.

– Ну ты даешь, брат! – послышался гулкий голос откуда-то сзади. Измаил обернулся: видимо, кто-то хотел позвонить по телефону и… Нет, только не это: за ним стоял Смолосемянник.

Вытаращив глаза, тот завопил, эй, ты! А Измаил не знал, улыбаться ему или улепетывать куда глаза глядят.

– Ты что, не умер? – ошеломленно спросил Смолосемянник.

Молчание. Измаил словно в землю врос.

– Я же к тебе на похороны ходил!

– Куда?

– Вчера, ядрена вошь! – Незнакомец добродушно улыбнулся. – Ты меня, конечно, извини, но все же…

– А кто вы такой? – вполголоса спросил Измаил.

– Ты что, шутишь?

– Я? С чего бы это?

– Постой, постой. Ты ведь Измаил? Небритый, конечно, но все же Измаил, правда?

Измаил улыбнулся и покачал головой:

– Я его брат. Который живет в Швеции. А вы-то кто?

– Знакомый твоего брата. – И как будто не в силах до конца ему поверить: – Я же ходил на похороны. И все ребята с работы. То есть некоторые.

– Ну и что?

– Не видел я вас там.

Он ошеломленно покачал головой. И, не в силах сдержаться, добавил, как две капли воды!

– Да, мы близнецы. Нас трудно различить. Нам все так говорят. Да.

– Почему же вас не было на…

– Я только что приехал. – И раздраженно добавил: – Я ведь просил подождать, пока я приеду, но мне только что сообщили, – он указал на телефонную будку, – что… я опоздал.

– Что же ты не сказал…

– Смерть Измаила меня из Исландии выцепила, можешь себе представить. – Он все больше кипятился. – Покажу я им, этим типам из похоронного бюро. – Тут он вежливо осведомился: – А вас как зовут?

– Смолос.

– Знаменитый Смолосемянник?

– Вам Измаил обо мне рассказывал?

– И обо всех остальных… Но Смолосемянника трудно не запомнить.

Тут кто-то взял Измаила под руку. Он оглянулся. Ему улыбалась Марлен, мысленно кляня его на чем свет стоит. Измаил тут же сориентировался и объяснил Смолосемяннику:

– Это моя жена, она говорит только по-шведски.

И вполголоса обратился к Марлен, указывая на Смолосемянника:

– Det är det berömda Pittosporum![35]

А она, улыбаясь, ответила:

– Knulla mig, älskling…[36]

Измаил сделал вид, что слова Марлен нимало его не удивили, и сказал Смолосемяннику:

– Устрою я им взбучку, этим типам из похоронного бюро. Я ведь даже и не понял толком, от чего умер Измаил.

– Ничего себе…

– Да, он погиб, но как?

– Несчастный случай.

– Они мне даже этого не сказали. В аварию попал?

– Ну да.

– А где?

– Не знаю точно. А вам больше ничего не говорили?

– Нет. А сейчас, если позволите, меня ждут дела… Вот я им устрою.

– Мои соболезнования… А как вас зовут?

– Рамон. К вашим услугам. А ее зовут Ингрид. – Измаил вежливо откланялся. – А теперь мне пора на работу.

Смолосемянник скривил открытый рот в улыбке, не зная, что сказать. Глядя им вслед, он произнес «чао», будучи, по-видимому, чрезвычайно доволен случайным знакомством с красивой шведкой. С настоящей шведкой.

* * *

– Мне бы уйти.

– Что же ты не уходишь?

– Сейчас не могу. Придется тебе со мной еще несколько дней помучиться.

– Почему? Почему бы тебе не свалить? Ты ведь собирался уходить?

– Из ряда источников получено подтверждение того, что я мертв. И кого-то убил.

– Как? С кем ты говорил?

– Поговорить с Лео мне не удалось.

– А домой почему не идешь?

– У меня нет ключа, полиция взломала дверь и все там перерыла. Было бы самоубийством совать туда нос.

– Вот-вот, а тебя, недотепу, тут же заметут по подозрению в убийстве женщины.

– С чего ты взяла, что речь идет о женщине?

– Ты мне этим все уши прожужжал.

– Я никого не убивал. Это все выдумки полицейских.

– Ага, ты им предъявишь фотографию, где ясно видно, как ты эту даму не убиваешь. Гениально.

Марлен вышла из столовой и тут же вернулась со свертком. Измаил его развернул: сверток был битком набит новенькими полусотенными купюрами.

– Откуда они взялись?

– Лучше тебе не знать. Но раз тебя при всем при этом еще не замели, в следующий раз на охоту пойдем вместе.

– Что ж, я… Только ты о чем?

– А перед тем побуду твоим психиатром.

– К вашим услугам, доктор, – съязвил он.

– Ничего тут смешного. Отвечай коротко и ясно. Где ты познакомился с неким… – она заглянула в шпаргалку, – Смолосемянником?

– На работе, в школе.

– Выходит, ты учитель. Тогда все ясно.

– Доктор, мне ничего не ясно.

– Что же тут непонятного?

– Кому выгодно, чтобы я считался мертвым? – Он повысил голос. – Cui prodest?[37]

– Не груби.

– Я не грублю. Для кого делать вид, что я умер, выгодно?

– Понятия не имею. Поговорим о твоей жене.

– Какое тебе дело до моей жены. Нет у меня жены.

– А. – Она немного растерялась.

– Кому выгодно распускать слухи о моей смерти?

– Вот заладил. Ведь я же психиатр. Поговорим о твоей жене.

– Я же сказал, что не женат.

Неловкое молчание.

– Ну давай, парень. Это нетрудно.

– Ну хорошо, вот привяза-а-алась… Мы познакомились в тот день, когда я увидел, что у меня на рубашке не хватает двух пуговиц. Вот и все.

– В каком смысле?

– В прямом: нужны были целых две… А запасных у меня не было, ни одной несчастной пуговицы. И пришивать их я не умел. Ниток тоже не было. И ножниц, чтобы отрезать нитку, ведь эти нитки крепче, чем я думал. Тут оказалось, что когда-то в детстве мы жили по соседству. Тогда я стал наведываться в галантерею «Изумруд» под любым предлогом. Я никогда не хотел, чтобы ей было больно. Вот я и не хочу, чтобы она узнала, что я тут застрял в качестве пациента у красавицы-шведки, у которой энергии хоть отбавляй. Которая горит желанием меня вытурить, но для начала решила поиграть в психиатра.

– У тебя все?

– Не все. А еще поет грудным голосом, чрезвычайно соблазнительным. И сквернословит по-шведски.

– Не отвлекайся.

– Где ты научилась говорить по-шведски?

– Был у меня оттуда парень. Сто лет назад. Но, кроме пары-тройки непристойностей, я ничего не знаю. Уяснил? Так что не отвлекайся.

– Я и не отвлекаюсь, доктор. Все как на духу рассказываю. Зачем я здесь? Чего хотели эти граждане из липовой больницы? Что тут вообще творится?

– Что тут творится? Ну ты зараза! Ты ж сам сюда приперся в чем мать родила и на коленях умолял позволить тебе остаться!!! – Она перешла на крик. – Да или нет?

Молчание… Измаил заглянул ей в глаза.

– Ты права. Но хватит уже об этом.

Тут они замолчали надолго, глядя друг другу в глаза или мимо глаз. Каждый из них ждал, что другой заговорит. Измаил невольно стал думать обо всем, что пережил за эти дни, и старался забыть о том, что произошло с элегантной дамой, а Томеу взбесился, и я ему говорю, Томеу, ты ведь убьешь ее, а вспоминать обо всем об этом больно.

Когда прошло уже, наверное, более четверти часа, психиатр нетерпеливо вздохнула:

– О чем, интересно, ты задумался?

Измаил попытался скрыть дрожь. Перед ним стояла доктор Ингрид-Марлен с тетрадкой в руках и с видом бесконечного долготерпения.

Глядя Марлен в глаза, он сказал, не пойму, чем мы тут занимаемся.

– Расскажи мне, пожалуйста, как произошла авария, откуда ты ехал и почему боишься Бавари и того, второго, кто с ней там был.

– Это была не больница, а западня.

– Елки-палки, это-то и нужно выяснить. Чего они хотели, эти двое?

Пациент снова потер лицо руками и сказал, ничего мы так не добьемся. Врач сухо оборвала его рассуждения:

– Делай, как я сказала. Я же тебя лечу. Не сопротивляйся, сделай милость!

Тут доктор внезапно расплакалась, а Измаил встал и пошел к ней. Но Марлен подняла руку и сказала, даже не приближайся. Сиди и работай!

– Похоже, тебя вся эта история занимает больше, чем меня.

– К сожалению, так оно и есть.

– Откуда этот интерес?

– Оттуда, что я больше не хочу воровать, чтобы выжить. Это не мой стиль.

Врач и больной надолго замолчали. Они молчали до тех пор, пока Измаил не спросил, стараясь говорить именно так, как, по его мнению, должны выражаться психиатры, мне было бы очень-очень интересно узнать, на чем основано твое желание мне помочь.

– По-моему, это не твое дело. Вопросы здесь задаю я.

– Уже не ты: ответь мне на вопрос.

– Какой еще вопрос?

– Почему ты все для меня делаешь и даже воровать рискнула, если… Ты ведь меня впервые видишь…

Психиатр расправила плечи, отвела глаза и чуть слышно ответила пациенту, хочу и помогаю.

– Не могу я в это поверить. Никто просто так в лепешку не расшибается.

– Потому что ты меня спас.

– Я?

– Да. Когда мы встретились.

– Я же, скорее… надоедал тебе. – Долгая пауза. – Или нет?

– Нет. Ты помешал мне покончить жизнь самоубийством.

Врач не решалась смотреть пациенту в глаза. Все еще глядя в сторону, она сказала, хоть мы с тобой и голь перекатная, лучше жить в беде, чем в могиле гнить. Есть хочешь?

– Хочу.

– Сегодня платишь ты. Со мной живо всему научишься. А потом добьем эту мертвую даму.

– В каком смысле?

– Ни в каком. Пошли, они еще, наверное, не закрылись.

* * *

Смеркалось, и Кабаненок поднял голову, как будто следуя указаниям психиатра. По небу плыли тучи. Он хрюкнул от удовольствия, потому что день шел к закату, а до его любимой лунки оставалось пять перелетов мячика для гольфа. Он не уложился в пять прыжков, но ничуть не огорчился: быстрота и ловкость позволили ему полакомиться жирной и бесцеремонной ящерицей, которая шествовала по игровому полю без малейшего опасения, будто оголодавший вепрь был ей нипочем. Не прошло и полсекунды, как ящерка, все ее причиндалы, надежды и мечты, все ее доскональные планы на будущее, все было бесповоротно проглочено Кабаненком, который должен был признать, что найти добычу на поле для гольфа гораздо проще, чем в чаще семейного леса. А может быть, дело не в том: ведь коротко скошенный и обильно политый газон возник не сам собой, а с благословения Большой Печальной Свиньи, заступницы всех смертных. Если она, конечно, существует. Эту последнюю фразу он подумал шепотом, чтобы не вызвать гнева Большой Свиньи и не отправиться прямиком на рагу. Если рагу, конечно, существует. Был бы рядом учитель Ранн, он бы мне подсказал, как нужно об этом думать. Интересно, куда он подевался.

* * *

Сдерживая дрожь, Измаил смотрел, как Марлен слишком близко подходит к парню, стоящему за стойкой бара. И улыбается ему. Лицо бармена, безусого, тощего, нескладного, озарилось молниеносной застенчивой улыбкой, как будто в голове его мелькнула мысль о чем-то совершенно невозможном.

– А ты забавный, – шепнула она. Тут парень совладал со своей улыбкой и решил: наконец-то, говорили же мне, что с барменами все хотят замутить, ты увидишь. И вот перед ним неизвестно откуда взялась красивая зрелая женщина, и улыбается, и что-то говорит, он не понимал что, потому что мечтал, как будет расписывать друзьям, что это ничего, что бар завалящий, место ненадежное, зарплата мизерная и пашешь по десять часов в день, даже по субботам. Теперь он понял, что это просто клад, ведь тут… что? Что она сказала?

– Я говорю, ты женщин любишь? – повторила она, протягивая ему купюру, чтобы заплатить за две чашки кофе.

– Ну да, а как же.

– Сильно любишь?

Паренек усилием воли оторвался от нее, чтобы добраться до кассы; пробил чек, положил туда пятьдесят евро и, все еще озаренный улыбкой, которую никто и ничто больше не сможет стереть с его лица во веки веков, нашарил мелкие купюры и монеты, чтобы дать красавице сдачу. Тут Марлен шагнула вперед, за стойку, приблизилась к нему вплотную и шепнула, поцелуй меня, если ты не трус, и завороженный бармен поскорее захлопнул кассовый ящик, в который Измаил, следуя инструкциям, полученным по дороге в выбранный Марлен бар, вставил скрепку, чтобы тот закрылся не до конца, а теперь, не сомневаясь, что поцелуй получится затяжной, приоткрыл ящик и вытащил из него пачку денег. Бросило в дрожь: слишком просто все это было. До Измаила донесся голос Марлен, говорившей бармену, кто тебя научил так целоваться. Выходя из бара, Измаил все еще слышал, как Марлен восхищенно щебечет «ах, какой мужчина», а его так трясло, что он даже и не заметил, что шагает с купюрами в руке, пока Марлен не одернула его сердито, ты что? хочешь, чтобы на нас пальцем показывали? спрячь их в карман, дурак! А все еще перепуганный Измаил тяжело вздохнул и прошептал, я больше не буду, я больше никогда так не буду. А она прикрикнула на него, не будешь? Тогда будь добр, разберись поскорее, кто ты такой и сколько человек ты укокошил, пока сгущаются сумерки. За то время, что ты у меня гостил, мне пару раз пришлось одной такие кренделя выделывать. Причем в разных барах.

– Но ведь я… никогда…

– Откуда тебе знать. А если ты вор? Или убийца? – И вдруг сердито: – Да не оглядывайся ты, болван! Нет больше этого бара. Исчез.

– Ты понимаешь, я…

– Слушай, друг: теперь ты знаешь, что почем.

Они купили макароны, рис и куриные ножки и молча поужинали дома у Марлен. А когда снова принялись за психоанализ, он тут же сказал, хорошо, доктор, начнем.

– Что ты задумал?

Они долго сидели, не глядя друг на друга, молча, стараясь потише дышать, и тут Измаил вдруг сказал, я помню виллу, дом богатых людей, в районе Тибидабо.

– Я так и знала, ты миллионер! – внезапно оживилась доктор.

– Да нет. Меня кто-то туда привез, и впечатление у меня осталось неприятное. Всё закрывают черные тучи, и вспоминать об этом трудно. И говорить тяжело.

– Попытайся. Тебе полегчает.

И после продолжительного молчания Измаил увидел широкую спину Томеу. Они шагали по саду к дому, и он спросил, скажи, пожалуйста, на кой черт мы сюда явились, Томеу? А Томеу, не останавливаясь, крикнул, нужно кое-кому сделать одолжение, а он нам как следует заплатит.

– Да постой ты, болван! Что мы здесь делаем?

Томеу, не останавливаясь, обернулся и огрызнулся, я тебе объясню, что мы тут делаем. Мы тут опаздываем; опаздываем, черт тебя дери! И перестань называть меня по имени.

– Я хочу знать, что я должен делать. И как обращаться к даме.

– Запомни хорошенько все, что она тебе скажет. Ничего не записывай: все держи в голове. Там будет несколько цифр и буквы.

– А что это за дама?!

Томеу обернулся и снова зашагал вперед, ворча, ну и достал же ты меня, зануда, дама – это хозяйка дома, ясное дело, а кто же еще?

Измаил застыл как вкопанный и сказал, если ты мне сейчас же не объяснишь, что мы здесь делаем…

Томеу поднялся по трем ступенькам, ведущим к входной двери, и позвонил. Вместо звонка раздался благозвучный колокольный звон.

– Я ухожу, – заявил Измаил.

– Десять тысяч евро, по рукам? – сказал Томеу, не оборачиваясь. – Только запомни все цифры, которые она тебе скажет.

Тут открылась дверь, и вместо чопорного дворецкого или горничной в наколке на пороге появилась элегантная и улыбчивая дама. Пожилая, но красивая, ухоженная.

– Вы из службы перевозок? – спросила она.

– Так точно, – ответил Томеу.

– Давно вас поджидаем…

– Мадам, – сказал Измаил, – если я не ошибаюсь, вы организуете симпозиум полиглотов. Ведь так?

– Что?

Измаил протянул ей руку и представился, Измаил Кабан, к вашим услугам. По словам господина Томеу, вас может интересовать мое участие в качестве полиглота.

На лице дамы изобразилось некое замешательство; по-видимому, она понятия не имела, о чем идет речь. Потом она ответила:

– Проходите, пожалуйста, мы и так задерживаемся. А грузовик уже в пути.

– Похоже, нам есть откуда плясать! – воскликнула Марлен, несколько приободрившись.

– Я устал… У меня в голове все перепуталось…

Железным тоном психиатр проговорила, мы позвонили в дверь, раздался колокольный звон. Вы с Томеу вошли в этот дом.

В квартире Марлен понемногу темнело, и оба они надолго затихли, где-то на добрую четверть часа. Она вглядывалась в Измаила, а тот был погружен в себя, и оба они так сосредоточились, что не слышали проезжающих по улице машин. И наконец Измаил произнес, то, что я вижу… Это не имеет никакого отношения к тому… к дому…

– Да, именно к дому, – устало произнесла доктор.

Молчание. За окнами уже скрылось солнце; но их это не интересовало. Внезапно перед ним предстал испуганный взгляд пожилой дамы, она широко раскрыла глаза и тяжело дышала, глядя на него, как будто обвиняя в том, что он даже не пытался ее защитить.

– На помощь! – чуть слышно простонала она.

Измаил от изумления даже рот раскрыл.

– Да что ты творишь, Томеу?

– Не называй меня по имени! Твоя работа – слушать и запоминать все цифры, которые она тебе назовет.

– Не знаю, что за цифра вам понадобилась, – простонала сеньора.

– Хватит притворяться идиоткой, – разозлился Томеу.

– Я ничего в компьютерах не понима…

– Компьютер здесь ни при чем.

– О господи! – Женщина посмотрела на Измаила и сказала, вызовите полицию, этот человек меня убьет…

– Заткнись, старая ведьма!

Измаилу было неприятно, что Томеу обзывает даму старой ведьмой. Неловко. Да, он чувствовал себя неловко. Глаза притихшей Марлен буравили ему череп и бередили душу, сознание, а может быть, память. Она молчала. Но Томеу вконец разбушевался и заорал, нам приказали вас убить, если не скажете цифры, теперь понятно?

Сеньора разрыдалась, и когда Измаил об этом вспомнил здесь, у Марлен, он не смог сдержать нахлынувших слез. А Марлен молчала, пристально вглядываясь в него.

Жутко было видеть, как пожилая женщина плачет и не может вытереть сопли, потому что ее держат за обе руки, и всхлипывает, я не знаю, о чем вы, не знаю, о чем вы.

– Мы не хотим вас убивать, и однако, если вы сейчас же не расколетесь, приказ есть приказ.

Томеу сделал Измаилу знак, спокойно, все идет по плану. Потом обратился к женщине:

– Мы потратили уйму времени на то, чтобы вежливо и спокойно убедить вас поделиться необходимой нам информацией. Дошло? – И снисходительно добавил: – Высморкайтесь, мадам, а то смотреть противно.

Он протянул ей салфетку для чайного сервиза, чтобы она высморкалась. Женщина сердито высвободила руку, взяла салфетку и вытерлась. Бросила салфетку на пол и поглядела Измаилу в глаза. Этого взгляда, пробуравившего ему зрачки, Измаил никогда не забудет. Он не сумел удержаться и позвал врача. Марлен возникла из глубины молчания и спросила «что». Однако и этой картинкой, буравящим взглядом, Измаил делиться не стал. А старая сеньора, которую он жалел все больше, оглядела его с ног до головы и сплюнула:

– Никаких цифр у меня для вас нет, ни шифров, ни паролей. Загляните в мой ноутбук – может, там что-нибудь найдете.

Томеу мотнул головой в сторону Измаила, и тот присел к столу, поднял крышку ноутбука, нажал на кнопку и сказал, что мы за кашу заварили тут, скажи, Томеу?

– Не называй меня по имени, дурак!

– Кстати, – презрительно уточнила сеньора, которую все еще удерживал Томеу, – пароль у ноутбука «один, два, три, четыре». – Она перевела дыхание, чтобы успокоиться, и добавила: – Ищите что хотите. Вы меня с кем-то спутали.

Томеу поглядел на часы и сморщился от досады. Он злобно схватил ее за горло и задрал ее голову вверх: она широко раскрыла глаза от ужаса, едва не задыхаясь.

– Постой, постой, – запротестовал Измаил.

– А ты заткнись, сука, и занимайся своим делом, а я займусь своим! – заорал Томеу. – Уяснил?

– Я ухожу.

– Шаг только сделай, и убью.

И, сжимая шею женщины, как в тисках, придвинулся к ней ближе и прошипел:

– Мне нужен пароль от ячейки вашего мужа в Банке Труа. И нечего со мной шутки шутить.

Он все еще держал ее за горло, не позволяя ей двинуться, и от недостатка кислорода у нее изменился цвет лица.

– Оникадамевонигаварил.

– Чего? – спросил Томеу. Он разжал руку, сжимавшую ее шею, и женщина упала на пол.

– Он никогда мне его не говорил, – откашливаясь, ответила сеньора.

Она, скорее всего, не до конца осознавала, какая ей грозит опасность, поскольку, еще не успев оправиться оттого, что ее шею только что сжимали в железных тисках, проговорила, а теперь, будьте любезны, убирайтесь подальше из моего дома, поскольку я собираюсь звонить в полицию.

Семьдесят девять лет ей было, сказали им, но женщина с характером.

– Совершенно бесстрашная.

– Что? – переспросила Марлен.

– Нет-нет, прости… Это я так… Меня захлестывают мысли, и…

– Мне торопиться некуда, – сказала доктор Марлен, и Измаил увидел, что Томеу теряет голову; особенно в ту минуту, когда он схватил чайный поднос и сбросил всю посуду на пол, забрызгал ковер и все перепачкал.

– Успокойся, Томеу, – испуганно процедил он сквозь зубы.

– Заткнись и не называй меня по имени, паскуда.

Томеу сдавил пальцами шею женщины, поглядывая на Измаила, словно говоря ему, видишь, сволочь, что я из-за тебя делаю?

– Ты ее задушишь!

– Если она не расколется, можно и задушить.

Измаил вгляделся в глаза сеньоры: теперь она уже не злилась, ей стало страшно. В ее глазах читалось: ужас, смерть, конец. И когда она начала выкрикивать какие-то слова, Томеу ослабил хватку; она перевела дух и стала выговаривать какую-то фразу, на первый взгляд лишенную всякого смысла; а может быть, на непонятном языке, похожем на песнопение, и Томеу сказал, что за белиберду она несет? Казалось, она повторяет одну и ту же молитву, и Томеу хрустнул пальцами и постучал себя по лбу, чтобы учитель повнимательнее слушал, и Измаил прислушался как следует. Когда она закончила, Измаил пожал плечами, а Томеу, широко раскрыв глаза, спросил, да или нет? А Измаил жестами показал, что может быть, но все же… А Томеу, который уже был как на иголках, сказал, хватит, пошли, пора уносить ноги. А потом усадил женщину на стул, ударил ее по шее ребром ладони, и женщина тихо, плавно сползла на ковер, усеянный осколками блюдец и фарфоровых чашек, и застыла возле носика от чайника, даже не всхлипывая, посреди разгрома.

– Что ты наделал? Зачем ты ее?..

– Пошевеливайся, сматываться надо мухой.

– Но зачем, зачем ты это сделал?

– Ты не забудь все то, что она сказала.

– Да черт с ним! Ты-то зачем это сделал? Разве ты не видишь, что…

– А цифры она сказала по-французски, так ведь?

– Мне-то откуда знать?

– Это твоя работа, приятель. Если ошибешься, последуешь за мадам на кладбище.

Измаил поглядел на лежащую на полу женщину, и его охватил безмерный ужас.

– Шевелись, пора сматывать удочки, грузовик сейчас приедет. Лучше, чтобы нас никто не видел.

– Ты убийца.

– Да ну! Не гони. Жива старуха: притворяется. Когда ты все, что она тут напела, вспомнишь и мне дадут бабла, я тебе заплачу. Честное слово. Десять тысяч евро.

– Постой, постой! – Измаил указывал на лежащую на ковре жертву, не желая верить глазам своим. – Она не дышит, говорю тебе, Томеу!

– Не называй меня по имени, сучья морда.

– Ты хочешь сказать, что…

– Погнали отсюда, в машине все объясню.

– Смотри, что ты натворил! – И вне себя: – Ни на какой машине я не поеду. Я в полицию пойду.

– В машину, живо: если нас увидят ребята из службы перевозки, нам хана. Давай в машину: я тебя высажу отсюда подальше.

– Ты сел к нему в машину? – спросила психиатр Марлен.

– Не сел. Наверное, он ударил меня по голове и оглушил… Вот шрам остался, видишь? Когда я пришел в себя, мы уже гнали как сумасшедшие черт знает куда. И мне было страшно.

К тишине примешивалось прерывистое дыхание Измаила, и доктор Марлен подождала, пока он успокоится. Прошло долгое время, прежде чем она проговорила тихо и ласково, а что такое сложное ты должен был запомнить, Измаил?

* * *

В автомобиле он чувствовал себя как в аду. Небо было еще чернее, чем его мысли, и Измаил тут же вспомнил обо всем, что произошло. И простонал, ты ее без всякой нужды убил, ты меня обманул, а Томеу отвечал, а ты больной на голову, только что визитку мою во рту у нее не оставил, кретин ты хренов!

– Мы так не договаривались! Мы же ехали на долбаный симпозиум полиглотов!

– Ты думаешь, мне так хотелось ее убивать, да? Она сама виновата!

– Останови машину.

– Это был несчастный случай, уяснил?

– Я сейчас из окна выпрыгну.

Томеу лихо разогнался, чтобы заставить его выкинуть подобные идеи из головы, и включил фары дальнего света, с которыми видимость стала еще хуже. Очертания дороги и деревьев растворялись в пелене тумана.

– Ты что, хочешь, чтобы мы разбились?

Водитель молчал, колеса скользили на каждом повороте, и Измаил сказал, ты псих, ты сущий псих. Выпусти меня отсюда. Хорошо?

– Еще чего! Ты перо и бумага. И чернила. И тебе хорошо заплатят.

– Дай мне листок бумаги, я все запишу и исчезну.

– Запишешь половину, а шкуру снимут с нас обоих.

Измаил взорвался от негодования и завопил, вот дерьмо, как же я в это вляпался? После очередного самоубийственного поворота он прокричал, останови машину, не надо мне никаких денег! Хватит, стой!

С тех пор как они выехали из города, Томеу вел машину слишком быстро, рывками, весь в поту, крепко держась за руль. Вокруг уже тянулись придорожные леса, окружавшие бог знает зачем проложенное и неизвестно куда ведущее шоссе. До места встречи оставалось чуть больше получаса. И Томеу тихо, но злобно пробормотал, ничего ты сейчас писать не будешь, ни одного сраного слова, а вот доедем, тогда все и выложишь, что она тебе сказала. И вдруг заорал, уяснил?

– В этой фразе нет никакого смысла.

– Мне по барабану, какой там смысл! Ты держи ее в голове, пока не прикажут все выложить, деньги получим и свалим. И знать друг друга не знаем.

– Дерьмо, вот дерьмо… Какой же я идиот…

А Томеу орал во все горло, дошло до тебя, кретин ты хренов?

И, безуспешно пытаясь успокоиться, еще раз прокричал, ты меня слышишь или нет, кретин ты хренов?

Измаилу хотелось только плакать. Страшный сон сбылся, убийство было совершено. Теперь придется притворяться всю оставшуюся жизнь и никогда уже не спать безмятежным сном, все думая, сейчас за мной придут, сейчас за мной придут, бояться темноты, всегда бежать, бежать, Измаил-скиталец, ни минуты покоя в душе, ведь в любой момент может раздаться звонок или стук в дверь, и вот он уже выбросился из окна, даже не узнав, что побеспокоил его улыбчивый свидетель Иеговы. Не было смысла жить с таким грузом на совести. Ему не хотелось вечно убегать от самого себя. Он разрыдался и не заметил, как Томеу наехал на вепря с четырьмя прелестными детенышами, которые решили перейти во мгле через дорогу. Грохот, раздавшийся в густом тумане, разнесся по лесу, и в двух словах происшествие свелось к тому, что автомобиль сбил кабаниху и передавил всех кабанят, кроме одного, пятого, самого маленького и медлительного, который вечно за ними не поспевал и шел последним, так что приходилось говорить ему, давай, Кабаненок, не зевай, и он был все еще в кустах, вдалеке от шоссе. До смерти перепуганный скрежетом и грохотом, он подошел к матери. Она еще дышала, но остекленевшие глаза не видели Кабаненка, который говорил ей, мама, что это такое, что случилось. Вставай, пойдем купаться в лечебной грязи? Давай, мама? А тот, кричавший что есть сил тыменяслышишилинеткретинтыхренов, решил раздробить себе череп о руль, потому что в спешке и раздражении плохо пристегнул ремень безопасности. А пассажира, кретина хренова, при столкновении выбросило через лобовое стекло, потому что ему вообще было не до ремней, и, приземлившись, он не услышал, как Кабаненок подошел поближе, чтобы спросить об обещанном купании в лечебной грязи. И ничего не ответил, не до того ему было, поскольку над ним уже сгустилась тьма. Наступали сумерки. Тут послышался шум мотора быстро приближавшегося автомобиля. Кабаненок на всякий случай спрятался за деревьями, глядя и чуя, как это чудовище остановилось, из его недр вышел человек, оглядел застывших без движения людей и обматерил их, почти не уделяя внимания членам семьи Кабаненка, неподвижно лежащим на асфальте. Туман становился все плотнее и плотнее, и, помолчав немного, новоприбывший раздраженно выругался, прижал к уху какой-то плоский и темный предмет и скрылся в своей машине. Автомобиль снова затарахтел и исчез в том же направлении, откуда приехал, «мухой», как любил говорить Кабанчик Третий. А когда все стихло, Кабаненок вернулся туда, где его семейство внезапно решило уснуть, и понюхал Кабанчика Третьего, самого расторопного: тот, как всегда, не обратил на него внимания. Потом он понюхал Свинку Первую, самую рассудительную, и сказал ей, Свинка, ты спишь? А как же грязевые ванны? А, Свинка? А потом подошел к Кабанчику Второму, сладкоежке, и увидел, что тот тоже спит. Тогда Кабаненок, уже изрядно встревоженный, еще раз приблизился к Лотте и сказал ей на ушко, мама, вставай. Но Лотта даже не пошевелилась, и Кабаненок, до крайности перепуганный, прошептал ей на ухо, это рагу, мама?

* * *

На кухне воцарилось затяжное молчание. Глаза доктора Марлен блестели, и она сказала, ты все это сразу вспомнил?

– Да. Одним духом.

– Похоже, я не такой плохой доктор. Можно потянуть за одну ниточку, найти Томеу, и если мы его отыщем…

– Он умер. Как минимум, так сказала Бовари. Если ей верить.

– Черт. А сеньора? Ты помнишь, где ее дом?

– Нет. Я не знаю, куда мы ездили, хотя он так и стоит у меня перед глазами. И лицо этой женщины, когда Томеу едва ее не задушил, а она выплюнула мне в лицо, получай, in girum imus nocte[38].

– Не поняла.

– Это сказала мне сеньора. Сейчас я вспомнил, что это было. Откуда-то из глубины всплыло.

– Только что это за белиберда?

Измаил, сидевший у стола, взял тетрадку и записал в ней «in girum imus nocte».

– Знаешь, что я думаю?

– Что?

– Что эта старая дама над вами подшутила. Над Томеу и над тобой.

– Нужна недюжинная смелость…

Доктор Марлен с трудом приподнялась, как будто ей тяжелых усилий стоило встать с кресла. Поглядела через плечо Измаила на лист бумаги. Нетерпеливо перевела дыхание и проворчала, тебе не кажется, что код состоял бы из цифр?

– А мне откуда знать?

– Да еще и не разберешь ни хрена.

– Что ж ты ругаешься.

– Ты меня утомил, надоел до чертиков, только и мечтаю, что от тебя избавиться.

– Будет сделано, доктор. Раз я вас утомил, надоел до чертиков и вы только и мечтаете, что от меня избавиться… завтра с утра я отчалю.

– Отлично.

– Просто меня выбило из колеи, что я оказался соучастником убийства, – прошептал он, словно боясь, что его услышит кто-нибудь еще.

– Ясно… Я очень устала. Завтра об этом поговорим, хорошо? Пока ты не ушел.

– Спасибо, Марлен… Спасибо тебе за все, от всего сердца. Я просто хочу забыть обо всем об этом.

Марлен снова села в кресло и взяла докторскую тетрадку. Протянула руку к столу и сказала, к тому же тут не разберешь ни цифр, ни слов.

– Слова тут есть. Но общего смысла не пойму.

– Что это за язык?

– Латынь.

– Латынь? – удивилась она. – Она еще существует?

– Ну да, вот же: in girum imus nocte.

– Что же это значит?

– То, что мне велено было запомнить.

– Это цитата?

Марлен снова села за стол и с любопытством перечитала то, что написал Измаил.

– И что из этого следует?

– Без понятия.

– Поздравляю.

– Хотя, возможно, это выведет нас на след тех типов из мнимой больницы.

– Ты понимаешь по-латыни, – почти укоризненно заявила она.

– Понимаю, – признался Измаил.

– Ну так давай скажи: о чем тут речь?

– В этой фразе нет никакого смысла.

– Но скажи, что она значит, – раздраженно настаивала Марлен.

– По ночам мы встаем в круг. Или спускаемся, или проникаем в круг. А может быть, это бессмыслица. Не помешало бы заглянуть в словарь. Для полной уверенности.

– Бери любой: у меня их целая дюжина.

Все еще не двигаясь с места, Марлен зевнула и сказала, сил больше нет. Пошла я спать.

– А как же ужин?

– В холодильнике пусто. И готовить не хочется.

– Можно хлеба нарезать.

– Не хочу больше хлеба.

– И я не хочу… Веселое это занятие – играть в сыщиков.

– Не забывай, что клиент обратился ко мне, чтобы кое-что вспомнить. И не забывай, что решил уйти.

– Что ж, до завтра, и прощай навсегда. И спасибо за все, Марлен.

* * *

Измаил тоже заснул, сидя на стуле в кухне, положив голову на стол. Сначала ему снилось, что он никого не собирался убивать, даже кабанов: он хотел только сходить за хлебом. Потом, в глубоком сне, он стал рассуждать: кто-то рассказывал мне про стрелы. Это орудие убийства, и ими стреляют из лука (я точно не знаю, что это такое), нас могут ими сильно ранить, особенно если пустивший стрелу стоит недалеко. Я был свидетелем того, как матери целых семейств и взрослые самцы падали мордой в сухие листья, которыми усыпаны наши леса, и затихали навеки. А иногда их уносили люди. Хотя и непонятно, для чего они им понадобились, раз они уже умерли.

Что ж, своими глазами я этого не видел; я слышал рассказы. Об этом мне поведала мама, когда, вместо того чтобы ругать меня за рассеянность, она говорила мне, как опасно бродить по лесу в одиночестве, и рассказывала старые сказки, чтобы я стал бояться. Однако, вспоминая про стрелы, я придумал то, что называю стрелой времени. При помощи стрелы, привязанной ко времени, мы можем разглядеть в густых лесах картины давних наводнений, засух и даже пожаров. А еще я подумал, что обязательно должна существовать и другая стрела, которая заставляет нас вспоминать не то, что произошло, когда мы были маленькими беззащитными кабанятами, а то, чего мы еще не пережили. Это имело бы исключительный интерес: так я мог бы узнать, что со мной будет, когда я вырасту и буду весить килограммов сто, как взрослый вепрь (хотя Кабанчик и Свинюшка всегда говорят мне, что я до старости буду тощим как жердь, а мама сердится и велит им немедленно прекратить). Видишь, какая штука? Хотя бы для того, чтобы знать, стану ли я когда-нибудь стокилограммовым красавцем, мне хотелось бы предвидеть будущее. А еще интересно, буду ли я, как взрослые, заглядываться на самых красивых самок и думать о том, о чем говорят самцы в узком кругу, когда думают, что никто их не слышит, а я подслушиваю. Стрела будущего помогла бы мне узнать, будут ли у меня еще когда-нибудь братья и сестры. Одно досадно, тогда я не помнил бы ничего о том, что произошло, когда я был маленьким, потому что стрела времени была бы нацелена в обратную сторону. Не знаю, возможно ли это, но было бы здорово. Вот я и заблудился. Не знаю, куда забрел. Эта часть леса мне незнакома, сколько ни принюхивайся к следам. Когда я начинаю раздумывать, бродя по лесу, в конце концов я попадаю в неизвестные уголки и мне невероятно трудно понять, где я нахожусь. Если бы мама была жива, она бы объяснила, возможно ли то, что я придумал. Ведь мама знает все. Она знала все. А может быть, она бы заругала меня, потому что я теряю время на бесполезные размышления о том, что никого не интересует. А я бы заявил, что лучше думать о стрелах времени, чем не думать ни о чем. А она бы ответила, помолчи, Кабаненок, не нуди, у меня от тебя голова разболелась. И в конце концов я бы замолчал. А теперь мне нужно сообразить, куда я попал. Эта тропинка ведет под откос… Пойду по ней: это всегда надежнее, когда хочешь остаться незамеченным. И вот он видит женскую фигуру в свете фонаря и в упоении подходит ближе к свету и останавливается перед милой девушкой, которая поет, как пел и Ранн, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne, и говорит, любовь моя, Марлен, не в том печаль, что мы не знаем, что придет потом.

– Почему же, мой милый? Я хочу угадать, полюбил ли ты меня навечно.

– Я понимаю. Но никто не может знать, что будет. А мне и о прошлом трудно вспоминать.

Лили Марлен взглянула на него, достала из кармана платочек, утерла заплаканные глаза юноши и спросила, а что ты знаешь о себе?

– Что я себе не нравлюсь. Страшно быть человекоубийцей.

– Ты сегодня не в себе, мой милый.

Тут его стало знобить, он проснулся, а Марлен, или на сей раз это была Лили, растаяла во мраке. На кухне было темно. Он встал и включил свет. Он не знал, сколько времени… Часы его показывали ровно семь. Он снова сел за стол. Его тетради там уже не было. Не было вообще никаких листов бумаги. Был только один лист, вырванный из той самой тетради. На нем уверенным почерком было написано, в полицию не ходи. А если пойдешь, мы тебя убьем. А убивать мы умеем. И если шифр не подойдет, убьем. Подумай, мы могли тебя убить, пока ты спал как сурок, положив голову на стол: но этого мы делать не стали. Не ищи меня. И не гоняйся за всякой ерундой. Вот тебе деньги, чтобы ты исчез. Это тебе за труды. Сегодня вторник. До семи вечера ты должен освободить эту квартиру. Если все будет в порядке, но после семи вечера ты еще будешь здесь, мы все равно тебя убьем. Короче, пошевеливайся. А если код не сработает, готовься к смерти.

Тут он заметил пачку купюр в центре стола. Как молния, он вскочил и бросился в спальню к Марлен. От ее присутствия в этой квартире не оставалось и следа. Словно ее вовсе никогда и не существовало. Не было ни Марлен, ни Kaserne, vor dem grossen Tor, ни Lanterne, ни Knulla mig, älsking, ни прочей бессмыслицы. Ни малейшего намека на то, что в эту ванную когда-либо входила женщина. Сработано профессионально. Он долго сидел за столом, чтобы как следует осознать все то, что было написано на этой бумаге. Чтобы осознать, что он один как перст и что принять любое решение, какое бы то ни было, чрезвычайно трудно. Стало быть, она, чтоб ее… все это время комедию ломала.

Он оторвал клочок от листа с угрозами и написал на нем: in girum imus nocte. И вслух проговорил, in girum imus nocte, мы кружимся во мраке. И как ни смешно, обидней всего для него было то, что эта женщина… Как унизительно. А он попался на крючок и глазом не моргнул. Сам я кружусь во мраке. Лечу неизвестно куда. Надеясь, что правильно все запомнил. Мне страшно оттого, что я кретин, что я пошел за Томеу, как баран. Чего стоило сказать ему, не хочу, и прощай, Томеу. А он, да как это не хочешь, если ты даже не знаешь, о чем я? А я ему, да какая мне разница, Томеу, мне лишь бы в дерьме по уши не увязнуть, так что спасибо тебе, приятель; и шел бы я себе дальше спокойно в булочную, купил бы батон, вернулся бы домой и никогда не думал бы обо всем этом, ведь он и представить себе не мог, что такое придется пережить.

Измаил оторвался от бумаги и сложил свои скудные пожитки в пакет из-под хлеба. Было ясно, что пора сматываться. Он толкнул дверь на лестничную клетку, но она не поддалась. Эти люди его тут заперли. А время тянулось медленно-медленно, и он успел испугаться того, что будет, если эта идиотская фраза не сработает. Как можно быть таким кретином, связаться с этим мудаком… А время шло, и он искал отчаянных решений, например попытаться открыть единственное окно, ведущее во двор-колодец. Но и пальцем не шевельнул. В ванной было малюсенькое вентиляционное отверстие. На этом пути к бегству заканчивались. Измаил сидел взаперти в ожидании смертного приговора, надеясь на чудодейственный эффект латинской цитаты. Он принялся ходить взад-вперед по квартире: она была меньше, чем… А вдруг сеньора что-нибудь перепутала? Полузадушенная, полумертвая, она вполне могла и ошибиться… Ей было страшно, так же страшно, как и мне? Теперь я и вправду кружусь во мраке, хотя вокруг и светло. Кому пришло в голову выдумать такую фразу вместо обыкновенных, всем понятных цифр?

После всех этих мучений, таких невыносимых, что он даже забыл, как ему хочется есть, вдруг скрипнула дверь и кто-то вошел. Марлен? Он сказал это вслух, Марлен? Но дверь открыла вовсе не Марлен: это был мужчина в темных очках и в шляпе, скрывавшей его от любопытных глаз. Неизвестный захлопнул дверь, совершенно игнорируя существование Измаила, осмотрел туалет, заднюю часть маленького коридора, спальню и в конце концов остановился напротив стола. Вместо приветствия или какого угодно другого обращения к присутствующему он достал из кармана пистолет. Приладил к нему глушитель. От страха с Измаила градом лился пот.

– Я быстро, ты не волнуйся, – великодушно изрек незнакомец.

– Все, я пошел, – объявил Измаил, поднимаясь со стула, но не успел он распрямиться, как громкий голос незнакомца заставил его замереть на месте:

– Кто тебе разрешил…

– Нет-нет, я ухожу, – повторил Измаил, чтобы все было предельно ясно.

– Стоять! А не послушаешься – вгоню тебе пулю в задний проход. Предупреждаю, будет больно.

Измаил сел на место. Незваный гость наблюдал за ним молча. Потом глубоко вздохнул и посмотрел ему в глаза:

– Ты дал мне неверную комбинацию. Это издевательство. Форменное издевательство.

– Неправда. Эту комбинацию мы получили от старой дамы…

– Врешь, паскуда. Поворачивайся спиной.

– Но ведь я…

– Твоя латинская цитата на хрен не годится. Сказано тебе, поворачивайся спиной.

– Она именно так и сказала, in girum imus nocte, и больше ничего.

– И что это за белиберда?

– Мы кружимся во мраке. Как мотыльки.

– Какие еще мотыльки?

– Сумеречные бабочки. Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть, лишь бы быть поближе к свету.

– Чушь собачья, никакой замок твоей цитатой не откроешь, и за это ты получишь дырку в жопе. Пошевеливайся.

Измаил взял листок; листок дрожал, потому что он сам трепетал с головы до ног. И тут увидел.

– Стой! – вскричал он, ударяя по бумаге ладонью. – Это же палиндром! Черт возьми… палиндром…

– Какой такой паландром?

Измаил поднял палец вверх, как ученик, готовый выйти к доске.

– Можно, я возьму ручку? Мне кажется, я понял. – И взволнованно: – Можно взять ручку?

– Если ты решил меня облапошить, не забудь, что пуля всегда быстрее любого фокуса. Я бы даже сказал, что пуля проворней пера.

– In girum imus nocte, – все еще дрожа, указал на листок Измаил. И начал писать внизу, буква за буквой: et consumimur igni[39].

– Мать твою за ногу.

– Нет, – сказал Измаил оживленно, почти храбро, прослеживая пальцем от слова к слову. – И нас пожирает пламя. Нужно читать слева направо, а потом справа налево. А мы прочитали только слева направо.

И словно заученный урок, как ученик у доски, он снова прочел, in girum imus nocte et consumimur igni[40]. Черт меня дери…

– Про черта там тоже сказано?

– Да нет…

Не спрашивая разрешения, он сел на место и протянул бумагу своему будущему убийце:

– Передайте им весь этот текст от начала до конца, и все сработает, вот увидите. – И, очевидно пытаясь к нему подольститься, промычал: – До чего же хитро придумала эта женщина.

Громила взял листок и прочел строчку по слогам, словно разжевывая.

– А эта штука, идущая слева направо, а потом справа налево, называется какой-то дром?

– Палиндром. – И, не имея ни малейшей уверенности в своей правоте, авторитетно заявил: – В нем скрыта необходимая вам разгадка.

Одна за другой тянулись бесконечные, тяжелые минуты: две или три.

Измаил с радостью отдал бы все полученные деньги за то, чтобы узнать, о чем думает его собеседник.

– А если ты издеваешься?

– Убьете меня, и дело с концом. – Он ужаснулся тому, как спокойно произнес эти слова. – Прочитайте на всякий случай весь текст еще раз, чтобы не ошибиться.

– Ты что о себе возомнил?

– Ничего. Я хочу отсюда уйти… живым. А если они вас не поймут, скажите, что речь идет о мотыльках!

– О каких таких мотыльках? – устало, измученно спросил бандит.

– Сколько раз вам нужно объяснять! – рассердился ментор.

– Еще раз объясни.

– Это сумеречные бабочки, которые летают возле фонаря, тянутся к свету и сгорают.

– Теперь все ясно.

– Тогда я пошел?

– Отставить! Перепиши все как следует, без сокращений, понял? И объясни в конце про этот самый, как его, дром.

Обливаясь потом, Измаил выполнил задание под дулом пистолета, нацеленного ему в лоб; не дай бог, придет ему в голову… Эх, сбежать бы отсюда подальше. И положил листок на стол, прямо перед убийцей.

– Можешь им сообщить, что мы из нее выудили только первую часть. А вторая часть была зашифрована. Боюсь, что человек более или менее сообразительный уже давным-давно бы нашел ответ.

Громила перечитал все внимательно, не торопясь; как-то даже слишком неуверенно. И на всякий случай переспросил:

– А что это вообще за язык такой?

– О господи… Опять двадцать пять…

– Ты что, смеяться надо мной вздумал?

– Никак нет! – Он внезапно рассердился. – Латынь, сударь.

Мужчина взял бумагу и отстранился на полметра. Ирония от него ускользнула.

– По телефону объяснять замаешься.

– Хотите, передайте трубку мне, я объясню.

– Нет, приятель, ну уж нет. Не умничай.

Он отошел еще метра на два, вынул крошечный мобильник и попятился, пока не уткнулся в стену. И почти немедленно проговорил негромким голосом, оказалось, что там не хватало второй половины. Я-то при чем! До нашего профессора только сейчас дошло. Отлично. Сейчас.

Он указал на мобильник:

– Тебя к телефону. Читай, и чтоб без фокусов.

Измаил прочел латинскую цитату по буквам. Он слышал дыхание на другом конце и думал, скорее всего, меня слушает Марлен.

– Подождите минуточку, – сказала Марлен и зажала трубку рукой. Без сомнения, это была Марлен. Она с кем-то разговаривала, но слов было не слышно… Мужской голос сказал, сейчас проверим. Передайте трубку сеньору, который…

Измаил передал трубку «сеньору, который». И «сеньор, который» получил какие-то новые инструкции.

– Понятно. Жду.

«Сеньор, который» сел и уставился в потолок. Они сидели за столом друг против друга, пытаясь не смотреть друг другу в глаза. Чтобы сгладить неловкость, неизвестный сказал, молись, чтобы на этот раз все сошлось.

Одна за другой тянулись самые напряженные в жизни Измаила минуты, в целом двадцать три. Он старался не глядеть на громилу с пистолетом и вместо этого уставился на пачку денег, которые, как оказалось, еще не успел припрятать в более укромное место.

По прошествии двадцати трех минут незнакомцу позвонили по телефону. Измаила всего передернуло, как будто этим звонком его поджарили на электрическом стуле. Мужчина приложил мобильник к уху. Молчание. Прошло сто лет, и он ответил «да». И еще раз «да». На Измаила он старался не смотреть. Да, да. И положил трубку. Не глядя на Измаила, он взял револьвер и, вместо того чтобы прицелиться, выстрелить ему в лицо и покончить с ним раз и навсегда, снял глушитель и с некоторым сожалением сказал, сработало. Сработал твой сранодром; деньги твои, даем тебе три часа, чтобы очистить помещение. И с видом человека, бубнящего всем известный псалом, уселся поудобнее и зарядил, если тебе, мудила, захочется явиться с визитом в полицию, мы тебя убьем. Если в течение трех часов ты умудришься не сдвинуться с места, я лично и с особым удовольствием тебя убью. Короче, собирай манатки; мы всё как следует дезинфицируем, как будто ты здесь в эти дни вообще не появлялся. Да, кстати: гони половину тех денег, которые тебе заплатили.

– Не дам.

– Убью.

– Козел.

– Ага. Мне только половину.

– Ты сукин сын. Я буду жаловаться.

– Ха-ха, умру от смеха: пожалуйся управдому; только не в полицию: сам знаешь, что будет, если не послушаешься. И пошевеливайся: часики тикают. Рад был с тобой познакомиться.

Он встал, загребая всей пятерней ворох купюр. Подмигнул Измаилу и направился к двери.

– Я бы на твоем месте слинял отсюда поскорее. – и убрал в карман украденные деньги.

Рэкетир открыл дверь и перед уходом напомнил, тик-так, тик-так… И продолжал, еще придерживая дверь, ты, наверно, понимаешь, сколько времени мы на тебя потратили и как нам надоела твоя тупость.

Про Томеу я и не говорю: полный провал.

* * *

Когда до семи вечера оставалось полчаса, он был уже далеко от квартиры Марлен. Время от времени он нехотя оглядывался по сторонам, пытаясь разобрать, не крадется ли за ним обокравший его сукин сын со своим тик-таком, желая удостовериться, что ему, Измаилу, не заблагорассудилось посетить какой-нибудь полицейский участок или бог знает что. Проходя мимо станции, Измаил решил сесть на метро: как будто думал, что такой неожиданный ход собьет с толку преследователей. Внизу, на платформе, было очень мало народу. Тик-так его там не караулил и не мчался изо всех сил за ним по лестнице. Измаилу казалось унизительным крутить головой в поисках такого кретина, как Тик-так. Имело смысл вести себя так, будто ни Тик-так, ни предательница Марлен его совершенно не волнуют. Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, что поезд уже подъезжает к станции «Побле Сек»[41]. Измаил вышел на платформу, когда двери вагонов стали пыхтеть и закрываться, и едва вытащил застрявший в дверях свитер. Лучший в мире способ остаться незамеченным. Он подождал, пока последний вагон исчезнет во тьме туннеля. И оглянулся по сторонам: вид у немногочисленных пассажиров был не особенно кровожадный. И все же двое мужчин и одна женщина посмотрели ему в глаза, проходя мимо него к эскалатору. Слишком пристально посмотрели. Скорее всего, они узнали в нем преступника, жаждущего встречи с возлюбленной, если еще не все потеряно. Некоторые из них, особенно женщины, глядели с укоризной, подозревая, что при первой возможности он собирается сбежать куда-то на край света. А может быть, и нет. С опаской поднимаясь по лестнице, он не сдержался и пустил слезу. Кретин. Ты хотел осчастливить женщину, которую недавно полюбил, а заварил такую кашу, что расхлебывать придется всю жизнь. Сколько ночей он не спал спокойно: беглый преступник, убийца, ловящий взгляды, вздрагивающий от шороха за спиной, он все следил, не затевают ли чего прохожие, с безразличным видом глядящие в другую сторону. Как вон тот тип в плаще, который явно делает вид, будто совершенно не интересуется жизнью душегубов, вдобавок числящихся в розыске. Кошмар преследовал его. Когда вернусь к себе домой, от любого звонка в дверь начну выпрыгивать из окна во двор-колодец. Дерьмовое это существование, жить в непрестанном страхе, что вот-вот тебя накроют. Значит, настала жизнь без минуты покоя? И как, интересно, я попаду в квартиру без ключей? Вызову мастера, а он мне скажет, где вы были все это время? Или придется вызывать мастера из другого района… Жалкое, ничтожное существование. Да, я ее не убивал. Но я не смог предотвратить убийство, mea culpa[42]. И от всего сердца проклинаю сукина сына Томеу и все его вранье, на которое повелся. И проклинаю собственный идиотизм. При первой же возможности покаюсь и скажу, я, грешник, исповедуюсь тебе, Лео, что согрешил как последний дурак делом, которого вполне мог избежать, аминь. Посмотрим, простит ли она меня. А епитимьей станет ужас в сердце, поскольку, видишь, вон та женщина заметила, что я на нее гляжу, и перешла на противоположный край платформы. С этими мыслями Измаил шагал по переходу туда, где было шумно и полно пассажиров, только и ждущих удобного случая обвинить его и закричать погромче, обратите внимание на бородатого дядьку, убившего беззащитную старушку. А он ответит, это был не я, поверьте, это Томеу. Да-да, ответят они хором, поговори еще, разбойник. Что ж ты его не остановил, а? Ну, испугался Томеу. Ах ты, трус, злодей презренный. Мы приговариваем тебя к неотступной мысли о том, что всем известно: ты убийца. При каждом звонке в дверь будешь дрожать от ужаса. При виде любого туриста с картой, просящего помочь. Преступник… После трех или четырех пересадок он решил подняться по длинной лестнице туда, где его, убийцу, сможет увидеть всякий прохожий. Он знал, что на веки вечные приговорен бесшумно красться к дверям, осторожно, не дыша, заглядывать в глазок, чтобы рассмотреть зловещего почтальона, курьера из магазина на углу с рожей громилы, продавца энциклопедий или полицейского в штатском. И не знал, имеет ли смысл жить днем и ночью с болью в сердце; возможно, лучшей альтернативой было выброситься из окна во двор-колодец.

Каким же олухом нужно быть, чтобы послушаться незнакомца, говорящего, поехали со мной, препод! А он, болван, послушался и сел в машину, подумав, что где-то этого типа видел. Тут и начались все горести, которых никогда раньше не было и не должно было быть. А теперь, едва успев решить, что проще будет броситься под колеса первого попавшегося автомобиля, он увидел, что уже стоит возле галантереи «Изумруд». Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, чтобы не останавливаться прямо перед магазином. Его объял какой-то ужас: что сказать Лео? Что он мудак и убийца и к тому же в бегах; что каких только дров не наломал; а ведь я тебе звонил, но ты бросила трубку, где ты была, мне нужно все тебе объяснить спокойно, и… да, я убил старушку, наломал дров и вот, держи, я принес тебе деньжат. Семимильными шагами он удалялся от галантереи «Изумруд» и возвращался снова, натыкаясь на прохожих, которые шагали медленно и хором говорили, нет тебе прощенья, душегуб!! Потом опять ушел, решив, что Лео пошлет его к чертовой матери. Трус ты несчастный. Либо ступай в галантерею «Изумруд», либо пусть уж тебя переедет вон то не в меру разогнавшееся такси. Измаил решил, что столкновение с машиной, летящей с такой скоростью, это все же слишком больно. Он глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться, и решил, что скажет ей, ты, Лео, не волнуйся, если она, конечно, волновалась, я тут принес тебе деньжат; клянусь тебе, Лео, все самое страшное уже позади. Наконец он взялся за ручку двери и вошел. Колокольчик в галантерее «Изумруд» все так же звонил «динь-дон, динь-динь», и это его растрогало… Я словно вернулся домой, я пришел домой, как я рад, Лео. Он несколько секунд простоял у дверей в ожидании Лео. На месте Лео, пригнувшись, стояла незнакомая девушка и рылась в ящиках. Добрый вечер, сказала она, чем я могу вам помочь, таким же тоном, как и Лео, но это была вовсе не Лео. И тут, бесшумно, как всегда, из-за занавески появилась хозяйка и тут же его узнала, несмотря на бороду, и пригласила, будьте любезны, пройдите ко мне. А продавщице сказала, а ты не спи. Так Измаил впервые в жизни вошел в таинственную комнатку за занавеской. Из оцепенения его вывел голос хозяйки:

– Где ты был? Я же тебе сказала: мы думали, что ты умер, и это не шутка. Что с тобой стряслось? Живой ты или мертвый? Чем ты занимаешься? И что все это значит?

Измаил тихо сел на стул. Хозяйка молча его разглядывала в ожидании ответа. Через некоторое время Измаил сказал, а где Лео.

– Расскажи мне, что произошло.

– Где Лео? Как у нее дела?

– К нам пришли из полиции и сказали, что ты, по-видимому, погиб, а она, бедняжка, как запричитает и давай повторять, не может быть, снова, только не это, не может быть, снова, только не это… Совсем с ума сошла.

Глотая слезы, рвавшиеся наружу, Измаил спросил, а где она сейчас?

– Ты меня понял, правда, когда я в прошлый раз сказала тебе, что не могу ничем тебе помочь?

– Где она?

– Этого я никому не могу сказать. – И с упреком: – А покойнику тем более.

– Мне нужно признаться ей в любви, сказать, что ничто нас никогда не разлучит, что я все ей расскажу и что люблю ее, как никогда не лю…

Тут он замолчал, увидев, что хозяйка что-то пишет на клочке бумаги. Одним движением и, показалось ему, украдкой она пододвинула бумагу к Измаилу.

– Не следовало бы мне этого делать.

– Благодарю вас; от всей души благодарю.

– Я для нее стараюсь, не для тебя; а ты, чуть что, пропал, и ищи ветра в поле.

– Где же она? – спросил он, взглянув на бумагу.

– Ее положили на осмотр в Вальвидрере[43]. Я тебе этого не говорила. Если тебя спросят, кто ты такой, ни в коем случае не называй своего имени. Скажи, что ты ее двоюродный брат или другой близкий родственник.

– Она в больнице?

– Нет. Это пансионат для реабилитации тех, у кого… Все связи пришлось в ход пустить.

– Спасибо.

– Не знаю, зачем я тебе об этом рассказываю.

– Спасибо.

– Наверное, потому, что она все время о тебе спрашивала.

– Правда?

– А ты мизинца ее не стоишь.

– Если она захочет, я расскажу ей, что со мной произошло.

– Ей обязательно расскажи. И мне расскажешь, если время будет.

– Вы видели ее?

– У нас был учет, и до самого воскресенья я не смогла ее навестить. Мне кажется, она меня не узнала. Или, возможно, узнала, но виду не подала. Жалко ее. Я думаю, при встрече с тобой… может быть, ей полегчает.

– Спасибо. Простите…

– Что такое?

– Я, правда, здесь гость недавний, но до сих пор не знаю, как вас зовут.

– Марлена.

– Серьезно? – он не смог скрыть удивление.

– А что случилось? Тебе это не по душе?

– Нет, что вы!.. Я совсем не против.

Она встала, и Измаил вслед за ней.

– Если они начнут упрямиться, не сдавайся. Скажи, что ты ее единственная родня.

– Хорошо.

– Что бы ни случилось, придешь и мне расскажешь.

– Спасибо, Марлена. Огромное вам спасибо. Не знаю, как вас благодарить.

Оба уже стояли на пороге; он попытался задать вопрос, но замялся. И в конце концов решился, какой сегодня день недели?

Она изумленно поглядела на него и после неловкого молчания спросила, и все-таки куда ты делся, что с тобой произошло, почему все решили, что ты умер, и…

– Слухи о моей смерти долго не продержатся.

– Тогда тебе придется о многом рассказать.

– Как раз за этим я иду к Лео. Я хочу обо всем ей рассказать.

– И зайти в полицию.

– Об этом мы еще поговорим.

– О чем тут говорить? Ты пропал без вести, угодил в аварию, тебя объявили мертвым… Тебе в чем-то стыдно признаться?

– Хорошо, обещаю об этом подумать. А сейчас мне пора в Вальвидреру.

– Передай ей от меня привет. Да, кстати: вторник. Сегодня вторник.

* * *

Он уже давным-давно не был в Вальвидрере, а на фуникулере в последний раз ездил туда лет двести назад. Согласно карте, висевшей на самом видном месте, пансионат был где-то справа. Внизу виднелся кусочек барселонского пейзажа. Из дальнего уголка памяти возникло напоминание о том, что надо бы подумать, как все рассказать в полиции. Все? Ну хотя бы что-нибудь. Нечто вроде «меня похитили, и мы попали в аварию».

– В какую аварию?

– В автомобильную.

– Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

– Человек, который меня похитил…

– Значит, вас похитили.

– М-да.

– М-да или да?

– Взяли в заложники. Тот, кто меня похитил, был на взводе, орал как сумасшедший и не заметил, что – Томеу, тормози, идиот!

– Почему он должен был тормозить?

– Потому что слишком разогнался. Мы налетели на стадо кабанов, а больше я ничего не помню.

– Отлично, но, насколько мне известно, ваш похититель, некий Томеу, повел себя как законопослушный гражданин и умер на месте, не создавая проблем для органов охраны общественного порядка. А вы?

– Не помню.

– В каком смысле не помните?

– В прямом: наверное, я был без памяти.

– Но стадо кабанов вы не забыли, правда?

– И знаю, что мы на них наехали. Скорее всего. А больше ничего не помню.

– А чем объяснить, что по прибытии полиции и «скорой помощи» вы уже исчезли с места происшествия? Вы что, погулять пошли? Или кабаны позвали вас выпить рюмочку?

– Они все сдохли.

– Правда ваша. Но вы-то куда делись?

– Не помню… Ничего не помню…

– Совсем ничего?

– Совсем. Постойте: помню, что я кричал.

– А что вы кричали, помните?

– Спасите! Люди, ау? Тут что, никого нет? Где вы, придурки?

– А что было потом?

– Я ничего не помню. Это было так давно. Я многое забыл.

– Вы попали в аварию месяц назад. И до сих пор не появлялись. Странновато это все.

– Женщина…

– Где вы скрывались? И почему вы скрывались?

Сержант, или офицер, молча ждала ответа, а я не знал, куда глаза девать. Молчание становилось все более неловким. А пассажиры фуникулера спешили мимо. Они проходили сквозь сержанта, а ее это ничуть не смущало.

– У нас уйма времени, господин Кабан.

– Я ничего не помню… Все в голове мешается.

– Я освежу вам память: вы были знакомы с мадам Селин Юто?

– С какой мадам?

– Селин Юто. Она жила на вилле на проспекте Тибидабо. Вы с ней знакомы?

– Нет.

– И не помните, как вы ее убили?

– Если я даже не знаю, кто она такая, зачем мне ее убивать?

– Не ломайте комедию.

– Я-не-знаю-кто-она-такая. Понятно?

– Ее задушили. Несчастной было восемьдесят лет.

– Восемьдесят?

– Ну да. Наверное, она казалась моложе, потому что, несмотря на свой возраст, выглядела прекрасно.

– Восемьдесят…

– Значит, вы были знакомы.

– Я не знаю, о ком идет речь. Я никого не убивал.

– А тот, кто был с вами в машине, как его звали?

– Томеу. Он ее и убил.

– А вы?

– А я ему: оставь ее, Томеу, а то задушишь.

– Вот-вот: ее действительно задушили.

Пассажиры выстроились между нами в ряд, но разговору не мешали.

– По меньшей мере соучастник убийства.

– Слушайте, я же не… Я пришел, чтобы кое-что уточнить.

– Никто вас сюда не вызывал.

– Да, это правда. Я мог бы и не приходить.

– Что вы хотели уточнить?

– У вас лежит мое удостоверение личности.

– Ну и что?

– И мне хотелось бы его забрать.

– Очень маловероятно.

– Простите?

– Пока что оно останется у нас. И сдайте ключи от вашей квартиры.

– Я их потерял.

Тут Измаил очнулся. Он все еще был на нижней станции фуникулера, а вокруг толклись только что прибывшие и уже сходящие пассажиры. В этой толпе он стоял прямо и неподвижно, как кипарис, и соображал, имеет ли смысл идти в полицию, или же можно обойтись разговором с воображаемым сержантом с прекрасными манерами.

– Никто бы не поверил, что я разговариваю с призраком.

Как по волшебству, сержант с приятным голосом снова оказалась рядом и спросила, а сейчас вы куда направляетесь?

– Я еду к Лео.

– А кто это, Лео?

– Моя любимая женщина. И я даже не знаю…

– Что?

– В общем, сейчас я расскажу ей все то, о чем вы уже знаете. И многое другое, но вас это не касается.

– Вы здесь живете?

– Я?

– Или она.

– Да-да. В пансионате. Мне кажется, он где-то тут.

– Скорее всего. И обо всем, что вы мне рассказали, она не знает ничего?

– Конечно ничего! Я же еще не доехал.

– Да, я вам не завидую.

– А что?

– Никто вам не поверит. Убийство, необъяснимая авария, длительное отсутствие… Да, кстати: где вы скрывались до сегодняшнего дня?

– Я-то? Нигде.

– Вас не было дома. У вас не было денег на гостиницу…

– Если вы не верите ни единому моему слову…

– Послушайте, господин Измаил, как вы оказались в липовой больнице?

– Я? В липовой?

– Да. Вы.

– Я… был… у одной своей подруги.

– Вам знакомо имя Марлен?

– Ох, только не это.

– Почему вы сказали «ох, только не это»?

– Она мне строго-настрого запретила рассказывать свои горести полицейским, даже воображаемым, как вы.

– И объяснила почему?

– Она сказала, что никто мне не поверит.

– Права ваша Марлен. Познакомьте меня с ней! Пусть она ко мне зайдет!

– Я потерял с ней связь.

– Как жаль.

– Она прекрасно пела. И обещала, что убьет меня, если я все это расскажу полиции или кому-нибудь еще.

– Неудивительно. Кстати, мы подъезжаем к пансионату.

– Уже стемнело.

– И сгустились тучи. Удачи вам с невестой.

– Нет же, она мне не…

Он огляделся по сторонам. Воображаемая женщина-сержант растаяла в воздухе, и он стоял один у входа в здание, в конце асфальтированной дороги. У пансионата горел фонарь, а дальше – темнота. Не видно было Кабаненка, укрывшегося в кустах после жуткой пробежки: ему пришлось во все лопатки улепетывать от собак каких-то ужасно крикливых охотников, наверное немного пьяных под конец дня, ознаменованного неудачами. Кабаненок застыл во тьме, в густых зарослях, на безопасном расстоянии от охотников. В нескольких шагах от него горел последний фонарь на краю кое-как заасфальтированной улицы. Он нечаянно загляделся на мотыльков, опьяненных светом, кружащих вокруг фонаря, готовых сгореть, только бы подлететь поближе, словно те, кто сгорает от любви, которая приносит несчастье и разрушение. И, сам не зная точно, откуда он это взял, он произнес, in girum imus nocte. А может быть, он повторял слова Ранна?

Чуть поодаль по лестнице пансионата поднялся человек, очень мило улыбнулся женщине, сидевшей на вахте, и сказал, что пришел навестить очень близкую подругу. Однако этих слов Кабаненок не слышал. А может быть, и слышал.

– Вы о ком?

– О Лео Феррис.

– Мне кажется, что посетителей к ней не пускают.

– Как же так!.. Я приехал из Портбоу…[44] Она будет рада меня видеть.

– Ах, какая жалость… А кто вы такой?

– Я ее двоюродный брат. В детстве и юности мы были неразлучны. Да и всю жизнь. Но в последнее время у нас обоих было очень много работы, мы давно не виделись, и вот теперь, когда мне сказали, что она… я прибыл из Портбоу. Она будет рада меня видеть. – Он показал ей пачку купюр. – Мне нужно вернуть ей этот долг: я уверен, деньги ей пригодятся.

– В палатах деньги хранить запрещено.

– Надо же…

Он почувствовал себя болваном со своей пачкой денег.

– Вы можете положить деньги в сберегательную кассу пансионата на ее имя. Она получит квитанцию… Мы можем выписать квитанцию и вам, если хотите. Можно мне повидаться с Лео?

– Уже поздновато… Постараемся что-нибудь придумать.

Придумала медсестра следующее: она отвела Измаила в палату, где Лео сидела и смотрела на город через огромное окно. На Барселону в полутьме и сотни фонарей, рассыпанных по горам, как светлячки. Какой красивый вид, правда, Лео? Все для тебя одной.

Лео ничего не ответила, как будто не расслышала. Она всматривалась в город из тьмы и света; и, как эхо, все еще повторяла, не может быть, не может быть, только не это.

– Лео… Бедняжка, сколько я принес тебе горя.

Она вглядывалась в светлячков, разбросанных по Барселоне. В фонари, бывшие светлячками… Она горевала, чуть не таяла от горя.

– Ты замерзла? Лео, я люблю тебя. Слышишь?

Он не знал, слышит она его или нет.

– Она вас не слышит… – сказала медсестра. – Она…

Измаил обернулся. Медсестра, стоявшая у дверей, несколько раз показала пальцем на часы.

– Сейчас я вернусь, любовь моя…

– Нет… – прошептала медсестра. – Вы не сможете сюда вернуться до завтра. Тут распорядок дня…

Измаил осторожно опустился на корточки, чтобы его лицо было вровень с Лео, и сказал, тогда я приготовлю тебе завтрак.

Через минуту он расстался с деньгами и положил их в сберегательную кассу на имя Лео, пообещав, что завтра принесет паспорт. Я человек рассеянный, и… не люблю носить при себе столько денег… понимаете?

Нет. Ничего они не понимали. Но разрешили ему вложить деньги на имя Лео Феррис, заставив его поклясться, что назавтра он принесет все необходимые документы не-пре-мен-но!

По дороге к выходу медсестра, которая ни на секунду не поверила россказням о двоюродном брате из Портбоу, сказала ему, я очень вам сочувствую; завтра вы сможете побыть с ней подольше. И не беспокойтесь. Насколько я знаю…

– Что? – навострил уши Измаил.

– Нет, просто… врач говорит, что она скоро поправится. Но от меня вы этого не слышали.

– Благодарю вас! Вы ангел.

– Приходите к ней завтра в любое время с девяти утра.

– Здесь есть рядом гостиница?

– Да, в двух шагах. Совсем рядом: на площади.

– Тогда до завтра.

* * *

Измаил вышел из пансионата. На улице стояла почти сплошная тьма и приятная прохлада. Он чувствовал себя немного свободнее. Ему еще многое предстояло решить для того, чтобы начатое тогда, когда он сел в машину к Томеу, покрылось мраком. Измаил не мог знать, что Лео, когда он вышел, улыбнулась в первый раз за все ее пребывание в пансионате.

Он спустился по лестнице, чувствуя, что сможет навести небывалый порядок в своей бестолковой жизни. Была уже ночь. Он увидел фонарь на краю улицы, у самого темного леса. На свет фонаря слетелись дюжины обезумевших мотыльков, сумеречные бабочки летали вокруг него, и, казалось, им безумно хотелось сгореть. Он не смог удержаться и продекламировал вполголоса, in girum imus nocte et consumimur igni. Он проговорил эти слова, как монах читает молитву. Откуда ему было знать, что наша история подходила к концу. Подходила к концу его жизнь.

Он сделал еще несколько шагов по направлению к фонарю. Кабаненок шагнул назад, потому что человек подошел слишком близко. Сзади послышался шум, и Кабаненок скрылся в кустах. В ту же минуту крикливая толпа охотников высыпала из темного леса, и один из псов залился звонким лаем, почуяв след, оставленный Кабаненком. И кинулся на Измаила, как на тень дичи. Тогда самый взвинченный охотник выстрелил в пустоту, где несколько секунд назад стоял превосходный вепрь, которого спугнула собака.

– Что ты наделал, приятель?

– Куда ты стреляешь?

– Мать твою, мать твою, мать твою…

Пуля выбила из Измаила все надежды и безумные идеи, все разом. Кончились все его разговоры с полицией, даже с воображаемым сержантом. А в музее горя Лео появился новый экспонат. Если, конечно, у нее была хоть одна его фотография. Но знать об этом Измаилу было не дано.

Мы кружимся в ночи, и нас пожирает пламя. Хотим мы того или нет.

Эксплицит

[45]

Черная ночь. Месяц, наполовину надкушенный Большой Печальной Свиньей, скрывали густые тучи, от которых тьма становилась еще темнее. Под огромным каменным дубом, на Поляне, где Лотта когда-то собирала всех своих детей, теперь Кабаненок собирал соплеменников, жаждущих послушать его рассказы. После многочасового описания невероятной жизни людей Кабаненок, единственный представитель своего рода, оставшийся в живых, сказал, и это все. И наступило ошеломленное молчание, которое немедленно нарушил крик совы, что, рыдая, взлетала ввысь, словно поняла все от начала и до конца.

– Он действительно умер? – спросил расстроенный, но милый и вежливый голос.

– Да. Как умирают кабаны, когда их убивают охотники. Точно так же.

– Ты это не выдумал?

– Нет. Я был знаком с Измаилом, – соврал он. – Только я не уверен, взаправду ли его звали Измаилом. У людей бывают странные имена. Точно не знаю, но возможно, что это имя придумал я.

– Я уже привык, что его так зовут, – пробасил огромный вепрь со слезами на глазах, которые тьма отлично скрывала, – так что теперь его непременно должны звать Измаилом.

– Когда у меня будут поросята, – сказал кто-то с краю, – я назову одного из них Имилом.

– Измаилом.

– Ну да: Измилом.

– Ist dies etwa der Tod? – проговорил безмятежный голос, шедший из самого темного угла Поляны. Кабаненок улыбнулся, но не решился ничего ответить, потому что точно не знал, смерть ли это, или сказка, или рагу. На всякий случай все промолчали. Через некоторое время тот же голос сказал, эти рассказы очень хороши. Выдумка в них или правда, они прекрасны. Все почти стихло, и, когда месяц выглянул из-за туч и осветил Поляну, Кабаненок не смог удержаться и поглядел туда, откуда шел умиротворенный голос. Никого там не было. Но радость Кабаненка была велика, хотя виду он и не подавал: он узнал этот голос. Под покровом темноты Ранн тайком смешался с толпой на Поляне. Ранн, Учитель, пожелал послушать его рассказы! Кабаненку хотелось прыгать от восторга, но он подумал: это большая ответственность.

Конец

28 октября 2020 года

Примечания

1

В интервью, сопровождавших выход романа, автор рассказывал, что этот вопрос задал его друг и внимательный читатель Цви Кац, бизнесмен, живущий на две страны, Израиль и Мексику, но заезжающий в Барселону при каждой возможности. Кабре посетовал, что увяз в работе над новым романом, и упомянул, что один из его героев – кабаненок, а Кац ответил вопросом: «И что?» – Здесь и далее примеч. перев.

2

Неужто это смерть? (нем.) Строка из стихотворения немецкого поэта эпохи романтизма Йозефа фон Эйхендорфа (1788–1857) «На закате» («Im Abendrot»), положенного на музыку немецким композитором Рихардом Штраусом (1864–1949) и ставшего четвертой частью цикла «Четыре последние песни» для сопрано и оркестра («Vier letzte Lieder», 1948).

3

Букв. «начинается» (лат.) – начальные слова текста в рукописных или первопечатных книгах.

4

Измаилом просит называть себя рассказчик в романе американского писателя, поэта и моряка Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит» (Moby-Dick, or The Whale, 1851); фразой «зовите меня Измаил» он начинает повествование.

5

Жан-Пьер Рампаль (1922–2000) – выдающийся французский флейтист; считается, что он лично возродил популярность флейты, какой она не пользовалась с XVIII века.

6

Лео – уменьшительное от испанского имени Леонор.

7

История Измаила и его отца – своего рода вариация на тему рассказа Кабре «Мужчины не плачут» из сборника «Когда наступит тьма»; также в романе прослеживаются отсылки к рассказам «Тезей» и «Эбро» из того же сборника.

8

Жозеп Карнер и Пуч-Ориол (1884–1970) – каталонский поэт, драматург, журналист, переводчик; в 1939 году, после поражения Республики, эмигрировал из Испании.

9

В период диктатуры Франсиско Франко (1939–1975) в Каталонии проводилась политика языковой ассимиляции: было запрещено преподавание каталанского языка, периодика на каталанском языке, официальная документация велась только на испанском и т. д.

10

Несмотря на отсутствие формального запрета на использование каталанского языка в неофициальной обстановке и даже на то, что с начала 1950-х в Испании существовал ряд государственных литературных премий, на которые могли претендовать авторы, пишущие на каталанском, обсуждение каталанской поэзии на уроках испанской литературы не приветствовалось, так как многие образовательные учреждения Каталонии страшились возможных репрессий из-за обвинений в том, что используют языковую тему в политических целях.

11

Несмотря на то что каталанский язык как факультативный предмет (1 час в неделю) начал преподаваться учащимся муниципальных начальных школ с 1967 года, а последующий декрет Министерства образования и науки о введении обучения региональным языкам в дошкольное образование и среднюю школу вышел в мае 1975 года, обязательного преподавания каталанского языка и литературы в Каталонии не было до 1983 года. Исходя из контекста, можно заключить, что разговор происходит в конце 1970-х – начале 1980-х годов, когда дирекция школы действительно могла страшиться возмущения родителей, не желающих, чтобы их ребенок обучался каталанскому языку.

12

Третья заповедь Декалога (Исх. 20: 7).

13

Отсылка к стихотворению выдающегося поэта валенсийского золотого века Аузиаса Марка (1397–1459), чьи стихи на каталанском сильно повлияли на испанскую лирику XVI–XVIII веков. Ранее это же стихотворение Кабре использовал в качестве эпиграфа к рассказу «Эбро» в сборнике «Когда наступит тьма»: «С тоской утратит день свое свеченье, / Окрасит сумрак ночи небосклон, / И все живое погрузится в сон, / Сильнее станут лишь больных мученья» (Аузиас Марк. Любовные песни, XV. перев. Алины Звонаревой).

14

Децима – десятистрочная строфа, распространенная в испанской, каталанской и португальской поэзии, чаще всего написанная четырехстопным хореем. Эстрамбот, или сонет страмбото, – правильный сонет с прибавлением четверостишия.

15

Обязательное обучение каталанскому языку и литературе в школах Каталонии было введено с 1983 года. Средняя школа имени Жозепа Карнера, расположенная недалеко от Барселоны, открылась в 1985 году.

16

Али Бей – псевдоним каталонского путешественника Доменека (Доминго) Бадии-и-Леблиха (1766–1818); улица Али Бея находится в центре Барселоны.

17

«Галина бланка» (исп. «Белая курица») – испанская компания, производящая полуфабрикаты и приправы.

18

Вскоре читатель узнает, что речь идет о фонаре из немецкой песни «Лили Марлен».

19

Город Тона находится в 60 км от Барселоны.

20

В четвертой из «Четырех последних песен» Рихарда Штрауса, «На закате», за музыкальной фразой «Ist dies etwa der Tod» в исполнении сопрано следует аллюзия к более раннему произведению композитора – симфонической поэме «Смерть и просветление», которая упоминается во многих произведениях Кабре (в частности, в романе «Тень евнуха»).

21

Бергеда – район (комарка) в провинции Барселона с административным центром в городе Берга.

22

Сольсона – город в каталонской провинции Льейда, примерно в 40 км от Берги.

23

Большое спасибо (нем.).

24

Каменный дуб – вечнозеленое дерево, распространенное в Средиземноморье и Пиренейских горах.

25

Юрий Живаго – главный герой романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Это не единственная отсылка к роману Пастернака в произведениях Кабре: так, в романе «Голоса Памано» Юрием Живаго зовут кота одной из главных героинь.

26

Ганс Касторп – главный герой философского романа немецкого писателя Томаса Манна «Волшебная гора».

27

Эмма Бовари – героиня романа Гюстава Флобера «Мадам Бовари».

28

Риус, в отличие от Бовари, – очень распространенная каталонская фамилия.

29

Деметра – древнегреческая богиня плодородия. Хлоя – прозвание Деметры как покровительницы зеленеющих посевов.

30

Медея – в древнегреческой мифологии волшебница, царевна Колхиды, дочь царя Ээта и возлюбленная аргонавта Ясона.

31

«Их разыскивает полиция» (англ.).

32

Ла-Гаррига – город в Каталонии примерно в 40 км от Барселоны.

33

Цитируется первая глава («Очертания проступают») романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит», перев. И. Бернштейн. В примечании к переводу объясняется, что Измаил в Библии – это сын Авраама и служанки Сарры Агари, и о нем говорится: «И будет он между людьми как дикий осел, руки его на всех и руки всех на него; и перед лицом всех братьев своих он будет жить» (Быт. 16: 12).

34

Перед казармой / У больших ворот / Фонарь во мраке светит, / Светит круглый год (нем.) – первые строки песни «Лили Марлен» (1938) композитора Норберта Шульце на слова Ганса Ляйпа, перев. Н. Краубнер.

35

Это знаменитый Смолосемянник! (швед.)

36

Трахни меня, детка… (швед.)

37

Кому это выгодно? (лат.)

38

Мы кружимся в ночи (лат.).

39

И нас пожирает пламя (лат.).

40

Известный латинский палиндром, приписываемый Вергилию; в полной форме содержит слово ecce в центре и является гекзаметром. Дал название ряду произведений искусства, в частности фильму французского леворадикального философа Ги Дебора (1978), посвященному критике современного общества потребления.

41

Побле Сек – жилой район Барселоны на склоне горы Монжуик.

42

Моя вина (лат.), формула покаяния и исповеди в католическом религиозном обряде.

43

Вальвидрера – квартал на севере Барселоны.

44

Портбоу – каталонский город в провинции Жирона, на границе с Францией.

45

От лат. explicitus est liber, «книга развернута» – заключительная часть средневековых западноевропейских рукописей и первопечатных книг.

Content

Жауме Кабре
И нас пожирает пламя

Инципит

Эксплицит

Примечания