Давид Кон

Последний ряд, место 16

© Кон Д., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

– Будет пустой зал. И это понятно. Если в фильме нет моря крови, мускулистых героев, летающих на своих плащах, взрывов и голых задниц, никто не придет его смотреть. Даже если фильм замечательный. И поставлен великим мастером.

С этими словами Клара Дворкин, билетер кинотеатра Cinemax в тихом районе Иерусалима Рамат-Эшколь[1], оторвала корешок от билетов немолодой пары и с вызовом взглянула на коллегу Лизу Зальцман, проверявшую билеты у соседних дверей.

– Причем по нынешним временам совершенно неважно, – строго глядя поверх очков, добавила Клара, – мужские это задницы или женские. И это – самое ужасное.

Кларе Дворкин было пятьдесят восемь лет, и она не сомневалась, что жизненный опыт, неуклонное следование установленным правилам и когда-то усвоенным нормам дают ей право учить жизни всех, кого она считала «новым поколением», а значит, людьми неразумными, пустыми и легкомысленными, – своих дочерей, внуков, соседей и, конечно, коллегу Лизу, которой только исполнилось двадцать пять. Да что там, право! Это ее обязанность. Как и любого нормального человека. Если нынешнюю молодежь не учить, она такое натворит! Собственно, уже натворила. Своей неуемной тягой к этим ужасным компьютерам и отвратительному интернету они разрушили все, что было дорого любому нормальному человеку. Возможность общаться, глядя друг другу в глаза, а не на фотографию, дружить по-настоящему, а не в социальной сети, писать друг другу нормальные, теплые, живые, а не электронные письма. А что они читают, какую музыку слушают, какие фильмы смотрят?! Нет, если так будет продолжаться, мир просто рухнет. Цивилизация не выдержит такой атаки людей, неспособных ни думать, ни сопереживать ближнему. Вступая в очередной спор, Клара ощущала себя защитницей цивилизации, героем, готовым отхлебнуть волшебного зелья, взвиться над толпой и повести за собой армию эльфов на город, захваченный гоблинами[2].

Но Лиза, слывшая заядлой спорщицей и даже отчаянной головой, не была готова безоговорочно принимать наставления. На ее лице появилось учтивое, но вместе с тем упрямое выражение. «Ну почему? – с тоской думала она. – Почему к этой работе, за которую платят гроши, к отсутствию перспективы и постоянному стоянию на ногах должна прилагаться эта старая грымза со взглядами из позапрошлого века?» Почему бы провидению не дать ей в напарницы веселую девчонку, с которой можно было поговорить о музыке и о литературе, а не о том, как плохо все вокруг устроено и как научный прогресс портит людей?

– Во-первых, сеанс дневной, – рассудительно произнесла она, улыбаясь молодому человеку, который одной рукой протягивал ей билеты, а другой обнимал симпатичную блондинку в ярком плаще. – Кто пойдет в кино во вторник в два часа дня? Во-вторых, ты меня извини, Клара, но Рикафен, хоть ты и считаешь его гением, не тот режиссер, на которого люди должны валить валом. Я дважды начинала смотреть его «Землян» и оба раза выдерживала только до десятой минуты.

Лиза украдкой взглянула на Клару из-под длинных наклеенных ресниц. В ее глазах светилось лукавство. Казалось, ей доставляет удовольствие возражать напарнице и наблюдать, как по мере беседы плечи Клары опускаются, укорачивая ее и без того непропорциональную фигуру, а на лице появляется выражение страдания, будто слова напарницы доставляют ей физическую боль.

Клара действительно была расстроена. Вот они, нынешние веяния. «Земляне»! Фильм об отношениях людей. Совершенно разных. Мальчика-калеки, оставшегося без родителей, и немолодой проститутки, мыкавшейся всю жизнь по притонам. Там же все до слез. На пределе. До дрожи. А Лиза, кстати не самая глупенькая из представителей нынешней молодежи, выдерживала только до десятой минуты. Куда катится мир?!

Клара Дворкин поджала губы и отвернулась от коллеги, наблюдая, как молодой человек в спортивном костюме и синей бейсболке с большим козырьком вывозит из черного минивэна, остановившегося у тротуара, инвалидную коляску. Но оставлять последнее слово за Лизой она не собиралась.

– «Земляне» – сложный фильм для восприятия. – Клара чуть не сказала «простого человека», но сдержалась. – Но «Прекрасная дама мистера Крауна»… Это же такой фильм… С такой тонкой психологией… Я не сомневалась, что у нас будут полные залы. – Клара коротко взглянула на напарницу и твердо закончила: – В том числе и на дневных сеансах.

После этих слов Клара повернулась к Лизе спиной, давая понять, что не намерена продолжать дискуссию. Молодой человек уже вывез коляску из машины, заботливо поправил клетчатый плед, которым был накрыт сидящий в коляске инвалид в такой же, как и у него, синей бейсболке, и пошел к кинотеатру.

«Она действительно волнуется. И злится всерьез, – думала Лиза, не сводя глаз со спины Клары. – Ничего не поделаешь. Это все последствия ее жизни в Советском Союзе. Остатки коммунистического прошлого. Тяжелое наследие тоталитарного режима. Все их поколение не умеет относиться к тому, что происходит вокруг, легко. Вечная борьба. Покой им только снится. Так их воспитывали». Лиза решила пойти на мировую.

– Времена тяжелые, – вздохнула она, словно желая оправдать свою позицию. – Посмотри, что в мире творится. Эпидемии, войны, террор. Вулканы всякие извергаются. Людям нужны легкие фильмы. Чтобы просто смотреть и ни о чем не думать. Не разбираться во всех этих психологических нюансах.

Клара вздрогнула. Вот он, корень всех зол! Ни о чем не думать! Это ключевая проблема. Они не хотят думать. И не умеют. Вот особенность сегодняшней молодежи. А их поколение этому учили. Начиная с самого детства. Учили думать. И принимать решения. И брать на себя ответственность.

– Боевики? – скривилась Клара, вложив в это слово все доступное ей презрение.

– И боевики тоже. – Лиза уже была не рада, что продолжила спор. – В них, по крайней мере, все понятно. Где свои, где чужие. И свои всегда побеждают.

– И голые задницы? – Клара продолжала гнуть свою линию прежним резким тоном. – Там тоже все ясно. Где свои и где чужие.

– И они тоже. – Лиза протянула руку и взяла билет у очередного зрителя. – Голые задницы всегда пользуются спросом.

Очередной зритель удивленно взглянул на Лизу, взял у нее билет и вошел в фойе. Клара собиралась рассказать Лизе все, что она думает о людях, у которых пользуются спросом голые задницы на экране. Она уже набрала воздух в легкие, но тут…

– Простите!

Клара и Лиза повернулись одновременно. Полный невысокий мужчина средних лет в темном пиджаке и серой водолазке приподнял над бритой головой старомодную шляпу с черной лентой и протянул Кларе свой билет.

– Простите, – повторил он, указывая пальцем на какую-то строку в билете. – Где этот зал?

– На какой фильм у вас билет? – строго спросила Клара, даже не взглянув на указанную строку.

Бритоголовый вроде как обиделся. Метнул на Клару гневный взгляд и прижал шляпу к груди, будто кто-то собирался ее отнять.

– На «Прекрасную даму», разумеется.

Клара просияла и бросила победный взгляд на Лизу. Вот, дескать, взгляни, какие люди ходят на фильмы Рикафена, – думающие и интеллигентные.

– Зал номер три, – сказала она голосом доброй бабушки, предлагающей внуку сладкую кашу. – Это здесь, на первом этаже. Прямо перед вами.

Мимо нее проехала инвалидная коляска. Везущий ее молодой человек задел колесом дверной проем, произнес: «Простите» – и протянул Кларе два билета. Клара кивнула, оторвала полоски контроля и вернула билеты.

– Проходите, пожалуйста!

Молодой человек коротко кивнул и повез коляску в зал. Бритоголовый еще раз поклонился Кларе, произнес: «Благодарю вас!» – и пошел в сторону буфета, около которого толпились немногочисленные зрители. Одни из них пили кофе за столиками, другие отходили от буфетной стойки с объемными ведерками с попкорном. Прозвучал звонок.

– Пожалуйста, в зал! – провозгласила Клара громким голосом человека, уполномоченного поддерживать общественный порядок. – Сеанс начнется через четыре минуты.

Буфетчик заторопился, его руки задвигались быстрее. Впрочем, очередь не развалилась. Зрители не собирались нарушать свои планы по покупке попкорна, кофе и булочек. Только стали чаще оглядываться на двери зала: не закрыли ли их? Другие зрители, сидевшие за столиками и в расставленных вдоль стен креслах, потянулись к залу.

Бросив короткий взгляд на часы, Клара заперла свою дверь, оставив возможность опаздывающим зрителям входить через дверь, у которой стояла Лиза, и тоже пошла в зал. Зрители искали свои места и занимали их, громко переговариваясь. Клара обвела печальным взглядом пустые ряды кресел, еще раз посмотрела на часы и повернула выключатель. Свет погас. Лиза приняла билет у запоздавшего зрителя – молодого парня в темно-сером костюме и светло-голубой рубашке. На голове у парня была бейсболка со странной надписью: «Русские ведомости в Израиле». Он выхватил свой билет из руки Лизы и почти бегом бросился к залу, вытирая на ходу пот со лба большим белым платком.

На экране замелькали первые кадры рекламного ролика. Парень в сером костюме быстро прошел через весь зал и сел в середине последнего ряда.

Последним в зал вошел бритоголовый мужчина. Выглядел он очень неловко: шляпа на самой макушке, в руках большое ведро с попкорном и картонный стакан с кока-колой. Клара закрыла за его спиной тяжелую дверь зала. Бритоголовый постоял у порога, давая глазам привыкнуть к темноте, затем осторожно сделал шаг. Клара взяла его под руку и зажгла свой фонарик, светя себе под ноги. Бритоголовый коротко кивнул ей в знак благодарности. Он сделал шаг, потом еще один, но зацепился за что-то ногой и, громко вскрикнув, рухнул на пол, едва не утащив за собой Клару. Она вовремя отпустила локоть бритоголового, замахала руками и с трудом удержалась на ногах. Ведро с попкорном полетело к первому ряду, шляпа покатилась по проходу, стакан с кока-колой шмякнулся об пол и лопнул по швам, расплескивая вокруг себя сладкую жидкость.

Зал ахнул. Зрители вскочили со своих мест, пытаясь рассмотреть, что же произошло. Клара вскрикнула и вцепилась обеими руками в плечо упавшего человека.

– Господи! – воскликнула она. – Что с вами?!

Бритоголовый лежал не шевелясь. Кларе стало не по себе. Не убился ли этот человек на ее глазах? Да что там на глазах. Она держала его под руку. Потом иди доказывай, что не ты его толкнула.

– Вы живы? – чуть не плача спросила она.

Бритоголовый зашевелился, приподнялся на локте, перевалился на бок и сел на пол, брезгливо оглядывая собственный пиджак, залитый кока-колой. Он чуть не плакал.

– Боже мой, почему я такой неуклюжий?

Несколько зрителей из первых рядов бросились к нему на помощь. Один подал шляпу, двое других помогли подняться. Бритоголовый благодарил, коротко кивал головой и беспрестанно повторял: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!» Он с ужасом смотрел на озеро кока-колы на полу и на тонущий в этом озере попкорн.

– Что я наделал! – прошептал он, повернулся к Кларе и схватил ее за руку. – Простите меня, простите, ради бога. Я сейчас все исправлю. Только где мне взять швабру?

Он суетился, вскрикивал, махал руками, пытаясь еще и еще раз отряхнуть брюки и пиджак, и явно чувствовал себя очень неудобно под взглядами всего зрительного зала.

– Не беспокойтесь, мой господин, – Клара попыталась успокоить его. – Садитесь на свое место. Я все сделаю сама.

– Ну как же, – попытался возражать бритоголовый. – Это ведь моя вина. Я сейчас… Сейчас… Только позвольте.

– Успокойтесь и сядьте, – голос Клары приобрел жесткость. – Главное: вы в порядке? Руками и ногами шевелить можете? Кровь нигде не идет?

Бритоголовый осмотрел собственные руки, подвигал ими, ощупал лицо, переступил с ноги на ногу.

– Вроде все в порядке.

– Садитесь! – скомандовала Клара и вышла из зала. Но тут же вернулась со шваброй, совком и ведром. Зрители расселись по местам. Бритоголовый шел к своему креслу под десятками взглядов, поминутно оглядываясь на Клару, уверенно орудовавшую шваброй. Несколькими движениями она собрала кока-колу и размякший попкорн в ведро, протерла место происшествия тряпкой и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Уже выходя, она заметила, что на экране пошли первые титры фильма.

– Что там? – поинтересовалась Лиза.

– Человек упал. Зацепился в темноте за что-то. Ужас! Кока-колу разлил, попкорн рассыпал.

Лиза покачала головой, а Клара продолжила возмущаться:

– Почему нельзя войти в зал вовремя? Пока горит свет. Почему все надо делать в последнюю минуту?

Она хотела добавить что-то о современных нравах и несовершенстве мира, но вспомнила, что ошибку допустил любитель фильмов Рикафена и промолчала. Лиза заперла входную дверь.

– Все! Можем отдохнуть. Следующий сеанс через сорок минут. В пятом зале. Пойду где-нибудь присяду. Ноги гудят.

Лиза вопросительно смотрела на Клару, ожидая, что сослуживица присоединится к ней. Но Клара кивнула на дверь в зал номер три.

– Я зайду. Хочу еще раз начало посмотреть. Там такие отношения, так все снято. Если кто-то будет искать, я сижу в первом ряду.

Лиза пошла в сторону буфета, а Клара приоткрыла тяжелую дверь и проскользнула в зал. Два десятка людей, сидящих в разных концах большого зала, не сводили глаз с экрана, на котором главный герой в исполнении Тиля Швайгера одевался, собираясь перебраться через Берлинскую стену.

Еле слышно ступая и не сводя глаз с экрана, Клара подошла к первому ряду и села, предвкушая, что сейчас она увидит сцену погони за героем восточногерманских пограничников, в результате которой он будет ранен и чудесным образом спасен прекрасной незнакомкой, которая останется в Восточном Берлине, окажется в застенках «Штази» и исчезнет из его жизни на долгие годы. А он будет искать ее, преодолевая все препятствия и даже пытаясь вернуться в ненавистный ему коммунистический Восточный Берлин. На глазах у Клары заранее появились слезы, хотя главный герой только садился в машину, чтобы отправиться на Муленштрассе. Она отчаянно завидовала всем этим людям, сидящим за ее спиной. Они смотрели фильм впервые и еще не знали, что произойдет буквально в следующую минуту.

Вот герой вышел из машины, накинул на голову капюшон и пошел вдоль стены. Клара вцепилась пальцами в подлокотник кресла, хотя прекрасно знала, что сейчас его заметят и начнется погоня.

Прозвучал первый выстрел. Пуля царапнула плечо. Крупный план раны. Герой пошатнулся, его рука взметнулась к небу. Глаза крупным планом. Он уже понял, что ему не перебраться через стену. Он хочет вернуться к машине, но звучит еще один выстрел. И еще. О господи, какие у него глаза! Все-таки Швайгер – гений. Не говоря уже о Рикафене. Клара не сводила глаз с экрана. Герой еще пытается бороться. Путь к машине отрезан. Значит, он должен добраться до стены. Герой рванулся вперед. Сцепил зубы и сжал кулаки. Он выполнит свой замысел!

– Хочу домой! Это плохое кино! Стреляют! В людей!

Крик раздался откуда-то сзади. Клара на мгновение замерла от возмущения, затем резко обернулась. Инвалид, сидевший в коляске, испуганно закрывал лицо руками и мотал головой. Его явно пугало то, что происходило на экране. Сопровождающий инвалида парень в спортивном костюме что-то шептал ему в самое ухо. Но инвалид продолжал мотать головой.

– Не хочу! – громко крикнул он. – Не хочу ждать. Плохое кино. Я боюсь.

Другие зрители начали проявлять нетерпение. Сначала они просто оборачивались на шумного инвалида, цокали и качали головой. Потом кто-то предложил молодому человеку вывезти инвалида из зала. Но молодой человек никак на это не отреагировал. Клара взглянула на экран. Герой наконец встретился с героиней. Она схватила его за руку и потащила туда, где был известный только ей проход через стену. Господи, как она смотрит на него. А он, раненый, с трудом разбирает черты ее лица. Все мутно и неясно, кроме пронзительных голубых глаз. Это надо видеть! Это же Рикафен. Здесь столько полутонов. Во всех этих взглядах и прикосновениях. Здесь столько смысла. А все смотрят на этого безумного инвалида. Черт бы его побрал.

– Не хочу! – выкрикнул инвалид. – Плохое кино!

Ропот зрителей усилился. Сопровождавший инвалида молодой человек поспешно вскочил, натянул свою бейсболку и покатил коляску к выходу из зала. Инвалид кивал головой и повторял, как заведенный болванчик: «Да, да, да. Домой, домой». Клара вскочила с места и открыла перед ними дверь зала. Парень благодарно кивнул и вывез коляску в фойе. Клара с ужасом заметила, что с сиденья коляски на пол льется тонкая струйка. «Господи! – подумала она. – Да он обмочился, этот несчастный инвалид». Но протирать пол она будет после сеанса. Она не станет отвлекать почитателей Рикафена в такой важный момент. Клара плотно закрыла дверь, задернула черную занавеску и вернулась на место.

Героиня зажала платком простреленное плечо героя. Он держит ее за руку, касается ее губами. Сейчас они поцелуются. Сейчас. Сейчас. А потом она поможет ему перебраться через стену и будет арестована, а он окажется в новом мире, но не сможет выбросить из головы образ этой незнакомки. И будет стремиться назад, в мир, из которого бежал. Какие душевные муки будут его одолевать, какие страсти будут им владеть! Как повезло этим людям, что они смотрят этот фильм в первый раз!

Вот. Их губы все ближе и ближе. Сейчас. Еще секунда.

Грянул выстрел. Вскрикнула какая-то женщина. В первую секунду Клара даже не сообразила, что произошло. Какой выстрел? При чем тут выстрел? Они же целуются! Не было в этот момент никакого выстрела!

И тут же ее душу обуял леденящий ужас. Она поняла: стреляли не на экране, а в зале. Перепуганная Клара резко развернулась. В зале отчетливо запахло порохом. Люди в зале зашевелились, начали оборачиваться.

– Что такое? Что это было? – с истерическими нотками выкрикнул женский голос.

– Кто-то есть под креслами! – крикнул другой женский голос.

– Это выстрел. Включите свет.

Зрители вскочили с мест.

– Остановите фильм!

– Включите свет!

– Это выстрел! Кто стрелял?

– Это террорист. Сейчас нас всех убьют!

Клара поняла, что должна действовать. Она бросилась к выключателю и резким движением повернула его. В зале вспыхнул свет. Кто-то из зрителей сидел, в ужасе вжавшись в кресло, кто-то стоял, но все оглядывались и оборачивались, пытаясь понять, что произошло. Клара обвела зал взглядом, и из ее груди вырвался громкий крик.

Молодой человек в темно-сером костюме, сидевший в последнем ряду, сполз со своего кресла, и только подлокотники удерживали его тело от падения. Пиджак молодого человека был расстегнут, а на груди, на нежно-голубой сорочке, расплылось большое кровавое пятно. Его голова лежала на плече, открытые глаза смотрели вдаль, ничего не видя. На полу валялась слетевшая с головы бейсболка с надписью: «“Русские ведомости” в Израиле».

Зрители бросились к выходу. В зал заглянула Лиза, привлеченная шумом и звуком выстрела.

– Вызови сюда директора! Срочно! Вызови полицию и «Скорую помощь». И никого не выпускай из кинотеатра.

– А что случилось?.. – начала Лиза, но Клара грозно махнула рукой, и напарница выскочила за дверь.

– Есть здесь врач? – крикнула Клара, бросаясь к последнему ряду. – Человек ранен.

Зрители на мгновение прервали свой дружный исход из зала, остановились и закричали:

– Врач!

– Нужен врач!

– Вызовите скорее врача!

– Есть здесь врач?

– Я врач!

Бритоголовый толстячок, на брюках и пиджаке которого все еще темнели следы пролитой кока-колы, выбирался со своего места в двадцать первом ряду. Он вышел в проход, разделяющий зал на две части, и встал во весь рост.

– Я врач! Правда, только косметолог, но у меня диплом…

– Какая разница? – крикнул кто-то из зрителей. – Осмотрите этого парня. Может быть, ему можно помочь.

Осторожно ступая по паркету, бритоголовый дошел до последнего ряда. Взял молодого человека за руку и попытался нащупать пульс, приподнял веко, попытался нащупать биение пульса на шее. Сгрудившиеся вокруг зрители молча наблюдали за его действиями. Наконец доктор тяжело вздохнул, повернулся и пожал плечами.

– Ему уже ничем не поможешь. Он мертв.

Глава 2

– Что за ерунда?! Что за глупая и нелепая ерунда?!

Заместитель начальника Следственного управления уголовной полиции Иерусалима полковник[3] Габриэль Лейн поднял тяжелый взгляд на подчиненных. Во время доклада об убийстве в кинотеатре Cinemax, который делал руководитель оперативного отдела майор[4] Моше Ригер, полковник прохаживался вдоль окон своего просторного кабинета на втором этаже Штаба иерусалимской полиции. Штаб состоял из нескольких зданий, обнесенных высокой стеной в иерусалимском районе, который назывался Русским подворьем. Из окон кабинета полковника была видна проходная у центрального въезда на территорию Штаба, часть узкой улицы Исраэля Зморы[5] и купола собора Святой Троицы на площади Москвы.

Перемещения полковника по кабинету явно напрягали четверых мужчин и женщину, сидящих по одну сторону длинного стола для совещаний. Они внимательно наблюдали за полковником Лейном, периодически переглядывались, словно задавая один другому немой вопрос: «Что это он мечется?» На десятом проходе вдоль окон полковник заметил эти удивленные взгляды и, выждав момент, когда докладчик замолчал, переводя дух, вернулся к своему столу. Он отодвинул кресло, но перед тем как сесть, поднял голову и задал вопрос о «глупой ерунде». Причина нервозности полковника прояснилась, и сидящие за столом мгновенно отвели взгляды, явно не желая на этот вопрос отвечать. Полковник выждал несколько секунд, сел в кресло и забросил лежащую перед ним авторучку в деревянный стакан с карандашами.

– Что за ерунда? – повторил он гораздо более спокойным тоном. – Стрелять в зале кинотеатра. Это же нелепо. Глупо. Можно ли придумать что-то более нерациональное?!

Полковник Габриэль Лейн больше всего на свете ценил порядок и рациональность. Он был убежден, что, если бы все люди придерживались установленных правил, на свете не было бы не только преступников, но и несчастных людей, все беды которых проистекают от нежелания рационально определять свои жизненные приоритеты. Эта убежденность делала полковника Лейна образцовым стражем порядка. Подчиненные души в нем не чаяли и называли между собой «комиссаром Габи». В этом прозвище, с одной стороны, было прямое указание на легендарных героев нашумевших итальянских фильмов, мужественно сражавшихся с всесильной мафией, с другой – намек на то, что придет время, и именно полковник Лейн возглавит всю полицию Израиля. Или как минимум Иерусалимский округ. Руководство также считало Габриэля Лейна прирожденным полицейским, родившимся сорок два года назад со свистком во рту и служебным жетоном офицера уголовной полиции в розовой ручке. Родные полковника с такой точкой зрения были согласны далеко не во всем. Семнадцатилетняя дочь полковника Алина после попытки отца составить для нее детальное расписание жизни начала называть его «неисправимым педантом и буквоедом», а бывшая жена Дана Лейн, вернувшая после развода девичью фамилию Шварц, – «занудой, способным испортить жизнь всем, кто его окружает».

Убийство в зале кинотеатра было в глазах полковника не просто тяжким преступлением, но и категорическим нарушением всех установленных правил, согласно которым убийства должны совершаться в безлюдных и желательно темных местах, а не в залах кинотеатров во время сеанса в присутствии двух десятков свидетелей.

Моше Ригер был единственным, кто не отвел глаза, а мужественно выдержал тяжелый взгляд шефа. Он работал с полковником Лейном почти два десятка лет и хорошо знал, что в общении с ним главное – терпение. Полковник вспылит, хлопнет ладонью по столу, но затем его аналитический ум разберется в ситуации и поведет его самого и всех, кто следует за ним, в верном направлении. Таким образом, задача подчиненного сводилась к тому, чтобы терпеливо выжидать и не попасть под горячую руку. Ригер ответил полковнику не менее выразительным взглядом, который, казалось, говорил: «Ерунда это или не ерунда, но так оно было на самом деле. И как бы вы ни сердились, господин полковник, ничего изменить вы не сможете».

Многоопытный Ригер оказался прав. Через несколько секунд Габриэль Лейн шумно втянул воздух носом. Его мощная нижняя челюсть хищно шевельнулась, широкие скулы напряглись, а густые брови собрались над глубоко посаженными серыми глазами. Полковник откинулся на спинку кресла, кивнул и ворчливо проговорил:

– Хорошо. Что дальше?

– Директор кинотеатра, – Ригер заглянул в бумаги, – Хаим Гросс, был вызван в зал билетершей, – еще один взгляд в бумаги, – Лизой Зальцман. Гросс распорядился закрыть двери кинотеатра и никого не выпускать до приезда нашей группы.

– Это правильно, – одобрил Лейн. – Это он молодец. Группу, как я понимаю, возглавил ты, Рафи?

Старший инспектор оперативного отдела капитан[6] Рафи Битон поднял глаза на полковника и, уловив движение его подбородка, раскрыл лежащую перед ним папку.

– Кинотеатр Cinemax расположен на углу улицы Царя Шауля[7] и…

– Я знаю этот кинотеатр, – нетерпеливо перебил Лейн и махнул рукой, дескать, не теряй время на пустяки.

Капитан Битон перевернул лист в своей папке.

– Мы осмотрели зал кинотеатра номер три и фойе, – сказал он строгим, протокольным тоном. – Переписали данные зрителей и попросили каждого отметить на плане зала места, которые они занимали во время демонстрации фильма.

– Сколько зрителей было в зале?

– Девятнадцать. – Битон помедлил и добавил: – Кроме убитого, конечно.

– Немного, – мрачно констатировал Лейн.

– Немного, – согласился Битон и объяснил, подняв глаза на полковника: – Но это понятно, господин полковник. Дневной сеанс. Будний день.

– Да и фильм! – вмешался Моше Ригер.

– А что с фильмом? – оживился Лейн. – Что за фильм?

– «Прекрасная дама мистера Крауна», – ответил Ригер, улыбаясь кривой улыбкой, которая лучше любых слов демонстрировала его отношение и к фильму, и к его создателю.

– А-а-а, Рикафен, – понимающе кивнул Лейн.

– Он самый, – судя по тону Моше Ригера, его удивлял только тот факт, что девятнадцать человек все-таки пришли посмотреть фильм. – Нудная мелодрама. Я пробовал смотреть. Заснул через четверть часа.

За столом засмеялись. Улыбнулся и Лейн.

– А моя бывшая жена находила в Рикафене какие-то скрытые смыслы, – сказал он. – Даже называла его фильмы завораживающими.

Моше Ригер знал историю развода полковника, был знаком с его бывшей женой, но развивать эту тему при подчиненных считал неправильным.

– Ну, я не знаю, – отмахнулся он. – Наверное, кому как. Меня такое кино не завораживает.

– Ладно. – Лейн стер улыбку с лица и повернулся к Рафи Битону. – Что дальше? Личность убитого установили?

– Установили. Это было не сложно. У него в кармане был бумажник со всеми документами. – Капитан Битон вздохнул, и по этому вздоху полковник Лейн понял, что сейчас услышит нечто неожиданное.

– Кто же он?

– Он русский. Журналист из Москвы. Корреспондент газеты «Русские ведомости» Антон Го-ло-ва-нов, – Битон по слогам выговорил иноземную фамилию. – В бумажнике были его журналистское удостоверение и бумага о том, что он направляется в командировку в Израиль. Прилетел он два дня назад прямым рейсом из Москвы. Обратный билет – на ближайший четверг.

– То есть в Израиле он должен был провести три дня?

– Вроде бы так. – Моше Ригер поднял глаза на коллег, словно спрашивая: «А какой сегодня день?»

– Так, так, – подтвердил Рафи Битон. – Он прилетел в понедельник. Во вторник его убили. Сегодня у нас среда. Завтра утром он должен был вернуться в Москву.

– С документами все ясно, – прервал подсчет дней полковник. – А что с его телефоном?

– Телефон тоже нашли. Он был в кармане пиджака, – отчитался Битон. – Есть несколько звонков, сделанных уже после прилета в Тель-Авив. Сейчас мы устанавливаем, кому принадлежат номера.

– Почему так долго? – нахмурился Лейн, и в его голосе прорезались резкие командные нотки. – Почти сутки прошли после убийства.

На лице Рафи Битона появилось недовольное выражение. Он был опытным следователем, старался не допускать ни волокиты, ни ошибок, а любые замечания считал придирками, необходимыми вышестоящему начальству для демонстрации собственной значимости.

– Не сразу вошли в телефон, – сказал он с тем выражением, с каким учитель объясняет первоклассникам прописные истины. – Он был закрыт паролем. Надо было получать разрешение прокуратуры на его взлом.

При этом Рафи Битон выразительно пожал плечами, словно говоря: «Вы же знаете этих бюрократов».

– Понятно. – Полковник перевел взгляд на майора Ригера: – Российское посольство оповестили?

– Конечно, – кивнул Ригер. – Они просили держать их в курсе дела и сообщать обо всех деталях расследования. Хотят прислать своего человека для получения всей информации.

– Пусть присылают, – согласился полковник. – Только не сегодня. И не завтра. Пусть дадут нам хотя бы пару дней.

– Я перезвоню консулу, – сказал Ригер. – Но вряд ли они согласятся ждать два дня.

Полковник оглядел всех сидящих за столом, будто хотел убедиться, что все готовы к продолжению разговора.

– А теперь скажите мне, дорогие коллеги, как в зале кинотеатра можно выстрелить в человека, сидящего в последнем ряду? Ведь убийца должен привстать, – полковник привстал, копируя предполагаемые действия убийцы, – и развернуться в направлении выстрела. – Полковник развернул свое вращающееся кресло и закончил фразу: – Значит, с большой долей вероятности его должны были заметить. Убийца сильно рисковал. Но пошел на этот риск. Почему?

Рафи Битон, к которому был обращен этот вопрос, мгновение помедлил, затем достал из папки копию плана зрительного зала.

– Как вы видите, господин полковник, зал разделен на два части широким проходом, который упирается в последний, двадцать четвертый ряд. Этот последний ряд тянется через весь зал. Убитый сидел в самом центре, занимая место номер шестнадцать. Значит, любой человек, сидящий у прохода, мог выстрелить в него, не поднимаясь и даже не оборачиваясь. А просто просунув одну руку под мышку другой. А это почти незаметно для окружающих. Если, конечно, учесть, что зрителей в зале было совсем немного, они сидели далеко друг от друга и все были увлечены фильмом.

– Видишь, Моше, – улыбнулся полковник. – Рафи тоже считает, что фильмом Рикафена можно увлечься.

Напряженно следивший за диалогом Моше Ригер не принял шутку.

– Во-первых, на фильмы Рикафена приходят те, кто ими увлекается, – серьезно сказал он, – а во-вторых, начало там действительно ничего. Побег через стену. Встреча с незнакомкой. Потом начинается… – Ригер помедлил, подбирая слово, – вся эта философия.

– Понятно. – Лейн повернулся к майору Битону: – Получается, Рафи, ты сократил число подозреваемых?

– Именно так, – горячо закивал Битон. – До пяти человек. Именно столько сидело у прохода.

– Но тогда, – Лейн взял со стола авторучку и, держа ее как пистолет, завел правую руку под мышку левой, моделируя объяснение Битона, – тогда убийце пришлось бы стрелять не целясь. Так?

– Да, – согласился следователь. – Именно так мы и предположили.

– Но это… – Полковник развел руками, широко улыбнулся и откинулся на спинку кресла. – Это просто ковбой какой-то. Стреляет не целясь.

– Выстрел сложный. – Моше Ригер пришел на помощь капитану Битону. – Но вполне возможный.

Моше Ригер тоже решил поучаствовать в эксперименте. Он развернулся вполоборота, просунул правую руку под мышку левой руки и взглянул на полковника, словно говоря: «Ну вот как-то так?»

– Как вариант, такой выстрел возможен, – кивнул Лейн, наблюдая за манипуляциями Ригера. – Но почему так сложно? Почему убийце нужно было стрелять именно в зале кинотеатра? Почему не на улице, не в подворотне, не на подходе к гостинице, не в гостиничном номере, в конце концов? Ведь он мог просто подняться в номер этого журналиста, постучать в дверь и выстрелить, когда тот откроет. Прицелившись. Не засовывая руку под мышку. Почему так сложно?

Полковник еще раз выкрутил руки и довольно точно скопировал позу Ригера. Тот недовольно нахмурился и развернул кресло к столу.

– Пока мы этого не знаем. Но если сумеем вычислить убийцу, он нам эту ситуацию прояснит.

Полковник Лейн еще раз шумно втянул носом воздух. Он явно был недоволен этим ответом. Как и всем ходом расследования, которое, по его мнению, продвигалось крайне медленно.

– Может, он вообще никого не хотел убивать.

Произнесший эту фразу молодой лейтенант[8] Эльдад Канц с вызовом взглянул на полковника, потом поочередно перевел взгляд на майора Ригера и на своего непосредственного начальника Рафи Битона. Габриэль Лейн навалился грудью на стол и поднял тяжелый взгляд на молодого человека. Под этим взглядом лейтенант покраснел так густо, что полковник не выдержал и улыбнулся.

– Поясни свою мысль, Эльдад.

– Может быть, этот стрелок не хотел никого убивать. Он выстрелил просто так. Чтобы напугать людей в зале.

По лицу полковника мелькнула легкая тень. Выстрел «просто так» явно не вписывался в его систему понятий и правил. Заметив недовольство начальства, молодой человек заговорил горячее и напористее:

– Сколько сейчас сумасшедших! Зайдите в любую социальную сеть! Сколько людей готовы на все, лишь бы шокировать или испугать окружающих! Какой-нибудь очередной идиот взял пистолет, чтобы выстрелить в темном зале и вызвать панику. Он снимет все это на телефон, выложит в интернет, получит миллионы просмотров и станет знаменитым на день-два. Но ему не повезло. Он просто стрелял наугад. Завел руку за спину и нажал на курок. Но не обратил внимания на то, что в последнем ряду кто-то сидит. Выпущенная пуля попала в человека. Случайно.

Лейн переглянулся с Ригером. Тот пожал плечами. Дескать, все может быть в нашем сегодняшнем безумном мире. Полковник перевел взгляд на Битона. Тот помедлил, но тоже кивнул.

– Если это так, – произнес полковник, переводя взгляд на молодого лейтенанта, – то наша задача еще более усложняется. Значит, мы не сможем вычислить убийцу, исходя из принципа «кому это выгодно». В любом случае спасибо, Эльдад. Мы будем иметь в виду твою версию.

Молодой человек опять покраснел, на этот раз от удовольствия, и окинул победным взглядом соседей по столу.

– Кстати, эта версия Эльдада кое-что объясняет, – задумчиво проговорил капитан Битон. – Например, почему убийца застрелил жертву именно в зале кинотеатра. Мы строим догадки, пытаемся понять, что произошло, просчитать ход мыслей преступника. А он просто решил попугать людей. Это первое. Второе. Эта версия объясняет, почему он стрелял не целясь. Если убийца не хотел попасть в какую-то определенную цель, то просто достал пистолет, засунул руку под мышку и нажал на курок. И случайно попал. Но…

Битон сделал паузу. Никто за столом не произнес ни слова, понимая, что следователь намерен продолжить свое выступление.

– Но даже если это так, – продолжил Битон, – то произвести такой выстрел в направлении последнего ряда и остаться незамеченным все равно мог только тот, кто сидел у самого прохода.

– То есть эти самые пять человек? – уточнил полковник. – Кто же они, эти люди?

Битон вновь раскрыл свою папку и достал несколько листов.

– Один из них Шломо Зак. Двадцать шесть лет. Механик завода пищевых добавок в Модиине[9]. Пришел в кино, потому что у него в этот день был выходной. Занимал место пятнадцать в семнадцатом ряду. Второй подозреваемый Мартин Тверис. Тридцать четыре года. Сотрудник Государственной библиотеки. Его отпустили с работы пораньше, и он решил сходить в кино. Занимал место шестнадцать в десятом ряду. Третий – Пинхас Пастер. Пятьдесят четыре года. Профессор биологии Института имени Вейцмана. Место пятнадцать в девятнадцатом ряду.

– Профессор Пастер? – перебил полковник.

Битон оторвался от бумаг.

– Вы его знаете, господин полковник?

– Познакомились несколько лет назад. И даже как-то ужинали вместе. Меня познакомила с ним бывшая жена. Она подруга детства супруги Пастера.

– Супруга Пастера тоже была в кинотеатре. Сидела рядом с мужем на месте номер четырнадцать. – Битон заглянул в бумаги. – Ее зовут Сабина.

Битон взглянул на Лейна. Тот кивнул.

– Точно. Сабина Пастер.

– Ей тридцать девять лет. Она нигде не работает. Домохозяйка, – продолжил Битон. – Четвертый человек. Хелена Барски. Недавно приехала из России. Тоже не работает, получает «корзину абсорбции». Занимала место шестнадцать в пятнадцатом ряду. Пятый – это Симха Табак. Наш коллега. Бывший сотрудник дорожной полиции. Ныне на пенсии. Занимал место шестнадцать в восьмом ряду.

Рафи Битон захлопнул папку. Полковник отметил названные места на лежащем перед ним плане зале и поднял голову.

– Что с оружием?

– Пистолет, из которого стрелял убийца, нашли.

– И пистолет нашли? – проворчал полковник, словно был недоволен этим фактом. – Все к нашим услугам. Вот вам документы убитого, вот вам его телефон, вот вам пистолет. Интересно получается.

Битон бросил выразительный взгляд на Ригера. Тот округлил глаза. Дескать, молчи. Сейчас все войдет в свою колею. И действительно, полковник прикрыл на мгновение глаза, перевел дыхание и спросил:

– И что это за пистолет?

Битон вытащил из папки еще один листок с прикрепленной к нему фотографией и протянул Лейну. Тот внимательно рассмотрел снимок.

– Что это за пистолетик? Erika?

– Нет, господин полковник. Erika по сравнению с этим оружием может считаться пушкой, – улыбнулся Битон. – Это Kolibri.

Полковник поднес фотографию к глазам.

– В первый раз вижу такое чудо. Что это за пистолет? – Он поднял глаза на Моше Ригера, который считался в управлении специалистом по оружию.

– Kolibri, – произнес Ригер голосом экскурсовода, ведущего туристов по залам музея, – самый маленький из известных пистолетов. Калибр два и семь десятых миллиметра.

– Сколько? – перебил полковник. – Два и семь десятых? Что же это за пуля? И кого можно ею убить?

– Убойная сила, конечно, не очень велика, – продолжил Ригер. – Но с расстояния до пяти метров бьет не хуже «Магнума» сорок пятого калибра. Пистолет простенький, со свободным затвором. В магазине пять патронов. Изначально разрабатывался во время Первой мировой войны в Австро-Венгрии как средство самозащиты для женщин. Сегодня интересен разве что коллекционерам. Как средство самозащиты газовые баллончики проще и надежнее. Купить его можно на аукционах. Стоит он, – Ригер помедлил, – от полутора до двух с половиной тысяч евро.

– Какая длина этого чуда?

– Около семи сантиметров. А весит он чуть больше двухсот граммов.

– Семь сантиметров? – полковник расставил большой и указательный пальцы правой руки, пытаясь представить размер пистолета. – Его же можно спрятать в жилетный карман.

– Для того его и создавали, – назидательно произнес Ригер. – Чтобы носить в кармане. Или в женской сумочке.

Полковник кивнул и повернулся к единственной женщине за столом, руководителю научно-технического отдела Адине Бар. Эффектная брюнетка с узким аристократическим лицом и тонким носом была одета в подогнанную по фигуре форменную светло-голубую рубашку с погонами старшего лейтенанта[10].

– А что говорит наука?

Адина Бар сдержанно улыбнулась, словно говоря: «Ну вот, наконец мы добрались до самого главного», и раскрыла лежащую перед ней папку.

– Пистолет исправный, в рабочем состоянии, смазанный и чистый. Его проверили и отстреляли. – Она переложила бумаги в папке. – Пуля, извлеченная из тела убитого, была выпущена из него. Отпечатков, пригодных для идентификации, нет ни на рукоятке, ни на стволе. По всей видимости, убийца протер пистолет. Баллистическую экспертизу уже начали. Результаты будут к концу дня.

Адина Бар протянула полковнику отпечатанный лист. Лейн взял его, коротко взглянул, кивнул и положил на стол.

– Это все, Адина?

– Пока все, господин полковник. – Адина Бар закрыла папку, лежащую перед ней, и подняла глаза. – Но мы работаем. Анализируем данные, полученные с камер наружного наблюдения, установленных в кинотеатре. Данные также представим сегодня.

– Спасибо, – полковник кивнул Адине и повернулся к Рафи Битону. – Где нашли пистолет?

Капитан Битон засуетился, запутался в бумагах и наконец протянул полковнику план зала.

– Под сиденьем восьмого ряда. На плане место отмечено.

Полковник взглянул на план.

– Но пистолет нашли не около прохода.

На лице Рафи Битона появилась легкая усмешка. Дескать, неужели господин полковник считал, что убийца оставит пистолет под креслом, на котором сидел?

– Мы полагаем, что после выстрела убийца выбросил пистолет. Положил его на пол и толкнул ногой. Такой малыш мог прокатиться по гладкому полу довольно далеко. В общем шуме этого никто не услышал.

Полковник кивнул и перевел взгляд на самого пожилого участника совещания, седовласого мужчину в строгом синем костюме.

– Что скажете вы, доктор?

Судебно-медицинский эксперт Реувен Хирш заглянул в лежащие перед ним бумаги.

– Смерть наступила почти мгновенно. Пуля попала в сердце, пробила правое предсердие и верхнюю полую вену, вызвав активное внутреннее кровотечение, затем пробила правое легкое и застряла в ребре. Следов пороховых газов и частичек пороха нет ни на коже, ни на одежде. То есть выстрел произведен не в упор. По моей оценке, стреляли с расстояния от трех до четырех метров.

– От трех до четырех метров, – задумчиво произнес полковник и кивнул Рафи Битону. – Кто у нас сидел на таком расстоянии от жертвы?

Капитан, торопясь, разобрал лежащие перед ним бумаги.

– Профессор Пастер сидел в девятнадцатом ряду. Механик Шломо Зак – в семнадцатом. Хелена Барски – в пятнадцатом. Эти трое – в пределах четырех-пяти метров. Симха Табак в восьмом ряду и Мартин Тверис – в десятом. Но эти, пожалуй, подальше, чем четыре метра от двадцать четвертого ряда.

Битон оторвался от своих бумаг и продолжил:

– Господин полковник, если исходить из положения пистолета, который лежал слева от прохода, если стоять спиной к двери в зал, то я полагаю, что выбросил его кто-то из тех, кто сидел по ту же сторону от прохода.

Следователь оглянулся на майора Ригера, явно надеясь найти у него поддержку. Ригер мгновение помедлил и кивнул:

– Согласен.

Полковник опустил глаза на план зала.

– То есть вы сократили число подозреваемых до двух? – сказал Лейн, и в его голосе прозвучали нотки недоверия. Неужели так быстро число подозреваемых сократилось до минимума?

– Получается, так, – кивнул Моше Ригер и оглядел сидящих за столом, словно приглашая всех участников совещания поддержать его. – Основными подозреваемыми становятся этот ученый Пинхас Пастер и механик завода в Модиине Шломо Зак.

По лицу полковника скользнула тень сомнения. Он повернулся к Адине Бар:

– Баллистическая экспертиза прояснит эту ситуацию?

Адина мгновение помедлила.

– Все подозреваемые находились достаточно близко друг от друга, но… Думаю, прояснит… С определенной погрешностью, конечно.

– Надеюсь, погрешность не будет слишком велика, – буркнул полковник и обратился к Битону: – Нам нужно как можно скорее побеседовать с этой парочкой.

– Может быть, задержать их? – предложил Моше Ригер. – На семьдесят два часа. До предъявления обвинения.

– Не торопись, – полковник предостерегающе поднял вверх палец. – Никуда они не денутся, Моше. Нам нужны прямые доказательства, а не догадки и косвенные улики.

– Простите, господа, – подал голос судебно-медицинский эксперт, – но я не закончил свой доклад.

Все повернулись к нему как по команде.

– Это я виноват, доктор, – сказал полковник и опустил голову, словно сорванец, разбивший окно футбольным мячом. – Я всех отвлек и увел разговор в другую сторону. Простите.

– На нижней губе убитого с правой стороны есть небольшая ранка. – Реувен Хирш обвел взглядом офицеров, словно подчеркивая, какую важную информацию они не дослушали. – Вероятно, от удара твердым предметом. Но зубы под рассеченной губой не повреждены. Это дает право утверждать, что удар был не очень сильным. Больше никаких отметин, повреждений, ударов, порезов и прочего на теле нет.

– Интересно, – полковник уважительно взглянул на доктора Хирша и уточнил: – Этим твердым предметом может быть кулак?

Эксперт мгновение помедлил, затем кивнул.

– Может быть и кулак. Более того, так как зубы не повреждены, это скорее всего кулак. Более серьезное оружие типа биты, молотка, кастета, скорее всего, повредило бы и зубы.

Полковник Лейн выразительно взглянул на Ригера, и тот сделал пометку в своем блокноте.

– Что-нибудь еще, доктор?

Реувен Хирш заглянул в свои бумаги.

– Желудок убитого был пуст. Пища переварена. То есть перед тем, как отправиться в кино, он не пообедал. – Доктор развел руками. – Если вам это интересно.

– Интересно, Реувен, еще как интересно, – оживился Моше Ригер и обратился к полковнику Лейну: – Сеанс начался в половине третьего. Закончиться должен был в четыре. Поздновато для обеда.

– Поздновато, – согласился полковник. – Но не советую делать из этого далекоидущие выводы. Мало ли что может быть? Этот журналист мог сидеть на диете.

– Мог, – произнес Ригер с интонацией, которая говорила о том, что он не верит ни в какую диету. – А мог не пообедать по какой-то причине. Ну, например, важная встреча.

– На важных встречах тоже подают бутерброды, – улыбнулся полковник Лейн. – И очень вкусные.

Майор Ригер усмотрел в этой реплике намек на недавнюю встречу с коллегами из Европола, на которой полковник с улыбкой наблюдал, как майор поглощает бутерброды с дефицитной черной икрой, и обиженно нахмурился.

– Бывают встречи, на которых ничего не подают, – буркнул он.

– Бывают, – миролюбиво согласился полковник. – Нам в любом случае придется установить, кто этот журналист, к кому и для чего он приехал в Израиль.

– Установим. – Моше Ригер бросил выразительный взгляд на Эльдада Канца, и тот что-то аккуратно записал в блокнот.

Полковник Лейн положил на стол тяжелые ладони и медленно оглядел всех сидящих за столом.

– У меня к вам еще один вопрос, коллеги. – Он сделал паузу, вероятно стремясь подчеркнуть важность того, о чем собирался спросить. – Вы беседовали со всеми зрителями, которые были в зале в момент убийства. Неужели никто из них не понял, откуда раздался выстрел?

Ригер перевел взгляд на Битона, тот кивнул на лейтенанта Канца.

– У нас всех зрителей опрашивал Эльдад.

– Да, конечно. – Лейтенант вскочил, но, повинуясь знаку полковника, сел на место. – Этот вопрос я задал всем, кто был в зале. Но точного ответа так и не получил. Уж очень неожиданно все произошло. Те, кто сидел в первых рядах, говорили, что звук выстрела шел откуда-то сзади. Но справа или слева от них, непонятно. Кто-то говорит, справа от прохода, кто-то – слева. Те, кто сидел в задних рядах, – лейтенант заметил быстрый взгляд полковника, брошенный на него, и пояснил: – после двенадцатого ряда, говорят, что выстрел прозвучал совсем рядом. И вновь ничего точного. Кто-то говорит, из одного конца зала, кто-то – из другого.

– Это понятно, – поддержал молодого лейтенанта доктор Хирш. – Зал небольшой, звук выстрела моментально отразился от стен. И многие слышали не сам выстрел, а его отзвук. Если хотите, эхо. Те, кто слышал звук выстрела, будут утверждать, что он шел с одной стороны, те, кто слышал эхо, будут говорить – с другой.

Полковник выслушал это объяснение, коротко кивнул, собрал лежащие перед ним бумаги и протянул их Ригеру.

– Спасибо всем и все свободны. Работайте!

Майор Ригер наскоро сгреб бумаги в свою папку и первым поднялся с места. За ним поднялись остальные.

– Адина, – сказал полковник.

Эксперт остановилась у самой двери.

– Слушаю, господин полковник.

– Поторопись с баллистической экспертизой. Думаю, она расставит все по своим местам.

Полковник взглянул на Рафи Битона. Руководитель следственной группы поймал взгляд Лейна и кивнул. Дескать, экспертиза расставит все по своим местам, господин полковник, не сомневайтесь, расставит.

– Слушаюсь, господин полковник. – Адина Бар кивнула. – Мы поторопимся.

Глава 3

Проходя мимо стола, у которого собирали свои бумаги прокурорские, Дана ясно услышала слова «рыжая сучка» и поняла, что они относятся к ней. Дана замедлила шаг, бросила гневный взгляд на двух копошащихся у стола мужчин среднего возраста. Один из них, незнакомый, с тонкими пижонскими усиками, который и произнес эти слова, вскинул голову, заметил ее взгляд, понял, что она все слышала, и виновато потупился. Другой, старший советник прокуратуры Иерусалима Даниэль Хесин, в массивных профессорских очках, тоже оторвался от своих бумаг, смутился, растянул тонкие губы в натянутой улыбке и буркнул:

– Поздравляю, госпожа Лейн!

Почему он назвал ее «госпожа Лейн»? Не знает, что они с Габи разошлись? Знает, конечно. Два месяца назад об этом болтали во всех адвокатских конторах Иерусалима и уж конечно обсуждали в прокуратуре. Такая пара! Такая любовь! И все так бесславно закончилось. Не мог любопытный и вечно сующий нос во все дела Хесин этого не слышать. Почему же «госпожа Лейн»? Что он хотел этим сказать? Что она выиграла дело благодаря своим связям в полиции? Нет, господин Хесин. Она выиграла это дело благодаря своей смекалке и умению доводить любое расследование до конца. Дана думала о себе в третьем лице, и это придавало ее мыслям видимость объективности. Хотя, если быть абсолютно честной, Хесин все понял правильно. Он не дурак, этот старший советник. Дана действительно (хоть и самую малость) воспользовалась связями в полиции, которыми обзавелась, пока была госпожой Лейн. Она позвонила Адине Бар и просила сделать анализ земли с шин велосипеда потерпевшего и сравнить ее с землей из столичного парка. И Адина сказала: «Конечно, дорогая!» И сделала все за пару часов.

Дана презрительно скривила носик, элегантным жестом откинула назад копну темно-медных волос, зная, что они красиво заструились по спине, величественно кивнула и пошла дальше, ощущая всей спиной взгляды прокурорских. «Конечно, сучка, – усмехнулась она. – Еще какая сучка. А вам, ребята, надо было лучше делать свое дело. Не сидеть на месте, считая, что победа уже в кармане, а поднять свои прокурорские задницы и поискать улики. Тогда вы не выглядели бы сейчас как побитые собаки».

У самой двери Дана услышала голос своего подзащитного. Идиота, которого она только что спасла от как минимум восемнадцати месяцев тюрьмы. Дана обернулась. Так и есть. Идиот бежал за ней, поддерживая обеими руками прыгающий животик. За ним семенила ножками его мамаша, похожая в своем старомодном темном костюме и замшевом шляпендроне на злую ведьму Бастинду из любимой с детства сказки о волшебнике Изумрудного города. Дана толкнула высокую дверь зала, но та, тяжелая, как самосвал, сдвинулась всего на несколько сантиметров. Толстенная папка с делом в руках и сползающая с плеча сумочка отнюдь не помогали разобраться с этой огромной дверью. Идиот подскочил, схватился двумя руками за деревянную полированную ручку и, налегая всем телом, распахнул украшенную деревянными изразцами створку.

– Прошу вас, госпожа Шварц!

Дана вышла и величественно кивнула.

– Благодарю вас, Эмиль.

– Позвольте вашу папку. Я помогу вам.

Всем своим видом идиот демонстрировал готовность помочь ей сейчас и продолжать помогать всегда и везде, во все мгновения ее дальнейшей жизни. Но Дана мило улыбнулась и отказалась от помощи. Не хватало, чтобы он увязался за ней до машины.

Перебросив папку в левую руку, Дана положила ладонь правой на мраморные перила широкой лестницы, но начать спускаться не удалось. Старушка в замшевой шляпке вцепилась ей в руку цепкими пальцами и горячо зашептала, задыхаясь то ли от одышки, то ли от нахлынувших эмоций:

– Спасибо вам, госпожа Шварц! Я никогда не забуду того, что вы сделали для моего сына! Вы наша спасительница! Вы спасли жизнь всей нашей семье! Вы наш ангел-хранитель, и я всегда буду просить Господа о вашем здоровье и благополучии! Я навсегда…

Только этого ей не хватало. Чтобы эта сказочная старушка беспокоила Господа такими пустяками, как здоровье адвоката Даны Шварц. Да и роль ангела-хранителя ей не подходит. Никого она не собирается хранить. Кроме родителей и дочери, разумеется.

– Спасибо вам, госпожа Фишер, – сказала Дана, чтобы прекратить этот поток славословий. Но остановить старушку в старомодной шляпке было не так просто.

– Спасибо! О, спасибо вам, госпожа Шварц! Недаром мне говорили, что вы лучший адвокат Иерусалима!

Дана ответила на рукопожатие и постаралась остаться невозмутимой. Но губы сами собой расплылись в улыбке. «Лучший адвокат Иерусалима». Ради такого заявления стоило взяться за это дело, которое ей не нравилось с самого начала…

…Взять это дело Дану уговорил ее шеф, руководитель конторы «Кан, Даммер и Эбель» Велвел Даммер. Он поймал Дану у лифта, когда та собиралась отправиться на обед, и попросил «заглянуть к нему на пару минут». Дана вошла в кабинет шефа с видом на Стену Плача[11] и башню Давида[12]. Этот вид был предметом тайной зависти Даны и стимулом для продвижения по карьерной лестнице. Когда-нибудь она станет именным партнером компании и получит кабинет, выходящий на эту сторону. Она поставит на балконе стол и будет готовиться к процессам, обозревая не аллеи парка Тэдди[13], забитые в любое время велосипедистами и толстяками, бегущими трусцой, не новостройки развивающихся районов, а древнюю святыню и копошащихся у ее подножия людей. Мечтая о грядущих успехах, она устроилась в огромном кресле, обтянутом синим бархатом. Шеф мнил себя приверженцем «стиля царей Израиля» и мебель предпочитал старинную и тяжелую, которую, по выражению его водителя Боаза, «не сдвинуть и бульдозером».

– Понимаешь, – начал шеф, и Дана сразу поняла, что речь пойдет о чем-то очень личном. Уж слишком напряжен и взволнован обычно спокойный Велвел Даммер. – Я вел это дело сам, но прокуратура выяснила, что обвиняемый, этот самый Эмиль Фишер, мой родственник. – Даммер махнул рукой, словно отмахивался от обвинений в конфликте интересов, и добавил: – Дальний. Даже очень. Наши бабушки какие-то там сестры. Но прокуратура подняла шум. Дело взяла под личный контроль эта очкастая скотина Хесин. Он не упустит случая уколоть меня. Судья не требовала моего отстранения, но ты же понимаешь. – Шеф поднял глаза на Дану, и она кивнула. – Зачем нам подставляться? Поэтому я откажусь от дела и отправлю в прокуратуру официальное письмо. Но мне бы хотелось, чтобы дело продолжила ты.

Шеф замолчал, очевидно ожидая ее реакции. Дана собрала всю волю в кулак и не проронила ни слова. Может ли быть что-то хуже для адвоката, чем продолжать дело, начатое коллегой? «Конечно, может, – подумала Дана. – Еще хуже продолжать дело, начатое шефом». Кроме того, она еще не получила всей информации для принятия решения, хотя личная просьба Даммера, да еще и высказанная таким проникновенным тоном, оставляла ей очень узкое поле для отказа.

– Ему грозит реальный срок, – продолжил шеф после недолгой паузы. – Мне бы не хотелось, чтобы он оказался за решеткой. Его мама этого не переживет. Ей 76 лет, и она опекает его, как пятилетнего. – Даммер выдержал еще одну паузу и добавил: – Они живут вдвоем. Он разведен.

– А сколько ему лет? – спросила Дана, хотя по возрасту матери все подсчитала сама. Должно быть около пятидесяти.

– Сорок семь, – подтвердил ее подсчет шеф. – Он поздний ребенок. От второго брака.

– У него есть дети?

– Да. Семнадцатилетний сын. Живет с матерью в Дюссельдорфе. Эмиль развелся с женой восемь лет назад. Развод был шумный. Они делили все, что было в доме. Вплоть до тарелок. А если тарелок было нечетное число, то оставшуюся неразделенной Эмиль собственноручно разбивал. Он из тех людей… – Даммер поморщился, смущенно пожал плечами и покрутил пальцами, – которые точно определяют свои интересы и готовы отстаивать их любыми средствами. Всегда и везде. Знаешь…

– Знаю, – кивнула Дана. – Такие люди постоянно задают один вопрос. Почему? Почему кто-то должен получить лишнюю тарелку? Почему я должен уступить? Почему мной должны помыкать? Почему именно мне надо идти на компромисс? Почему кто-то должен пройти передо мной без очереди? Почему кто-то, а не я, должен получить какие-то льготы?

– Именно так. – Даммер кивнул и поднял вверх палец.

«Похоже, его родственник – законченный идиот», – решила Дана. Но отказаться от дела… Как? Под каким предлогом? Ей очень не хотелось обижать Велвела, которого она искренне уважала и называла учителем.

– А что этот твой Эмиль натворил?

Даммер раскрыл лежащую перед ним папку и тяжело вздохнул. «Он расстроен. Причем искренне, – подумала Дана. – Значит, речь идет не о пустяковой ссоре между соседями».

– Если говорить коротко, он нанес тяжкие телесные повреждения.

Дана вскинула голову. Вот уж чего она никак не могла ожидать от любителя собственных прав Эмиля Фишера.

– Драка? Удар ножом? – попыталась угадать Дана.

– Нет. – Губы Даммера скривились, демонстрируя, что такого с Эмилем Фишером произойти никак не могло. – Он ударил ногой по заднему колесу электровелосипеда, который ехал по тротуару на улице Царя Хизкиягу.[14] – Даммер сделал паузу и добавил, будто предваряя следующий вопрос Даны: – Ударил умышленно. Согласно показаниям свидетеля обвинения, подбежал и нанес удар.

Заметив удивленный взгляд Даны, шеф поспешил объяснить:

– Улица Царя Хизкиягу – это тихий спальный район. И такое глупое происшествие. На велосипеде ехал девятнадцатилетний парень, – Даммер заглянул в лежащую перед ним записную книжку, – Леон Цимбер. Ехал по тротуару. – Даммер оторвался от записей и произнес, выделяя интонацией каждое слово: – В нарушение действующего законодательства.

«А твой родственник, конечно, подумал: “Почему кто-то должен ехать по тротуару, нарушать мои законные права и подвергать меня опасности?”» – усмехнулась Дана.

Даммер бросил короткий взгляд на Дану, но, так и не поняв причину ее усмешки, продолжил:

– После удара по колесу велосипед занесло, и Леон Цимбер упал. При этом получил множественные ушибы. Сломал руку. Хорошо, что был в каске. Иначе последствия могли быть гораздо тяжелее. Эмиля задержали. Собственно, что я тебе рассказываю? Посмотри материалы дела.

Даммер подвинул к краю стола толстую папку, явно предлагая Дане взять ее и раскрыть. Так она и поступила. Перелистала фотографии. Место происшествия. Электровелосипед со сломанным зеркалом у колеса машины «Скорой помощи». Потерпевший на носилках. Дана закрыла папку, но не вернула ее на стол, успев подумать, что шеф расценит этот ее жест как согласие взять дело. Так и есть. Даммер вздохнул свободнее, на его лице мелькнуло подобие улыбки.

– А зачем он это сделал? – спросила Дана, имея в виду Эмиля Фишера. – Он как-то объяснил свой поступок?

Даммер снял очки и аккуратно уложил их в футляр, давая понять, что разговор близится к концу.

– Я же тебе сказал. Он помешан на собственных правах и борется за них всегда и везде. По закону электровелосипеды не имеют права ездить по тротуару. Этот ехал. Значит, посягал на его права. А он их отстаивал.

«Идиот! Так я и думала», – мелькнуло в голове у Даны. Она вновь раскрыла папку и пролистала несколько документов. Доверенность адвокату на ведение дела, протоколы бесед, документы из полиции.

– Возможно, суверенные права твоего родственника были нарушены, – согласилась Дана. – Но бить по колесу… Это решение представляется, – она усмехнулась, – излишне радикальным.

Даммер оживился. Разговор дошел до профессиональных тонкостей и сразу стал ему интересен. «Он, конечно, прирожденный адвокат», – подумала Дана, заметив огонь, вспыхнувший в глазах шефа.

– Разумеется, – согласился Даммер, энергично кивнув. – Прокуратура придерживается той же точки зрения. На предварительном слушании Хесин заявил, что Эмиль мог потребовать, чтобы велосипедист съехал с тротуара, мог записать номер велосипеда и передать его полиции, мог обратиться к прохожим, но не устраивать самосуд. Так он определил удар по колесу.

Даммер выдержал паузу и закончил:

– Прокуратура хотела обвинить Эмиля в покушении на убийство.

Дана удивленно взглянула на шефа, но Даммер выставил перед собой обе ладони.

– Глупость, конечно. Но они попытались. Хотели впаять ему по полной программе. Обвинение по этой статье мне удалось отбить. Однако ситуация осталась сложной. Потерпевший получил тяжкие повреждения.

– Как же я буду его защищать?

Даммер навалился грудью на стол и заговорил тише, словно доверял Дане какую-то секретную информацию:

– По улице перед электровелосипедом шел молодой мужчина и вел за руку шестилетнюю девочку. Эмиль утверждал, что велосипедист слушал музыку и не следил за дорогой. Если бы он не ударил по колесу, велосипед сбил бы ребенка.

– То есть он у нас спаситель? – усмехнулась Дана.

– Что-то вроде того, – кивнул Даммер. – Во всяком случае, такова была наша версия на всех допросах.

– И как к ней отнеслись следователи?

Даммер покачал головой, и в глазах у него появилось выражение скорби, словно он услышал о смерти близкого друга.

– Следователи ее зафиксировали. Но без особого энтузиазма. Потерпевший, разумеется, заявил, что он ни на что не отвлекался, музыку не слушал, очень внимательно вел свой велосипед и полностью контролировал ситуацию. Доказательств нашей версии не было. Короче, слово против слова. Все на усмотрение суда.

– Мужчину с девочкой, конечно, не нашли?

– Представь себе, нашли. – Велвел оживился. – Мужчина оказался жителем соседнего дома. Эмиль сам его отыскал. Но он нам ничем не помог. Он действительно вел за руку свою дочь. Но сам инцидент не видел. Все произошло за его спиной. Когда он оглянулся на шум, велосипед уже был на земле. Он и вызвал «Скорую помощь». А дополнительных свидетелей нам найти не удалось.

Даммер захлопнул папку, показывая, что больше сказать ему нечего. Дана выбралась из бархатного кресла, держа двумя руками тяжелую папку.

– Хорошо, Велвел, я займусь этим делом.

Уединившись в своем маленьком кабинетике, Дана разложила перед собой копии протоколов допросов и принялась за чтение. Через два часа она собрала все протоколы вместе и попыталась рассуждать. Никаких козырей у нее нет. Преступление и его последствия слишком очевидны. Доводы о спасении девочки от верной смерти слишком эфемерны. Нужно что-то еще. Но что? Дана покосилась на папку. Из нее выглядывал уголок фотографии. Дана потянула за него и достала снимок Эмиля Фишера, сделанный в полиции после задержания. В душе колыхнулось чувство неприязни, а в голове вновь мелькнуло слово «идиот». «Что за глупости, – возмутилась она и бросила фотографию на стол. – Это мой новый клиент. Человек, которого я взялась защищать. Между прочим, за приличный гонорар. Откуда такая неприязнь? Я же его даже ни разу не видела». Мама права. Она нетерпимая. Нетерпимая и резкая. Отсюда все ее беды. Дана вновь взяла фотографию и взглянула на нее, пытаясь проникнуться симпатией к изображенному на ней человеку. «Не все люди одинаковы, – убеждала она себя. – Не все должны думать как я. Есть люди, имеющие другое мнение. И это нормально. Эмиль Фишер считает соблюдение своих прав каждым человеком основой развития человеческой цивилизации? Это его право. И я не должна его осуждать и называть идиотом только за то, что его взгляды на жизнь не совпадают с моими». Дана вновь взяла со стола фотографию своего подзащитного и постаралась взглянуть на нее как можно ласковее.

Но проникнуться симпатией к Эмилю Фишеру ей так и не удалось. На первой встрече, когда в ответ на ее просьбу рассказать, как было дело, он пустился в долгие рассуждения о «некоторых людях, для которых чужие права являются пустым звуком, а нарушение законов стало привычным делом», Дана резко его оборвала и попросила говорить по существу. Неприязнь вспыхнула с новой силой, и слово «идиот» вновь зазвучало в голове, как Дана ни пыталась себя переубедить.

Готовясь к заседанию суда, на котором она впервые должна была появиться в качестве защитника Эмиля Фишера, Дана отправилась на место происшествия. Улица Царя Хизкиягу действительно располагалась в тихом спальном районе с большим количеством парков и скверов. Перекресток с улицей Абарбанель[15], на котором все произошло, оказался одним из самых оживленных. Дана прошлась по магазинам, поговорила с продавцами. Некоторые из них вспомнили инцидент, но никто не видел, как он произошел. Все говорили о крике падающего Цимбера, о велосипеде, лежащем на земле, о прибытии «Скорой помощи» и полиции. Но момент удара по колесу и папу с дочкой, идущих перед велосипедом, не вспомнил никто. Не возвращаясь в контору, Дана поехала в полицию и потребовала показать ей велосипед, который до сих пор лежал на полке в камере хранения вещественных доказательств. Скучающая девушка в новенькой форме с погонами лейтенанта выкатила ей мощный Gnost с толстыми шинами Maxxis и разбитым зеркалом с правой стороны. «Если такой махиной въехать в ребенка, действительно можно убить, – подумала Дана, двигая вправо и влево руль велосипеда. – А вдруг действительно этот Фишер предотвратил страшное?»

Рама велосипеда была обклеена фотографиями музыкантов группы Axxis. Дана пригляделась. Здесь и Бернхард Вейс, и Дирк Бранд из нынешнего состава ансамбля, и несколько бывших участников. «Паренек тащится от рока, – подумала Дана, – и судя по всему, эта любовь давняя и сильная». Она пригляделась. Рисунок протектора широких шин велосипеда заполнила засохшая красная глина, к которой прилипли травинки. Что это за глина? Дана тронула пальцем твердый комочек. Что-то смутно колыхнулось в памяти. Какие-то строки из протокола допроса. Что он там говорил? Дана попросила у девушки-лейтенанта пинцет и пластиковый пакетик. Осторожно отколупнула кусочек засохшей глины, опустила его в пакет, сфотографировала шины велосипеда и вышла из камеры хранения. Домой она вернулась только к полуночи.

На следующий день в зале номер 4 районного суда Иерусалима Дана попросила о проведении дополнительного допроса потерпевшего Леона Цимбера. Разумеется, Даниэль Хесин заявил протест. Леон Цимбер уже давал показания и отвечал на вопросы адвоката Велвела Даммера. Заставлять этого человека, раненого, глубоко страдающего от тяжелых травм, как моральных, так и физических, проходить еще раз процедуру допроса не только нецелесообразно, но и жестоко, а значит, непрофессионально.

– Уважаемая госпожа Шварц может просто прочесть протокол того допроса, – сказал Хесин, отвешивая Дане издевательский поклон, и с удовольствием добавил: – Если, конечно, она не сделала этого до сих пор:

Судья Лора Соммер, строгая и представительная дама, облаченная в черную мантию поверх голубого костюма, повернулась к Дане.

– Госпожа Шварц, во время допроса вы скажете нам что-то новое или вы намерены оставаться в рамках предыдущего допроса?

Дана вышла из-за своего стола, улыбнулась Хесину и подняла глаза на судью.

– Я намерена выйти за рамки предыдущего допроса, ваша честь. Я хочу прояснить некоторые новые данные, которые появились у меня после того, как я по просьбе господина Фишера и с согласия господина Даммера взялась за это дело, – сказала Дана, заметив краем глаза, как переглянулись представители прокуратуры.

– Хорошо, – согласилась судья и ударила молоточком по подставке. – Возражения обвинения отклоняются. Господин Цимбер, займите место свидетеля.

Длинноволосый Леон Цимбер, одетый в кожаную куртку и такие же брюки, смерил Дану ненавидящим взглядом и пошел к стоящей перед судьей небольшой кафедре с вделанным в нее микрофоном. Дана поднялась и встала возле кафедры. Правой рукой Леон Цимбер вцепился в край кафедры, пальцами левой отбивал какой-то ритм по ее крышке. Он явно нервничал, бросал тревожные взгляды на своего адвоката и поминутно шмыгал носом.

– Скажите, господин Цимбер, откуда и куда вы ехали в тот день? – Дана остановилась перед молодым человеком. Она улыбалась, но в глубине серо-зеленых глаз сверкали холодные безжалостные льдинки.

– Этот вопрос уже был задан во время предыдущего допроса, и мой подзащитный на него ответил, – мгновенно отреагировал адвокат Цимбера.

Судья недовольно покачала головой и взялась за молоток.

– Допрос начинается сначала, и сторона защиты вправе задавать любые вопросы, – сказала она и обратилась к потерпевшему: – Отвечайте на вопрос, господин Цимбер.

Молодой человек, явно следуя совету своего адвоката, заговорил тихим и проникновенным голосом, в котором звучали слезы:

– Я выехал просто прогуляться. Без какой-либо определенной цели. – Он шмыгнул носом и продолжил, глядя на судью: – До этого дня я болел. У меня диагностировали коронавирус. Я провел дома две недели. А в то утро мне разрешили выйти. Впервые. Я решил покататься. Я просто соскучился по свежему воздуху, по людям. Мне так захотелось выйти из дома…

Он опустил голову, словно едва сдерживал слезы. Судья бросила взгляд на Дану, но та молчала. Цимбер еще раз шмыгнул носом и продолжил:

– Я ехал и просто радовался жизни. Радовался людям, которые были вокруг. Возможно, я нарушал правила. Я знал, что на электровелосипеде нельзя ездить по тротуару, но, – он поднял на судью глаза, полные слез, – в нашем районе нет специальных велосипедных дорожек. А я так боюсь этих машин. Они же гоняют как сумасшедшие. Каждый день кто-то из велосипедистов гибнет. И поэтому я…

Он опустил голову и сделал вид, будто задыхается от слез. Даже протер ладонью глаза. «Эту последнюю фразу явно придумал его адвокат, – усмехнулась Дана. – Считает, что так нейтрализует наши обвинения в нарушении закона».

– Простите, господин Цимбер, – сказала она и подошла почти вплотную к кафедре свидетеля. – Я не спрашивала у вас, почему вы ехали по тротуару. Я спросила, откуда и куда вы ехали. Опишите ваш маршрут, пожалуйста.

Цимбер бросил тревожный взгляд в сторону своего адвоката, но тот, не чувствуя подвоха, кивнул и выставил перед собой ладонь. Дескать, спокойно.

– Я выехал из своего дома, – начал Цимбер.

– На улице Рабби Халафта?[16] – уточнила Дана.

– Да, номер 16.

– И куда вы поехали?

– Никуда. Просто по улице. Потом повернул направо.

– Пожалуйста, уточните. Вы ехали по улице Рабби Халафта. Затем свернули направо. На какую улицу?

Цимбер покачал головой и покосился на судью.

– Я не помню, как она называется.

– Я помогу вам.

Дана очаровательно улыбнулась, вернулась к столу, достала из папки карту и разложила перед Цимбером.

– Вот карта вашего района. Я отметила красной точкой ваш дом. Давайте вместе нарисуем ваш маршрут к месту аварии.

– Это была не авария, – вскочил с места адвокат Цимбера. – Авария происходит случайно. А здесь мы имеем дело с преднамеренным нападением на моего подзащитного. Кроме того, я хочу обратить внимание суда на то, что мой подзащитный не тополог и не обязан разбираться в картах.

Дана взяла карту со стола и развернула перед судьей, затем показала адвокату Цимбера.

– Это очень простая карта, – в ее голосе звучали снисхождение и легкий упрек. – Чтобы разобраться в ней, не надо быть топологом.

Судья, явно заинтересованная разыгрывающимся действом, поправила широкий рукав мантии и величественно кивнула:

– Продолжайте, госпожа Шварц.

Дана кивнула, повернулась к Цимберу и повела пальцем по карте.

– Итак, от своего дома на улице Рабби Халафта вы поехали на запад. Затем свернули налево. Вероятно, на улицу РАМБАМ?[17]

– Да, да, – закивал свидетель. – Она именно так называется.

– По ней вы тоже ехали по тротуару?

– Нет. Это тихая улица, и на ней немного автомобилей. Я ехал по проезжей части. Но затем я свернул направо на… – Цимбер пригляделся к карте. – На Царь Хизкиягу. Это широкая улица, и по ней я уже ехал по тротуару. Ведь эти машины… – он опять заговорил плачущим тоном, глядя на судью, но Дана не позволила ему расслабиться.

– По Царь Хизкиягу вы доехали до улицы Абарбанель и там еще раз повернули направо. Так?

– Не совсем так, – возразил Цимбер. – Я только начал поворачивать, и тут на меня напали.

В голосе молодого человека прозвучало раздражение. Допрос явно начал ему надоедать. Но Дана не собиралась выпускать эту мышку из своих коготков до самой развязки.

– Сколько времени заняла у вас эта поездка? – задала она следующий вопрос.

Цимбер нетерпеливо дернул плечом.

– Минут десять-пятнадцать. Я ехал не очень быстро, чтобы никого из прохожих не задеть.

– И что вы собирались делать дальше? – задала вопрос Дана и тут же пояснила: – Если бы не авария. – Краем глаза Дана заметила движение адвоката и добавила: – Или, как это называет ваш адвокат, нападение на вас?

– Я собирался проехаться по Абарбанель. Заехать в парк Сен-Симон[18], подышать воздухом. В этом парке есть велосипедные дорожки. А потом я хотел вернуться домой. У моей поездки не было никаких определенных задач. Я просто хотел покататься после болезни. Подышать воздухом.

– Понимаю, – сочувственно кивнула Дана. – Я вас очень хорошо понимаю, господин Цимбер. Две недели карантина могут свести с ума кого угодно.

Под ее взглядом Цимбер сначала закивал, но сразу осекся, видимо вспомнив завет адвоката – остерегаться провокаций.

– Господин Цимбер, – продолжила Дана. – Я подозреваю, что вы любите рок-группу Axxis.

– Люблю. Я фанат этой группы. Я слежу за их творчеством еще со времен, когда в группе играл Гвидо Вемейер и Вальтер Питш. – Цимбер оживился, в его глазах появился блеск, но в этот момент он вспомнил о провокации и напрягся. – А что, разве нельзя любить пауэр-метал?

– Можно, конечно! – Дана всплеснула руками. Дескать, как может прийти в голову человеку, живущему в демократической стране, такая нелепая мысль. – Я спросила просто потому, что увидела на вашем велосипеде фотографии музыкантов этой группы.

– Ну да, я приклеил эти фотки, – с вызовом проговорил Цимбер. – А что, нельзя?

Он покосился на судью, которая начала проявлять первые признаки недовольства. Ей этот допрос тоже начал надоедать.

– Конечно, можно, – улыбнулась Дана. – Но скажите, господин Цимбер, не отвлекались ли вы во время движения, тем более по тротуару, от управления вашим велосипедом? Не слушали ли, например, музыку? Своей любимой группы Axxis. Вы ведь знаете, что водителям электровелосипедов это категорически запрещено.

– Я уже отвечал на этот вопрос, – с вызовом отчеканил Цимбер. – Я ни на что не отвлекался. Я никогда не слушаю музыку во время движения.

– Прекрасно. – Дана склонила голову. – Это очень похвально. И у меня к вам еще один вопрос. Кто-нибудь из ваших домашних пользуется вашим велосипедом?

– Нет, – сразу ответил Цимбер. – Я живу с родителями и сестрой. Они не катаются на велосипеде. Тем более на электрическом.

– А ваши друзья? Не давали ли вы им велосипед на время своей болезни?

– Нет. Я никому не даю свой велосипед. Даже покататься.

– Хорошо, – кивнула Дана. – У меня остался последний вопрос к господину Цимберу.

Дана взглянула на Цимбера и заметила, как тот облегченно вздохнул на словах «последний вопрос». На губах его адвоката мелькнула улыбка, одновременно напряженная и насмешливая. На лицах прокурорских появилось выражение недоумения.

– Но прежде, – Дана повернулась к судье, – позвольте мне, ваша честь, подвести итог тому, что уже было сказано.

Судья, глядя на Дану сумрачным взглядом, строго кивнула.

– Господин Цимбер выехал из дома и проехал по четырем городским улицам. – Дана достала из папки и передала судье набор фотографий. – Проезжая часть этих улиц заасфальтирована, тротуары, как вы, ваша честь, можете видеть на фотографиях, сделанных мной, также заасфальтированы или выложены плиткой. Я все сказала верно, господин Цимбер?

Молодой человек кивнул.

– До этого путешествия ваш велосипед две недели стоял дома, и им никто не пользовался. Так ли это?

Цимбер кивнул.

– А теперь позвольте вопрос. Как вы можете объяснить, господин Цимбер, что на шинах вашего велосипеда налипла красная глина, перемешанная с травой? Ведь вы так и не доехали до парка Сен-Симон.

Дана постаралась, чтобы голос звучал спокойно и ровно, но это ей не удалось. Голос взмыл к потолку большого судейского зала и рухнул оттуда подобно орлу на съежившегося цыпленка Цимбера. Дана сделала несколько шагов к судейскому столу и протянула Лоре Соммер еще несколько фотографий.

– Эти фотографии, ваша честь, сделаны полицейскими на месте нападения на господина Цимбера, – Дана интонацией выделила слово «нападение», и это не укрылось от судьи, в глазах которой мелькнула улыбка. – На них хорошо видна глина на шинах велосипеда. Согласно полицейскому протоколу, составленному на месте аварии, глина на тот момент была совершенно свежей.

Из груди Леона Цимбера вырвался неопределенный звук, нечто среднее между всхлипыванием и криком о помощи.

– При необходимости сторона защиты доставит в зал суда велосипед, который в качестве вещественного доказательства хранится на складе полиции. – Дана выдержала паузу и закончила фразу: – Кроме того, мы можем пригласить для дачи показаний полицейского, составлявшего протокол на месте происшествия.

Судья твердой рукой приняла от Даны фотографии, наскоро проглядела и уставилась немигающим взглядом на Леона Цимбера. Тот под взглядом судьи засуетился, его узкий подбородок дрогнул. Прокурор Хесин бросился на помощь тонущему судну обвинения.

– Ваша честь, – он поднялся и поправил на переносице массивные очки, – я прошу прервать допрос потерпевшего до проведения экспертизы и до доставки в зал суда вещественного доказательства.

Адвокат Цимбера поднялся со своего места.

– Я присоединяюсь к этой просьбе обвинения, ваша честь. Мой подзащитный не обязан помнить все клумбы, в которые он мог заехать по пути.

Дана повернулась к адвокату Цимбера. На ее лице появилось ласковое выражение доброй кошки, убеждающей мышку посидеть дома, пока она сходит на крестины своего дорогого племянника[19].

– На улицах, по которым ехал ваш подзащитный, нет клумб. И трава на них не растет. Я проехала по этим улицам и сделала фотографии, представленные суду. Но если вы, – Дана поклонилась адвокату, – или сторона обвинения, – еще один поклон, в сторону Даниэля Хесина, – не доверяете моим снимкам, вы можете представить свои. Но и на них, поверьте мне, не будет никаких клумб.

Дана вернулась за свой стол и поймала на себе восхищенный взгляд Эмиля Фишера. Казалось, он готов броситься на нее и расцеловать в обе щеки прямо здесь, в зале суда. «Только этого не хватало», – усмехнулась Дана. Она улыбнулась своему подзащитному почти ласково. «Это только начало, – словно говорил ее взгляд. – Ты еще не то увидишь».

Судья разложила фотографии перед собой на столе и кивнула.

– Версия защиты требует проверки. Это не является предметом спора. Но… – Лора Соммер взяла одну из фотографий и развернула ее так, чтобы было видно в зале. – Здесь действительно глина и трава. Как вы можете объяснить это, господин Цимбер?

– Я… – начал Цимбер. – Я полагаю… Возможно…

На помощь ему бросился старший советник Хесин. Величественно выпрямившись, он обдал Дану гневным взглядом.

– Позвольте, ваша честь, но то, что мы слышали, – всего лишь домыслы защиты. Защита и ранее прибегала к нечистоплотным приемам, пытаясь выставить потерпевшего потенциальным убийцей, а подсудимого едва ли не спасителем девочки, которая шла с отцом по тротуару. Эта глина и травинки могли прилипнуть к шинам до болезни потерпевшего. Я полагаю, здесь все понимают, – Хесин поправил очки и перевел взгляд с судьи на Дану, – что до своей болезни господин Цимбер пользовался велосипедом. Что же до слов «свежая глина» в полицейском протоколе, то, полагаю, полиция не проводила экспертизу с целью определить возраст налипшей глины и эта запись является лишь точкой зрения патрульного, прибывшего на место преступления.

Прокурор Хесин улыбнулся и развел руками, словно актер, ожидающий аплодисментов. Дана улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой и поднялась с места.

– Конечно, защита понимает, что господин Цимбер пользовался велосипедом до своей болезни и глина могла прилипнуть к шинам именно в это время. Кроме того, я признаю, что запись о свежей глине на колесах велосипеда сделана патрульным, прибывшим на место преступления, согласно его частному мнению.

– Что же нам теперь делать? – Хесин с улыбкой смотрел на Дану. – Как определить возраст глины, налипшей на колеса велосипеда?

– Поверьте, нам не придется этого делать. – Дана улыбнулась Хесину и перевела взгляд на судью. – Ваша честь, я бы все-таки хотела получить ответ на мой вопрос, где, по мнению потерпевшего, на колеса его велосипеда налипла глина. Прошу вас призвать господина Цимбера дать мне ответ.

Судья коротко кивнула и обратилась к Цимберу:

– Ответьте, господин Цимбер.

– Она налипла… – начал Цимбер, бросил взгляд на своего адвоката и, уловив его едва заметный кивок, уверенно продолжил: – Она налипла, когда я катался по парку еще до моей болезни.

– По какому парку вы катались, господин Цимбер, не припомните? – Дана, улыбаясь, смотрела на потерпевшего, но никакого очарования в этой улыбке уже не было. Скорее холодная уверенность удава, уже окрутившего кольцами своего длинного тела беспомощного кролика.

– Я катался по парку Сен-Симон, – отчеканил Цимбер. – И там заехал на газон.

– Когда это было?

– За неделю до моей болезни, – в голосе Леона Цимбера появились истерические нотки.

– После этой поездки, которая состоялась за неделю до вашей болезни, вы не были в этом или в каком-нибудь другом парке?

– Не был!

– Я так и думала, – кивнула Дана и повернулась к судье. – Я пыталась уберечь господина Цимбера от прямой лжи суду, но увы…

Адвокат Цимбера рванулся было, чтобы встать, но, заметив что-то в глазах судьи, вернулся на свое место.

– Слушаю вас, – судья Соммер кивнула Дане.

– В этом районе, кроме парка Сен-Симон, в котором господин Цимбер был до своей болезни, есть еще один парк. Парк Шифф[20]. Это на улице РАМБАМ, буквально в минуте езды от дома господина Цимбера. На газоне в этом парке я обнаружила глину, подобную той, которая налипла на шины велосипеда Леона Цимбера.

Уловив краем глаза движение прокурора Хесина, вновь вставшего во весь рост, она повернулась к нему.

– По этому поводу есть заключение полицейской экспертизы, и оно будет передано суду, – сказала Дана, и Хесин сел.

Дана вернулась на свое место и продолжила:

– Парк Шифф хорошо известен жителям района как место сбора фанатов рока. И еще один факт. За два дня до выхода господина Цимбера из карантина группа Axxis, фанатом которой он является, выпустила новый альбом. Во время своей болезни получить этот альбом господин Цимбер никак не мог. В продажу он еще не поступил, в интернете на тот момент опубликован не был. Я предположила, что, выйдя из дома, господин Цимбер первым делом отправился в этот парк и там раздобыл свежую запись любимой группы. И именно это, а вовсе не желание подышать свежим воздухом, было причиной его поездки.

– Это всего лишь предположение! – выкрикнул Хесин, энергично махнув рукой.

– Конечно, – согласилась Дана. – Но я отправилась в этот парк и получила подтверждение этого предположения. Есть свидетели, которые видели, как господин Цимбер приобрел диск, тут же вставил его в портативный магнитофон, надел наушники и уехал на велосипеде. Это было не до болезни господина Цимбера, а в день аварии. Только что господин Цимбер сообщил нам, что его поездка до места аварии заняла от десяти до пятнадцати минут. Запись на диске рассчитана на сорок пять минут. Таким образом, у меня есть все основания полагать, что во время аварии, – Дана сделала ударение на этом слове, и возражений от адвоката не последовало, – господин Цимбер продолжал слушать запись. То есть он не только ехал по тротуару, опасаясь автомобилей, но и, вопреки всем действующим правилам, отвлекался от управления велосипедом. Кроме того, – Дана взглянула на прокурорских, ласково улыбнулась им и закончила: – он лгал суду. И неоднократно.

На мгновение в зале установилась тяжелая тишина. Первым пришел в себя опытный Хесин.

– Все это требует проверки и доказательств, – начал он, но Дана не собиралась давать противнику ни одного шанса.

– Разумеется, – усмехнулась она. – Показания свидетелей будут переданы суду и стороне обвинения. Кроме того, свидетели могут быть вызваны в суд и допрошены.

Адвокат Леона Цимбера поднялся с места.

– Прошу суд объявить перерыв для изучения всех представленных данных, – сказал он, не отрывая глаз от поверхности своего стола.

Судья скользнула равнодушным взглядом по лицу Леона Цимбера, все еще стоящего за кафедрой.

– Вы можете вернуться на свое место, господин Цимбер. Объявляю перерыв до следующей недели. Прошу стороны защиты и обвинения в мой кабинет для назначения экспертиз и даты продолжения слушаний.

Молоток рухнул на подставку…

…Выбравшись из цепких рук старушки в старинной шляпке, Дана, проклиная оттягивавшую руку папку, сбежала по мраморной лестнице. Она была довольна собой. Штраф и три месяца условного заключения – это не полтора года в тюрьме. Все получилось прекрасно. И это «рыжая сучка» от прокурорских – лучшее тому подтверждение. «Меня так радует выигранное дело? – умилялась Дана, скользя ладонью по гладкому мрамору перил. – Значит ли это, что я тщеславна? Да, я тщеславна. Мне приятно выигрывать и доказывать свое превосходство над другими. Ну и что?» В голову закралась крамольная мысль: «А провел бы великий Велвел Даммер это дело так же, как я? Достиг бы он того же результата?» Господи, не хватало только, чтобы эта сказочная старушка Фишер, встретившись со своим родственником и рассказывая ему о ходе процесса, упомянула бы о «лучшем адвокате Иерусалима». Самолюбивый Даммер не простит ей такого унижения. «Плевать, – улыбнулась своим мыслям Дана. – Что же, мне надо было проиграть это дело? Сам же просил все сделать, чтобы Эмиль Фишер не оказался за решеткой. Не надо было отдавать это дело мне».

На подземной стоянке Дана уложила папку в багажник, забросила сумочку на заднее сиденье своей любимицы, белоснежной «Вольво ХС-40» с электрическим двигателем, села за руль и включила мобильный телефон. Он замигал лампочками и запищал, сигнализируя о непринятых сообщениях и пропущенных звонках. Дана завела машину, установила телефон на держатель и проглядела список пропущенных звонков. «Алина». Дочь вернулась домой из школы и, конечно, хотела узнать, что ей есть. Подождет. В семнадцать лет пора думать самой и принимать самостоятельные решения. «Даммер». Этот звонил несколько минут назад. Наверняка хотел выяснить подробности судебного решения. Тоже подождет. Дана представит ему подробный отчет и будет рассказывать обо всех перипетиях дела лично, сидя в «царском» кресле в его кабинете. Чтобы видеть, как будет меняться лицо шефа по мере ее рассказа о провале великого Хесина. В этом удовольствии она себе не откажет. Дана ткнула в строчку с надписью «мама».

– Здравствуй, моя девочка!

Мама была единственным человеком, к которому Дана относилась тепло и нежно. К дочери она была требовательна и строга. Отношения с отцом были доверительными, он советовался с ней по юридическим вопросам своих многочисленных бизнес-идей и называл «умницей». Она рассказывала ему о тонкостях своих дел, выслушивала его вопросы и комментарии, многие из которых были вполне дельными. Но только к матери Дана испытывала щемящее чувство нежности, такое, что иногда слезы наворачивались на глаза, когда мама обнимала ее за плечи.

– Здравствуй, мамуля!

– Я звонила тебе все утро, но твой телефон был выключен.

В голосе Веры Борисовны Шварц звучали недовольство и удивление. В свои шестьдесят лет эта крепкая женщина с открытым лицом, которое несколько портили курносый носик и широкие скулы, сохранила замашки домашнего диктатора и никогда не оставляла попыток командовать мужем, дочерью и сыном. Дочь и сын управлению поддавались с трудом, и вся властность Веры Борисовны доставалась мужу Генриху, который, любя жену, всегда находил в себе силы относиться к ее распоряжениям, указаниям и приказам с насмешливой иронией.

Дана сделала вид, будто не замечает недовольства в тоне матери.

– Вижу, мамуля, – ласково проворковала она. – Пять звонков от тебя за последние два часа. Я была в суде. Что-нибудь случилось?

– Случилось? С чего ты взяла?

Мама, которая, видимо, сочла пребывание в суде уважительной причиной для отключения телефона, постаралась придать голосу беспечность, но ей это плохо удалось. «Значит, все-таки что-то произошло», – решила Дана.

– Пять звонков, – Дана улыбнулась. – Обычно ты обижаешься после второго. А после третьего наговариваешь мне текст о неблагодарных детях, забывающих своих родителей и не считающих нужным даже перезванивать им после «сотен звонков».

– Я наговариваю тебе такие тексты?! – возмутилась мама, но не выдержала строгого тона и рассмеялась. – Иногда я и в самом деле на тебя сержусь. Но сегодня ничего не случилось. Просто тебя разыскивает Сабина Пастер.

– Кто?

– Сабина. Твоя подруга. Та самая, которая была Кауфман, а после замужества стала Пастер.

– А-а-а, Сабина! Господи, сколько лет мы с ней не виделись?

– Ты окончила школу двадцать лет назад. Ты уже не так молода, моя девочка, – в голосе мамы зазвучала ироничная грусть.

– Да, мама, – Дана подхватила мамин тон, – мне исполнилось тридцать восемь и пошел тридцать девятый год. Когда я окончила школу, мне было восемнадцать. А через месяц свой восемнадцатый день рождения собирается отметить моя дочь. Скоро мне вообще стукнет сорок и у меня начнется кризис среднего возраста.

– Не говори ерунды! – уверенно сказала мама. – Никакого кризиса у тебя не будет. Кризис бывает у слабых и неуверенных в себе людей. Твои подзащитные, судьи и прокуроры не дадут тебе впасть в депрессию. А напоминать мне о моем возрасте – это очень скверно с твоей стороны.

– Ты у меня молодая мама. Тебе еще можно напоминать, – поторопилась сделать комплимент Дана. – Кстати, с Сабиной мы виделись и после школы. Лет десять назад отдыхали вместе в Чехии, в Карловых Варах. Габриэля, как всегда, отозвали в Израиль, а мы с Алиной остались. Алине было лет восемь. И на улице случайно встретили Сабину. Она была с сыном. Ему тогда было шесть или семь лет. Она позже меня вышла замуж. Как же звали ее сына? – Дана вывела машину со стоянки и свернула в сторону центра. – По-моему, Ури. Кроме того, мы несколько раз встречались в Тель-Авиве. В ресторане и в театре. Даже ужинали вместе. С мужьями. А что она хотела?

– Не знаю. Она мне не сказала, но была очень взволнована. Сказала, что ей нужна твоя помощь и это срочно. Так что позвони ей.

– У меня нет номера ее телефона.

– Она мне оставила. Я тебе пришлю.

– Мама, я устала. Я выступала в суде. Я должна передохнуть хотя бы пару часов… Я…

– Ты стала черствой, – решительно заявила мама. – Тебе всегда были важны только твои дела и только твои проблемы.

– Мама! – простонала Дана.

– Что мама? Твоей подруге нужна помощь, а ты, видишь ли, устала и должна отдохнуть.

Подруге! С которой не виделась десять лет. Но все же мама права. Конечно, подруга. Именно Сабина была первым человеком, с которым Дана познакомилась в Израиле. Дана навсегда запомнила свой первый день в детском саду Иерусалима, куда ее привела растерянная мама в яркой старомодной косынке, купленной перед отъездом у заезжей спекулянтки. С трудом сложив заранее заготовленные ивритские слова во фразу, мама попросила воспитательниц «быть терпимей к ее маленькой дочери, которую зовут Дана». Воспитательницы приветливо улыбались и обещали любить Дану, как и всех других своих воспитанников. Но за этими улыбками, за молчанием детей, сидящих каждый на своем стульчике и таращивших глаза на новенькую, а скорее на ее огромный капроновый бант, похожий на лопасти вертолета, Дана чувствовала свою чужеродность. В детском саду в родном Ленинграде она была своей, заводилой, которую боялись даже мальчишки. Здесь она сразу стала чужой и непонятной. От этого ощущения защипало в носу, и Дана вцепилась в руку мамы: «Не уходи!» Мама присела, попыталась объяснить, что ей нужно на работу, что здесь все будет хорошо, ее не обидят. Напротив, ей даже очень рады. У нее будут новые друзья и новая жизнь. Но Дана ничего не слышала, а слезы сами текли из глаз. И тут подошла Сабинка. Решительным жестом взяла Дану за руку и сказала: «בוא נלך. בוא נלך לשחק. אני אתן לך בובה שלי»[21]. Дана беспомощно оглянулась на маму, но Сабина нетерпеливо дернула ее за руку. «בוא נלך בקרוב»[22]. И Дана пошла. Сделала несколько шагов. Обернулась на маму. Мама стояла, прижав ладони к щекам. Сабина одним движением сняла с головы Даны бант. «זה לא צריך»[23]. И Дане сразу стало легко и спокойно. Она взяла протянутую Сабиной куклу. «תודה»[24]. С тех пор они не расставались. Через два года пошли в одну школу, сидели за одной партой, не имели никаких тайн друг от друга. Но после школы их пути разошлись. Дана поступила на юридический факультет Еврейского университета в Иерусалиме, Сабина, мечтавшая стать актрисой, – в колледж искусств. Но актрисой она так и не стала, хотя колледж окончила. Вышла замуж, родила ребенка и застряла дома. «Позвоню, – решила Дана, – может, действительно у Сабинки что-то случилось».

– Хорошо, мама, – сказала Дана, – я ей перезвоню из дома. Пришли мне номер телефона.

Глава 4

Инспектор Следственного управления уголовной полиции Иерусалима Эльдад Канц вошел в приемную главного редактора газеты «Русские ведомости» и привычным жестом продемонстрировал симпатичной блондинке свой служебный жетон. Девушка, одетая в черно-серую блузку, приятно контрастирующую со светлыми волосами, сидела за высокой конторкой, примыкающей к двери в кабинет, и что-то печатала на компьютере.

– Здравствуйте, моя госпожа. Это я вам звонил из полиции.

Блондинка оторвалась от своего компьютера, приветливо улыбнулась и пригляделась к жетону.

– Здравствуйте, лейтенант Канц. Господин Сорокин ждет вас. Одну минуточку.

Блондинка выпорхнула из-за своей стойки, колыхнула полной грудью и скрылась за дверью кабинета. Через несколько секунд дверь кабинета вновь распахнулась.

– Прошу вас, – она придержала дверь, пропуская лейтенанта в кабинет.

…Каждое дело, в расследовании которого участвовал Эльдад Канц, он рассматривал как возможность резко изменить свою жизнь. А под изменением жизни он имел в виду прежде всего развитие карьеры. Его никак не устраивало общепринятое – вялое и медленное – продвижение по служебной лестнице, когда офицер полиции раз в несколько лет получает новое звание и должен бороться с коллегами за интересную должность. Нет, он мечтал когда-нибудь сделать то, что его отец, полковник Армии обороны Израиля, называл словом פריצה[25]. А для того чтобы добиться פריצה, он должен להצטיין[26], а значит, раскрыть сложное дело и поймать матерого преступника. Лучше, конечно, убийцу. Еще лучше серийного. Настоящего монстра. В самых смелых мечтах лейтенанта Канца он не просто самостоятельно раскрывал сложное дело, но делал это вопреки мнению начальства. Согласно плану Эльдада ему предстояло вычислить опасного преступника благодаря своему уму, аналитическим способностям, прозорливости, интуиции и наблюдательности. Конечно, он не станет нарушать субординацию. Со своими выкладками и расчетами он придет к капитану Рафи Битону, своему непосредственному начальнику. Но этот бюрократ только посмеется над молодым следователем и продолжит отстаивать свою версию – формальную, пустую и ведущую в никуда. Эльдад почти физически ощущал ненависть к этой нелепой версии, в которую обеими руками вцепится Рафи Битон. Конечно, лейтенант Канц не успокоится и не отступит, а попытается достучаться до более высокого начальства. Он передаст свои расчеты Моше Ригеру, полковнику Лейну и даже напишет рапорт генералу, начальнику Следственного управления. Но все зря. Высокопоставленные бюрократы заглушат его смелый голос своими тоскливыми наставлениями о необходимости прислушиваться к мнению более старших, а значит, более опытных коллег. Тогда Эльдад затаится, сделает вид, будто смирился с неизбежным, но втайне от всех продолжит готовить захват коварного маньяка. Пройдет несколько недель. Обычными формальными методами вычислить преступника не удастся. А тот будет совершать все новые и новые злодеяния. И тогда… Начальство соберет личный состав Иерусалимского округа полиции и потребует решительных действий. Конечно, приедет комиссар, командующий полицией Израиля, и кто-то из Министерства внутренней безопасности. Возможно, даже министр. Полковник Лейн будет сидеть бледный как смерть. Моше Ригер не поднимет головы, а Рафи Битон будет пытаться оправдываться. И тогда Эльдад встанет. Нет, он ничего не станет говорить о своем расследовании. Он просто скажет министру: «Дайте мне сорок восемь часов, и преступник окажется за решеткой». Министр, конечно, посмотрит на комиссара, комиссар на генерала, командующего Следственным управлением, тот на своего заместителя полковника Лейна, полковник – на Рафи Битона. Этот будет спорить и возражать. Он никогда не поставит Эльдада в один ряд со своими любимцами, с этими Зайтелем и Кальбом, которые когда-то, может быть, и ловили преступников, но сейчас постарели и утратили хватку. Но министр и генералы во всем разберутся. И полковник Лейн тоже встанет на сторону Эльдада. Он разумный и справедливый человек. Ему хватит ума и мужества довериться молодому следователю. Зайтель и Кальб, конечно, посмеются. И предрекут молодому коллеге полный провал. Но их ждет горькое разочарование. Потому что лейтенант Эльдад Канц арестует преступника. Министр вновь соберет всех сотрудников. И предложит брать пример с Эльдада Канца. Конечно, Эльдад получит еще один серебряный шестиугольник на погоны. Но дело вовсе не в звании. Он ведь ищет преступников не ради званий и должностей. Он так и скажет министру и генералам.

Эльдад закрывал глаза и с удовольствием представлял себе этот момент. Постные лица Зайтеля и Кальба, прищуренный взгляд Битона. Не начнут ли они потом мстить молодому офицеру? Не начнут. Потому что он не остановится на первом успехе. Он продолжит выдвигать смелые версии и раскрывать самые запутанные дела. Он превратится в настоящего «следака», грозу грабителей и убийц. И тогда никто не посмеет мстить ему или ставить палки в колеса. А отец за ужином поднимет, как обычно, свою вилку и, с гордостью глядя на Эльдада, скажет матери и сестрам: «עכשיו הוא חייל אמתי»[27].

Когда Эльдада включили в группу по расследованию странного убийства этого русского парня в кинотеатре, он не спал всю ночь. Размышлял, что же могло заставить убийцу стрелять в зале, где его мог заметить каждый зритель. Может быть, убийца страдает какой-нибудь особой болезнью и хорошо видит только в темноте? Вроде бы есть такое заболевание. И именно оно заставило убийцу пойти за своей жертвой в темный зал и стрелять именно там. Как же эта болезнь называется? Эльдад спустил ноги с кровати, нащупал теплые тапочки и пошел к книжной полке, по пути щелкнув выключателем настольной лампы. Толстенный Справочник практикующего врача занимал видное место на книжной полке. Эльдад снял книгу и зашелестел страницами. Вот она. Болезнь, о которой он вспомнил. Никтолопия. Этиология и патогенез неинтересны. Этим пусть занимаются врачи. А вот симптомы: «…Затрудняется или пропадает способность видеть в сумерках и при недостаточном освещении». Это не то. Ему нужна, наоборот, способность видеть только в сумерках. Эльдад захлопнул книгу и вернул ее на полку. Нет. Болезнь здесь ни при чем. Даже если такое заболевание есть, убийца, если он не полный идиот, не стал бы стрелять в зале. Дождался бы вечера и стрелял на темной улице. Эльдад вернулся в кровать. Хватит придумывать всякие небылицы. Так ему это преступление не раскрыть. Он должен найти четкий и точный ответ на вопрос, почему убийца стрелял в зале кинотеатра. Может быть, он хотел не допустить какой-нибудь встречи, которая должна была состояться или во время сеанса, или сразу после него. Значит, человек, с которым собирался встретиться русский журналист, находился здесь же, в зале. И должен был подойти к журналисту во время сеанса. А кому-то очень надо было не допустить эту встречу. Любой ценой. Даже ценой убийства. Даже пренебрегая опасностью быть застигнутым на месте преступления. И убийца свою задачу выполнил. Он не допустил эту встречу, выстрелив в Антона Голованова через семь минут после начала сеанса. Так-так, это интересно. Эльдад повернулся на другой бок и перевернул подушку, которая вдруг стала горячей и липкой. Значит, кроме убийцы, в зале был еще и человек, с которым у Голованова была тайная встреча. Кто этот человек? Почему он назначил встречу журналисту в зале кинотеатра? Чем эта встреча была так опасна для убийцы? И как ему вычислить этого человека среди двух десятков зрителей?

Проворочавшись почти до утра, но так ничего не придумав, Эльдад в девять утра был в кабинете Рафи Битона. Он отказался садиться в предложенное кресло, вытянулся в струнку у двери и заявил, что, по его мнению, они должны не только определить, кто такой убитый журналист и для чего он приехал в Израиль, но и проанализировать каждую минуту его пребывания здесь. Составить график его перемещений, определить, где был и что делал. С кем, где и зачем встречался. Бюрократ Битон, конечно, снисходительно улыбнулся. Дескать, вовсе не это является ключевым моментом их расследования. Ведь они с минуты на минуту получат данные баллистической экспертизы, которая точно покажет, с какого места в зале стреляли в этого русского. И тогда все, что им останется, «расколоть» убийцу на допросе. А с этим отлично справится кто угодно. Хотя бы те же Зайтель или Кальб. Тогда и выяснятся все подробности поездки русского журналиста в Израиль. «Можете быть свободны», – сказал Битон, но Эльдад решил не отступать. Простите, господин капитан. Битон поднял голову, оторвавшись от бумаг. Баллистическая экспертиза, конечно, укажет на преступника. Но данных экспертизы для суда недостаточно. А если убийца не заговорит на допросе и от всего откажется? Тогда им понадобятся дополнительные доказательства его вины. И вот эти «дополнительные доказательства» и раздобудет он, Эльдад Канц, проанализировав каждый шаг русского журналиста в Иерусалиме. Несмотря на недовольный взгляд Битона, Эльдад стоял у двери и говорил горячо и напористо. Ведь это тот самый случай, о котором он мечтал. Он предлагает, бюрократ начальник отвергает все его предложения, он не останавливается и идет до конца. Но, к его большому удивлению, Битон не стал упорствовать. Когда Эльдад договорил, капитан неожиданно кивнул. «Не буду давить вашу инициативу, лейтенант. Настаиваете на своей версии? Попробуйте. Может, и в самом деле нащупаете какой-нибудь след».

Обрадованный и удивленный Эльдад вытянулся во весь рост, щелкнул каблуками и выскочил из кабинета, пока Битон не передумал.

…Редактор «Русских ведомостей» оказался широко улыбающимся толстяком в светло-сером вельветовом пиджаке и широких джинсах, пояс которых едва сходился на его необъятном животе. Он сделал несколько шагов навстречу Эльдаду и предложил располагаться у журнального столика, на котором аккуратной стопкой лежали номера последнего выпуска газеты «Русские ведомости».

– Чувствуйте себя как дома, – добродушно прогудел толстяк, будто встречал не следователя полиции, а доброго приятеля, которого сам пригласил на кофе. Редактор сел на диван, предоставив возможность Эльдаду занять кресло, и представился: – Меня зовут Виктор Сорокин.

Свою фамилию он произнес по слогам, чтобы ее звучание не вызывало вопросов. Эльдад пожал протянутую мягкую ладонь и церемонно поклонился.

– Очень приятно! Я инспектор Следственного управления уголовной полиции Иерусалима лейтенант Эльдад Канц.

Эльдад достал диктофон и вопросительно взглянул на собеседника. Сорокин кивнул и даже дернул полными покатыми плечами. Дескать, какие проблемы? Пишите, пожалуйста, что угодно: мне скрывать нечего. Эльдад нажал кнопку записи и устроил диктофон на столе.

– Вы Виктор Сорокин, главный редактор газеты «Русские ведомости», – уточнил он и покосился на стрелку диктофона, чтобы удостовериться, что запись идет.

– Я Виктор Сорокин, – сказал толстяк, чуть наклонившись к диктофону, – а что касается главного редактора… – Он улыбнулся. – Это только так называется. Газета «Русские ведомости» издается в Москве, и ее настоящий главный редактор, как и вся редакция, находится там. Я всего лишь редактор израильского издания. Когда-то, лет семнадцать назад, когда мы только начинали наше сотрудничество, мы получали из Москвы тридцать две готовых полосы. Добавляли к ним шестнадцать полос, которые делали здесь. Израильские новости. Политика, экономика, культура, спорт. Вместе это составляло сорок восемь полос. Плюс приложение малого формата на тридцати двух полосах с интервью и телевизионной программой. Тогда меня можно было назвать главным редактором. У меня были журналисты, редакторы, фоторепортеры, корректоры, верстальщики. Но со временем тираж газеты снижался. – В глазах Сорокина появилась печаль. Он тяжело вздохнул и пояснил: – Старички уходили в мир иной, молодые люди быстро переходили на иврит и начинали читать местную прессу. Доходы упали. Наша часть газеты сначала сократилась до восьми полос, потом – до четырех, а год назад вообще закрылась. Пришлось увольнять весь персонал. Сегодня газета выходит на тридцати двух полосах, которые мы получаем из Москвы. Мы здесь только собираем рекламу и монтируем ее на этих полосах. Из всей редакции остались только бухгалтер, график, монтирующий рекламу, моя секретарша, которая выполняет функции координатора, и корректор, который выполняет и обязанности машинистки. Вот такой я главный редактор.

– Понимаю. – Эльдад склонил голову в знак понимания трудностей собеседника и решил переходить к делу. – Вам известен корреспондент «Русских ведомостей» Антон Голованов?

– Конечно известен. – Сорокин колыхнулся всем грузным телом. – Я же понимаю, с чем связан ваш визит. Это ужасное убийство… Я второй день в себя прийти не могу. Самый настоящий шок.

Эльдад промолчал, не желая ввязываться в беседу о самочувствии редактора, и Сорокин продолжил монолог:

– Антон приехал позавчера утром. Прямым рейсом из Москвы. Меня предупредил о его прилете главный редактор газеты. Я встретил его в аэропорту и привез в Иерусалим. Ему сняли номер в «Царе Давиде»[28].

– Ого! – вырвалось у Эльдада.

Толстяк Сорокин закивал, смешно выпятив вперед нижнюю губу.

– Да-да-да. А что вы хотите? Антон – звезда российской журналистики. Причем одна из самых серьезных. – Он вспомнил об убийстве, посуровел и исправился: – Был звездой, конечно. На нем в значительной степени держалась вся газета. Его расследования, очерки и интервью ждали, ими зачитывались. Его гибель – большая утрата для нашей газеты.

– Понимаю, – кивнул Эльдад, сделав какую-то пометку в блокноте. – Итак, вы поселили его в «Царе Давиде». Но вы выяснили, для чего он приехал в Израиль?

На лице толстяка появилось обиженное выражение.

– Антон не посвятил меня в подробности. Только сказал, что его визит связан с расследованием, которое он долгое время вел против Олега Михайлова.

– Против кого? – Эльдад оторвался от блокнота.

– Олег Анатольевич Михайлов, – в голосе Сорокина появились нотки восторга и одновременно упрек: как господин лейтенант может не знать такого человека. – Бизнесмен, миллиардер. Уже двадцать лет живет в Израиле. Но бизнес ведет в России. Не только в России, конечно. И здесь, в Израиле. А еще в странах Прибалтики, в США. Короче, большой бизнесмен.

– И против него Голованов вел расследование?

Сорокин тяжело задышал и развел руками.

– Так, во всяком случае, он сказал мне.

– Какого рода расследование?

– Не знаю. – Сорокин покачал головой. – Он со мной не делился. Да и я не интересовался. В таких делах, знаете, как у нас говорят, меньше знаешь – лучше спишь.

– Вы считаете расследование против Михайлова опасным делом?

Сорокин смешно запыхтел, на его лице появилось выражение беспокойства, которое он попытался скрыть, отведя глаза в сторону.

– Я не знаю Олега Михайлова лично. Но мне рассказывали, что свой первый миллион он заработал в девяностых годах прошлого века, открыв металлургическую компанию с двумя компаньонами. Когда их компания набрала силу, один компаньон взорвался в автомобиле, другой был застрелен киллером. После этого Михайлов стал единственным владельцем большой компании.

– У этих бизнесменов не было наследников? – недоверчиво спросил Эльдад.

– Были, – улыбнулся Сорокин. – Но с ними побеседовали люди господина Михайлова, и они приняли решение продать ему свои доли в компании примерно за четверть их стоимости.

Лицо Канца, вероятно, так изменилось, что Сорокин расхохотался. Из его груди вырвались ухающие звуки, в такт им заколыхалось большое тело и запрыгал живот.

– Это бизнес по-русски. – Сорокин отсмеялся и развел руками. Дескать, ничего не поделаешь. Таковы особенности этого вида бизнеса.

– Хорошо, – покорно согласился Канц. – Вернемся к приезду Голованова. Вы встретили его в аэропорту и отвезли в «Царя Давида». А дальше?

– Я привез его в гостиницу и хотел вернуться в редакцию. – Сорокин сразу стал серьезным. – Думал дать ему возможность отдохнуть, принять душ. Но он спросил, есть ли у меня сейф. Я ответил, что сейф есть в моем кабинете в редакции. Антон попросил отвезти его в редакцию. Причем немедленно. – Сорокин помрачнел и нахмурился, словно эти воспоминания были ему неприятны. – Я, конечно, его просьбу выполнил. Он оставил в номере чемодан, и мы поехали в редакцию. Там Антон собственноручно спрятал в сейф какие-то документы. Судя по всему, он ими очень дорожил и сказал, что не хотел, чтобы документы даже на час оставались в номере гостиницы.

– Где эти документы сейчас?

– Антон их забрал. Вчера утром приехал и забрал.

– Для чего они ему понадобились?

Сорокин развел руками. Это физическое действие далось ему непросто. На лбу выступили капельки пота. Нижняя губа выпятилась вперед, что придало его лицу удивленно-обиженное выражение. Толстяк-редактор словно спрашивал: «Сколько вы еще будете мучить меня? Разве вам непонятно, что я ни при чем, я ничего не знаю и сказать мне нечего?»

– Он вроде бы собирался встретиться с Михайловым, – в тоне редактора появились нотки раздражения. – Но для чего он взял документы, я не знаю. Я ему не задавал вопросов, а он со мной не откровенничал. Может быть, Марина знает.

– Кто? – Эльдад поднял глаза на редактора, постаравшись придать взгляду максимальную твердость, чтобы этот человек уяснил: никуда ему не скрыться от вопросов этого проницательного офицера. Так что не стоит и пытаться.

– Моя секретарша, – все с теми же нотками раздражения в голосе сказал Сорокин. – Я попросил ее сопровождать Антона. Ему нужна была помощь. Ну, вы понимаете… Транспорт, перевод.

– Могу ли я с ней поговорить?

– Конечно.

Эльдаду показалось, что в голосе редактора прозвучало плохо скрываемое облегчение. Сорокина явно обрадовала перспектива переложить свои страдания, связанные с допросом, на кого-либо другого. Тяжело опираясь о подлокотник дивана, Сорокин поднялся, подошел к двери и открыл ее.

– Зайди, пожалуйста.

Блондинка вскочила, одним движением одернула блузку, отчего та призывно натянулась на груди, бросила короткий взгляд в зеркало и переступила порог кабинета. Она стояла у двери, переводя взгляд с Сорокина на Эльдада, пытаясь понять, зачем она понадобилась. Только ли чтобы заказать кофе или… Эльдаду показалось, что в глазах девушки на мгновение мелькнул страх.

– Позвольте вам представить, господин лейтенант: Марина Цукерман. – Сорокин кивнул на свободное кресло. – Садись, пожалуйста. Господин Канц, инспектор полиции. Он хочет задать несколько вопросов об Антоне. Ты же его сопровождала.

– Сопровождала. – Блондинка опустилась в кресло, положила ногу на ногу, обнажив стройные бедра, и с вызовом взглянула на Эльдада. В этом взгляде нежных голубых глаз Эльдад увидел усмешку. Дескать, все вы, мужчины, одинаковы. И ты, офицер полиции, несмотря на деловой характер нашей встречи, будешь пялиться на мои ноги и грудь, хоть и попытаешься сделать вид, будто тебе все это безразлично. Под этим взглядом Эльдад смутился, заерзал в кресле, зачем-то кашлянул и опустил глаза на раскрытый блокнот.

– Расскажите, пожалуйста, обо всех перемещениях господина Голованова по Иерусалиму. – Эльдад поднял глаза на девушку и добавил: – За последние два дня.

По лицу Марины пробежала улыбка, словно в замешательстве офицера она увидела подтверждение всех своих мыслей о мужчинах. Выражение ее глаз стало спокойнее, она откинулась на спинку кресла (отчего узкая юбка поползла еще на несколько сантиметров вверх) и кивнула.

– Конечно. – Марина помедлила, словно собиралась с мыслями. – После того как Антон впервые приехал в редакцию и Виктор Сергеевич, – Марина кивнула в сторону Сорокина, – поручил мне его опекать, я отвезла его в гостиницу. Антон хотел принять душ и отдохнуть. Он спросил, где ему лучше пообедать, и я порекомендовала русский ресторан «Потемкин». Он попросил составить ему компанию, и я согласилась. В гостинице Антон поднялся в номер, чтобы переодеться. Я осталась ждать в фойе. Вскоре Антон спустился, и мы поехали. Из машины он позвонил тому человеку, ради встречи с которым он приехал в Израиль…

– Этому бизнесмену, – Эльдад заглянул в блокнот и не без труда выговорил: – Олегу Михайлову?

– Да, – кивнула Марина. – Он сказал, что приехал только на три дня и хочет как можно быстрее с ним встретиться. Они договорились о встрече на полдень следующего дня.

– Где они договорились встретиться?

– В офисе Михайлова. В особняке на улице Абба Эвен[29].

– Около правительственного квартала! – вырвалось у Эльдада.

Марина пожала плечами. Дескать, а где еще может располагаться офис миллионера и владельца металлургической компании. Эльдад кивнул и сделал пометку в блокноте.

– После этого мы пообедали. В «Потемкине». Сидели там около часа. Антон устал после перелета. Я отвезла его в гостиницу и поехала домой. – Марина выдержала паузу, вспоминая последовательность событий. – На следующее утро…

– То есть вчера? – уточнил Эльдад.

– Да, – Марина кивнула. – Антон попросил заехать за ним к десяти тридцати. Из гостиницы я повезла его в редакцию. Он забрал документы из сейфа Виктора Сергеевича, сделал копии, и в четверть двенадцатого мы выехали.

Марина говорила медленно, то ли пытаясь контролировать каждое свое слово, то ли боясь упустить что-то важное.

– Вы высадили господина Голованова у особняка Михайлова?

– Да, у самых ворот, – кивнула Марина. – Мы договорились, что я его дождусь и верну в гостиницу. Но мне нужно было заправить машину, и я сказала, что отлучусь минут на двадцать – двадцать пять. Он улыбнулся и сказал, что ни за двадцать, ни за двадцать пять минут эта встреча не закончится.

– А документы? – спросил Эльдад.

– Что документы? – не поняла Марина.

– Документы он взял с собой?

– Конечно. Копия была у него в руке в пластиковой папке, а оригинал он спрятал во внутренний карман пиджака. Пиджак чуть оттопыривался, и я ему об этом сказала, но он махнул рукой и ответил: «Ничего страшного. На этой встрече содержание важнее формы».

Эльдад помедлил, потом черкнул что-то в блокноте.

– Что было дальше?

– Я поехала заправлять машину.

– Где вы заправлялись?

– На РАШИ[30]. Там на углу с улицей Иуды Маккавей[31] есть заправка «Делек».

Эльдад нетерпеливо кивнул, дескать, знаю я эту заправку.

– От Абба Эвен до этой заправки минут десять езды, – сказал он, прокручивая в голове маршрут. – От силы двенадцать. И столько же обратно. Плюс пять минут на саму заправку. Всего минут тридцать?

– Да, примерно, – согласилась Марина. – Но я ехала чуть дольше. На Яффо была небольшая пробка, и на заправке передо мной были две машины. Так что я вернулась минут через сорок. Может быть, сорок пять.

– То есть около двенадцати сорока? – уточнил Эльдад, занеся авторучку над блокнотом.

– Примерно так, – кивнула Марина. – Я не посмотрела на часы, но, думаю, именно в это время я вернулась. Припарковала машину около особняка Михайлова. Ждала до половины второго. Но Антон не выходил. Я решила спросить у охранника. Там перед воротами стоит будка, а в ней охранник…

– Все это время вы сидели в машине? – спросил Эльдад.

– Да. Сидела и слушала музыку. В половине второго я решила выяснить, где Антон. Я подошла к будке и сказала охраннику, что я жду посетителя, который встречается с господином Михайловым. Охранник сказал, что Антон уже ушел. Вышел из ворот, сел в такси, которое ему, вероятно, вызвали, и уехал. Я сказала, что этого не может быть, что Антон должен был подождать меня. Охранник связался с офисом. Там подтвердили, что Антон уехал. Я спросила, в котором часу. Охранник ответил: «В половине первого». Я поняла, что мы с Антоном разминулись минут на десять.

Марина замолчала. Эльдад Канц попытался оценить то, что услышал. Странная ситуация. Почему Голованов так торопился уехать? Что-то здесь не вяжется. Не пытается ли эта девица его обмануть?

– Почему же Голованов вас не подождал? – Эльдад не сводил пристального взгляда с лица Марины. – Ведь вы же договаривались.

– Не знаю. – Марина дернула плечами. – Меня это тоже удивило. Но я решила, что он куда-то торопился и потому вызвал такси. Я начала ему звонить, но он не ответил. Его мобильный телефон был отключен.

Словно желая отвлечь внимание лейтенанта, она двинулась в кресле, отчего ее грудь колыхнулась, и вновь красиво скрестила лодыжки. Эльдад невольно взглянул на ее ноги, но тут же отвел глаза. Пусть эта девица не думает, что лейтенанту Канцу важны ее обтянутые юбкой бедра и высокая грудь. Он здесь только для того, чтобы выяснить истину.

Под строгим взглядом Канца Марина смутилась.

– Это все, – пробормотала она. – Больше я Антона не видела.

Эльдад Канц захлопнул блокнот.

– Естественно, вы больше его не видели. В половине первого Антон Голованов вышел из офиса Михайлова, а через два часа его застрелили в зале кинотеатра.

Лейтенант перевел строгий взгляд с Марины на Сорокина. Пусть не думают, что они так легко отделаются от проницательного инспектора полиции.

– Почему же все-таки его убили? Почему именно в зале кинотеатра?

Сорокин опять тяжело запыхтел и развел в стороны пухлые ладони.

– Даже представить себе не могу.

Канц повернулся к Марине. Под его тяжелым взглядом девушка села ровно и одернула юбку.

– Я думаю, из-за расследования, которое он вел против Михайлова? – тихо проговорила она.

«Конечно, из-за расследования», – мысленно согласился с ней Эльдад. Вот он и выяснил важный факт, который позволит им вычислить убийцу. А этот бюрократ Битон хотел задушить его инициативу.

– Вы говорили о документах, которые были у Голованова, – начал Эльдад, глядя на Марину, и та часто закивала, готовая подтвердить каждое свое слово.

– Да-да, он взял и копии, и оригиналы документов. Копии были в папке, а оригиналы…

Это Эльдад уже слышал.

– Когда Голованов был убит в зале кинотеатра, – перебил он, – никаких документов у него при себе не было. Ни копий, ни оригиналов. Ни в кармане, ни в папке.

– Я не знаю, – испуганно сказала Марина. – Когда он вышел из машины, он забрал с собой документы.

– Может быть, он должен был их кому-то передать. В зале кинотеатра, – вслух размышлял Эльдад. Марина пожала плечами, а лицо Сорокина явно оживилось.

– Может быть, – сказал он, потирая пухлые руки и демонстрируя всем своим видом радость от того, что они помогли офицеру полиции продвинуться в его расследовании.

– Что ж, – Канц поднялся с дивана. – У меня пока больше нет вопросов.

Он сделал ударение на слове «пока» и достал из кармана две визитные карточки.

– Это на всякий случай. Если вдруг вспомните что-нибудь интересное. Звоните прямо мне.

Сорокин и Марина взяли по карточке. Марина заглянула в карточку, и по ее губам опять пробежала загадочная улыбка. Эльдад нахмурился. Эта девица наверняка решила, что он дал ей свою карточку в надежде на ее звонок и на последующее свидание. Что за чушь у нее в голове?

– Надеюсь, вы никуда не собираетесь уезжать в ближайшие дни? – сердито сказал он. – Может быть, мое начальство примет решение побеседовать с вами еще раз.

Он специально выделил слова «мое начальство». Пусть она знает, что встречаться с ней он более не намерен. Сорокин и Марина переглянулись.

– Мы никуда не собираемся, – отдуваясь, пропыхтел толстяк. – И всегда к услугам нашей полиции.

Мужчины обменялись рукопожатием. Эльдад кивнул Марине.

– Всего доброго, моя госпожа! И большое спасибо.

– Не за что, – пролепетала она. – Всего хорошего.

Эльдаду опять показалось, что в ее глазах затрепетал страх.

Глава 5

Встречу с Сабиной Дана назначила в кафе «Аладдин» в Старом городе. Выбирая это место для встречи, Дана исходила из того, что ей все равно надо ехать в контору докладывать Даммеру результаты судебного процесса. Конечно, он уже все знает. Наверняка Эмиль Фишер, а скорее всего его мамаша, связались с родственником и поблагодарили за чудесное спасение. В принципе, доклад Даммеру мог подождать до завтра, а сегодня Дана могла с чистой совестью отдохнуть, но пыл, с которым Сабина просила о немедленной встрече, произвел на нее сильное впечатление. Неужели старая подруга не преувеличивает и над ее Пинхасом действительно нависла какая-то реальная опасность?

Дана, как и обещала маме, позвонила Сабине сразу, как добралась до дома. Но разговор сложился совершенно не так, как ожидала Дана. Не было в нем ни сердечности людей, хорошо относящихся друг к другу, но долго не встречавшихся, ни интереса добрых подруг к событиям жизни друг друга. Услышав в трубке голос Даны, Сабина громко всхлипнула и засопела.

– Сабина, ты плачешь? – испугалась Дана. – Что случилось? Сабина, дорогая, не плачь. Ну, пожалуйста. Мы все сумеем исправить.

Сабина затихла, тяжело перевела дыхание и срывающимся голосом сказала:

– Даночка, у меня ужасная беда.

Тут Дана испугалась по-настоящему. Неужели произошло нечто такое, чего никому не удастся исправить?

– Что случилось? – еле слышно спросила она.

– Пинхас, – сказала Сабина и вновь залилась слезами.

– Что с Пинхасом? – Дана повысила голос, подозревая самое страшное.

– Его подозревают в убийстве! – Сабина заплакала. – Ты понимаешь, его… В убийстве-е-е! Следователь сказал, что мы должны взять адвоката. Дана, я умоляю тебя, возьми это дело. Спаси его, Дана, пожалуйста!

– Хорошо, хорошо, – бормотала обескураженная Дана. Уж очень образ профессора Пинхаса Пастера не вязался с обвинением в убийстве.

…Будущий профессор Пастер уже с первого курса факультета биологических технологий Израильского технологического института «Технион» в Хайфе «подавал большие надежды». Заведующие всеми кафедрами старались привлечь этого строгого молодого человека с серьезным взглядом карих глаз и непокорным черным чубом к своим семинарам, надеясь, что он выберет в качестве основной специализации именно их предмет. Выбор был богат, от разработки искусственного интеллекта до генетических практик, но Пинхас остановился на медицинской кибернетике. Ему это казалось очень благородным – направить свой научный дар на оказание реальной помощи людям, страдающим от тяжких заболеваний. Когда Пинхас учился на третьем курсе, его статья о новом направлении в вычислительной диагностике была опубликована в американском New England Journal of Medicine, перепечатана немецким Scopus, а затем научными журналами Швейцарии, Испании, Великобритании, Италии и Франции. На шестом курсе Пинхас занялся конструированием хитрого прибора, способного измерять энергетическую наполненность органов человеческого тела. По замыслу молодого ученого его детище должно было в корне перевернуть медицину, дав возможность врачам бороться не с болезнью отдельного органа, а устранять сбои во всем организме. Весь седьмой курс Пинхас готовился к защите диплома, который должен был представить научному сообществу его разработку и стать новым словом в медицинской кибернетике. Руководителем диплома Пинхаса Пастера был отец Сабины профессор Кауфман. Пинхас приезжал в большой дом семьи Кауфман почти ежедневно после утренних лекций. Несколько часов он работал в кабинете с профессором, потом мужчин приглашали на ужин. Так Пинхас познакомился с дочерью профессора Сабиной, которая училась на втором курсе актерского факультета. За столом Пинхас преображался, превращался из сухого аналитика в милого парня, рассказывающего смешные истории и даже поющего дуэтом с Сабиной веселые песенки. Впрочем, делал он это абсолютно автоматически. И во время рассказа, и во время исполнения песен взгляд молодого ученого был устремлен в только ему ведомые дали, в которых человечество решало проблемы своего оздоровления с помощью идей медицинской кибернетики. Мама Сабины, властная и расчетливая хозяйка дома, с улыбкой смотрела на этот дуэт. Она уже просчитала вариант соединения легкомысленной дочери с перспективным специалистом, по словам мужа, почти гением, а значит, будущим академиком. За столом она заводила разговоры о вреде переработки для молодых организмов и о необходимости отдыхать после трудов праведных. Под «молодым организмом» она подразумевала Пинхаса, а под «отдыхом» – поход в кино, театр или бар со своей дочерью. Сначала Пинхас, погруженный в свои размышления, никак не связывал абстрактные застольные беседы с конкретной ситуацией в доме профессора Кауфмана. Как вежливый человек, он не спорил с хозяйкой, отвечал на вопросы, как именно он любит отдыхать, и даже рассказал, что в школьные годы научился управлять небольшой яхтой, но не спешил приглашать Сабину на совместный отдых. Но как-то во время исполнения дуэтом веселой песенки «В стране, текущей молоком и медом», в которой воспевалась «свежая и беззаботная» дочь охотника по имени Лея, он вдруг поднял глаза, на мгновение оторвался от своих мыслей и заметил Сабину. Почему это видение, которое так долго было перед его глазами, поразило его именно в эту секунду, никому не известно. Сама Сабина приписала это чудо великой магии искусства, а именно песенке, в последних строках которой говорилось, что «охотник подстрелил оленя, а дочка – паренька, поразив его в самое сердце».

С этого момента события развивались стремительно. Пинхас пригласил Сабину в кино, оттуда они заглянули в бар, где он и предложил ей стать его женой.

После свадьбы Сабина полностью посвятила себя интересам мужа. Пинхас защитил диплом, который произвел фурор в научных кругах, и был приглашен на работу в лабораторию медицинской кибернетики института фармакологии и токсикологии Армии обороны Израиля. Оставив актерскую карьеру, Сабина занялась домом. Покупала Пинхасу его любимые отбивные, готовила их так, как любит он, возила его, так и не освоившего искусство управления автомобилем, вечерами в бассейн и спортивный зал. Потом родила мальчика и окончательно похоронила мечты о сцене и кинокамере.

Дана, случайно узнававшая о переменах в жизни Сабины от общих знакомых и из социальных сетей, действия подруги не одобрила и искренне им удивилась. Сабина! Такая целеустремленная и сильная, мечтавшая завоевывать залы, города и страны, блистать на кинофестивалях, получать призы и награды, стоит у плиты, готовит фаршированную рыбу, форшмак[32] или цимес[33] и думает только о том, какое впечатление произведет ее Пинхас на участников очередной научной конференции.

Впрочем, профессия адвоката научила Дану искать оправдания каждому человеческому поступку и не делать скоропалительных выводов. Встретившись с Сабиной, она ни словом не упомянула о своем удивлении. И именно это позволило им сохранить добрые воспоминания друг о друге и дружеские отношения на долгие годы.

…Дана оставила машину на парковке офиса и пешком вошла в Старый город через Яффские ворота. Пересекла площадь, мощенную камнем, отшлифованным за тысячи лет сотнями тысяч ботинок, сапог, туфелек, калиг, сандалий и деревянных башмаков, оставила справа от себя башню Давида, дошла до церкви Иоанна Крестителя и свернула на Христианскую улицу. С минарета мечети Омара[34] что-то призывно пел муэдзин. Дана ускорила шаг, чтобы не оказаться в толпе молящихся, миновала храм Гроба Господня[35], перед которым, как обычно, толпились паломники, и оказалась перед мрачным зданием Греко-православного патриархата Иерусалима. Обогнула его по улочке Святого Франциска[36] и вышла к самым дверям кафе «Аладдин». Дана потянула на себя резную дверцу и ощутила резкий, но одновременно и успокаивающий запах кардамона. С удовольствием втянула носом воздух, переступила порог и сразу увидела Сабину. Подруга сидела в углу, не сводя глаз со стоящей перед ней чашки. Навстречу Дане двинулся пожилой араб в традиционной черно-белой куфии[37]. Он узнал Дану и улыбнулся, отчего его серо-желтые усы приподнялись буквой V.

– Здравствуйте, госпожа. Как обычно?

– Здравствуйте, Абдулла, – кивнула Дана. – Конечно. Бедуинский кофе, но с лимоном.

Абдулла кивнул и иронично нахмурился, будто хотел сказать, что постоянная посетительница могла и не напоминать о своих пристрастиях.

– А что пьет эта дама? – Дана кивнула на Сабину.

– Чай масала.

Абдулла сделал приветственный жест и вернулся за стойку. Дана пошла к Сабине, отмечая про себя, что у подруги красные глаза. Сабина явно была в какой-то прострации, во всяком случае, она подняла глаза на Дану только тогда, когда та подошла вплотную к столику. Сабина не произнесла ни слова, ее подбородок задрожал, и по щекам побежали две слезинки.

– Прекращаем плакать, – жестко и даже грубовато сказала Дана вместо приветствия. Она согласилась защищать Пинхаса, значит, не потерпит пустой болтовни, глупых слез и бессмысленных причитаний. Только разговоры по делу и рассказы о том, что произошло. Сабина по тону подруги ощутила ее настроение и мгновенно перестала плакать.

– Хорошо, – закивала она, шмыгая носом и прикладывая к красным глазам белоснежный шелковый платочек.

Сабина погладила Дану по пальцам, но, заметив, что это проявление нежности заставило подругу нахмуриться, отдернула руку и села ровно.

– Я сейчас закажу тебе кофе с лимоном, – сказала она ровным и почти спокойным тоном. – Надеюсь, твои вкусы не изменились?

Дана не выдержала и улыбнулась.

– Я уже заказала. Конечно, мои вкусы не изменились.

К кофе с лимоном она пристрастилась на первом курсе университета, когда перед экзаменами ночами напролет штудировала учебники по экономическому (будь оно неладно) праву. Глаза слипались, замысловатые юридические формулировки договоров о кооперации и законов о банкротстве не доходили до сознания. Дана залезла под холодный душ, но он не помог. Она решила сварить себе кофе. Такой крепкий, какой только сможет. Всыпала в джезву две полных ложки чудно пахнущего бразильского порошка, подумала и добавила еще три. Довела до кипения, сняла, пригубила и поняла, что не сможет сделать больше ни одного глотка. Напиток был до того горьким, что перехватило дыхание. Дана прополоскала рот водой и уставилась на сваренный кофе. Что с ним делать? Вылить и варить еще раз? Значит, ждать, пока закипит вода, стоять у плиты… Жалко времени. Она обвела глазами кухню, заметила половинку лимона и в отчаянии выдавила его в чашку. Пригубила и поняла, что нашла напиток мечты. Кислота лимона не только погасила горечь кофе, но и прогнала сон, просветлила мозг, придав ему силы для овладения знаниями о правах потребителей на приобретение безопасных и качественных товаров.

С тех пор кофе Дана пила только с лимоном, овладев всеми секретами приготовления этого напитка – от «кофе по-римски» (обычный эспрессо с долькой лимона) до сложного «сицилийского» напитка с лимонным соком и натертой цедрой.

Дана села за столик, кивнула Абдулле, который поставил перед ней чашку с плавающей поверх кофе натертой лимонной цедрой, и взяла подругу за руку.

– Успокойся, сосредоточься и расскажи мне обо всем, что произошло. Спокойно и без слез.

Сабина часто закивала и заторопилась.

– Хорошо-хорошо. Я постараюсь. Я постараюсь спокойно. Я сейчас… Сейчас все расскажу. Мы с Пинхасом решили пойти в кино. Посмотреть «Прекрасную даму мистера Крауна»…

– А, Рикафен, – кивнула Дана. – Классный фильм.

– Мы давно хотели его посмотреть. – Сабина приложила платочек к носу. – Но у Пинхаса не получалось выбраться. А позавчера у него был выходной. И мы пошли в Cinemax на дневной сеанс…

Сабина рассказывала о том, что произошло в зале кинотеатра, а Дана слушала, привычно отделяя эмоции от реальных событий, анализируя и сопоставляя факты и пытаясь понять, насколько честен собеседник и что произошло на самом деле. По мере рассказа Сабины в ней крепло возмущение – как можно в этом убийстве обвинять Пинхаса Пастера?! Нет, Дана вовсе не считала, что человек с умными глазами и добрым сердцем не может быть убийцей. В своей адвокатской практике она сталкивалась со многими демонами, в том числе и в обличье ангелов. Но Пинхас Пастер никогда не совершил бы такого глупого и нелепого преступления. Стрелять в зале кинотеатра, рискуя быть замеченным многими людьми! Нет, если профессор Пастер когда-нибудь пойдет на преступление, оно будет умным, хитрым и продуманным до мельчайших деталей. Он взвесит каждый шаг, спланирует каждое действие, проявит осторожность везде, где только возможно. А выстрел в зале кинотеатра… Нет, это не для него. Здесь действовал человек с железными нервами, абсолютно уверенный в своих силах и возможностях. И к тому же вынужденный какими-то обстоятельствами стрелять именно в эту минуту и именно в этом месте. Вряд ли у Пинхаса Пастера были такие обстоятельства. Хотя… Все это ей предстоит проверить.

Наконец Сабина закончила свой рассказ и подняла на Дану глаза, полные надежды и томительного ожидания. Дана улыбнулась, обняла подругу и чмокнула в щеку.

– И из-за этого ты ревела? Господи, какая ерунда.

Губы Сабины сами собой растянулись в счастливой улыбке. Такой реакции от подруги она явно не ожидала.

– Ты думаешь, ерунда? Ну все-таки… Ведь Пинхас никого не убивал. Ты же понимаешь?

– Конечно, понимаю. И ничего у следствия нет против твоего Пинхаса, кроме догадок и предположений. Причем довольно нелепых. А с этим мы справимся. Кстати, кто вел допрос?

Сабина напряглась, пытаясь вспомнить фамилию следователя. На ее лбу четко обозначилась глубокая морщина.

– Пинхас назвал мне его фамилию, а я забыла. Позвонить Пинхасу?

– Не стоит. Я все сама выясню. А где был допрос?

– В штабе Иерусалимского округа. В «Русском подворье».

У Даны вдруг мелькнула догадка.

– Ты, случайно, Габриэлю не звонила?

– Твоему бывшему? – испугалась Сабина. – Нет. А что? Думаешь, надо позвонить?

– Нет, конечно, – Дана успокоилась. – Тебе теперь вообще ничего не надо делать. Все, что надо, я сделаю сама. Ни с кем не беседуй на эту тему, никому ничего не рассказывай. И вообще постарайся как можно меньше встречаться с людьми в эти дни. Договорились?

– Конечно! – Сабина закивала, и вдруг в ее глазах вновь мелькнула тревога. – Даночка, если Габриэль ведет это дело… Вдруг он решит тебе мстить. И отыграется на моем муже?

Дана засмеялась и прижалась щекой к щеке подруги.

– Ну что ты, дорогая! Габриэль, конечно, страшенная зануда, но он хороший полицейский. Он ни на ком не будет отыгрываться. Да и мстить мне ему не за что. Не волнуйся. В любом случае я во всем разберусь.

В принципе, Сабина права. Разведенные супруги должны относиться друг к другу именно так: мстить, отыгрываться, делать гадости. Но только не они с Габриэлем. Разводясь, они продумали все. И все обсудили. От того, как объяснить свои действия дочери, до финансовых вопросов. Позаботились, чтобы их будущие отношения определял здравый смысл, а не эмоции. Рассказывая об этом маме, Дана гордо заявила: «Так должны поступать все нормальные цивилизованные люди». Впрочем, на маму эти слова не произвели впечатления. «Нормальные цивилизованные люди не должны разводиться, – безапелляционно заявила она и, пресекая попытку Даны возразить, добавила: – Такие люди должны лучше продумывать свои решения и уметь подстраиваться под человека, с которым связали жизнь и родили ребенка».

Вспомнив об этом разговоре, Дана расстроилась, отодвинула недопитый кофе и поднялась из-за столика.

– Пошли ко мне. Подпишешь кое-какие документы, и начнем работать.

– Ты думаешь, все будет хорошо? – Сабина схватилась за кошелек и сделала знак официанту. – Ты думаешь, Пинхаса не посадят?

– Не посадят. Никто твоего Пинхаса не посадит. Во всяком случае, за это убийство.

Глава 6

– Здравствуй, дочь!

Полковник Габриэль Лейн закрыл гараж, пересек поляну, покрытую густой травой, и опустился в кресло под высоким кленом напротив дочери. Алина, одетая в толстый ярко-оранжевый свитер и лосины того же цвета, сидела в таком же кресле, забравшись в него с ногами, и сосредоточенно шевелила длинными спицами, от которых под стол тянулась толстая ярко-желтая шерстяная нить.

– Здравствуй, папа! – ответила Алина, не отрываясь от спиц.

– А чем это ты занимаешься? – Габриэль кивнул на спицы. – У тебя новое увлечение?

– Старый Хельмут научил меня вязать, – ответила Алина. Она повернула спицы и дернула нитку, уходящую под стол. – Он говорит, что это укрепляет и пальцы, и нервы.

– А-а, ну-ну. – Габриэль улыбнулся. – Когда-то он и меня пытался научить. Но из этого ничего не вышло. Я понял одно: если ты умеешь вязать, нервы укрепляются, а пока учишься – сплошная нервотрепка.

«Старым Хельмутом» Алина называла своего прадеда Хельмута Лейна, деда Габриэля, 98-летнего старика с твердым как скала, морщинистым лицом, на котором выделялись крупный нос и широкая нижняя челюсть. Он жил в старом доме в иерусалимском пригороде Моца-Иллит[38]. Этот дом принадлежал родителям его жены Ханы, перебравшимся в Палестину за год до создания Государства Израиль. Хельмут и Хана познакомились в пятьдесят пятом году в Асунсьоне, где он тогда жил, а она приехала в туристическую поездку после окончания школы. После свадьбы молодые решили жить в Израиле и поселились в этом доме. Через год у них родился сын Моше. В начале девяностых один за другим скончались родители Ханы. Сын Моше женился, обзавелся собственным жильем и перебрался в Иерусалим. А пять лет назад скончалась и Хана. С тех пор старик жил один. Пока, два месяца назад, после развода, в Моца-Иллит не переехал его внук Габриэль. С одной стороны, Хельмут был рад такой перемене в однообразной стариковской жизни. Серьезно увлекшийся в последние годы кулинарией, Хельмут взял на себя все заботы о питании внука, а заодно и о его быте, и это внесло в его существование осмысленность и живой ритм. С другой стороны, развод Габриэля огорчил старика, искренне считавшего семью внука едва ли не образцовой. Он был уверен: ничто так не сближает супругов, как общие интересы. А уж адвокат и офицер полиции всегда найдут о чем поговорить.

…Не отрываясь от своего вязания, Алина подняла глаза на отца.

– Как ты поработал?

– Замечательно. – Полковник вытянул ноги и устроился в кресле удобнее, наблюдая, как дочь пытается попасть острым концом спицы в шерстяную петлю.

– Замечательно? – Брови Алины изогнулись. – Ты поймал всех преступников?

– Нет. Если я поймаю всех преступников, то останусь без работы. Как и твоя мама, кстати.

– Моя мама без работы не останется, – заявила Алина, попав наконец спицей в непокорную петлю. – Когда ты переловишь всех преступников, мама переквалифицируется в профессионального игрока в бридж. Она говорит, что это ее мечта. Ничего не делать, только играть весь день в бридж.

Габриэль нахмурился. К бриджу они с Даной пристрастились лет пять назад. Научились играть просто так, из интереса, а потом составили весьма неплохую пару и даже заняли третье место на чемпионате Иерусалима.

– Твоя мама? Будет зарабатывать игрой в бридж? – Габриэль изобразил на лице высшую степень удивления. – Боюсь, это оставит тебя без средств к существованию.

– Да? – в голосе Алины звучала ирония. Она оторвалась от своих спиц и с улыбкой смотрела на отца. – А она говорит, что играет лучше тебя.

Ей явно доставляло удовольствие подначивать отца. Габриэль смотрел на дочь с улыбкой и не думал сердиться. Впрочем, последнее замечание заставило его еще раз нахмуриться.

– Она не играет лучше меня, – упрямо буркнул Габриэль. – Иногда ей просто больше везет. Впрочем, – он выгнулся в кресле и потянулся всем своим большим и сильным телом, – в ближайшие годы безработица ей не грозит. – Он заглянул в глаза дочери. – Твоя мама замечательный адвокат. Так что с переквалификацией и бриджем придется подождать. Вероятно, до пенсии.

Спицы замерли. Алина подняла глаза на отца.

– По-моему, ты до сих пор ее любишь?

Габриэль смутился. Ему вдруг захотелось сказать дочери правду о том, что он до сих пор любит свою бывшую жену Дану Лейн, урожденную Шварц, официальный развод с которой оформил два месяца назад. Почему они разошлись? Ответить на этот вопрос Габриэль не мог до сих пор даже себе. По взаимной договоренности, говоря о причине развода, и в суде, и в разговорах с друзьями и родственниками они произносили только одну фразу: «Не сошлись характерами». И все. Больше никаких объяснений и подробностей.

Эта абсолютно формальная и ничего не объясняющая фраза была в данном случае совершенно правдива и точно описывала ситуацию. Они действительно не сошлись характерами. На двадцатом году брака совместная жизнь превратилась в ежедневную цепь выяснения отношений по самым разным, чаще всего пустяковым поводам. Попроси кто-нибудь Габриэля вспомнить конкретную причину разногласий, он не смог бы этого сделать. Воспитание дочери, вопросы юриспруденции и толкование законов, политическая ситуация в Израиле и в мире, выборы в муниципалитет Иерусалима, отношение общества к мигрантам и гомосексуалистам, необходимость есть лук и чеснок, пить много воды и не солить суп для поддержания здоровья… Все становилось причиной сначала споров, затем ссор, перебранок и скандалов. Они спорили ради спора. Даже если их точки зрения по какому-то вопросу совпадали, они находили какую-то мелочь, которая позволяла им встать по разные стороны баррикад. Зачем они это делали? Ведь он любил Дану и любит до сих пор. Да и она, как ему казалось, любит его. Этот вопрос для Габриэля был самым сложным и неразрешимым. Зачем? Зачем? Почему он не уступил? Неужели ему было так важно, будет ли в его супе брюссельская капуста и придут ли к власти в Иерусалиме социалисты? Нет, конечно. Наплевать ему и на капусту со всеми ее витаминами, и на социалистов с их идиотскими идеями политкорректности и всеобщего равенства. Почему всего несколько месяцев назад ему казалось критически важным доказать свою правоту? Неужели это все эго? Воспаленное эго человека, не готовое идти на уступки и называющее любой компромисс слабостью. Неужели оно имеет такую власть над ним? Конечно, имеет, если заставило его, сильного и разумного, как казалось ему самому, человека отказаться от Даны и превратиться в одинокого неухоженного бобыля?!

После развода полковник Лейн оставил жене и дочери иерусалимскую квартиру и переехал в старый дом деда в Моца-Иллит. Он убеждал себя, что «так даже лучше и спокойнее», что жизнь за городом в маленьком поселке с тенистыми улочками, по которым не носятся днем и ночью потоки машин, с видом на Иерусалимские горы, чрезвычайно полезна при его сумасшедшем ритме работы. Да и Алина не нервничает из-за их бесконечных ссор. Но он знал, что это неправда. Им всем стало хуже. Ему уж точно. Тревожнее. И просто хуже. И все тут.

Так и не ответив на вопрос дочери, Габриэль выбрался из кресла.

– Я пойду переоденусь, и будем ужинать. Что у нас на ужин?

Габриэль поцеловал дочь в лоб (она при этом не оторвалась от своего вязания) и пошел к дому.

– Старый Хельмут приготовил баварский гуляш. Я ему помогала. Чистила картошку на гарнир.

Удивленный Габриэль остановился на пороге.

– Баварский гуляш?! С томатно-чесночной подливой?! Отлично. Я буду готов через полчаса.

– Кстати, звонила мама.

Габриэль, уже поднявший ногу, чтобы сделать шаг, был вынужден ее опустить.

– Когда?

– Час назад. Сказала, что ей срочно нужно с тобой поговорить.

Габриэль открыл дверь и шагнул в дом.

– Так позвони ей и пригласи на ужин. Только скажи, чтобы поторопилась. Я голодный как волк.

Алина виновато пожала плечами.

– Я уже пригласила. Вернее, старый Хельмут. Он с ней говорил. А ты решил, что он для нас готовит свой баварский гуляш?

Габриэль смешно выпятил вперед нижнюю губу и развел руками.

– Ну, честно говоря…

Алина откровенно усмехнулась и покачала головой. Дескать, как неразумны эти пожилые родители.

– Мама скоро приедет. – Она опять взялась за свои спицы. – Так что поторопись с душем.

* * *

Дана приехала через сорок минут. Алина уже успела накрыть на стол, а Габриэль, приняв душ и зачесав назад черные, не тронутые сединой волосы, надел цветастый свитер, привезенный Даной из Парижа два года назад. После того как все расселись за большим столом в гостиной, Хельмут Лейн торжественно внес большой поднос, на котором стояло блюдо с дымящимся мясом и два блюда поменьше, с жареным картофелем и кислой капустой.

– Сегодня у нас традиционный баварский ужин, – провозгласил он, расставляя на столе блюда, и обратился к Алине: – Это тебе, девочка, не ваши современные булки с бифштексом.

Хельмут улыбнулся, отчего его худые щеки, перерезанные глубокими морщинами, разошлись в стороны, открыв крупные желтые и явно свои зубы. Тяжелой рукой он погладил Алину по голове, и та бросила на старика теплый взгляд.

Дана впервые увидела Хельмута Лейна через неделю после того, как начала встречаться с Габриэлем. В тот вечер они были в театре «Иерусалим», потом гуляли по аллеям парка «Рехавия», пока Дана окончательно не закоченела. Они забрались в машину Габриэля, он включил печку и притянул Дану к себе. Она не сопротивлялась. Но, когда он попытался расстегнуть блузку, отпрянула. Не в машине же, стоящей у тротуара в центре города, должен произойти их первый сексуальный контакт.

– Поехали ко мне, – предложил Габриэль.

– Куда к тебе?

Габриэль жил с родителями в центре города в большой пятикомнатной квартире на улице Пророков.

– Ко мне в Моца-Иллит, – таинственно подмигнул он и включил мотор.

– У тебя дом в Моца-Иллит? – удивилась Дана.

– У нашей семьи, – произнес туманную фразу Габриэль и тронул машину с места.

Дом в Моца-Иллит оказался старым и крепким. Он стоял в большом саду, однако из-за темноты Дана не разобрала, какие именно деревья его окружают. Ни одно окно дома не светилось. Габриэль поставил машину в гараж и повел Дану наверх по широкой деревянной лестнице, почему-то прикладывая указательный палец правой руки к губам.

На следующее утро она сидела за столом в большой кухне и ждала, пока Габриэль закончит принимать душ. Неожиданно дверь кухни открылась и вошел старик с ровной спиной и тяжелым подбородком. Когда он увидел Дану, на его морщинистом лице не дрогнул ни один мускул. В ответ на вежливое, но робкое «בוקר טוב»[39], он склонил голову и сказал: «Guten Morgen»[40] – и захлопотал у плиты. Дана поглядывала на дверь, размышляя, стоит ли дождаться Габриэля или тихонько смыться, пока старик стоит к ней спиной. Через несколько минут старик вновь повернулся. У него в руке была чашка, над которой поднимался пар.

– Ваш кофе, милая фройляйн, – сказал старик и поставил перед ней чашку.

Сам сел напротив, бесцеремонно разглядывая Дану серо-голубыми глазами из-под густых бровей.

– Меня зовут Хельмут. Я – дед Габриэля, – сказал он низким хриплым голосом и уточнил: – Отец его отца Моше.

– А я Дана, – еле слышно пробормотала Дана.

– Я немец, – сказал он, словно хотел снять все вопросы по поводу Guten Morgen и обращения «фройляйн».

От неожиданности Дана поперхнулась кофе и закашлялась.

Когда Габриэль, вытирая на ходу голову большим махровым полотенцем, вошел в кухню, Хельмут рассказывал Дане о своих яблонях, которые он поливал водой, предварительно пропущенной через сложную систему магнитов.

– Говорят, от этого яблоки будут крупные и сладкие, – сказал старик. – И расти будут гораздо быстрее.

– Вы в это верите? – удивилась Дана.

– Верю? – Хельмут засмеялся резким кашляющим смехом заядлого курильщика. – Нет, конечно. Я не верю никому и ни во что. Но я все пробую на себе. В том числе и магнитную воду.

После завтрака, приготовленного Хельмутом, Габриэль вез Дану домой.

– Почему ты не сказал мне, что в доме кто-то живет?

– Ты бы не поехала, – честно признался Габриэль, взглянул на Дану и добавил: – А дед, он ничего. Он все понимает.

С тех пор они часто приезжали в большой дом в Моца-Иллит. Дана подружилась с Хельмутом, и, кажется, старик испытывал к ней такую же симпатию, что и она к нему. И только после свадьбы с Габриэлем маме Даны удалось поколебать ее отношение к Хельмуту.

На следующий день после свадьбы, обсуждая с Даной гостей, новых родственников и подарки, которые они принесли молодым, мама спросила:

– А сколько ему лет, этому Хельмуту?

– Семьдесят восемь! – выпалила Дана. – Представляешь?! А выглядит он лет на шестьдесят. Верно?

– Верно. – Лицо мамы сморщилось, словно она ощутила какой-то неприятный запах. – Очень даже верно.

Дана подняла глаза на мать. Лицо Веры Борисовны выражало крайнюю степень недовольства.

– Что с тобой?

– Если сегодня у нас две тысячи первый год, а ему семьдесят восемь, значит, он родился, – мама помедлила, подсчитывая, – году в двадцать третьем – двадцать четвертом. Так?

– Ну, наверное, так, – кивнула Дана, пытаясь понять, куда клонит мама.

– Значит, году в сорок первом или в сорок втором ему исполнилось восемнадцать, – в голосе мамы зазвучал набат. – Так?

Дана мысленно прикинула. Да, получается восемнадцать.

– Так, – согласилась она. – И что?

– А то, что он немец, он родился и жил в Германии. И в восемнадцать лет его призвали в армию. Значит, он воевал. А где он воевал?

– Не знаю, – пробормотала Дана, только теперь поняв, о чем говорит мама и насколько важны для нее эти вопросы. Дана знала, что мама родилась через шестнадцать лет после окончания Второй мировой войны, но в ее семье из поколения в поколение передавались предания о родственниках, замученных в концлагерях.

– А ты поинтересуйся, – жестко сказала Вера Борисовна. – Может быть, он служил в СС. Или в гестапо.

– И что? – пролепетала Дана.

– И ничего! – отрезала мама. – А ты с ним обнимаешься-целуешься. Ах, Хельмут, ах, какой он классный, ах, овощи и фрукты выращивает, ах, так вкусно готовит. А он, может быть, в концлагере работал. И хорошо, если просто в охране.

Дана расстроилась, но задать Хельмуту вопрос о его участии в войне так и не решилась. Как-то навела Габриэля на этот разговор. Он сказал, что деда действительно призвали на военную службу в марте сорок третьего года и служил он «где-то в Берлине». А в январе сорок пятого года бежал из Германии в Парагвай. Эта информация только усугубила ситуацию.

Вера Борисовна, услышав о Парагвае, поджала губы.

– Конечно, бежал, – ядовито сказала она. – Они все бежали. Кто – в Чили, кто – в Аргентину. А этот, значит, в Парагвай.

– Но он бежал не после войны, – робко уточнила Дана. – Он бежал в январе сорок пятого.

– Значит, умнее других оказался. – Вера Борисовна гневно нахмурилась. – Быстрее других сообразил, к чему идет дело.

После этого разговора Дана расстроилась еще больше, но заводить разговор на эту тему больше не решалась. Ни с Габриэлем, ни тем более с Хельмутом. Убеждала себя, что заводить такой разговор и задавать такие вопросы неудобно. На самом деле понимала: она боится услышать ответ. А вдруг мама права и добродушный, заботливый Хельмут с большими руками и лицом, словно высеченным из скалы, служил в какой-нибудь Sonderkommando SS[41]. Что тогда она будет делать? Перестанет ездить в Моца-Иллит? Или сделает вид, будто ничего не произошло?

Мама еще несколько раз заводила этот разговор, потом перестала. Видно, просто махнула рукой и не хотела на нее давить. С тех пор отношения Даны и Хельмута были нормальными и ровными, но прежняя теплота и душевность в них так и не вернулась.

Понимал ли Хельмут причину перемены в их отношениях? Иногда Дане казалось, что понимал. Тогда в его взгляде вдруг появлялись какой-то немой укор и какая-то странная тоска. В такие моменты ей очень хотелось взять старика за руку, посадить рядом с собой и задать все тяжелые вопросы. Но решиться на это она так и не смогла.

…После гуляша по-баварски Хельмут подал кофе со штруделем, в который он к классическим яблокам добавлял консервированную вишню.

– Ну, Хельмут! – восхитилась Дана. – Вы задали нам настоящий пир!

Хельмут улыбнулся пугающей улыбкой. Губы растянулись тонкой полосой и раскололи надвое лицо, похожее на скалу, морщины на лбу собрались в глубокие складки, широкий подбородок дрогнул. И только пронзительные серо-голубые глаза старика смотрели на Дану весело и хитро.

– Ты думаешь, это он нам задал пир? – усмехнулся Габриэль, делая упор на слове «нам». – Это он для тебя старается.

– Точно-точно, – подтвердила Алина. – Как узнал, что ты приедешь, сразу начал готовить гуляш. И нарезать яблоки для штруделя.

Дана смутилась. Бросила неловкий взгляд на старика, продолжавшего улыбаться.

– Спасибо, Хельмут!

Старик и не думал опровергать слова Габриэля и Алины. Он заговорщицки кивнул Дане, словно собирался поделиться с ней какими-то чрезвычайно важными и совершенно секретными мыслями. «Надо все-таки собраться с духом и поговорить с ним о войне. Надо поставить все точки над “i” в этом вопросе», – подумала Дана и опять испугалась. А вдруг этот разговор вместо того, чтобы все упростить, все только осложнит? Нет, ее духовных сил не хватит, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Значит, в ее отношениях с Хельмутом навсегда останется этот барьер, граница, межа, не дающая возможности смотреть друг другу в глаза без томящей душу, напрягающей и всепоглощающей задней мысли.

После ужина Хельмут закурил сигару, Алина ушла в свою комнату смотреть какой-то концерт, а Дана с Габриэлем отправились в сад. Дана закуталась в теплую куртку, ноги ей заботливо укрыл пледом Габриэль.

– О чем ты хотела со мной поговорить?

– Ты ведешь дело об убийстве этого русского журналиста, – Дана помедлила, вспоминая имя, – Антона Голованова?

Подбородок Габриэля дрогнул, а глаза потемнели. Это не укрылось от Даны, не сводившей глаз с лица бывшего мужа. «Он думал, что я хочу поговорить с ним о чем-то другом, – поняла она. – Неужели он думал, что я еду к нему поговорить о наших отношениях?»

– Я это дело не веду, – спокойным, хотя и чуть хриплым голосом сказал Габриэль. – Но его ведут мои ребята. Я в курсе. А что тебя интересует?

– По этому делу проходит подозреваемым Пинхас Пастер. Ты же помнишь его. Мы как-то ужинали вчетвером. С ним и его женой Сабиной.

– Помню, – все так же бесстрастно сказал Габриэль. – И что?

– Сабина попросила меня его защищать.

Габриэль молча пожал плечами – дескать, «защищай. И что дальше?». А Дана сочла нужным объясниться:

– Она моя старая подруга. Я не могла ей отказать.

– Понимаю, – Габриэль кивнул. – И что же ты хочешь?

– Чтобы его никто не допрашивал без меня.

– Конечно, – Габриэль мрачно кивнул. – Потребовать присутствия адвоката на допросе – это его право.

«Он точно ожидал от меня разговора о наших отношениях и расстроен тем, что я говорю о другом», – подумала Дана.

– Только, – продолжил Габриэль, – насколько я знаю, его уже допросили. Но официальных обвинений пока не выдвинули.

– Я могу познакомиться со всеми материалами дела?

Габриэль поднял на нее глаза и укоризненно покачал головой.

– Ты же знаешь порядок. Если ему предъявят обвинение, получишь все материалы. А пока… Извини.

Дана откинулась на спинку кресла и едва сдержалась, чтобы не наговорить гадостей о бюрократах, которые, прикрываясь законом…

– Я могу рассказать все, что тебе интересно, – примирительно сказал Габриэль, и Дана подарила ему долгий и благодарный взгляд.

– Сабина рассказала мне только то, что знала об этом убийстве в зале кинотеатра. Но почему именно Пинхас попал под подозрение?

– Это не просто подозрение, дорогая. – Поднявшийся ветерок растрепал одеяло, и Габриэль заботливо подоткнул его вокруг ног бывшей супруги. – У нас есть результаты баллистической экспертизы. Наука определила, что стрелявший располагался правее и чуть ниже убитого. Баллистики посчитали траекторию и уверены, что стрелять могли с нескольких мест, расположенных по одну сторону от прохода. Из этих мест заняты были только два. Одно – каким-то парнем, работающим на заводе пищевых добавок, другое – твоим профессором. При этом вероятность того, что стреляли с места профессора Пастера, составила восемьдесят процентов, а с места этого парня – всего двадцать. Так что это не просто подозрение. Это наука.

«Наука, – огорчилась Дана. – Конечно, наука. Но и наука ошибается. Во всяком случае, может ошибаться. А в данном случае любая ошибка будет иметь роковые последствия». Она, конечно, поговорит с Адиной Бар, но сейчас ей нечего возразить Габриэлю.

– Габи, Пинхас не убийца, – взмолилась Дана. – Поверь мне. Он не мог совершить такое преступление.

– Дорогая, – Габриэль нежно и призывно смотрел на бывшую жену. – Мы с тобой юристы. Мы знаем, что нельзя ориентироваться на ощущения и впечатления. Против профессора Пастера упрямый факт. Конечно, может быть, экспертиза ошибается. Конечно, это преступление мог совершить кто-то другой, например механик с завода в Модиине. Мы это выясним. И, если ошиблись, принесем Пинхасу свои извинения.

Габриэль ее не понял. Она вовсе не об ощущениях и впечатлениях. Она о трезвом и холодном расчете, о логике и разуме.

– Я не об этом, Габи. Я вовсе не считаю, что Пинхас Пастер не может совершить преступление. Но не такое нелепое. Стрелять в зале кинотеатра… Нет, это не его. Он бы все придумал гораздо лучше. И убил бы где-нибудь в другом месте.

Габриэль придвинул свое кресло ближе и прижался плечом к плечу Даны.

– Ты имеешь в виду непродуманность убийства? Спешку? Риск, который взял на себя убийца? – Габриэль на мгновение задумался. – Я с тобой согласен. Конечно, решение стрелять в зале кинотеатра связано с какими-то особыми обстоятельствами, о которых мы пока ничего не знаем. Но мы продолжаем расследование. Да и профессору Пастеру пока обвинения никто не предъявил. Пока он только подозреваемый.

Габриэль взглянул на жену и вдруг подумал: а что, если Дана права? Что, если все было совсем не так, как он себе представляет? А вдруг какой-нибудь коварный и хитрый негодяй расставил ловушку и решил заманить в нее полицию? И он, многоопытный комиссар Габи, в эту ловушку угодил. И теперь не хочет слушать доводов разума, упрямится и все глубже погружается в трясину. Полковник поймал на себе взгляд Даны. Нет, этого не может быть. Он пока не слышал никаких доводов разума. Только эмоции. Мудрый ученый, способный просчитать любой свой шаг, не пошел бы на такое нелепое преступление. Да, то, что произошло в зале кинотеатра, не вписывается в психологический портрет профессора Пастера. Но ведь баллистическая экспертиза не ошибается. Убийца располагался справа и чуть ниже жертвы, на расстоянии от двух до четырех метров. Зал кинотеатра имеет небольшой уклон. И девятнадцатый ряд расположен ниже двадцать четвертого. На расстоянии трех метров и двадцати пяти сантиметров. И место, на котором сидел профессор, было правее убитого. Так что все сходится. В момент выстрела убийца находился в зале. Кто же это, если не профессор Пастер?

Он еще раз взглянул на Дану. Та с надеждой смотрела на него. Он был бы рад сказать ей, что снимает подозрения с ее подзащитного. Но не может этого сделать. Разоблачение убийцы для него дороже, чем даже ее благодарность. Он никогда не согласится подтасовать улики или закрыть глаза на одну из них. Дана это знает и не станет требовать от него такое.

А если все-таки комбинация? Придуманная коварным и хитрым негодяем. Но какая? Может быть, убийца перемещался по залу? Сел за профессором Пастером, пригнулся, чтобы его не было видно, выстрелил и пересел? Как быстро профессор Пастер и другие зрители в зале отреагировали на звук выстрела? Конечно, не мгновенно. Значит, какие-то доли секунды у убийцы были. И за эти доли секунды он мог пересесть и остаться незамеченным. Нет, это немыслимо. Тот же профессор Пастер не мог не слышать копошения за своей спиной. Обязательно обратил бы внимание на такого человека. Увы, но он ничем не сможет порадовать сегодня Дану. Более того. У него есть для нее еще одна неутешительная новость.

– Есть еще кое-что, о чем ты, как его защитник, должна знать.

Габриэль виновато пожал плечами. Дана опустила глаза. Тон бывшего супруга не сулил ничего хорошего профессору Пастеру.

– Что еще? – мрачно спросила она.

– Этот журналист Голованов приехал, чтобы поговорить с русским бизнесменом, который живет в Израиле. Этот бизнесмен, как я понял, человек серьезный и очень богатый. Голованов вел против него какое-то расследование.

– Расследование? – оживилась Дана. – Серьезное расследование?

– Наш молодой сотрудник беседовал с людьми, которые принимали здесь Голованова. Судя по всему, расследование серьезное. И грозило бизнесмену большими неприятностями.

На губах Даны заиграла улыбка.

– Значит, у этого бизнесмена был мотив убить журналиста?

Габриэль кивнул, но в его тоне появились снисходительные нотки, как у всякого человека, знающего больше, чем остальные.

– Думаю, да. У этого бизнесмена был мотив убить журналиста. Но понимаешь, в чем дело, дорогая. – Габриэль взял Дану за руку, словно пытался смягчить впечатление от того, что собирался сказать. – Ни самого бизнесмена и никого из его окружения не было в зале кинотеатра во время убийства. Это мы проверили. Но также мы выяснили…

Снисходительный неторопливый тон Габриэля начал раздражать Дану.

– Что вы выяснили? – резко перебила она. – Говори уже.

Габриэль удивленно взглянул на Дану, не понимая, чем именно вызвана ее резкость.

– Выяснили, связан ли кто-нибудь из наших подозреваемых с этим бизнесменом.

– И что?

– Механик с завода пищевых добавок никак не связан. А вот Пинхас… Профессор Пастер… Год назад он получил премию от «Фонда поддержки научного прогресса». Довольно крупная сумма.

Дана пожала плечами. Дескать, что плохого в получении научной премии, хотя понимала, что Габриэль не договорил.

– Не сомневаюсь, что Пинхас получает много научных премий.

– Конечно, – несмотря на раздражение Даны, Габриэль не сменил ни тон, ни темп разговора. – Но дело в том, что этот фонд принадлежит этому самому бизнесмену Олегу Михайлову. И кстати, именно он вручал чек профессору Пастеру. В торжественной обстановке. А после церемонии устроил в его честь ужин. На своей яхте, которая пришвартована в порту Герцлии. Сидел рядом с профессором, поднимал в его честь тосты и обещал «поддерживать талантливого ученого во всех начинаниях».

Габриэль замолчал. Он смотрел на Дану, и в его взгляде смешались торжество победителя с нежностью к сидевшей рядом с ним женщине и осознанию своей вины перед ней. Несколько секунд под кленом царила полная тишина.

– Сделай мне одолжение, Габи, – прервала молчание Дана.

– Конечно, дорогая, – оживился Габриэль.

– Дай мне адреса всех зрителей, которые были в зале. Твои люди наверняка их переписали.

– Переписали, конечно. Ты хочешь поговорить со всеми?

– У меня нет другого выхода, – вздохнула Дана и выбралась из кресла. – Ты прижал меня к стене. У тебя есть улики против моего доверителя. Косвенные, правда, но улики. Мне теперь придется проверять все и всех.

Габриэль тоже поднялся и обнял Дану за плечи.

– Вообще-то заключение баллистической экспертизы – это не косвенная улика.

– Но и не прямая, – возразила Дана. – Все-таки восемьдесят процентов – это не сто. И суд на основании только этой улики никого в убийстве не обвинит. А связь Михайлова с Пинхасом Пастером – это косвенная улика.

– Пусть так, – согласился Габриэль. – Позвони мне завтра, я перешлю тебе все адреса. Это, в конце концов, не секретная информация.

Дана ощущала на плечах его крепкие руки, вдохнула привычный запах его одеколона и почувствовала, как вдруг закружилась голова. Осторожно, но решительно выбралась из объятий бывшего мужа.

– Мне пора.

По лицу Габриэля вновь пробежала тень, словно он ждал от бывшей жены совершенно другой фразы. «Что ты хотел, чтобы я тебе сказала? – усмехнулась Дана. – Мы разошлись два месяца назад, сделали это вполне обдуманно и по взаимному согласию. И возвращаться к этой теме не стоит».

– Хорошо, – кивнул Габриэль.

– Алина! – крикнула Дана, пресекая любые мысли – и свои, и Габриэля – о возможности другого завершения этого вечера. – Собирайся, поехали. Уже поздно.

Они вошли в дом. Алина сбежала со второго этажа с рюкзачком на одном плече.

– Я готова.

Она перевела взгляд с задумчивой матери на расстроенного отца, и губы ее тронула легкая улыбка.

Глава 7

В кинотеатр Cinemax Дана приехала на следующее утро. Первые сеансы уже начались, и в фойе было тихо и пустынно. Дана осторожно прикрыла входную дверь и услышала цоканье каблуков. К ней спешила представительная женщина с высокой прической и строгим взглядом карих глаз. Она была одета в фирменный жакет кинотеатра с нашивкой Cinemax на верхнем кармане.

– Простите, моя госпожа, – голос женщины звучал как обвинительная речь прокурора. – Что вам угодно? Сеансы начались сорок минут назад, следующие – только через час с четвертью. Доступ в залы закрыт.

– Здравствуйте, – Дана мило улыбнулась грозной сотруднице кинотеатра и протянула свою визитную карточку. – Я пришла не смотреть фильм. Я адвокат и занимаюсь делом об убийстве, которое произошло в вашем кинотеатре двое суток назад.

– Делом об убийстве? – Женщина взяла карточку и прочла вслух все тем же грозным тоном: – Дана Шварц.

– Именно так. – Дана продолжала улыбаться. – Вам ведь известно, что в вашем кинотеатре произошло убийство?

– И что вам угодно, госпожа Шварц? – Женщина не ответила на вопрос, но тон ее немного смягчился. Ее явно интересовало все, что связано с убийством.

– Простите, с кем я имею честь… – начала Дана.

– Меня зовут Клара Дворкин. Я работаю здесь билетером. И конечно, я знаю об убийстве в зале номер три.

Ужасное происшествие в кинотеатре чрезвычайно взволновало Клару. Всю ночь после убийства она не спала, а весь следующий день провела в размышлениях о судьбах мира, в котором происходят такие ужасные происшествия. Конечно, то, что случилось в их кинотеатре, всего лишь трагический эпизод, отдельный случай, но он характеризует ситуацию в мире и общее падение нравов человечества. Нет, раньше тоже были убийцы. Но они творили свои черные дела не так нагло и открыто. Они поджидали свои жертвы в темных переулках, в лесах и пещерах, в каких-нибудь подворотнях и притонах. Но чтобы вот так… Посредине сеанса! Прямо в зале кинотеатра! Да еще и во время демонстрации фильма великого Рикафена! Куда катится мир? Клара задавала этот вопрос сама себе, ворочаясь под одеялом. Ответа на вопрос не было, и ей оставалось лишь тяжело вздыхать, качать головой и прижимать ладони к горящим щекам.

Действия полиции тоже не удовлетворили Клару. Следователи подошли к трагедии в зале кинотеатра как к обычному рядовому убийству. Они беседовали со зрителями, заставляли их отмечать на плане зала места, которые они занимали во время сеанса, снимали отпечатки пальцев, измеряли расстояние от кресла убитого парня до ближайших рядов. Казалось, их совершенно не волнует чудовищность замысла негодяя, готового смешать такие несовместимые понятия, как убийство и великое искусство Герберта Рикафена.

Появление в кинотеатре Даны она восприняла настороженно. Кто эта милая с виду дама? Очередная пустышка или интеллигентный человек, готовый спасать этот мир от падения в пропасть? Взгляд Даны внушал ей осторожный оптимизм, но Клара решила не торопиться и запустить в стан врага разведчика.

– Убийство произошло во время демонстрации фильма Рикафена «Прекрасная дама мистера Крауна». Вы знакомы с творчеством этого режиссера?

Вызов в голосе Клары Дворкин сразу дал понять Дане, что она имеет дело с фанатом фильмов Рикафена. «Отлично, – решила она. – Общий язык и полное взаимопонимание мне гарантированы».

– Знакома ли я с его творчеством? С творчеством Рикафена? Как вам сказать?

Дана говорила медленно, делая паузы между словами, будто заманивала собеседницу в ловушку. И Клара угодила в эту ловушку с размаха. Когда она решила, что ни с каким творчеством Рикафена эта адвокатесса не знакома, а значит, не может быть отнесена к сонму людей понимающих, интеллигентных и способных спасти мир, когда на ее лице появилась презрительная усмешка, а с губ было готов сорваться нечто обидное, Дана выпалила:

– Разве кто-то может сказать, что он знаком с творчеством Герберта Рикафена? Разве кто-то способен постичь гения? К его творчеству можно лишь прикоснуться, ощутив счастье от этого легкого касания.

Дана говорила и наблюдала, как вытягивается от удивления лицо Клары, как презрительная гримаса меняется на выражение восторга, губы растягиваются в счастливую улыбку, глаза раскрываются во всю ширину, испуская волны блаженства и любви. Она не произнесла ни слова, а Дана пустила в прорыв тяжелые танки:

– Посмотрите «Землян»! Кто-то понимает до конца великий замысел этой картины? А кто объяснит мне всю глубину «Судного дня»? А кто ответит на вопрос, правильно ли поступила Роберта из «Глубины ночи», разрушив хрупкое счастье своего любимого Пауля и его любовницы Марты? Да тот же мистер Краун! Стоило ли бежать из Восточного Берлина, чтобы потом стремиться вернуться к женщине, которую он видел всего пять минут? Стоило ли ради того, чтобы воссоединиться с ней, предавать идеалы и становиться агентом спецслужб врага? Да, он увидел ее, он взял ее за руку, он прикоснулся губами к ее губам. Но, узнав о его предательстве, она отказалась от него. Это же крах! Крах всего, всей жизненной концепции! Как после этого жить? Скажите мне.

На Клару Дворкин было страшно смотреть. Казалось, она готова упасть перед Даной ниц и начать немедленно целовать каблучки ее элегантных лодочек. Глаза Клары сверкали как бриллианты, выражая небывалое, неимоверное счастье. Ее подрагивающие руки, устремленный к Дане подбородок, изогнутый позвоночник и раздувающиеся ноздри словно действовали в едином порыве и кричали хором: «Этого не может быть! Такого просто не бывает! Чем я заслужила счастье общения с такой собеседницей?!»

Пока Дана произносила свой монолог, Клара часто-часто кивала, выражая полное согласие с каждым ее словом. Когда Дана замолчала, она проговорила с замиранием сердца:

– Чем я могу быть вам полезна, моя госпожа?

Дана благосклонно улыбнулась.

– Вы могли бы представить меня вашим сослуживцам, которые работали в день этого убийства. Я бы хотела поговорить с ними.

Лицо Клары просияло, вероятно от сознания того, что она продолжит общение с этой великой почитательницей творчества Рикафена.

– Я работала в день этого убийства, – Клара перешла на заговорщицкий шепот. – Более того, я была в зале в момент выстрела. – Клара вдруг вспомнила, что имеет дело с представителем закона, и добавила: – Но я уже все рассказала полиции.

– Клара! – развивая достигнутый успех, Дана заговорила голосом лисички, приглашающей Колобка сесть на свой носик. – При чем тут полиция? Просто расскажите мне обо всем, что происходило в то утро.

– Конечно! – согласилась Клара. – Давайте присядем, и я вам все расскажу.

Они сели за столик в пустом буфете. Дана заказала кофе с пирожными и придвинулась ближе к собеседнице, чтобы не пропустить ни слова.

– Это был самый обычный сеанс, – начала Клара, помешивая ложечкой в чашке. – Дневной. Фильм начинался в четырнадцать тридцать. Но народу было очень мало. Всего человек двадцать. Хотя фильм…

В глазах Клары появилась безнадежная тоска. Дана поспешила поддержать терзания собеседницы.

– Ужасно! – констатировала она. – Это просто ужасно, когда на фильмах Рикафена пустые залы…

Она махнула рукой, словно вынося приговор миру, неспособному постичь гения.

– Да-да-да, – закивала Клара. – Но мне так захотелось посмотреть фильм еще раз. Хотя бы первые кадры. И я вошла в зал и села в первом ряду.

– В каком зале шел фильм? – спросила Дана.

– В зале номер три на первом этаже. Сразу после… – Клара запнулась, но тут же продолжила: – убийства полиция опечатала зал, но вчера уже открыла и дала разрешение использовать. Сегодня вечером там пройдет первый сеанс. После того как поработают уборщицы. Там все надо как следует почистить. Ну, вы понимаете?!

– Конечно, – кивнула Дана. – И что же там произошло?

– Сначала все было нормально. Прошла реклама, начался фильм. И вдруг выстрел.

– Вы сразу поняли, что это выстрел?

– Да. Звук был очень громкий. И запахло порохом.

– И что случилось дальше?

– На мгновение установилась тишина. А потом все закричали.

– Что закричали?

– «Это выстрел!», «Кто стрелял?», «Теракт! Включите свет!», «Остановите фильм!»

– И фильм остановили?

– Нет. Наш механик не понял, что произошло. Он потом рассказал, что слышал хлопок, но не понял, что это выстрел. И потому не остановил фильм. Но я сразу поняла, что это был выстрел, и включила свет.

– Вы?

– Конечно, я. Ведь только я знала, где находится выключатель. И когда зажегся свет, мы увидели этого убитого парня.

– Где он сидел? – спросила Дана.

– Он сидел в последнем ряду. В проходе. Это было так страшно. Он сполз почти до земли. Его голова лежала на плече, бейсболка валялась рядом с креслом. – Клара попыталась изобразить позу застреленного человека, и Дана едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. – Пиджак был расстегнут, и на груди кровавое пятно. Тут все опять закричали: «Врача! Есть тут врач?!» Один мужчина, он сидел где-то сзади, ряду в девятнадцатом, может быть в двадцатом, сказал, что он врач. Он подошел к этому парню и попытался нащупать пульс. И сразу сказал, что парень мертв. Тогда я попросила вторую билетершу Лизу Зальцман срочно вызвать директора. И запереть все двери в фойе, чтобы никто не вышел из кинотеатра до приезда полиции.

– Зачем?

– Я же понимала, что убийца – один из тех, кто был в зале. И не хотела, чтобы он просто тихо ушел из кинотеатра.

– Вы молодец, Клара! Вы просто молодец! А кто вызвал полицию? Директор?

– Не знаю точно. Директор. Или, может быть, Лиза. – Довольная похвалой, Клара зарделась. – Они приехали довольно быстро. Переписали данные всех зрителей и попросили отметить места, которые они занимали. Потом молодой человек с погонами лейтенанта со всеми побеседовал.

– Со всеми? – ужаснулась Дана. – Это, наверное, заняло много времени.

– Конечно! – Клара энергично кивнула. – Зрители из этого зала просидели в кинотеатре не менее трех часов. Но никто не роптал. Все были потрясены этим убийством и понимали, что надо дать полиции возможность делать свое дело. По указанию нашего директора им всем сделали в буфете бутерброды и подали кофе.

– Клара. – Дана доверительно положила ладонь на руку женщины. – Не припомните ли вы чего-нибудь необычного, что произошло во время сеанса? Или, может быть, до сеанса?

– Необычного? – Клара выпятила нижнюю губу и нахмурила брови, демонстрируя крайнюю степень удивления. – Нет, ничего необычного я не заметила. Ну, вот перед сеансом человек упал.

– Как упал? – оживилась Дана. – Какой человек?

– Этот самый доктор.

– Который сидел сзади? В девятнадцатом или двадцатом ряду? – уточнила Дана.

– Да. Он вошел в зал, когда свет уже был погашен. С попкорном и стаканом кока-колы. За что-то зацепился и упал. У самой двери.

– А попкорн? – Дана подняла голову.

– Рассыпал. – Клара махнула рукой. – И кока-колу разлил. Он был очень огорчен. Просил дать ему швабру, чтобы все исправить. Но я отправила его на место и все собрала сама.

– То есть он не очень пострадал?

– Не очень, – согласилась Клара. – Посидел на полу, покряхтел, потер колени и пошел на место. Вот, пожалуй, и все.

Клара подняла глаза на Дану. В ее взгляде читалось сожаление, что она так мало помогла этой удивительной женщине, единомышленнице и соратнице в борьбе за выживание человечества. Дана молча смотрела вдаль. Печаль и разочарование в ее глазах заставили Клару прокручивать в голове еще и еще раз все происходившее в зале.

– Погодите! – воскликнула она. – Было еще кое-что. Хотя не знаю, какое это имеет отношение к убийству.

– Что?! – вскинулась Дана.

– В зале был инвалид в коляске и молодой человек, который его сопровождал. Как только начался фильм, этот инвалид разволновался и начал что-то кричать. Что-то вроде: «Плохой фильм! Стреляют!» и «Увези меня домой!». Сначала все молчали. Вы же понимаете, что за публика приходит на фильмы Рикафена. – Клара снисходительно улыбнулась. – Интеллигенция. Но потом… Люди начали оборачиваться. Кто-то попросил вывезти инвалида из зала. Молодой человек попытался уговорить инвалида успокоиться, но тот ни в какую. Продолжал что-то выкрикивать, громко говорил. Зрители возмущались. Молодой человек вскочил, извинился и вывез его из зала. Я помогла ему дверь открыть.

Дана откинулась на спинку стула, пытаясь понять, насколько важна для нее эта информация.

– Но это было до выстрела, – добавила Клара, вероятно почувствовав ход мыслей собеседницы.

Вероятно заметив сомнение во взгляде Даны, Клара добавила:

– Минуты за три до выстрела. Если не больше.

Дана кивнула, демонстрируя безграничное доверие собеседнице.

– Когда вы вышли из зала после выстрела, этих людей в фойе не было?

– Не было, – уверенно сказала Клара. – Они уже уехали. Но Лиза мне рассказала…

– Это ваша напарница? – уточнила Дана.

– Да, – кивнула Клара. – Так вот, по ее словам, этот инвалид продолжал и в фойе что-то кричать, размахивал руками и явно был не в себе. Он даже… – Клара понизила голос, сконфуженно втянула носом воздух и сказала: – Он даже обмочился.

– Обмочился? – удивилась Дана. – Откуда вы знаете?

– Когда я открыла дверь зала, я заметила, что с сиденья на пол течет тонкая струйка. И Лиза тоже заметила, что за коляской тянется след из капель. Потом она протерла пол в фойе. Вот и все. Больше ничего необычного.

Клара замолчала, не сводя глаз с Даны и пытаясь понять, какое впечатление ее рассказ произвел на эту замечательную даму.

– Спасибо вам, Клара, за помощь! – в голосе Даны звучали благодарность и признательность. – А можно мне осмотреть зал, в котором все это произошло? Честно говоря, хочется увидеть своими глазами.

Клара покачала головой.

– Такое разрешение может дать только наш директор. Пока нам запрещено заходить в зал. Даже уборщицы смогут там работать только после обеда.

– Но ведь полиция разрешила его использовать, – попыталась возразить Дана.

– Да. Но наш директор пока запретил открывать зал.

«Вот он, произвол маленького человека, – усмехнулась Дана. – Полиция разрешает открыть зал, а он, видите ли, запретил. Хочет показать себя значимым лицом, от которого многое зависит».

– Клара, – осторожно начала Дана, – не замолвите ли вы за меня словечко вашему директору?

Клара подняла глаза на Дану, несколько мгновений размышляла и заговорщицки кивнула.

– Замолвлю, – решительно сказала она и уже совсем доверительно добавила: – У меня с Хаимом хорошие отношения. Он вообще очень тонкий и понимающий человек. И, конечно, любит фильмы Рикафена. Я уверена, он вас внимательно выслушает. Поднимемся к нему. Его кабинет на втором этаже.

Клара совсем по-приятельски подхватила Дану под руку и потащила к широкой лестнице со ступенями из темного гранита. «Ого, подруга, – думала Дана, давая Кларе увлечь себя по ступеням вверх. – Да ты, кажется, влюблена в своего директора. И, судя по всему, это чувство у вас взаимное. Тем лучше. Значит, он не откажет в просьбе осмотреть зал».

* * *

Директор кинотеатра Хаим Гросс действительно оказался человеком «понимающим». Он внимательно осмотрел адвокатское удостоверение Даны и переглянулся с Кларой.

– Если есть необходимость, в Следственном управлении подтвердят мои полномочия, – сказала Дана, имея в виду звонок Габриэлю, который она сделает при необходимости. Но Хаим Гросс оказался человеком, способным принимать самостоятельные решения.

– Думаю, в этом нет необходимости, – сказал он, возвращая Дане удостоверение. – Полиция разрешила использовать зал, значит, нет никаких причин не дать вам его осмотреть. В конце концов, все мы заинтересованы в том, чтобы убийца, совершивший такую мерзость в нашем кинотеатре, был как можно скорее пойман.

Он переглянулся с Кларой, и по выражению его глаз Дана поняла, что не ошиблась в своих предположениях в части отношений этих немолодых людей.

– Благодарю вас, господин Гросс, – склонила голову Дана. – И позвольте обратиться к вам с еще одной просьбой. Могу ли я посмотреть записи с ваших камер наблюдения, установленных в фойе? Тех, что сделаны в день убийства.

Директор еще раз переглянулся с Кларой и развел руками.

– Увы, нет.

Дана не успела удивиться, как Гросс продолжил:

– Все записи с камер наблюдения, сделанные в этот день, забрала полиция.

– Простите, господин Гросс, но полиция, вероятно, забрала записи, сделанные после убийства. А мне нужны записи, сделанные до убийства.

Директор развел руками еще раз. Теперь это движение он сопроводил долгим и тяжелым вздохом.

– Увы, госпожа Шварц, но полиция забрала все записи со всех наших камер наблюдения на первом этаже, сделанные в этот день. Так что в этом вопросе я помочь вам не смогу.

– Понимаю, – улыбнулась Дана. – За этим я обращусь в полицию. А сейчас, если позволите, я бы хотела осмотреть зал.

– Конечно! – Хаим Гросс взглянул на Клару. – Вы проводите нашу гостью, госпожа Дворкин? Ключ от зала возьмите у Ави. Я ему сейчас позвоню.

Дана поблагодарила директора кинотеатра и в сопровождении готовой ради нее на все Клары Дворкин пошла к выходу.

Глава 8

Дана вошла в кабинет Габриэля и осторожно закрыла за собой дверь. Габриэль сидел за столом, утвердив на нем локти и уперев подбородок в сжатые кулаки, и с интересом смотрел на нее.

– Здравствуй, бывшая жена!

– Здравствуй, бывший муж! – в тон ему ответила Дана.

К Габриэлю она поехала прямо из кинотеатра, хотя собиралась домой готовить ужин. Вечером должны прийти родители. Этот визит Дана рассматривала как важный, так как собиралась доказать им (а заодно и самой себе), что, несмотря на отсутствие в доме мужчины, она не «раскисла» и не «опустилась», а по-прежнему крепко держит в руках вожжи управления домом и готовит ужины не хуже прежних.

Но то, что она услышала от Клары Дворкин, заставило Дану изменить планы. Никаких особых подозрений у нее не было, а только странное, крайне туманное и трудно объяснимое ощущение, что она поймала кончик ниточки, которая может привести ее к цели.

Габриэль вылез из-за стола, чмокнул бывшую супругу в щеку и проводил к креслу за большим столом для совещаний.

– Выпьешь кофе?

Дана кивнула. Габриэль нажал кнопку переговорного устройства. Заглянувшая в кабинет секретарша Веред все поняла без слов.

– Два кофе. Крепких. Один – с лимоном, – сказала она, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Дана одарила ее благодарной улыбкой, и Веред вышла. Габриэль внимательно взглянул на Дану, и от него не укрылись пятна, алевшие на ее щеках. «Она чем-то возбуждена, – понял он. – Неужели накопала что-нибудь интересное?»

– Может, выпьешь что-нибудь покрепче? – спросил он, не сводя с Даны заботливого взгляда.

– Я за рулем, – отрезала Дана.

– О-о! – удивился Габриэль. – Раньше тебя это не останавливало и рюмочку коньяка ты себе позволяла. Что случилось?

– Раньше у меня был муж-полицейский. – Дана бросила на Габриэля лукавый взгляд. – В случае чего он бы меня вытащил. А теперь мужа-полицейского у меня нет. Приходится быть осторожной.

Габриэль серьезно и внимательно взглянул на бывшую жену. «Что это мы наделали? Как мы могли вот так просто разрушить все, что было нам дорого почти двадцать лет?» – мелькнуло у него в голове. Нет, прочь такие мысли. Они все сделали правильно. Периоды единения и взаимопонимания в их жизни становились все более короткими и все чаще сменялись периодами ожесточенных споров и громких скандалов, в которых каждый считал себя правой стороной. «Сегодняшнее единение – это всего лишь эпизод», – убеждал себя Габриэль, но какая-то заноза в душе мешала полностью принять это утверждение.

– Я тебя вытащу и сейчас, – улыбнулся Габриэль. – По старой памяти. Так выпьешь?

– Нет. – Дана провела ладонью по лицу, словно стирая улыбку. – Мне сейчас не до коньяка.

– Что случилось?

– Я была в кинотеатре… – начала Дана.

– В каком кинотеатре? – не понял Габриэль, но тут же сообразил. – А, в Cinemax. И что там?

– Рассказали кое-что интересное.

– Вот как. – Габриэль сложил руки перед собой на столе, словно прилежный первоклассник. – Мои следователи что-то упустили?

Дверь кабинета открылась, и Веред внесла поднос с двумя чашками и изящной сахарницей в виде фарфорового дворца.

– Я положила тебе два кружочка лимона, – сказала она Дане, выставляя перед ней чашку. – Тебе не помешает взбодриться.

– Спасибо, милая. – Дана ласково улыбнулась Веред, но тут же взволнованно спросила: – Я так плохо выгляжу?

– Ты выглядишь хорошо, как всегда, – ответила Веред, передавая чашку Габриэлю. – Но были времена, когда ты выглядела лучше. По-моему, ты устала.

Веред вышла из кабинета, помахивая подносом. Дана отпила кофе из чашки. «Я действительно устала, – подумала она. – Но не от работы». От чего же она устала? От мыслей, как строить свою жизнь дальше, не оставляющих ее последние два месяца? От чувства вины перед Алиной? От массы хлопот по дому, обрушившихся на нее после переезда Габриэля? Ничего. Она разберется. Закончит это дело и начнет жить. Отдыхать. Развлекаться. Опять пойдет в бридж-клуб и найдет там себе нового партнера. Ничего.

– Так что ты выяснила в кинотеатре? – напомнил Габриэль.

– Да, да. – Дана сделала глоток из чашки. – В зале кроме двух десятков зрителей находились два человека, которые вышли непосредственно перед убийством. Один из них инвалид в коляске. Другой – его сопровождающий. Молодой парень.

– Я знаю об этом. – Габриэль довольно равнодушно пожал плечами. – Об этих людях упомянули девяносто процентов зрителей. Видимо, крики этого безумного инвалида произвели на них неизгладимое впечатление.

Габриэль взглянул на Дану, но та не произнесла ни слова, будто размышляла над тем, что услышала.

– Что в этом особенного? – продолжил Габриэль. – Молодой парень, ухаживающий за явно неадекватным инвалидом, решил сходить в кино со своим подопечным. Я могу его понять. Молодому человеку, вероятно, надоело каждодневное бесцельное шатание по скверам и паркам. Вот и решил совместить работу и развлечение. Но не вышло. Фильм Рикафена явно оказался слишком тяжелым испытанием для инвалида.

Габриэль улыбнулся и взглянул на Дану. Как она отреагирует. Дана подняла глаза и неожиданно кивнула.

– Да, – согласилась она. – Фильм оказался тяжелым испытанием. А инвалид действительно неадекватным. Он даже обмочился от страха.

– Обмочился?

– Мне рассказала билетерша из кинотеатра. Когда его вывозили из зала, с сиденья коляски на пол капало. И в зале, и в фойе.

Габриэль нахмурился. Этих данных не было в протоколах допросов. Он подумал, что надо бы указать лейтенанту Канцу на такую оплошность. Конечно, печальный факт того, что инвалид обмочился, не влияет на ход расследования. Но ведь так можно упустить и что-то более существенное.

Свое смущение Габриэль решил замаскировать нарочитым весельем.

– Представляю, как парень проклинал этого инвалида, когда вез его к выходу. – Он улыбнулся. – Пропали его семьдесят шекелей. За два билета.

Дана никак не отреагировала и на эту остроту. Но вдруг резко развернулась к Габриэлю.

– Габи, найди мне этих людей.

От неожиданности Габриэль вздрогнул.

– Каких людей? Инвалида и его сопровождающего? Зачем они тебе? Ни того, ни другого не было в зале в момент выстрела. В чем ты их подозреваешь?

– Ни в чем. – Дана капризно дернула плечиком. – Мне не в чем их подозревать. И ты прав, их не было в зале в момент выстрела. Но я хочу с ними поговорить.

– Где же я их найду? – растерялся Габриэль. – Они вышли из кинотеатра до выстрела, значит, их имена и адреса никто не зафиксировал. Документов при покупке билетов у них никто не спрашивал. Это все-таки не билеты на самолет.

– Твои ребята изъяли диски с записями камер наружного наблюдения, – сказала Дана. – Они наверняка смотрели только то, что произошло после убийства. Я бы хотела посмотреть то, что происходило до выстрела.

Габриэль взглянул на Дану и покачал головой.

– Ты хочешь подвести меня под трибунал?

– О чем ты говоришь?! – возмутилась Дана.

– Я не имею права показывать тебе кадры изъятой пленки. Это все-таки вещественное доказательство, а ты не член следственной группы.

– Если бы я хотела подвести тебя под трибунал, я бы придумала что-нибудь получше, – проворчала Дана и призывно-ласково взглянула на Габриэля. – Конечно, ты не можешь показать мне эти кадры. Но ведь ты сам можешь их посмотреть? Конечно, можешь. И найти момент, когда этого инвалида вывозят из зала, тоже можешь. А потом рассказать мне.

– Рас-ска-зать? – Габриэль выговорил это слово по слогам. – И тебя удовлетворит мой рассказ?

Габриэль улыбнулся, словно говоря: «Дорогая, не делай из меня идиота».

– Ну… – замялась Дана. – Я ведь не обязана сидеть как прибитая к стулу, пока ты будешь смотреть. Я ведь могу подойти к бывшему мужу, встать за его спиной… И случайно взглянуть на экран его компьютера. Это же не преступление, за которое отправляют под трибунал?

– Преступление, – отрезал Габриэль. – Стоять за спиной можно только у действующего мужа. На бывшего это не распространяется.

– Габи, прекрати свои провокации, – капризно пропела Дана и добавила совершенно другим, серьезным тоном: – В конце концов, ты не меньше меня заинтересован в скорейшем раскрытии этого дела.

– Заинтересован, – согласился Габриэль. – Еще как. Русские давят на МИД, требуют результат. МИД давит на мое начальство, а мое начальство – на меня. Но, боюсь, твои идеи не приближают нас к раскрытию. По-моему, ты идешь за призраком.

– Может быть, – сухо отчеканила Дана. – Но я должна быть уверена в том, что инвалид и его сопровождающий – это призрак и ложный след.

«Что за человек?! – мысленно возмутилась Дана. – Минутное ведь дело. Посмотреть записи. Нет, он будет спорить, доказывать свою правоту, ссылаться на законы и дурацкие правила. При этом он потеряет гораздо больше времени. А все только для того, чтобы показать, что я полная дура. Правильно я сделала, что сбежала от него».

Габриэль заметил перемену настроения Даны и нахмурился. Вот всегда она так. Чуть что не по ней, сразу срывается. Только одно мнение верное – это ее.

– Хорошо, – сухо сказал Габриэль. – Я посмотрю эти записи. А ты постоишь за моей спиной.

Он снял трубку с одного из аппаратов, набрал короткий номер и сказал еле слышно несколько слов, выслушал ответ, сказал еще что-то, повесил трубку и взялся за мышку компьютера.

Дана одним глотком допила остывший кофе. Габриэль продолжал возиться с мышкой. Наконец он сказал, не отводя глаз от экрана:

– Есть. Все записи у меня. Сейчас я найду момент, который тебя интересует.

Он сосредоточенно щелкал мышкой еще несколько секунд и наконец оторвал взгляд от экрана.

– Вот они.

Дана зашла за спину Габриэля и положила руку ему на плечо. На мгновение Габриэль прижал щеку к ее руке и тут же выпрямился. Щелкнул мышкой. На экране появилось фойе кинотеатра, снятое сверху черно-белой камерой. Открылась дверь зала, и из нее выехала инвалидная коляска. Сидевший в ней человек активно размахивал руками и что-то говорил.

– А звука нет? – поинтересовалась Дана.

– Нет, – Габриэль покачал головой и опять коснулся щекой ее руки. – Эти камеры не пишут звук.

Вез инвалидную коляску человек в спортивном костюме. Его лицо, как и лицо инвалида, было прикрыто козырьком бейсболки. Не поднимая головы, молодой человек покатил коляску к выходу. Коляска катилась неровно, одно из ее колес явно имело дефект, и коляска ощутимо кренилась в сторону. Молодой человек докатил коляску до двери и толкнул ее. Но дверь не поддалась. Молодой человек закрутил головой, а инвалид замахал руками еще активнее. В кадр вошла молодая женщина. «Вторая билетерша, о которой говорила Клара», – сообразила Дана. Женщина вставила ключ в замочную скважину и распахнула дверь. Молодой человек вывез коляску за дверь и исчез из поля зрения камеры. Щелчком мышки Габриэль остановил изображение.

– Ну и что? – он повернулся к Дане, и их губы почти встретились. Она вздрогнула и поспешно вернулась за стол.

– Тебе не показалось, что эти два человека старательно прятали лица от камер? – спросила она.

Габриэль покачал головой.

– Не показалось. Просто они оба в бейсболках и лиц, разумеется, не видно за большими козырьками.

– Ни один, ни другой ни разу не подняли головы. Весь путь от двери зала до двери фойе они проделали, опустив лица в пол.

– А ты часто поднимаешь голову вверх? – усмехнулся Габриэль. – А я? Мы сидим в кабинете и беседуем уже почти полчаса. За все время беседы ни ты, ни я ни разу не подняли голову к потолку. Будь на нас бейсболки с большим козырьком, нас могли бы обвинить, что мы прячем лица от камер.

– Ты прав. – Дана закусила губу. – Но мне показалось, что в действиях и движениях этого парня есть что-то неестественное. Да и инвалид был как-то очень возбужден. Он слишком активно размахивал руками и крутил головой.

– Тебе не угодишь, дорогая, – улыбнулся Габриэль. – Парень шел, опустив голову к земле. Он прячет лицо от камеры. Инвалид, напротив, размахивает руками и крутит головой. Он слишком возбужден. По-моему, ты подтасовываешь факты под свое видение ситуации.

Дана подняла на бывшего супруга благодарный взгляд. Из них двоих именно Габриэль всегда олицетворял благоразумие и здравый смысл.

– Может быть, ты прав, – согласилась Дана. – Конечно, я несправедлива. Возможно, ни инвалид, ни его сопровождающий не имеют отношения к этому убийству, но…

Дана замолчала, потому что ей в голову пришла неожиданная мысль.

– Что? – спросил Габриэль, привыкший к переменам настроения бывшей супруги. – Что пришло тебе в голову?

– Габи. – Дана старалась говорить спокойно и рассудительно. – Когда молодой человек вез коляску от зала к выходу, камера снимала его со спины. То есть камера установлена над входом в зал. Так?

– Так, – кивнул Габриэль, не очень понимая, к чему клонит Дана.

– Значит, когда молодой человек вошел в кинотеатр и вез коляску к залу, камера должна была снимать его в лицо, – торжествующим тоном закончила Дана. – Можешь найти мне эти кадры?

– Конечно, – Габриэль вновь взялся за мышку. – У меня же запись целого дня.

Поиск занял всего несколько минут. Все это время Дана сидела молча, не сводя глаз с бывшего мужа. «Хорошо, что у меня есть Габриэль, – вдруг подумала она, – что бы я делала, если бы не он? Где бы искала улики? Куда бы пошла? К кому бросилась? Все-таки он хороший. Мог ведь мне отказать, а нет. Сам сидит, ищет».

– Есть, – Габриэль наконец поднял глаза, заметил взгляд Даны и смутился. – Иди сюда.

Дана зашла Габриэлю за спину и обняла его за шею. На экране компьютера открылась дверь кинотеатра, и мимо Клары Дворкин проехала эта самая коляска. Сидящий в ней инвалид смотрел в пол. Молодой человек, сопровождавший коляску, остановился с билетами в руках, но Клара что-то объясняла стоящему около нее зрителю. Парень с коляской сделал еще шаг, и Клара наконец его заметила. Взяла билеты, оторвала полоски контроля. Опустив голову, парень покатил коляску к залу и исчез за его широкой дверью.

– Лиц не видно, – простонала Дана. – А в зале камер, конечно, нет.

– Нет. – Габриэль отставил в сторону мышку. – В зале нет смысла снимать. Темно.

– Габи, они прячут лица от камеры, – решительно заявила Дана. – Неужели ты этого не видишь?

– Может быть, дорогая, может быть, – задумчиво проговорил Габриэль, отмотал видео назад и запустил сначала. – А может быть, это просто совпадение. Инвалид дремлет. А парень… Он не скрывается. Идет и смотрит на инвалида. Может, он просто старательный работник, который беспокоится о своем подопечном. А вот он взглянул в сторону. Увидела? Ты предвзято относишься к ним, вот тебе и кажется, что они прячут лица. Главное другое. Ни инвалида, ни его сопровождающего не было в зале кинотеатра во время выстрела. Ты помнишь об этом?

– Помню, – с тоской в голосе сказала Дана.

– В чем ты подозреваешь этих людей?

– Я же сказала, я их ни в чем не подозреваю. Просто их действия неадекватны, вот я и хочу понять почему.

Дана выдержала паузу и сказала:

– Ну, например, они могут быть заказчиками этого убийства. Которые пришли в зал проверить, все ли готово к исполнению замысла. И они специально вышли из зала до выстрела. Чтобы снять с себя любые подозрения. Возможный вариант?

Габриэль продолжал вглядываться в экран.

– Возможный, – произнес он, продолжая энергично двигать мышку. – Что-то, кажется, есть. А если укрупнить…

– Что? – Дана с надеждой вскинула голову.

– Когда этот молодой человек протягивает билеты, он чуть приподнимает голову и можно разобрать его подбородок и нос. Я поговорю с нашими спецами, пусть поколдуют. Может быть, удастся восстановить изображение лица этого человека.

– Неужели это возможно? – в голосе Даны звучала надежда.

– Адина часто творит чудеса, – улыбнулся Габриэль, отрываясь от компьютера. – Но пойми, дорогая, даже если мы докажем, что они заказчики этого убийства и пришли посмотреть, все ли идет по плану, то нам все равно надо найти исполнителя. А исполнителем может быть либо слесарь завода пищевых добавок с вероятностью в двадцать процентов, либо твой профессор Пастер с восьмидесятипроцентной вероятностью, как бы тебе ни было неприятно это признавать.

– Понимаю. – Дана вздохнула. – Но ты все-таки поговори с Адиной. Пусть поколдует.

– Конечно. Я же тебе обещал. – Габриэль улыбнулся. – Есть еще заказы?

Дана тяжело вздохнула и потупила глазки, словно хотела сказать, что понимает всю нелепость своих претензий на его рабочее время, но…

– Есть, – сказала она кротким голосом монастырской послушницы. – Ты вчера обещал мне адреса всех зрителей, которые были в зале.

Габриэль откинулся на спинку кресла.

– Обещал, – согласился он. – Значит, ты их получишь.

Он зашуршал бумагами, лежащими на его столе, извлек два листа и протянул Дане.

– Сделаешь мне копию? – спросила она.

– Нет. До предъявления обвинения твоему подзащитному передавать тебе документы следствия не имею права. Перепиши адреса.

– Вот еще! – обиделась Дана. – Стану я их переписывать.

Она достала мобильный телефон, навела глазок камеры на листы бумаги и нажала кнопку. Телефон издал характерный щелчок.

– Вот и все! – заявила Дана. – Слава богу, новые технологии позволяют обойтись без переписывания.

– Вообще-то, фотографировать служебные документы в кабинете заместителя начальника Следственного управления Иерусалимского округа полиции называется «шпионаж», – сдерживая улыбку, заявил Габриэль.

– Ты всегда был формалистом, цепляющимся за нелепые определения и устаревшие понятия, – заявила Дана, пряча телефон в сумочку. – Тебе соблюдение правил дороже результата. Потому что ты перестраховщик.

Габриэль вздохнул.

– Мало того что ты вьешь из меня веревки, ты еще подводишь под это теоретическую базу.

– Да, – просто согласилась Дана. – Но я делаю это во имя правосудия.

– Будем считать так, – улыбнулся Габриэль.

«Почему я все это терплю?» – мелькнула в его голове крамольная мысль. В конце концов, они развелись. Сделали это официально и обдуманно. На вопрос судьи, хотят ли они развестись, каждый из них ответил твердым «да». Что теперь их связывает? Ни общего дома, ни общих жизненных устоев, ни интересов. Только Алина. Дочери скоро восемнадцать, у нее начинается своя жизнь, она стремится уйти из-под их опеки. И, конечно, уйдет. Как только поступит в университет. Значит, и они с Даной должны стать чужими людьми. Но получится ли это у них? Не встречаться и не созваниваться, не решать какие-то проблемы, связанные с общими делами. Есть ли у них общие дела? Следственное управление Иерусалимского округа полиции предъявляет ежедневно десятки обвинительных заключений. И у каждого обвиняемого есть адвокат. Но эти адвокаты не являются в кабинет полковника Лейна, не фотографируют документы и не просматривают видеозаписи, стоя за его спиной. Не обнимают его за шею, в конце концов. Может ли он положить этому конец? Может, конечно. Полковник Габриэль Лейн решительный человек, а Дана обидчива. Стоит ему лишь намекнуть, что ее присутствие в его кабинете нежелательно, и нога Даны больше не переступит его порог. Но хочет ли он этого? Никогда не видеть ее и никогда не разговаривать. Да, ему не придется выполнять ее безумные просьбы. Но она ведь просит не для себя. Она действительно хочет установить истину. Почему же такие просьбы должны тяготить его? Они и не тяготят. Как и ее присутствие в его кабинете. Ему даже приятно, что они сохранили хорошие отношения, не стали врагами после развода. И когда она обнимает его за шею, ему приятно. Нет, он не станет ничего говорить. Ничего обидного, что может испортить их отношения. Конечно, он не перейдет грань, отделяющую пустяковую любезность адвокату от серьезного должностного преступления. Но Дана достаточно умна и опытна и не станет требовать от него такой жертвы.

– У меня к тебе есть еще одна просьба, – сказала Дана, скромно потупив глаза. – Ты говорил, что этот журналист приехал для встречи с русским бизнесменом? Кто этот бизнесмен? Я хотела бы с ним встретиться.

Габриэль покачал головой.

– Ничего не выйдет. Он не станет с тобой встречаться. Это миллионер, окруженный армией охранников и адвокатов. Серьезный бизнесмен, который предпочитает держаться как можно дальше от прессы и от любой известности. И в первую очередь от адвоката, защищающего человека, подозреваемого в убийстве журналиста, угрожавшего его благополучию.

– Что же делать? – Дана закусила губу. – Но все-таки дай мне его данные, и я попробую.

Габриэль молчал. Казалось, он прокручивал в голове какие-то варианты.

– Давай сделаем так, – сказал он, – один из моих офицеров, Эльдад Канц, тоже хочет встретиться с этим бизнесменом. Он, как и ты, уверен, что этот человек имеет отношение к убийству. Я санкционировал эту встречу, чтобы молодой следователь не считал, что старый ретроград режет на корню его инициативу. Эльдад должен назначать встречу с этим бизнесменом на ближайшие дни. Отказаться от встречи с офицером Следственного управления у того не получится. Я предлагаю тебе поехать на встречу вместе с Эльдадом.

– Я смогу задавать вопросы?

Габриэль поморщился.

– Было бы лучше, если бы ты просто молча слушала. А свои вопросы передала Эльдаду, чтобы он задал их вместо тебя.

Дана нетерпеливо дернула плечом.

– Хочешь, чтобы я поклялась молчать?

– Нет. – Габриэль усмехнулся. – Ты молчать не будешь. Я же тебя знаю.

– Я постараюсь, – пообещала Дана. – Как я могу связаться с твоим Эльдадом?

– Я дам ему номер твоего телефона. Он с тобой свяжется. Договорились?

– Конечно! – Дана поднялась с кресла, обошла стол и поцеловала Габриэля в лоб. – Спасибо тебе.

– Не за что. – Габриэль на мгновение удержал ее руку в своей. – Обращайся.

– Обращусь. – Дана ласково улыбнулась. – В самое ближайшее время. Можешь даже не сомневаться.

Глава 9

Когда Дана приехала домой, родители уже сидели в гостиной, а Алина наливала им кофе. Мама была в новом брючном костюме модного светло-зеленого оттенка с серой оторочкой на воротнике и манжетах. Серый и зеленый удивительно гармонировали с глазами и пепельными волосами Веры Борисовны. Дана сняла в прихожей плащ, скинула туфли и с удовольствием пошла по теплому и мягкому ковру, укрывавшему почти все пространство большой комнаты.

– Наконец ты явилась! – не поднимаясь с кресла, мама протянула обе руки Дане. – Пригласила родителей на ужин, а сама где-то гуляешь.

Эту фразу она произнесла по-русски. С дочерью и мужем Вера Борисовна предпочитала общаться на русском языке. Чтобы, как она говорила, «не связываться со всеми этими биньянами[42] и прочей ерундой». Приучить Алину к общению на русском языке ей не удалось. Внучка постоянно сбивалась на родной иврит и заявляла, что «никакой русский ей не нужен», чем приводила бабушку в состояние уныния.

– Вера! – строго произнес отец, бросая недовольный взгляд на жену. – Дана задержалась на работе.

– Я знаю, что она не гуляла, – огрызнулась мама. – Но сегодня могла бы уйти с работы и пораньше. Бедная Алиночка уже не знала, что с нами делать. Вот решила напоить нас кофе.

– Здравствуй, мама, – улыбнулась Дана, наклоняясь к матери и обнимая ее. – Я тоже рада тебя видеть. У тебя новый костюм? Тебе очень идет. Сейчас я приведу себя в порядок, и будем ужинать.

– Сядь и отдохни, – скомандовала мама, явно воодушевленная словами Даны о костюме. Она поднялась из кресла и кивнула Алине, переходя на иврит: – Пошли на кухню, поможешь мне готовить ужин.

– Не надо, мама, – сказала Дана, опускаясь на диван рядом с отцом. – У меня почти все готово. Сейчас передохну пару минут и все сделаю.

Но мама только махнула рукой и ушла на кухню, увлекая за собой Алину. Дана осталась с отцом.

– Как дела, папа?

– Нормально. – Отец обнял Дану и поцеловал в щеку. – Все думаю о своем будущем бизнесе. Ты слышала что-нибудь о бионических протезах с электронными датчиками?

– Нет. А что это такое?

По тому, как загорелись глаза отца, Дана поняла, что коротким объяснением ей не отделаться. И действительно, Генрих Шварц сел поудобнее, готовясь к долгому разговору.

– Бионические протезы, – он даже прикрыл глаза, словно беседа на эту тему доставляла ему непередаваемое удовольствие, – это совершенно выдающееся творение человеческих рук. Представь себе искусственную руку или ногу, снабженную датчиками с искусственным интеллектом. Представляешь! – Отец выдержал паузу, чтобы дать дочери возможность нарисовать в своем воображении это чудо современной технологии. – Эти руки и ноги действуют как реальные конечности. Они подключаются к нервной системе человека. – Отец округлил глаза и признался, понизив голос почти до шепота: – Такого даже я бы не придумал. Но эти протезы производят единичные предприятия. В основном в США. У нас всего один небольшой заводик в Ашдоде. Его владелец сказал, что они задыхаются от заказов.

– Кому это он сказал?

– Девятому каналу. В программе Пини Райхеля о новых технологиях было интервью с ним. Вот я и подумал: может, и мне заняться производством таких протезов? Или хотя бы их ремонтом. Что думаешь?

– Не знаю, папа, – сказала Дана, пытаясь оставаться строгой и делая вид, будто обдумывает идею отца. – Я ничего не слышала об этих протезах. Но там наверняка огромное количество всякой дорогой электроники, каких-то новых технологий. Всех этих чипов и микросхем.

– Конечно, – согласился отец. – Но это все-таки моя специальность. Все эти чипы и микросхемы.

– Это так. Но тебе придется покупать право на использование многих технологий. А это может вырасти в серьезные затраты.

– Я об этом не подумал, – смутился отец. По его лицу пробежала тучка. Неожиданное препятствие на пути к реализации идеи его явно огорчало. Но его решимость никуда не делась. – Я ведь не спешу, – заявил он. – К тому моменту, когда я буду готов начать производство, многое может измениться. В том числе и с правами на изобретения. Ты ведь поможешь мне с юридическими вопросами?

– Конечно, помогу. Когда придет время, можешь на меня рассчитывать, – бодро ответила Дана, понимая, что делать ей, скорее всего, ничего не придется и это начинание отца отправится в небытие, как и многие другие его начинания.

Живя в Советском Союзе, Генрих Шварц был скромным инженером и без особого блеска занимался проектированием сложных оптических систем на приборостроительном заводе в Ленинграде. Перебравшись за три года до развала Советского Союза в Израиль, он решил не жить, как большинство других новоприбывших, на «корзину абсорбции», а начать работать как можно скорее. Еще в Ленинграде он посещал подпольные курсы иврита и довольно прилично овладел языком. Сразу после приезда Генрих разослал в десятки компаний свое קורות חיים[43]. Одна из отправок сработала, и уже через месяц после переезда «уважаемый господин Шварц» был приглашен на собеседование в компанию «Рафаэль Инжениринг», где и начал работать в должности младшего инженера в отделе, занимающемся проектированием ракетных двигателей. Всего через несколько месяцев руководители огромной компании поняли, что в лице нового младшего инженера они получили курицу, несущую золотые яйца. В Генрихе Шварце проснулся рационализатор и изобретатель, который почему-то никак не желал проявлять себя на ленинградском заводе. Одно за другим Генрих выдавал изобретения и рационализаторские предложения и получал патенты, которые бережно складывал в верхний ящик письменного стола. Уже через три года его перевели в отдел, который занимался новым для того времени делом – проектировал беспилотные самолеты и катера. «Представляете, девочки! – говорил он за ужином жене и дочери, поднимая над столом руку с зажатой в ней вилкой. – Мы начнем выпускать самолеты, которым не нужен пилот. Вернее, пилот нужен, но он будет находиться не в самолете, а на земле. В уютном и безопасном помещении. Это революция, настоящая революция». Девятилетняя Дана еще не могла оценить важность этого революционного изменения. Жена Вера кивала и радовалась не столько будущим переменам в жизни человечества, сколько очередному повышению зарплаты супруга. К этому времени Генрих Шварц зарабатывал вполне прилично даже по израильским меркам. Это давало возможность Вере не работать и даже задуматься о рождении второго ребенка. Она привела этот план в исполнение в 1996 году, когда в возрасте 35 лет родила мальчика. Преодолев сопротивление супруга (мечтавшего назвать мальчика Яном), она назвала сына Борисом в честь своего покойного отца.

А Генрих Шварц продолжал свое победное восхождение по карьерной лестнице. В начале нового века он уже занимал пост начальника отдела. Тогда-то и появилось у него острое желание «прекратить работать на дядю» и открыть собственный бизнес. Почему у него возникло такое желание, не знал никто. Вера Борисовна подозревала, что виной всему ее родной племянник Миша, приехавший в Израиль с родителями через четыре года после них, и ставший в короткие сроки владельцем процветающей компании, и сколотивший к тому времени свой первый миллион. В какой-то момент Генрих заявил о готовности реализовать свои планы, но на пути его увольнения по собственному желанию каменой стеной встала Вера Борисовна, заявившая, что никогда не позволит супругу, сделавшему такую карьеру в огромной фирме, «совершить роковую глупость и уйти на вольные хлеба».

«Если бы ты тяжело работал, если бы ты выбивался из сил, если бы твоя работа была связана с унижением твоего человеческого достоинства, если бы ты был вынужден работать по ночам и без выходных, я бы первая заставила тебя написать заявление об уходе, – заявила она. – Но сейчас! Ты едешь на работу к девяти и возвращаешься в четыре, ты имеешь все социальные блага, от отпуска до пенсионных отчислений, ты пользуешься уважением коллег и начальства. И потому я говорю тебе: Нет, нет и нет! В конце концов, через двадцать лет ты выходишь на пенсию. Тебе будет 67, ты будешь еще молод и, дай бог, здоров. Вот тогда и займешься бизнесом».

Тогда Генрих уступил и заявления об уходе не написал, но слова жены о грядущем бизнес-успехе запали ему в душу. С тех пор он и начал планировать свой будущий бизнес, подбирая различные варианты производственной деятельности, которой он займется, когда наконец выйдет на пенсию и откроет свою компанию.

…Алина торжественно распахнула дверь из кухни, и Вера Борисовна завезла в гостиную столик на колесах, на нескольких этажах которого стояли блюда с яствами.

– Кушать подано! – торжественным голосом дворецкого королевского дворца сказала она. – Садитесь. Даночка приготовила нам твое любимое жаркое, – обратилась она к мужу и повернулась к Дане: – После развода у тебя, как я вижу, появилось свободное время?

Дана вспыхнула, будто усмотрела в словах матери нечто обидное.

– Мама! Что у тебя за привычка давить на больные места?

– Прости, пожалуйста, – Вера Борисовна первой села за стол, – я не знала, что развод – это твое больное место. Совсем недавно ты с таким упоением рассказывала о прелестях вольной жизни, что я было решила, что ты говоришь искренне.

Дана не отреагировала на эти слова мамы, а просто разложила по тарелкам салат.

– Вкусно, – оценила Алина.

– Твоя мама, когда хочет, даст фору всем поварам. – Вера Борисовна подняла глаза на дочь. – Так где же ты задержалась? Действительно на работе?

– Я была у Габриэля, – ответила Дана и промокнула губы салфеткой, чтобы скрыть лукавую улыбку. Это было ее маленькой местью за мамину реплику об искренности ее заявлений.

Как она и предполагала, мама завелась с пол-оборота.

– У Габриэля? У твоего бывшего мужа?

– У него, – скромно кивнула Дана и вновь поднесла салфетку к губам.

В голосе мамы зазвучали железные нотки домашнего тирана:

– Зачем?

– Вообще-то мы общаемся, мама. Мы разошлись из-за многих… – Дана помедлила, подбирая слово, – разногласий, но не стали врагами. У нас общая дочь, вообще-то.

Алина шумно двинулась на стуле и издала неопределенный звук, словно желая напомнить о том, что именно она и является этой «общей дочерью».

– Ты была у него дома? В Моца-Иллит? – судя по тону, мама вкладывала в этот вопрос особый подтекст.

– В Моца-Иллит я была вчера, – Дана улыбнулась и опустила голову, делая вид, будто полностью погружена в разрезание огурца.

Мама выпрямилась и застыла в позе египетского сфинкса.

– Я забирала из Моца-Иллит Алину, – поспешила пояснить Дана, и Вера Борисовна перевела дух. – А сегодня я была у него на работе. Я веду сложное дело, и Габи мне помогает.

Мама положила себе еще немного овощей. В ее голосе зазвучала вся доступная ей ирония.

– Габи?! – она метнула гневный взгляд на мужа, дескать, а ты почему молчишь, но Генрих Шварц невозмутимо расправлялся с салатом. – К чему тогда было разводиться, если вы так тесно общаетесь?

– Вера! – Генрих поднял голову и произнес имя жены строгим тоном. В определенные моменты он становился жестким и решительным. – Я полагаю, что это…

– Хорошо-хорошо. – Мама замахала руками и даже в шутку уколола папу вилкой. – Набросились на меня. Что я такого сказала? Я просто имела в виду, что при таких высоких отношениях, – мама сделала ударение на слове «высоких», – не надо было торопиться с разводом.

Заметив тень, пробежавшую по лицам мужа и дочери, Вера Борисовна попыталась превратить свои слова в шутку.

– Правда, милый. – Она кокетливо прильнула к Генриху. – Ты ведь никогда не хотел развестись со мной?

– Развэстись? – подобно герою анекдота, Генрих заговорил с грузинским акцентом. – Зарэзать – да. А развэстись? Нэт.

– Я была уверена, что ты ответишь именно так, – заявила Вера Борисовна и пояснила Алине: – Это дедушкин любимый анекдот. Еще со студенческой скамьи.

Вера Розенталь встретила своего Генриха в Ленинграде, куда приехала учиться на педагога английского и французского языков из родной Одессы. 11 ноября 1982 года ровно в 9 утра Вера, внесенная в списки деканата и строго предупрежденная об ответственности за неявку, пришла на траурный митинг по случаю смерти генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. «Общественно-политическое мероприятие» затянулось не на шутку. Один оратор сменял на трибуне другого. Все партийные и комсомольские лидеры города считали своим долгом сказать несколько теплых и проникновенных слов в память о «гениальном продолжателе дела великого Ленина». Через полтора часа Вера с ужасом почувствовала, что леденеет. Ее легкое пальто, подбитое ватином и считавшееся в южной Одессе «зимним», было совершенно беззащитно против ноябрьского ленинградского мороза. Покинуть митинг было невозможно. Дежурные с красными повязками на рукавах строго следили за «своими» студентами. Сначала Вера топала ногами, пыталась прыгать и бить себя по плечам и бокам, но под яростным взглядом декана смирилась, решив, подобно древним святым, молча принять все, что ей уготовано свыше, и моля только об одном – чтобы все обошлось простудой, гриппом, в крайнем случае воспалением легких, но без менингита, обморожения конечностей, сопровождаемого гангреной, и каких-либо других ужасов. В какой-то момент она осознала, что силы оставляют ее и сознание тихо уплывает куда-то в сторону. Вера пошатнулась и, конечно, упала бы, если бы не стоящий сбоку незнакомый черноволосый парень. Сначала он крепко подхватил ее за локоть и не позволил рухнуть, а потом вдруг резким движением разорвал пакет, который держал в руках, и извлек из него огромное пушистое одеяло неопределенного желто-коричневого цвета. Не говоря ни слова, парень закутал задубевшую Веру в теплую и мягкую шерсть. Размеров одеяла хватило на то, чтобы обернуть его два раза вокруг стройной фигурки Веры, да еще и накрыть голову так, что наружу торчал только нос. Вера молча наблюдала за этой процедурой, а когда попыталась что-то сказать, парень сделал ей знак, чтобы молчала.

– На нас и так смотрят, – шепнул он. – Потом поговорим.

Он обнял Веру за талию. Вроде только для того, чтобы не упало одеяло, но притиснул ее к себе явно крепче, чем требовалось. Она попробовала пискнуть, но парень вновь приложил палец в замшевой перчатке к губам.

– Не надо ничего говорить. Леонид Ильич умер. Мы должны скорбеть.

От такой наглости Вера потеряла дар речи. Тем более что в горле уже саднило и произнесение каждого слова давалось с трудом. Так, в обнимку, они и простояли еще час. Наконец последний оратор закончил пламенную речь, ведущий митинга попросил всех присутствующих застыть в минуте молчания, после чего митинг был объявлен закрытым. Молодой наглец разжал объятия, и одеяло чуть не свалилось с плеч Веры.

– Здравствуйте! – сказал молодой человек. – Меня зовут Генрих. Я учусь в политехническом институте на четвертом курсе. Одеяло я получил на почте по дороге на митинг. Его мне прислали родители из Баку. Я ответил на все вопросы?

Вера уже пришла в себя.

– Нет. Кто вам позволил заворачивать меня в одеяло и обнимать меня?

– Элементарное сострадание, – усмехнулся молодой человек. – Видели бы вы себя. Белая, дрожащая. А у меня одеяло под рукой. Да еще какое! Чистая верблюжья шерсть. Я же не зверь. А что касается объятий… – Парень помедлил. – Это да, это я дал маху. Теперь как честный человек я должен на вас жениться. Я готов. И делаю вам предложение. Выходите за меня замуж.

Вере сразу стало жарко в ее легком пальтишке.

– Вы смеетесь? Вы же даже не знаете, как меня зовут.

– А какое это имеет значение? – рассудительно произнес парень. – Я готов жениться на вас при любом имени.

– Даже если меня зовут… – Вера помедлила, подбирая имя посмешнее, – Клеопатра?

– Даже если Клеопатра, – после секундного колебания заявил парень. – Тогда я буду звать вас Клео. Или Пати. Как захотите.

С тех пор они не расставались. Зимой 1983 года накануне свадьбы Вера решила показать своего избранника маме, и они поехали в Одессу. Дождавшись, пока смущенный бурной встречей Генрих отправится в душевую, Роза Павловна увлекла дочь в спальню.

– Хороший парень, – констатировала она. – И где теперь таких делают?

Вера хотела что-то сказать, но мама не ждала ответа.

– Как его фамилия?

– Шварц.

– Это хорошо, – одобрила Роза Павловна и пояснила: – Фактиш эйдиш энгель[44]. А как зовут его родителей?

– Отца зовут Наум Шварц, а маму, – Вера покосилась на мать, предчувствуя бурю, – Фарида Гусейнова.

– Как? – От удивления Роза Павловна даже присела.

– Фарида Гусейнова, – повторила Вера и пояснила: – Она азербайджанка.

– Это я уже поняла. – Мама кивнула. – Я уже все поняла. Твоя мама не дура и еще не сошла с ума. Мы будем иметь мусульманскую свекровь. Ой вей из мир![45] Только этого мне не хватало!

– Чего тебе не хватало? – рассердилась Вера. – Его родители хорошие люди. Интеллигентные. Что ты причитаешь?

– Нет, ничего. Но мусульманская свекровь! – На лице Розы Павловны появилось выражение ужаса, будто дочь рассказала о знакомстве с самим дьяволом. – Ты не знаешь, что это такое. Забудь о работе и об образовании. Теперь ты будешь закутываться в платок и ни на секунду не выйдешь из кухни.

– Не говори глупостей, – вспылила Вера. – Его мама не закутывается ни в какой платок. Он показывал мне фотографии.

Но переубедить маму оказалось непросто.

– Мусульманская свекровь. Ты будешь жить с мусульманской свекровью. – Роза Павловна всплеснула руками, ударила себя обеими ладонями по лбу и подвела итог: – Какое счастье, что Боренька не дожил до этого дня.

Роза Павловна хотела сказать что-то еще, но на двери душевой щелкнула задвижка…

Впрочем, уже на следующий день Генрих Шварц подружился с будущей тещей, пленив ее не только кротостью, но и умением рассказывать анекдоты, до которых Роза Павловна была большой охотницей.

…Дана подала горячее и заметила, как отец украдкой кивнул матери, дескать, начинай.

– Мы заехали к вам, чтобы поговорить о дне рождения Алины, – начала Вера Борисовна. – Как мы будем его праздновать?

– Весело, – ответила Дана, переглянувшись с Алиной. – Что ты имеешь в виду, мама? До дня рождения еще почти месяц.

– Да, но мы обычно праздновали этот день у деда Габриэля. А где будем праздновать сейчас?

– Не знаю. – Дана разложила жаркое по тарелкам. – Ешьте, пока не остыло.

– Очень вкусно! – оценил отец, но мама не позволила «замылить тему».

– Девочке восемнадцать лет. – Она положила ладонь на руку Алины. – Это важная дата. И мы должны заранее подумать, где ее праздновать. Ведь надо будет пригласить много народу. Родственники, твои друзья и друзья Алинки.

– Моих друзей я соберу отдельно, – быстро отреагировала Алина.

– Хорошо. Но и без них будет много народа.

– Мама, – взмолилась Дана. – Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Я об этом не думала. Мы можем собраться там, где собирались всегда, – в Моца-Иллит, в доме у Хельмута.

Вера Борисовна откинулась на спинку стула и отложила вилку.

– Может быть, вы не развелись и ты нас разыгрываешь? Ты общаешься с Габриэлем, он помогает тебе в рабочих делах. Праздновать день рождения моей внучки мы будем в доме его деда. Этого Хельмута.

– А что Хельмут? – спросила Алина и добавила: – Он классный.

– Классный, классный, очень классный! Ты спроси у него, что он делал восемьдесят лет назад, и тогда…

– Вера! – перебил Герман.

– Что Вера? – мама не собиралась отступать. – Что ты «веркаешь»? Я просто хочу понять. Меня спросят наши родные, почему мы празднуем день рождения Алины в доме этого… – заметив укоризненный взгляд мужа, Вера кашлянула, – этого дедушки Габриэля. Что я должна им ответить?

– Что твоя дочь сохранила хорошие отношения со своим бывшим мужем, – спокойно посоветовала Дана. – А день рождения Алины – это общий праздник. И нашей семьи, и семьи Лейн. Поэтому мы празднуем его вместе. В доме Хельмута сделать это проще всего. Большая гостиная. Все поместятся за столом. Сад, куда можно выйти погулять и покурить. А если будет хорошая погода, то столы можно поставить в саду.

Дана положила ладонь на руки матери.

– Что тебя смущает, мама? Мои хорошие отношения с Габриэлем?

– Нет. – Вера промокнула губы большой салфеткой. – Просто я не очень понимаю, почему вы развелись. При таких отношениях. Только не произноси эту дурацкую фразу, что вы не сошлись характерами.

– Мы действительно не сошлись характерами, – рассмеялась Дана. – А совместные рабочие дела – это вовсе не совместная жизнь. Положить тебе еще жаркого?

– Нет, мне достаточно. – Вера сложила вилку и нож на тарелке. – Спасибо. Очень вкусно.

– А может быть, вы сойдетесь?

Дана удивленно взглянула на отца. Генрих Шварц нечасто позволял себе вмешиваться в чужие дела. Даже в дела дочери.

– Тогда мы опять перестанем сходиться характерами, папа, – засмеялась Дана. – Нет, нас не переделать. Каждый из нас слишком самостоятелен, слишком независим, чтобы уживаться с кем-то. Наверное, это карма. И моя, и Габриэля. Оставаться в одиночестве.

– Жаль. – Генрих тоже сложил прибор на тарелке. – Спасибо, дорогая. Жаркое было потрясающее.

– Боюсь, ты заблуждаешься, Дануля, – грустно сказала мама. – Думаю, твой Габриэль не останется одиноким. В отличие от тебя. Мужчины недолго мирятся с одиночеством. А он – завидный жених. Полковник полиции. Еще не стар. Хорош собой. Поверь мне, его мамаша и сестры найдут ему невесту.

Дана задумалась. Волнует ли ее такая перспектива? Вроде бы не должна волновать. Габриэль ей уже не муж, и у нее нет на него никаких прав. Дана прислушалась к своим ощущениям. Наверное, известие о женитьбе Габриэля будет ей неприятно. Но она переживет. Может, поплачет ночью, но на следующее утро будет в полном порядке. Дана как можно более беспечно дернула плечом. Дескать, значит, так тому и быть.

– Сейчас я поставлю чайник. У меня еще есть кекс.

Зазвонил телефон. Дана взяла трубку.

– Слушаю вас.

– Госпожа Шварц?

– Да, это я.

– Меня зовут Эльдад Канц. Я инспектор Следственного управления уголовной полиции Иерусалима. Мне поручил связаться с вами полковник Лейн.

– Да-да, я слушаю вас, господин Канц.

– Я договорился о встрече с Олегом Михайловым. Это бизнесмен, против которого вел расследование убитый русский журналист…

– Да, я поняла, – перебила Дана. – Когда состоится встреча?

– Завтра в десять утра. В офисе господина Михайлова. Это улица Абба Эвен. Дом пятьдесят шесть. Отдельный особняк.

Дана повторила про себя адрес, фиксируя его в памяти.

– Я буду там без пяти десять.

– Хорошо. Встретимся у ворот. Всего доброго.

Дана отключила телефон и взглянула на мать.

– Вот. – Она потрясла телефонной трубкой. – Это сделал Габриэль. Если бы не он, этот человек мне бы никогда не позвонил.

– Ладно, – миролюбиво вздохнула Вера. – Тебе виднее. Поступай как считаешь нужным. Ты, кажется, что-то говорила про кекс с кофе…

– Вера! – начал Генрих, но жена не дала ему возможности развить свою мысль:

– Что Вера? Что ты опять «веркаешь»? Да, сегодня я нарушу диету. Один раз не возбраняется. Не так часто я ужинаю у своей дочери.

– Отлично! – Дана перевела взгляд на отца. – А ты, папа? Нарушишь диету?

Генрих перевел взгляд с жены на дочь и махнул рукой:

– Наливай!

Глава 10

Полковник Лейн сидел в своем кресле и через лупу рассматривал фотографию человеческого носа и части подбородка. Эксперты научно-технического отдела несколько часов возились с записями с камер наружного наблюдения, изъятых в кинотеатре Cinemax, и им удалось выделить и укрупнить изображение молодого человека, который сопровождал инвалида в коляске. Напротив Габриэля за столом сидела Адина Бар, перед которой лежала такая же фотография. Заметив недовольную гримасу на лице полковника, она поспешила объяснить:

– Это все, что удалось, господин полковник. При большем увеличении изображение совершенно расплывается и его невозможно распознать. Похоже, этот парень действительно прятал лицо от камеры. Во всяком случае, у наших экспертов сложилось такое впечатление.

– То есть он знал, где находится камера? – Полковник оторвался от фотографии и перевел тяжелый взгляд на Адину. – Если это так, то он проводил предварительный осмотр места? И сотрудники кинотеатра могли его заметить.

– Не обязательно. – Адина качнула головой. – Во-первых, камеру над дверью зала хорошо видно. Никто не собирался ее скрывать. Во-вторых, любой человек понимает, что камера находится где-то наверху, и, если хочешь от нее спрятаться, надень шапку с большим козырьком и смотри в пол.

– То есть опознать этого человека мы не сможем? – полковник опять опустил глаза на фотографию.

– Абсолютно точно не сможем, – вздохнула Адина и пояснила: – Так, чтобы суд принял это опознание в качестве доказательства. Но если у нас будет подозреваемый, мы сделаем замеры его носа и подбородка и сможем сказать, есть ли вероятность, что это тот самый человек.

– Только так? – разочарованно проговорил Габриэль. – Есть ли вероятность?..

– Увы. – Адина собрала фотографии. – Мы сможем только определить, совпадают ли параметры носа и подбородка подозреваемого с теми же параметрами этого человека. Но людей с такими параметрами может быть много. Это ведь не отпечатки пальцев, и любой адвокат этим, конечно, воспользуется.

Полковник нахмурился, усмотрев в слове «адвокат» намек на Дану Шварц.

– Понимаю. – Он тоже собрал фотографии и забросил их в папку. – Спасибо, Адина, можешь идти.

Адина Бар поднялась, одернула юбку, коротко кивнула и пошла к выходу. Полковник подождал, пока за ней закроется дверь, и вновь достал фотографии. Какое отношение к убийству русского журналиста имеют этот парень и безумный инвалид, которого он сопровождал? Их ведь не было в зале во время выстрела. Почему эти люди вдруг начали его волновать? Не пошел ли он на поводу у Даны, которая будет делать все, чтобы запутать следствие и вывести из-под удара своего подзащитного? Ситуация, конечно, странная. Инвалид, который вдруг разволновался до того, что обмочился, и начал кричать прямо во время сеанса. И молодой человек вывозит его из зала за несколько минут до выстрела. Ну и что? Мало ли в жизни странностей и совпадений? Главное ведь в том, что их не было в зале в момент выстрела. Не было? Не было! И все! Почему же эта парочка не идет у него из головы после встречи с бывшей женой?

Предположим, они имеют какое-то отношение к убийству. Предположим, Дана права и этот молодой человек был организатором преступления. Ну и пришел бы в кино сам. Тихо, спокойно. Сел бы в какой-нибудь первый ряд, дождался выстрела и оказался бы вне подозрений. Или просто вышел бы из зала за несколько минут до выстрела. И никто бы его не заметил, никто не обратил бы на него внимания. Для чего ему понадобилось тащить в зал крикливого, явно психически не очень здорового и запомнившегося всем инвалида? Зачем так сложно? Нет, Дана не права. Никакого отношения к убийству эта парочка не имеет. Не может иметь. Вся логика событий говорит именно об этом.

Загудело переговорное устройство. Полковник нажал кнопку:

– Слушаю.

– Господин полковник, – услышал он голос секретарши. – К вам майор Ригер.

– Пусть войдет.

Улыбающийся руководитель оперативного отдела щеголевато кивнул, осторожно прикрыл за собой дверь и пошел к столу, доставая на ходу из папки отпечатанные листы бумаги. Под взглядом полковника он сел и по-хозяйски разложил их вокруг себя.

– Судя по приготовлениям, у тебя масса новой информации, – прищурился Габриэль.

– Смотря что считать массой, господин полковник, – улыбнулся майор Ригер. – Но кое-что, конечно, есть. – Он поднял глаза на Лейна. – По нашим двум подозреваемым.

Полковник кивнул.

– Начну с профессора Пастера. – Майор выбрал два листа и поднес их к глазам. – Он связан с «Фондом поддержки научного прогресса» гораздо теснее, чем мы предполагали.

– Интересно. – Полковник сложил руки на столе.

– Профессор Пастер не только получил в прошлом году премию фонда в размере ста пятидесяти тысяч шекелей. Он и до этого получал от Михайлова деньги на свои разработки. В 2019 году грант на полтора миллиона шекелей на разработку квантового компьютера нового поколения. В следующем году еще два миллиона на те же цели. И, наконец, в этом, 2021 году, шестьсот тысяч шекелей в качестве премии коллективу профессора за первые успехи в разработке этого компьютера.

– Ого! – вырвалось у полковника.

– Да. Но это еще не все. Профессор Пастер с супругой несколько раз были в доме Олега Михайлова в Рехавии[46]. Они были приглашены на день рождения Михайлова в декабре прошлого года. А в этом году в день рождения супруги профессора, Сабины, Михайлов с женой пригласили чету Пастер в ресторан, где они ужинали вчетвером.

Полковник хлопнул ладонью по столу.

– То есть они дружили семьями?

– Получается так. – Майор Ригер положил свои листки на стол.

– Но главное не дружба, – продолжил полковник. – А те деньги, которые профессор Пастер регулярно получал от своего благодетеля. Судя по всему, деньги немалые. А значит, он мог быть готовым на многое, чтобы эти доходы защитить. И если журналист реально угрожал благополучию Михайлова, профессор мог взять на себя функцию человека, который решит проблему.

– Конечно, – согласился Ригер. – Но это еще не все. Мы побеседовали с сотрудниками профессора Пастера. Его характеризуют вовсе не как рассеянного добряка, каким он пытается изобразить себя сейчас. Он жесткий руководитель, способный принимать трудные и порой даже жесткие решения. Но, как сказали его сотрудники, «только в интересах дела».

– Конечно, в интересах дела, – вырвалось у Лейна. – Но что мы можем предъявить профессору, кроме акта баллистической экспертизы и твоих косвенных улик? Нам нужно какое-нибудь прямое доказательство его вины.

– Мы уже думали об этом. Есть несколько направлений, в которых попробуем покопать. Первое – сам Олег Михайлов. Лейтенант Канц назначил с ним встречу. Попробует что-нибудь вытащить. Но на это, честно говоря, надежда небольшая. А вот пистолет, этот самый Kolibri, может дать зацепку. По всей вероятности, он был приобретен на аукционе в Лос-Анджелесе. Имя приобретателя неизвестно, вернее, не подлежит разглашению.

– Даже по решению суда? – удивился полковник.

– Я проконсультировался с американскими адвокатами. Фонд, конечно, имя приобретателя не раскроет. Процедура обжалования этого решения займет не меньше года, – сказал Моше Ригер. – Притом что успех не гарантирован. Американский суд может принять сторону фонда. Тем более что запрет разглашать имена покупателей записан в уставе аукциона. Но мы, может быть, сможем проследить путь этого пистолета в Израиль и здесь до зала кинотеатра Cinemax.

– Как это? – не понял полковник.

– Если владелец выполнил закон и зарегистрировал купленное оружие, мы его найдем.

– А если не выполнил? – задумчиво проговорил полковник. – Что, скорее всего, и произошло… Послушай, Моше…

Уловив неожиданные нотки в тоне полковника, Моше Ригер насторожился.

– Слушаю, господин полковник.

– Если профессор Пастер действительно убил этого журналиста по просьбе или заданию Михайлова, значит, они должны были встречаться в последние дни перед убийством как минимум несколько раз.

– Согласен, – кивнул Ригер. – Михайлов должен был рассказать об опасности, которая над ним нависла. Профессор должен был взять время на размышление. Потом сообщить о своем согласии и обговорить детали.

– Именно так, – полковник Лейн выставил перед собой палец. – И все эти встречи должны были проходить не в офисе у Михайлова, который понимал, что после убийства мы придем к нему и будем допрашивать его людей. И весьма нежелательно, чтобы его люди сообщили нам об этих встречах. А где могли проходить такие встречи?

Моше Ригер задумался на мгновение.

– Загородный ресторанчик, какой-нибудь клуб. Например, теннисный. Или клуб для гольфа. Или яхт-клуб. Подальше от посторонних глаз.

– Вот-вот, – подтвердил полковник. – Проверь навигаторы машин Михайлова и Пастера и сигналы их мобильных телефонов. Где они были в последние дни перед убийством? Не пересекались ли в каком-нибудь укромном местечке за городом? Конечно, это тоже будет косвенной уликой, но даст нам понимание того, что мы на верном пути.

Майор Ригер кивнул и сделал пометку в блокноте.

– Для этого мне нужна санкция прокуратуры.

– Это я организую, – кивнул полковник. – И еще одно. Если Пастер взялся за это дело, он должен был проверить пистолет, пострелять из него. Где он мог стрелять? В лесу? Тогда на его навигаторе ты найдешь поездку в лес. Уточни координаты, и мы проверим. Вдруг найдем пули от этого малыша Kolibri, например в стволе дерева. А это уже прямая улика.

Ригер сделал еще одну пометку в блокноте.

– А если он стрелял в тире?

– Он слишком умен, чтобы не совершить подобную глупость. – Полковник покачал головой. – Но на всякий случай проверь во всех тирах города. Не появлялся ли в них профессор Пастер. А если появлялся, то из чего стрелял.

Моше Ригер захлопнул блокнот. Его взгляд, устремленный на полковника, светился ожиданием грядущего успеха. Идеи полковника явно ему понравились.

– Слушаюсь, господин полковник. Займемся этим сегодня же.

– Что по второму подозреваемому? – спросил Лейн.

– По механику завода пищевых добавок? – уточнил Моше Ригер, и на его лице появилось постное выражение. – Никаких связей с Михайловым мы не нашли. Но… кое-что подозрительное есть. Судя по рассказам друзей, он влюблен в оружие.

– В какое оружие?

– В огнестрельное. Ружья, пистолеты и даже автоматы. Регулярно посещает тир и у себя в Модиине, и в Иерусалиме в Писгат-Зеэв[47]. Работники тира говорят о нем как о постоянном клиенте. Стреляет из всех видов оружия. Причем стреляет хорошо.

– Из Kolibri он, случайно, не стрелял?

– Нет, – улыбнулся Ригер. – Он предпочитает оружие серьезное. Любит большие пистолеты, винчестеры, винтовки, карабины, автоматы. Но есть еще кое-что…

– Что? – напрягся полковник, почувствовав по тону подчиненного, что это «кое-что» имеет отношение к убийству журналиста.

Ригер выдержал паузу настолько долгую, что полковник нетерпеливо кашлянул и произнес:

– Ну.

– В последнее время он учился стрелять не целясь.

– Как это? – вырвалось у полковника.

– В тире есть специальный курс. Учат стрелять с завязанными глазами и стоя спиной к мишеням.

– Разве этому можно научить? – удивился полковник.

– Нет, конечно, – уверенно заявил Ригер. – Но руководители тира придумывают разные курсы, чтобы привлечь посетителей. Шломо Зак записался на этот курс одним из первых.

– Интересно.

– Мы поговорили с окружением Зака. Все говорят о нем как о большом любителе и знатоке разных видов оружия. В то же время как о честном и открытом малом, который никогда никого не обидит. На заводе к нему никаких претензий. Работает более двадцати лет в одном цехе.

Майор положил на стол лист и поднял глаза на полковника.

– Мы его со счетов не сбрасываем и подозрения с него не снимаем, – сказал Лейн. – Проводим по нему те же мероприятия, что и по Пастеру. Проверяем навигатор, выясняем, не был ли он в последнее время где-то вместе с Олегом Михайловым. Не пристреливал ли новый пистолет.

– Слушаюсь! – кивнул Ригер.

– Да, Моше. На все проверки два дня. На меня давят сверху.

– Слушаюсь, – повторил майор Ригер и собрал бумаги в папку. – Разрешите идти?

Полковник кивнул и проводил майора взглядом. Кто стрелял? Кто из этих двух? Профессор, зависимый от бизнесмена, или механик, влюбленный в оружие? Конечно, и тот и другой лишь выполняли чужую волю. Но найти организатора убийства можно, только вычислив убийцу. А инвалид в коляске и сопровождающий его молодой человек тут совершенно ни при чем. Все это попытка Даны защитить своего подопечного любым способом. Она, конечно, молодец. Старается изо всех сил. Но он у нее на поводу не пойдет. Он не станет следовать ее нелепым фантазиям.

Полковник протянул руку и нажал кнопку переговорного устройства. На том конце провода ответил привычный женский голос:

– Слушаю, господин полковник.

Габриэль помедлил и сказал:

– Веред, попроси лейтенанта Канца зайти ко мне.

Глава 11

Эльдад Канц сразу понравился Дане. Симпатичный парень с серьезным взглядом карих глаз. Он встретил ее у ворот резиденции Олега Михайлова и предложил «предварительно все обсудить». «Еще один любитель долгих обсуждений и точных формулировок», – усмехнулась Дана. Но раздражать лейтенанта Канца не входило в ее планы.

– Хорошо, – согласилась она. – Давайте обсудим.

Место для обсуждения, конечно, было выбрано не самое подходящее. Мимо них то и дело проезжали лимузины, везущие важных особ в здания правительственного квартала. Некоторые сопровождали джипы охраны. Сидящие в джипах крепкие парни косились на мужчину и женщину, стоящих на тротуаре. Дана вдруг подумала, что в этот момент они наверняка, касаются кончиками пальцев рифленых рукояток пистолетов, спрятанных у них под пиджаками. Охранники Министерства иностранных дел тоже начали бросать на них подозрительные взгляды. Прохожие спешили. Из-за стоящих на тротуаре людей им приходилось замедлять движение. Они нервничали, что-то ворчали. Дана даже услышала слова: «Нашли место». Но на лейтенанта Канца ни прохожие, ни охранники не производили никакого впечатления.

– Полковник Лейн сказал мне, что у вас есть список вопросов, которые вы хотите прояснить в беседе с Михайловым, – сказал он, буравя Дану пронзительным взглядом. – Могу ли я взглянуть на этот список?

Дана удивленно пожала плечами и покрутила головой.

– Простите, господин лейтенант, но у меня нет никакого списка. Я вообще предпочитаю импровизацию. Я не знаю господина Михайлова, не знаю, чем он занимается и какое имеет отношение к убийству господина Голованова, если вообще имеет. Как же я могу заранее запланировать вопросы? Буду ориентироваться по ситуации.

– Дело в том… – Канц замялся, явно размышляя, как построить следующую фразу, чтобы не обидеть собеседницу. – Олег Михайлов согласился беседовать только с представителем полиции. Я не могу представить вас нашим сотрудником, а отвечать на вопросы адвоката… боюсь, он откажется.

– Откажется так откажется, – беспечно махнула рукой Дана. – Значит, я буду молчать и слушать ваши вопросы. А как вы думаете, лейтенант, смогу ли я в ходе беседы шепнуть вам что-нибудь на ухо? Или господин Михайлов запретит мне это делать?

Уловив иронию в тоне собеседницы, Канц нахмурился.

– Конечно, сможете, – строго сказал он. – Не думайте, что я собираюсь идти на поводу у этого господина. Но он вправе отказаться беседовать с кем-либо, кроме сотрудника полиции, и может даже попросить, чтобы вы покинули его офис. Вы все-таки не государственный служащий, а частное лицо.

– Конечно-конечно. – На лице Даны появилась очаровательная улыбка. – Я не государственный человек и потому беззащитна. Не беспокойтесь. Я не стану вашей проблемой. Если господин Михайлов потребует, чтобы я ушла, я уйду. Без споров и скандалов.

– Хорошо. – Эльдад Канц бросил взгляд на часы. – Тогда мы можем идти.

– Вперед! – скомандовала Дана.

– С охранником я поговорю сам, – предупредил Канц. – Не вмешивайтесь.

– Не буду, – пообещала Дана и зашагала вслед за лейтенантом вдоль глухого забора к широким металлическим воротам, выкрашенным в темно-синий цвет.

* * *

Олег Михайлов оказался крепким мужчиной с пронзительными серыми глазами и узкими скулами. Его лицо вполне можно было назвать мужественным, если бы не крупный мясистый нос, нависающий над верхней губой, как клюв хищной птицы. Он вышел из-за стола и приветствовал гостей в центре комнаты. После рукопожатий кивнул помощнику, вошедшему вслед за Эльдадом и Даной в кабинет, и тот исчез, беззвучно затворив за собой дверь.

– Лейтенант Эльдад Канц, Следственное управление Иерусалимского округа полиции, – торжественно представился Эльдад и кивнул в сторону Даны. – Дана Шварц, адвокат.

– Стажер и консультант Следственного управления Иерусалимского округа полиции, – быстро добавила Дана.

Бровь Эльдада дернулась, но он не произнес ни звука.

– Очень приятно. – Михайлов, от которого не укрылось удивление Эльдада, оглядел Дану долгим взглядом и широким жестом указал на кресла. – Прошу вас, располагайтесь. Меня зовут Олег Михайлов. Бизнесмен. Имею два гражданства – Израиля и России. Бизнес веду и в одной, и в другой стране. Но жить предпочитаю в Иерусалиме. – Он улыбнулся и пояснил: – Не люблю снег и с трудом переношу холод.

Устроившись в кресле, Эльдад достал диктофон.

– Вы не возражаете, если наша беседа будет записываться?

Михайлов развел руками, дескать, какие могут быть возражения, и Канц нажал кнопку.

– Может быть, начнем с кофе? – предложил бизнесмен. – Я попрошу приготовить.

Эльдад вопросительно взглянул на Дану.

– Нет, спасибо, я ничего не хочу.

– Благодарю вас, господин Михайлов, – подвел итог Эльдад. – Давайте начнем.

– Как угодно. – Михайлов улыбнулся. – А я, пожалуй, выпью.

Он нажал кнопку интеркома.

– Лера, приготовьте мне кофе. Как обычно, но без молока.

И повернулся к собеседникам.

– Я в вашем распоряжении.

– Господин Михайлов, – начал Эльдад и торжественным движением развернул блокнот. – Мы просили вас о встрече в связи с убийством российского журналиста Антона Голованова…

– Я догадался, – усмехнулся Михайлов, которого официальность Эльдада Канца явно развлекала. – Уже второй день все газеты только об этом и говорят.

– Вы ведь знали его?

– Знал? – Михайлов выдержал паузу, будто подбирая слова для ответа. – Нет, я его не знал. Но в Израиль он приехал, чтобы повидаться со мной.

– Расскажите об этом подробнее.

Михайлов заерзал в кресле, устроился удобнее и заговорил, поглядывая на молчащую Дану, словно пытаясь понять, что делает в его кабинете эта молчаливая рыжеволосая дама.

– Хорошо, расскажу подробнее, – согласился Михайлов. – Хотя особенно рассказывать нечего. Месяц назад со мной связался этот журналист. Обычно я не беседую с журналистами, но он был очень настойчив. Звонил чуть ли не каждый день и убеждал мою секретаршу, что беседа с ним гораздо важнее для меня, чем для него. Он так надоел, что в конце концов я согласился поговорить с ним. Голованов заявил, что у него есть компромат на меня по делу о продаже трех домов в Подмосковье, и попросил прокомментировать. Я ответил, что комментировать нечего, потому что я даже не понимаю, о чем идет речь. Я действительно продал три дома, стоящих на одном участке в хорошем районе Подмосковья. Что тут комментировать? Я не живу в Москве, дома там мне не нужны. Если я приезжаю в Москву, у меня есть квартира в центре. Но Голованов заявил, что у него есть документы, которые доказывают, что я эти дома не продал, а передал бесплатно компании, которую контролирует высокопоставленный российский чиновник. То есть, по сути дела, я дал этому чиновнику взятку. Более того, у него якобы есть документы, говорящие о том, за что именно была дана эта взятка. Я хотел просто повесить трубку, но Голованов заявил, что опубликует документы с моим комментарием или без него. Честно говоря, это было для меня крайне нежелательно…

– Почему? – неожиданно спросила Дана.

Михайлов бросил на нее любопытный взгляд.

– Потому что я не люблю, когда мое имя треплет пресса. Он опубликует свою глупость, а мне потом надо публиковать опровержение. Я не люблю оправдываться и считаю, что любой оправдывающийся всегда проигрывает.

– А почему бы не подать в суд за клевету?

Михайлов усмехнулся.

– Суд, уважаемый стажер и консультант полиции, будет идти несколько лет. К моменту его окончания все позабудут, с чего все начиналось. Редакция опубликует опровержение мелким шрифтом на пятой странице. Меня это не интересует. Как и выигранные деньги. Мне надо, чтобы мое имя оставалось незапятнанным сегодня. Потому я и попросил этого журналиста прислать мне документы.

– И он прислал? – попытался перехватить инициативу Эльдад Канц.

– Прислал. И связался со мной. Я сказал, что комментировать мне по-прежнему нечего. Потому что все его документы – просто фальшивка. Мои подписи явно подделаны. Тогда он заявил, что может приехать в Израиль, предъявить мне оригиналы и даже заплатить за экспертизу моего почерка. Так мы и договорились.

Михайлов замолчал и перевел взгляд с Эльдада на Дану, но те сидели с одинаково сосредоточенными лицами.

– После приезда в Иерусалим, – продолжил Михайлов, – Голованов связался со мной, и мы назначили встречу, которая состоялась позавчера в двенадцать. В этом самом кабинете.

– И что? – не выдержал Эльдад.

– И ничего, – усмехнулся Михайлов и кивнул стройной блондинке в серых узких брючках, появившейся в двери с подносом. Девушка поставила перед ним чашку кофе и вазочку с печеньем и вышла. – Ничего, – повторил Михайлов. – Пусто-пусто. Как я и предполагал. Все так называемые документы оказались полной чепухой. Я показал Голованову документы с моей оригинальной подписью, и он сразу понял, что никакая экспертиза не нужна. Его документы – подделка. Причем довольно грубая. Я ему сказал: «Ты хочешь это публиковать? Публикуй! Но имей в виду, люди, которые передали тебе эти документы, тебя обманули. Подсунули фальшивку. Я пойду в суд. И это будет уже не обвинение в клевете, от которого можно отделаться штрафом. Это будет обвинение в подделке документов. А это – реальный срок». Он скис и начал скулить, что прилетел в Израиль и сильно потратился. Я понял, что он хочет денег. Я спросил, устроят ли его десять тысяч евро. Он аж подпрыгнул от восторга. По-моему, он рассчитывал тысячи на три. Взял деньги, оставил мне все документы и ушел. Вот и вся встреча.

– За что же вы заплатили десять тысяч евро, если его документы были подделкой? – строго спросил Эльдад, оторвавшись от своего блокнота.

– Я заплатил за спокойствие, – с мягкой улыбкой бесконечно уставшего человека произнес Михайлов. – Не дай я ему вообще ничего, он мог бы опубликовать свою статью. Либо без документов, чтобы не навлекать на себя обвинение в подделке. Либо сопроводив документы припиской, что не ручается за их подлинность, а публикует в том виде, в котором получил. Тогда мне пришлось бы оправдываться, лететь в Москву, давать какие-то интервью. Я бы потерял время, нервы и деньги. А так я потерял только деньги. От шулеров и мелкого жулья лучше откупаться. Во всяком случае, проще.

Дана внимательно наблюдала за Михайловым.

– Вы со мной не согласны? – бизнесмен повернулся к Дане.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Меня никогда не шантажировали. И с шулерами я тоже не оказывалась за одним столом.

– А меня шантажировали! – резко произнес Михайлов и сложил пальцы в кулак, словно грозя всем шантажистам, с которыми ему пришлось встретиться на жизненном пути.

Впрочем, длилась эта вспышка гнева всего несколько секунд. Он улыбнулся и, желая оправдать неожиданный всплеск эмоций, заговорил мягким голосом дедушки, наставляющего шаловливого внука:

– От состоятельных людей все хотят только одного – денег. Друзья и родственники, знакомые и незнакомые, мужчины и женщины. Все, вступая с тобой в беседу, подспудно имеют в виду деньги, которые они намерены из тебя выкачать. Разными способами. Кто-то просит, кто-то требует, кто-то пытается обмануть, кто-то увлечь мнимыми будущими прибылями. Голованов попытался шантажировать. Когда не получилось, решил разжалобить. Я ему подыграл. Сделал вид, будто у него получилось.

– У него и в самом деле получилось, – усмехнулась Дана. – Десять тысяч евро. Неплохая сумма.

– Незначительная, – отмахнулся Михайлов. – По сравнению с возможностью никогда больше не видеть этого типа.

Михайлов вспомнил, что Голованов убит и его фраза может быть не так понята. Он кашлянул и поднял глаза на Дану.

– Вы понимаете, что я имею в виду?

– Безусловно, – улыбнулась она.

Эльдад Канц, мрачно наблюдавший за этим диалогом, кашлянул, привлекая к себе внимание, и, убедившись, что Михайлов закончил беседу с Даной, спросил:

– В котором часу Голованов ушел от вас?

– Дайте сообразить. – Михайлов наморщил лоб. – Он пришел в двенадцать. Минут пятнадцать мы беседовали. Причем половину этого времени я читал его так называемые документы. Потом он считал деньги. Ушел… Думаю, где-то в половине первого. Плюс пять-семь минут.

– От двенадцати тридцати до двенадцати сорока? – Эльдад взглянул на бизнесмена.

– Примерно так, – кивнул Михайлов. – Он попросил заказать ему такси. Моя секретарша заказала. И он уехал.

– Странно, – проговорил лейтенант Канц. – Почему он попросил заказать такси? Ведь его за воротами ждала машина.

– Не знаю, – Михайлов равнодушно пожал плечами. – Получив деньги, он стал каким-то странным. Мне показалось, что он куда-то торопится.

Лейтенант вновь сделал пометку в блокноте.

– В два тридцать, то есть через два часа, Голованов вошел в кинотеатр Cinemax, где его убили во время сеанса. Вы не знаете, где он провел эти два часа?

– Нет, конечно. Откуда мне это знать? Но я же сказал, что он, получив деньги, куда-то заторопился. Мне, во всяком случае, так показалось.

– Может быть, он упомянул, куда он торопится?

– Нет, – отрезал Михайлов. – С чего ему со мной откровенничать? Мы расстались вовсе не друзьями. Я терпеть не могу шантажистов. Да и он был не очень доволен. Задумывая всю эту аферу, он собирался, как я понимаю, выудить у меня гораздо большую сумму. Но не вышло.

– А где вы были после того, как от вас уехал Голованов?

– В офисе. Провел оперативное совещание. Со всеми руководителями отделов и служб. В два ноль пять поехал обедать.

– Где вы обедали?

– Дома. Я всегда обедаю дома.

– В одиночестве?

– Нет. С тремя коллегами. Надо было переговорить о кое-каких делах, и я их пригласил к себе. Известные бизнесмены. Фамилии нужны?

– Конечно, – Эльдад перевернул лист блокнота.

– Братья Гликлад, Александр и Михаил. И Йосеф Чернов. Все они мои компаньоны по разным проектам.

Лейтенант Канц добросовестно записал фамилии в блокнот. «Зачем ему блокнот? – подумала Дана. – Ведь разговор записывается на диктофон».

Эльдад поднял взгляд на бизнесмена.

– Скажите, господин Михайлов, а где те документы, которые вы получили от Голованова?

Михайлов беспечно дернул плечами.

– Порвал при нем и выбросил в мусорный ящик. А кому нужна эта липа?

– Вам Голованов передал оригиналы документов?

– Ну, я же не мальчик, – улыбнулся бизнесмен. – И оригиналы, и копии.

– Деньги вы ему передали наличными?

– Конечно. Купюрами по сто евро в банковской упаковке. Конверт он положил во внутренний карман пиджака.

– В момент гибели денег у Антона Голованова не было.

Михайлов пожал плечами. Дескать, при чем тут я?

– Не знаю. Может, он до похода в кино успел кому-то передать. Или спрятал. А может быть, и украл кто. Не знаю.

Эльдад заглянул в блокнот и поднял глаза на Михайлова.

– Скажите, господин Михайлов, когда Антон Голованов был у вас, не обратили ли вы внимание на его губу?

– Губу? – Михайлов презрительно скривился. – Я с ним, знаете ли, не целовался. А что с его губой?

– Когда его убили в зале кинотеатра, нижняя губа господина Голованова была разбита. Вот я и спрашиваю, не обратили ли вы внимание на его губу.

– Не обратил, – Михайлов пожал плечами. – Думаю, если бы его губа была разбита, тогда бы я на это внимание обратил. А так… Нет. Когда он был здесь, у него не было никаких проблем с губами. Если, конечно, не считать проблемой ту ахинею, которую он этими губами нес.

Эльдад перевернул лист блокнота и кивнул.

– Хорошо. Тогда у меня к вам еще один вопрос. Известен ли вам профессор Пинхас Пастер?

– Пинхас? – переспросил бизнесмен. – Конечно, известен. А что с ним?

– Расскажите сначала, откуда вы его знаете.

Михайлов откинулся на спинку стула, и в его глазах появилось выражение восторга.

– Пастер – гений, – сказал он. – Самый настоящий гений. И в области биологии, и в области математики. Такими в свое время были Гаусс, Ньютон или Бернулли. И его однофамилец Луи Пастер. Я познакомился с ним несколько лет назад, он изложил мне свои взгляды на науку, и я был потрясен. Он занимался разработкой квантового компьютера. Знаете, что это такое?

Эльдад переглянулся с Даной и покачал головой.

– Я и сам не понимаю, как он работает, – признался Михайлов. – Но это компьютер, который быстрее и мощнее самого мощного современного суперкомпьютера. Над таким компьютером работают лучшие умы в США и в Европе. Но дело идет очень туго. А вот у Пастера начало получаться. Естественно, я его поддержал через один из своих фондов.

– Вы с ним часто встречались?

Михайлов беспокойно заерзал в кресле. Дане показалось, что беседа начинает ему надоедать.

– Нет, нечасто. Несколько раз на церемониях передачи грантов, пару раз обедали вместе в ресторане. Может быть, пару раз он был у меня дома.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Не помню. – Михайлов откинулся на спинку кресла и одним глотком допил кофе. – Наверное, несколько месяцев назад. А, простите, при чем здесь профессор Пастер?

Эльдад Канц проигнорировал вопрос. Просто закрыл блокнот и кивнул Михайлову.

– Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Михайлов на мгновение замер. На его лице появилось яростное выражение. Ноздри раздулись, тонкие губы хищно изогнулись, глаза сузились. «Он не привык, чтобы его вопросы игнорировали, – поняла Дана. – Неужели он сейчас взорвется?!» Но Михайлов сдержался и даже нашел в себе силы улыбнуться Дане.

– А у вашей коллеги есть вопросы?

– Тоже нет, – беспечно улыбнулась Дана. – Тем более что у меня другие проблемы. В коридоре перед вашей приемной какие-то ведра с краской. И я испачкала о них свои брюки.

– Ведра с краской? – Михайлов, кажется, нашел на ком сорвать свое раздражение. Он снял трубку и ткнул пальцем в кнопку переговорного устройства. – Лера, мастера не забрали свои ведра? Я же просил освободить коридор до десяти утра.

– Они приезжали, Олег Николаевич. Забрали что могли. Оставили только то, что не поместилось в машину. Обещали приехать после обеда.

– Проследи, пожалуйста, чтобы приехали и забрали. Надоело ходить по клею и читать таблички «Осторожно, свежая краска!».

– Обязательно, Олег Николаевич. Прослежу.

Михайлов вернул трубку на рычаги.

– Простите. У нас был небольшой косметический ремонт. Красили стены. Полы перекладывали. Кое-что чинили. Я люблю пару раз в год менять интерьер. Не хочу привыкать к цвету стен. Предпочитаю новые ощущения. – Он повернулся к Дане: – Мы вам, наверное, должны некоторую компенсацию за испорченные брюки…

– Благодарю вас, господин Михайлов, – очаровательно улыбнувшись, Дана перебила бизнесмена. – Но я зарабатываю достаточно, чтобы оплатить чистку собственных брюк. Не стоит беспокоиться.

– Что ж. – Бизнесмен развел руками. Он продолжал улыбаться, но в глубине его глаз блестели льдинки ярости. – В таком случае, полагаю, мы закончили?

– Закончили! – резко произнес Эльдад, усмотревший в отходе от темы беседы, который позволила себе Дана, проявление профессиональной небрежности.

Он первым встал с кресла и протянул Михайлову руку. Тот ответил на рукопожатие, повернулся к Дане и галантно склонил голову.

– Всего доброго, госпожа стажер.

– Всего доброго.

На улице у темно-синих ворот Эльдад и Дана расстались. Молодой лейтенант не скрывал своего разочарования.

– Полковник Лейн сказал мне, что у вас будет множество вопросов, – с укором произнес он. – А вы не задали ни одного.

Дана широко улыбнулась и решила польстить профессиональному самолюбию партнера:

– Всему виной вы, лейтенант. Вы были великолепны и осветили все вопросы, которые волновали и меня. Передайте полковнику Лейну мое восхищение.

Но ее тон не обманул бдительного стража порядка.

– А этот разговор о ведрах с краской, – укоризненно произнес он. – Зачем вы его затеяли?

– Я же женщина. – Дана вздохнула грустно, с сознанием собственной неполноценности. – Для меня испачканные брюки важнее любого допроса. Простите, лейтенант.

Канц элегантно откланялся.

– Всего хорошего, госпожа Шварц.

Дана улыбнулась и пошла к своей машине.

Глава 12

– Иду-иду. Сейчас открою!

Далия Орлеви спешила к двери, легко скользя домашними тапочками по гладкому камню. Она повернула головку замка. На пороге стояла стройная дама в ярком плаще. Далия сразу отметила высокие каблуки элегантных полусапожек и замысловатую прическу, в которую были уложены волосы, отливающие всеми оттенками меди. Женщина приветливо улыбнулась.

– Вы Далия? Это я вам звонила по поводу встречи.

– А-а, да-да. Вы адвокат… – Далия запнулась, пытаясь вспомнить, как представилась эта милая дама в телефонном разговоре.

– Дана Шварц, – сказала дама и нетерпеливо перекинула сумочку с плеча на плечо.

Острым глазом Далия сразу оценила достоинства сумки. «Боже мой, это же настоящий Marc Jacobs, – вздохнула она. – А может быть, даже и Furla. Конечно, у адвокатов есть средства на такую роскошь».

– Проходите, пожалуйста, – сказала она, не сводя глаз с роскошной сумки.

В прихожей гостья скинула плащ и оказалась в темно-синем деловом костюме, из-под которого выглядывала голубая сорочка с красивым жабо. Далия в простеньком домашнем платьице ощутила рядом с такой гостьей явное неудобство. Она даже решила заскочить в спальню и переодеться, но передумала. Это было бы слишком явным признанием собственного поражения. Вместо этого Далия гордо подняла подбородок и взглянула на гостью самым грозным из своих взглядов.

– Чем я могу быть вам полезна?

– Можем мы где-нибудь присесть? И я вам все объясню.

– Конечно. – Далие стало стыдно за свою заносчивость, и она широким жестом указала на диван в гостиной. – Прошу вас.

Гостья устроилась на диване. Далия сбегала на кухню, поставила на огонь джезву с кофе и достала из шкафа две чашечки от праздничного сервиза. Пусть эта задавака не думает, что Далия отстает от жизни. Нет. Она только дома расслабляется и позволяет себе переодеться в домашнее. А на людях она даст фору любой богачке, хоть и не может позволить себе такую роскошь, как сумка от Marc Jacobs или от Furla.

Вернувшись в гостиную с подносом, на котором дымились две чашечки кофе, стояли элегантные молочник и сахарница от того же сервиза, Далия увидела, что гостья разложила на столе план зрительного зала, который она уже видела у полицейских.

– Далия, я хотела поговорить с вами о происшествии в кинотеатре, свидетелем которого вы невольно оказались. Если вы, конечно, не против.

– Пожалуйста. – Далия расставила на столе молочник и сахарницу и протянула гостье чашку. – Попробуйте мой кофе. Говорят, я варю его как в лучших кофейнях Стамбула.

Гостья прикоснулась губами к краю чашки и сделала малюсенький глоток.

– Прекрасный кофе, – заявила она и вернула чашку на стол. – И в самом деле я давно не пробовала такой.

Далия зарделась от удовольствия.

– Молоко? Сахар?

– Благодарю вас, – гостья взяла чашку в руки. – Не стоит портить такой напиток добавками. Разве что дольку лимона.

– Конечно!

Далия метнулась на кухню, отрезала дольку лимона и принесла его на элегантном блюдечке вместе с двузубой вилочкой. Гостья взяла вилочку двумя пальцами, отправила лимон в чашку и с наслаждением сделала глоток. Далия с любопытством наблюдала за ней. «Надо будет попробовать кофе с лимоном, – подумала она. – Выглядит это очень изысканно».

– Так вот, по поводу убийства в кинотеатре, – напомнила гостья.

– Да, – Далия оторвалась от кофе. – Об этом я все рассказала полиции. Этому симпатичному молодому человеку, который нас всех опрашивал.

– Вот-вот, – кивнула гостья. – Опрашивал вас всех. Значит, торопился. Опрашивал через несколько минут после убийства. Когда люди находились в стрессовой ситуации. Я хочу поговорить спокойно. Сейчас, когда после этого кошмара прошло уже три дня. Когда вы можете все спокойно осмыслить. Вспомнить все детали, любые мелочи. Знаете, в таком деле может иметь значение буквально все.

– Я понимаю. – Далия тоже взяла чашку и пригубила густой напиток. Кофе и в самом деле удался. Она взглянула на гостью и добавила: – Я вас слушаю.

– Я бы просила вас рассказать все с самого начала. Знаете, каждый человек описывает ситуацию по-своему, со своей точки зрения. И я хочу все эти точки зрения собрать.

– То есть вы беседуете не только со мной?

– Нет, конечно. – Гостья одним глотком допила кофе. Далия с удовольствием отметила, что она не ставит чашку на стол, а упоенно вдыхает ее аромат. Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в кофе. Наконец чашка вернулась на блюдце. – Я хочу побеседовать со всеми зрителями. А их девятнадцать. С семерыми я уже встречалась. Вы восьмая. Но прежде чем мы начнем, отметьте, пожалуйста, на этом плане место, которое вы занимали.

Далия взяла предложенный карандаш и занесла его над планом зала.

– Места девятнадцать и двадцать в шестнадцатом ряду, – проговорила она, нашла места и поставила аккуратные галочки.

– Вы были в зале не одна? – Гостья взяла карандаш и написала над отмеченными местами «Далия Орлеви».

– Не одна, – гордо произнесла Далия. – Я была с мужем. Мой муж Макс Орлеви работает в муниципалитете. Отвечает за дорожное движение. Сейчас он на работе.

– Понимаю, – кивнула гостья. – А почему вы решили пойти на этот фильм? Любите Рикафена?

Далия замялась.

– Я, если честно, не очень. Макс настоял. Его босс рекомендовал посмотреть, сказал, что это новое слово в кинематографе. Вот мы и пошли. – Далия вздохнула и добавила: – Но так ничего и не посмотрели. Сначала этот инвалид кричал, потом выстрел.

– Инвалид очень мешал?

– А как вы думаете? Как только начался фильм, он начал обсуждать вслух все, что происходило на экране. «Ой, смотри, он едет», «ой, смотри, у него черная машина, как у дяди Рафи», «ой, какой у него красивый руль», «ой, смотри, он остановился». И я сказала Максу, что посмотреть фильм нам явно не удастся. А потом этот инвалид просто начал кричать: «Они стреляют, они стреляют! Не хочу! Плохое кино!» И главное, его спутник не торопился вывозить его из зала. Странный молодой человек. Он же видел, что инвалид явно не в себе, что он не может смотреть этот фильм, что он всем мешает. Но он и не думал вывозить его из зала. Сидел и успокаивал. Шепотом. А тот отвечал громко. Потом его все-таки попросили выйти.

– Кто?

– Точно не знаю. Сначала я услышала мужской голос. Он требовал тишины. И после этого заговорили все. Начали кричать, чтобы инвалида вывезли. И молодой человек ушел. Я бы даже сказала, убежал.

– А потом выстрел, – напомнила Дана.

– Да. – Далия нахмурилась. Воспоминания были явно ей неприятны. – Я очень испугалась. Ужасное чувство. Я вдруг подумала: а что, если в зале серийный убийца или террорист? И сейчас начнет отстреливать нас одного за другим? Я представила себе, как мы бежим к выходу из зала, толкаемся, падаем, а он стоит и стреляет нам в спину. И, главное, фильм не сразу остановили. Все кричат, просят включить свет, а фильм продолжается. А тут еще…

Далия нахмурилась.

– Что? – еле слышно спросила Дана.

– Понимаете, – Далия подняла на Дану доверчивый взгляд, – в момент выстрела кто-то коснулся моей ноги. Я это точно почувствовала. Я была в юбке и в чулках, и кто-то явно до меня дотронулся. Будто случайно задел.

– Ноги? – переспросила удивленная Дана.

– Именно ноги, – подтвердила Далия и коснулась кончиками пальцев правой щиколотки. – Вот здесь. Сначала я почувствовала только легкое касание. Потом посмотрела, а чулок порван.

Дана опустила взгляд на щиколотку Далии, пытаясь сообразить, что означают ее слова.

– Вы уверены, что не порвали чулок раньше? До похода в кино?

– Я?! – Далия укоризненно взглянула на гостью. Уж не думает ли эта адвокатесса, что она способна пойти в кино в рваных чулках? – Нет, конечно. Это были новые чулки. Я их надела в первый раз.

На лице Даны отразилась такая смесь сомнения, недоумения и растерянности, что Далия невольно улыбнулась.

– И кто это был? – спросила Дана.

– Никто, – Далия развела руками. – Я вскрикнула и взглянула вниз. Но там никого не было. Потом я попыталась заглянуть под кресло, но там было пусто.

Дана смотрела на Далию, и в ее взгляде читалось недоумение. Принимая решение побеседовать со всеми зрителями, бывшими в зале во время убийства Голованова, Дана надеялась, что кто-то из них вспомнит какую-нибудь мелочь, которая наведет ее на след убийцы. Но такого она явно не ожидала.

– Кто же мог коснуться вашей ноги? – произнесла она, задавая вопрос скорее себе, чем Далии.

– Не знаю, – Далия покачала головой. – Я думала об этом, но так ничего и не поняла.

– Может быть, ваш супруг случайно задел вас?

– Мой супруг сидел с другой стороны. Кресло рядом со мной было свободно. Так же как кресло позади меня.

Дана молча смотрела на Далию, и та смутилась под ее взглядом.

– Вы мне не верите?

– Верю, – быстро сказала Дана. – Просто пытаюсь сообразить, что же с вами произошло.

– Кто-то был под моим креслом, – убежденно произнесла Далия. – Но он прополз очень быстро. Когда я заглянула под кресло, там никого не было.

Дана разгладила рукой план зала.

– В трех рядах за вами сидели два человека. И в двух рядах перед вами – трое. Я с ними уже встречалась. Если бы кто-то ползал под креслами, они бы его заметили и рассказали мне. Но они об этом не упомянули.

– Ну, я не знаю, – обиженным голосом проговорила Далия. Ей явно было неприятно недоверие собеседницы. Ее суровый взгляд, казалось, говорил: «Неужели вы думаете, что я вру?»

– Я вам, конечно, верю, Далия, – поспешила заверить Дана. – А вы сообщили полицейским о том, что вас кто-то коснулся? И порвал чулок.

Далия замялась.

– Честно говоря, нет. Этот молодой человек в кинотеатре, который с нами беседовал… Во-первых, он мужчина и мне было неловко говорить с ним о порванном чулке. И тем более показывать его. Во-вторых, он был так суров, что я подумала: а не сочтет ли он меня безумной, если я ему такое расскажу? В конце концов, никого под своим креслом я не видела. И в тот момент подумала, что мне все это померещилось. Со страху.

– А сейчас? – Дана взглянула на Далию. – Сейчас вы не думаете, что вам все это померещилось?

Далия покачала головой.

– Нет, не думаю. Мне не померещилось. Это было очень легкое прикосновение, но оно было. И чулок был порван. Главное – чулок. Если бы не порванный чулок, меня можно было объявить сумасшедшей. Но чулок…

– Я понимаю, – кивнула Дана. – Вас нельзя объявлять сумасшедшей. Вы совершенно нормальный человек. А кофе у вас просто замечательный.

– Так я сварю нам еще по чашечке, – заторопилась Далия.

– Спасибо вам, Далия. За кофе и за помощь. Но я вынуждена бежать.

Дана ободряюще улыбнулась Далии и поднялась с дивана.

Глава 13

Габриэль привез Алину, когда Дана уже собиралась ложиться. Сидя перед зеркалом в спальне, она, ловко орудуя ваткой, сняла дневной макияж и собиралась идти в душ, когда дверь в квартиру распахнулась и влетела Алина.

– Привет, мам! – она обняла и расцеловала Дану. – Ты уже ложишься? А я затащила папу попить кофе.

Смущенный Габриэль топтался на пороге.

– Я, честно говоря, не собирался, но…

– Но Алина настояла, – засмеялась Дана. – Хорошо. Напою тебя кофе. И даже угощу творожным пудингом. А может быть, ты хочешь поужинать?

– Мы ужинали, – Алина встала в двери рядом с отцом. – Папа накормил меня шикарной курицей на гриле с зеленым горошком. В двух шагах от Кнессета. А ты, прежде чем предлагать кофе, пошла бы и переоделась.

– Куда я должна пойти? – возмутилась Дана. – Я нахожусь в собственной квартире. Это вы ко мне ворвались. – Она запахнула халат, потуже затянула поясок и скомандовала: – Садитесь на диван, я сейчас сварю кофе.

Когда Дана принесла в гостиную поднос с кофе, Габриэль и Алина сидели на диване и о чем-то беседовали. Выставляя чашки с кофе и тарелочки с пудингом на низкий столик, Дана нагнулась и заметила, что взгляд Габриэля переместился на ее ногу, выглянувшую в разрез халата. «Плевать, – подумала Дана, усилием воли остановив руку, потянувшуюся запахнуть подол. – Пусть смотрит!»

Она опустилась в кресло и наконец запахнула халат.

– Габи, через три недели у Алины день рождения.

– Я помню, – отозвался Габриэль. – Отпразднуем, надеюсь, как обычно? В Моца-Иллит?

– Конечно! – безапелляционно заявила Алина. – Я уже говорила с Хельмутом. Он все приготовит сам.

– Что значит сам? – заволновалась Дана. – Это неправильно, если мы все взвалим на него. Он все-таки не мальчик. Девяносто восемь лет. Пусть он приготовит горячее. Я сделаю салаты, маму попрошу испечь пару пирогов.

Габриэль хотел что-то сказать, но его перебила Алина:

– Отлично. Я поговорю со старым Хельмутом.

Габриэль взял чашку и откинулся на спинку дивана, смакуя горячий напиток.

– Алина, – строго сказала Дана, взглянув на дочь. – Отправляйся к себе. Мне надо поговорить с твоим отцом.

Алина зашмыгала носом, проворчала что-то о родителях, которые считают, что могут позволить себе бесцеремонно обращаться с детьми, забрала свою чашку с кофе и тарелку с пудингом и пошла к двери. Когда за ней закрылась дверь, Дана повернулась к Габриэлю.

– Ты знаешь, что одна из зрительниц, которая была в зале, заявила, что в момент выстрела кто-то коснулся ее ноги?

– Коснулся ноги? – Габриэль с улыбкой смотрел на Дану. – Таинственная история. Ужас в зале кинотеатра. Чужой вернулся. Птицы-убийцы летают над полом. Улица Вязов переехала в Иерусалим.

– Ты напрасно иронизируешь, – рассердилась Дана. – Она утверждает, что ей это не померещилось. Из-за этого прикосновения у нее даже чулок порвался.

– Чулок порвался! – воскликнул Габриэль с той же интонацией, но, взглянув на Дану, заговорил серьезно: – Но в отчете Канца…

– В отчете Канца этого нет, – перебила Дана. – Эта зрительница не решилась ему рассказать. Не хотела говорить с мужчиной о порванном чулке. Кроме того, побоялась, что он сочтет ее сумасшедшей.

– А тебе, значит, рассказала, – прищурился Габриэль.

– А мне рассказала. Во-первых, я женщина. Во-вторых, мы беседовали у нее дома, а не на месте преступления сразу после убийства. Она сидела с мужем в шестнадцатом ряду.

– Ну, хорошо, – согласился Габриэль. – И что это, по-твоему, значит?

– Не знаю. – Дана поджала ноги и свернулась в клубок в кресле. – Но что-то наверняка значит.

– Ничего это не значит. – Габриэль допил кофе и поставил чашку на стол. – Либо даме померещилось. Либо ветерок колыхнул ее юбку. Либо мышка пробежала. А тут такая ситуация. Выстрел. Запах пороха. Паника. Вот ей и показалось, что под креслом убийца с пистолетом в руке.

Дана покачала головой.

– А порванный чулок?

Габриэль улыбнулся.

– Кто его знает, когда и от чего он порвался.

Дана помрачнела. Так она и знала. Никакие спорные и неопределенные ситуации не заставят Габриэля изменить свою точку зрения. Ей придется найти какие-то безусловные улики, говорящие о невиновности Пинхаса Пастера.

– А если ей все-таки не показалось? – предприняла еще одну попытку Дана.

– Невозможно ползать под креслами и остаться незамеченным другими зрителями, – назидательно произнес Габриэль. – Кто-нибудь да заметил бы этого ползающего. И сообщил бы Канцу.

Дана молча смотрела на Габриэля.

– Ты, я вижу, не согласна. – Габриэль протянул руку и погладил Дану по голове. – Так предложи версию. Злой убийца залезает под кресло, ползет к последнему ряду, стреляет и ползет обратно. Когда в зале поднимается паника, он выныривает из-под кресел и, не замеченный никем, садится, воспользовавшись тем, что фильм не остановили сразу и не сразу зажгли в зале свет. Так?

Дана улыбнулась.

– Нет, конечно. Это звучит нелепо. Но может быть, что-то другое?

– Что другое? Кошка, собака, змея, ежик. Дрессированный еж-убийца. К его иглам привязывают пистолет, он шуршит под креслами и движением игл спускает курок. А на обратном пути задевает чулок. Так?

Дана вспыхнула и едва не разлила кофе.

– Нет, не так. Не делай из меня, пожалуйста, идиотку.

– Я? – удивился Габриэль. – Я никого из тебя не делаю. Ты стараешься исключительно сама.

Дана обиженно надулась. Габриэль отправил в рот ложечку пудинга.

– Вкусно.

– На здоровье, – отреагировала Дана и взглянула на Габриэля. Какая-то смутная догадка вдруг пронеслась в ее голове. Габриэль словно понял это и тоже поднял голову.

– Что? – спросил он почему-то шепотом.

– Ничего, – ответила Дана. – Как ты сказал? Ветерок колыхнул ее юбку?

– И что? – не понял Габриэль.

– Ничего. – Дана дернула плечами. – Пока не знаю. Может, и ветерок.

– Откуда там ветерок? – Габриэль опять принялся за пудинг. – Все двери были закрыты и зашторены. Окон в зале нет. И никакого ветерка быть не может. Давай я тебе лучше про реальную версию расскажу.

– Расскажи. – Дана взяла со стола тарелку с пудингом.

– Но боюсь, она тебе не понравится.

– Все равно расскажи.

– Сабина Пастер за три дня до убийства встречалась с женой Олега Михайлова Еленой.

Дана замерла, не донеся ложечку с пудингом до рта.

– Она тебе не рассказала? – восхитился Габриэль. – Значит, она не все сообщает своему адвокату. Понятно. Тогда я восполню пробел. Они встретились дважды. В первый раз за три дня до убийства. В гольф-клубе «Сити-центр» на севере Иерусалима. И сидели там в кафе «Лунка». Второй раз – за день до убийства. В ресторане «Кактус» на Хагана[48]. Это недалеко от того же гольф-клуба. Что скажешь?

Да, это он ее поддел. Сказать ей ничего. Она знает о действиях своей подзащитной меньше, чем он. Такого опытный адвокат допустить не должен. А она вот допустила. Значит, Сабина что-то от нее скрывает? Или встреча не имела никакого отношения к тому, что произошло в кинотеатре? Но легко сдаваться Дана не собиралась.

– А что мне сказать? – Она беспечно дернула плечами. – Может быть, дамы, которым нечем заняться, решили походить по травке с клюшками в руках. Или взглянуть на молодых красавцев, которые расхаживают с клюшками.

– Может быть, и так, – жестким тоном произнес Габриэль. – Только раньше за Сабиной Пастер не замечалось ни любви к гольфу, ни желания ходить с клюшками. А здесь как назло. За три дня до убийства.

– Ты подозреваешь девичий заговор?

– Почему же нет? Супруга Олега Михайлова сделает все, чтобы спасти мужа. Сабина, насколько я ее знаю, тоже пожертвовала всем во имя процветания и продвижения Пинхаса Пастера. Почему бы одной не предложить устранить проблему, а другой – не согласиться?

– А для чего нужны две встречи?

– На первой Михайлова рассказала о проблеме и предложила ее решить. Сабина, разумеется, не могла принять такое решение самостоятельно и пошла советоваться с мужем. Он согласился. И тогда на второй встрече они перешли к практической реализации плана.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, Михайлова передала Сабине пистолет. Или деньги. А скорее всего, и то и другое.

Дана мысленно прокрутила ситуацию. Вариант, конечно, возможный.

– А откуда они знали, что Голованов пойдет в кино?

– Они не знали, – сказал Габриэль. – Они просто наблюдали за ним. Выбирали момент. Увидели, что он купил билеты, и решили тоже пойти в кино.

– Ничего себе, выбрали момент, – усмехнулась Дана, – убили в зале кинотеатра. Не проще ли выстрелить на улице? Можно подойти вплотную. А в зале… Далеко. Стрелять приходится из неудобной позы и не целясь. Легко промахнуться. Зачем?

– Не знаю, – вздохнул Габриэль. – Пока не знаю. Но мы работаем.

«Да уж, работаете, – подумала Дана. – Затягиваете петлю на шее бедняги Пинхаса. Неужели это и в самом деле он? Да еще и вместе с Сабиной?»

– Скажи, Габи, – сказала Дана. – А где деньги, которые Голованов получил от Михайлова? Их тоже забрали Сабина и Пинхас? Где и когда они могли это сделать?

Габриэль вернул на столик пустое блюдечко.

– На этот вопрос у меня пока нет ответа. Но не думаю, что эти деньги взяли они. После ухода из офиса Михайлова Голованов где-то был почти два часа. Пока мы не знаем где. Выясним, тогда и поймем, что произошло с этими деньгами. И кто разбил губу Антону Голованову.

Дана молча смотрела на Габриэля. Неужели в этот раз он ее переиграл? Она теряет хватку? Не может отличить правду от лжи? Поддалась на очарование старой подруги? Нет, что-то во всем этом есть странное.

– Габи, откуда вам известно, что Сабина встречалась с Михайловой?

– Сначала отследили движение их телефонов. Потом получили данные с камер слежения в ресторанах.

Дана вскинула глаза на Габриэля, и тот заулыбался.

– Можешь не смотреть на меня. Все законно. Прокуратура дала санкцию. Суд ее утвердил.

Конечно. Такую глупую ошибку Габи не допустит. Он будет обкладывать Пинхаса профессионально и точно, взвешивая каждый свой шаг. Он не даст ей придраться на суде к какой-нибудь нелепой случайности.

– Габи! – взмолилась Дана. – Ну не может Пинхас Пастер быть убийцей. Слышал бы ты, как о нем говорил этот бизнесмен, Михайлов. Гений. Создатель какого-то там суперкомпьютера, над которым бьются лучшие умы всех стран. Не верю, не могу поверить, что он взял в руки пистолет и выстрелил в человека.

– И я не хочу верить. Но, – Габриэль взял ее за руку, – будем опираться на факты, дорогая. Пока они против Пинхаса и Сабины. Посмотрим, что будет дальше, когда мы увяжем воедино все ниточки.

Он отпустил ее руку, и вновь перед глазами появился призрак холодного и расчетливого врага, задумавшего обмануть уголовную полицию и выставить посмешищем его, полковника Лейна. Неужели он что-то упустил? Повел себя самонадеянно и глупо? Он же никогда не был заносчивым дураком, уверенным в собственной непогрешимости. Он готов сомневаться и признавать свои ошибки. Но в чем эти ошибки? Где он их допустил? Что посчитал неверно? Против профессора Пастера и его жены все больше улик. Он не может их игнорировать. Не может опираться на уверенность адвоката в невиновности своих подзащитных. Да и есть ли на самом деле эта уверенность? Не играет ли с ним Дана? Не пытается ли ввести в заблуждение, пользуясь его отношением к ней? Полковник вдруг подумал, что это стало бы для него тяжелым ударом. Способна ли Дана на такое предательство? В конце концов, они уже два месяца как бывшие супруги и ничем друг другу не обязаны. И почему он называет предательством желание адвоката вывести своего доверителя из-под удара любой ценой?

Полковник взглянул на Дану. Неужели она… Нет, он не поверит в это, пока не получит точных данных. Не поверит.

Дана поймала на себе взгляд Габриэля.

– Что? Тебя что-то смущает?

Габриэль улыбнулся.

– Ничего. Кстати, о бизнесмене Михайлове. Почему ты была так пассивна во время беседы с ним? Эльдад рассказал мне, что, с одной стороны, ты великолепно придумала объявить себя нашим консультантом и стажером, с другой – не задала ни одного вопроса. Что с тобой, дорогая? Миллионер подавил тебя своим величием?

– Есть немного, – рассмеялась Дана. – Все из-за твоего Эльдада. Он задавал очень точные вопросы, и мне осталось только слушать.

– Не узнаю тебя. – Габриэль поднялся. – Но ты меня не проведешь. Твои восторги в адрес лейтенанта Канца, конечно, вымышленные. Ты что-то задумала…

Дана широко раскрыла глаза и похлопала длинными ресницами.

– Конечно, задумала, – подтвердил Габриэль. – И можешь не хлопать своими ресницами. Я слишком хорошо тебя знаю. Но разгадывать твои загадки сейчас нет ни времени, ни сил. Пора ехать. Путь до Моца-Иллит неблизкий.

В голосе Габриэля было столько тоски, что у Даны защемило сердце. Половина двенадцатого, а ему ехать не меньше сорока минут.

– Если хочешь, оставайся, – осторожно предложила она. – Я постелю тебе здесь, на диване.

Габриэль несколько секунд смотрел на нее, затем притянул к себе и поцеловал в щеку.

– Нет, поеду. А то еще пригреюсь, привыкну, потом меня не выгонишь. Все еще сложнее будет.

Он провел ладонью по ее щеке и пошел к дверям. «Дура! – вдруг заявил Дане ее суровый внутренний голос. – Какая же ты дура!» «Сам дурак», – огрызнулась Дана. Почему это она дура? Если кто и дурак, так это Габи! Она предложила ему остаться, он не захотел. Что же ей, силой его на диван укладывать? «Все еще сложнее будет!» Много он знает, что будет. Пророк хренов. Дана налила себе четверть стакана виски, выпила залпом и пошла спать.

Глава 14

Марину Цукерман Дана встретила у лифта на третьем этаже офисного здания своей адвокатской конторы «Кан, Даммер и Эбель» в двух шагах от Старого города.

Накануне Дана побывала в редакции «Русских ведомостей» и беседовала с Виктором Сорокиным. Толстяк-редактор не мог сообщить ей ничего интересного, но зато рассказал о своей секретарше, которая сопровождала Антона Голованова в течение всего дня убийства. Познакомиться с Мариной Дане не удалось. У красавицы-секретарши был отгул. Зато она узнала о посещении редакции Эльдадом Канцем. «Я иду по стопам лейтенанта. Сначала беседы со зрителями, теперь посещение редакции. Мысли великих, как известно, сходятся», – усмехнулась Дана и попросила у Сорокина номер телефона Марины Цукерман. Вернувшись в свой кабинет, Дана позвонила Марине и договорилась о встрече, а затем набрала номер телефона Габриэля. Тот категорически отказался предоставить ей копию отчета Эльдада Канца о посещении редакции «Русских ведомостей», но после упреков в формализме и бюрократическом подходе к делу согласился прочесть несколько абзацев, касающихся Марины Цукерман.

… – Здравствуйте, госпожа Цукерман, – Дана протянула руку, – спасибо вам, что согласились подъехать к нам.

Блондинка в обтягивающих джинсах и короткой куртке выглядела весьма привлекательно. Джинсы выгодно подчеркивали длину стройных ног, а куртка не скрывала размер высокой груди. Марина, несомненно, знала, какое впечатление производит на людей (особенно на мужскую половину человечества), и несла себя с достоинством, ошпаривая каждого приближающегося взглядом, ясно говорящим: «Да, я чудо! Но не ваше, и потому держите себя в руках и не вздумайте приблизиться или нарушить дистанцию».

– Ну что вы, – сказала она бархатным, с легкой хрипотцой голосом, который любой мужчина назовет сексуальным. – Я рада помочь. Такое ужасное убийство.

– Благодарю вас! – повторила Дана, отметив про себя искорку страха, мелькнувшую на мгновение в голубых глазах Марины.

В небольшом кабинетике Даны они разместились в креслах. Марина отказалась от предложенного кофе и сложила руки на низком столике, демонстрируя покорность монахини и готовность ответить на любой вопрос.

– Правда, я не знаю, чем могу помочь вам, – сказала она, преданно глядя в глаза Даны. – Я уже все рассказала молодому офицеру, который приходил к нам в редакцию.

«Молодому офицеру», – отметила про себя Дана. Вероятно, Эльдад Канц произвел впечатление на эту красотку.

– Я это знаю, – успокоила Дана. – Я знакома с вашими показаниями, и у меня появились кое-какие вопросы.

– Вопросы? – Страх в глазах Марины стал совершенно отчетливым. – По моим показаниям? Какие еще вопросы?

– Я просто хочу прояснить некоторые позиции в ваших показаниях, – миролюбиво сказала Дана, помолчала и добавила: – Если позволите.

– Конечно. Я же для этого пришла.

Дана еще раз улыбнулась гостье, призывая ее успокоиться.

– Вы познакомились с Головановым в редакции, куда он приехал сразу после прилета в Израиль. Так?

Марина кивнула:

– Так. Мой босс Виктор Сорокин попросил меня опекать Антона. Побыть при нем в качестве водителя и переводчика.

– Господин Сорокин рассказал мне об этом. – Дана продолжала улыбаться. – Вы забрали Голованова из редакции и отвезли в гостиницу «Царь Давид». Так?

Марина кивнула еще раз:

– Так.

– Голованов сказал, что хочет пообедать, и вы порекомендовали ему ресторан «Потемкин». Он попросил вас составить ему компанию, и вы согласились. Так?

– Все верно.

– Вы ждали господина Голованова в фойе. Он поднялся в номер, переоделся, спустился, и вы поехали. Так?

– Вы знаете обо мне все, – улыбнулась Марина. Она почти успокоилась и смотрела на Дану с веселым любопытством.

– А теперь давайте считать. – Дана ответила не менее очаровательной улыбкой и взяла из стопки листок и авторучку. – Самолет из Москвы приземлился в Бен-Гурионе[49] в девять тридцать пять.

Дана записала на листок первую цифру.

– Согласно книге регистрации, Антон Голованов заселился в гостиницу в одиннадцать сорок. По словам господина Сорокина, они сразу выехали из гостиницы в редакцию, потому что Голованову надо было положить документы в сейф. Запишем время приезда журналиста в редакцию. – Дана помедлила. – Двенадцать тридцать?

Она подняла глаза на Марину, и та кивнула.

– Примерно так. В это время в центре уже напряженное движение.

– Потом вы вернули Голованова в гостиницу. Вы сразу выехали из редакции?

– Сразу, – кивнула Марина. – Голованов положил документы в сейф, и мы поехали в гостиницу. Он сказал, что хочет принять душ и отдохнуть.

Дана записала еще несколько цифр.

– Вы выехали из редакции не раньше часу дня. Может быть, даже в час с четвертью. Ехали вы тоже через центр. – Дана подняла глаза на Марину, и та кивнула. – Значит, вы приехали в гостиницу… В районе двух?

Марина помедлила с ответом.

– Я думаю, около половины третьего, – наконец сказала она. – На Бегина[50] была серьезная пробка.

– В гостинице вы остались в фойе, а Антон поднялся в номер. – Дана взглянула на Марину, и та прикрыла глаза в знак согласия. – В номере Голованов переоделся. Я допускаю, что он не только переоделся, но и принял душ. Пусть на все это у него ушел час. Вы все это время сидели в фойе и наверняка страшно скучали. Но примерно в три тридцать Голованов спускается в фойе, и вы везете его в ресторан. Так?

– Да, именно так.

– От гостиницы «Царь Давид» до ресторана «Потемкин» не больше двадцати минут езды на машине, – продолжила Дана. – Пусть тридцать минут. Пусть сорок. С учетом пробок. В котором часу вы приехали в «Потемкин»?

Марина нервно дернула плечами.

– Примерно так и приехали. В четыре с хвостиком. Он все говорил, что голоден как волк. Он же в самолете позавтракал, и все.

– Понимаю. – Дана откинулась на спинку кресла, вернула на стол лист со своими расчетами и разочарованно покачала головой. – Но, простите, это неправда.

– Что неправда? – тревожно спросила Марина.

– Все неправда. Потому что вы приехали в «Потемкин» не «в четыре с хвостиком», а в половине шестого.

Марина смутилась и, чтобы скрыть это, затараторила:

– С чего вы это взяли? С чего? Это не так. Почему вы решили, что мы приехали в ресторан именно в половине шестого?

– Марина, – желая успокоить собеседницу, Дана старалась говорить как можно мягче, – в ресторане есть камеры наружного наблюдения. Они фиксируют и людей, и время. Они и вас с господином Головановым зафиксировали. И время вашего прибытия в ресторан. Семнадцать тридцать шесть.

Дана положила перед Мариной черно-белую фотографию. Несколько секунд Марина ее рассматривала, а скорее просто выигрывала время, обдумывая линию поведения. Наконец она выпрямилась и отодвинула фотографию в сторону. «Приняла решение», – поняла Дана. Выражение глаз Марины из заискивающего превратилось в дерзкое. На губах заиграла надменная улыбка. Она бросила на Дану презрительный взгляд.

– Значит, мы приехали в ресторан в половине шестого, – сказала она, и в ее голосе прозвучал вызов. – И что с того? Это преступление?

– Марина, – в голосе Даны по-прежнему звучали мягкие, успокаивающие нотки. – Я ведь не полицейская. И мне нет никакого дела до того, где вы были эти час или полтора. Но я должна понять, что произошло с Антоном Головановым. И потому прошу вас, скажите правду. Где вы были?

Марина тяжело вздохнула. Огонь сопротивления, метавшийся в ее глазах, погас как по команде. Взгляд стал прежним – приветливым и спокойным. «Кажется, она мне поверила», – подумала Дана.

– Мы были в номере Антона.

Она потупила глаза, но дерзкая улыбка осталась на ее губах.

– Мы занимались сексом. Вы это хотели услышать?

– Я хотела услышать правду, – сказала Дана. – Поверьте, мне нет никакого дела до того, с кем вы занимались сексом. Я обещаю вам, что все, о чем мы говорим, останется между нами. Я ничем не хочу вам навредить. Кроме того, есть такое понятие, как адвокатская тайна. И она не менее значима, чем тайна исповеди.

Марина успокоилась окончательно. Теперь она решила поставить все точки над «i».

– Вы думаете, я шлюха? – в ее голосе вновь зазвучал вызов. – Думаете, мне все равно, с кем переспать?

– Нет, – Дана улыбнулась, – я так не думаю. И я вам не судья. Я вообще никого не собираюсь судить. Кроме того, я вас могу понять. – В глазах Даны мелькнули лукавые искорки. – Чисто по-женски. Антон Голованов звезда, судя по тому, что сказал ваш босс Сорокин. Большая звезда. Трудно женщине устоять.

– Его «звездность» тут ни при чем. – Марина приняла тон собеседницы. – Он был настоящий красавчик. Одни глаза чего стоили! Да вот, смотрите сами.

Марина достала из сумочки телефон, нажала несколько кнопок и развернула телефон экраном к Дане. Этот парень был действительно красив. Большие серые глаза смотрели на мир с уверенным прищуром, непокорный чуб подчеркивал высоту лба, узкое лицо гармонировало с широкими скулами, а ямочка на подбородке придавали лицу живость и обаяние. «Он абсолютно уверен в своей неотразимости, – подумала Дана. – Неудивительно, что ему удалось соблазнить эту красотку в первую же встречу». Рядом с Головановым на снимке была Марина. Одной рукой парень обнимал ее за шею, по-хозяйски притянув к себе, другой держал за козырек большую бейсболку. «Снимок явно сделан после того, как она побывала в его номере», – подумала Дана, но на всякий случай спросила:

– Где это вы?

– Перед гостиницей. Перед тем, как ехать к Михайлову. Попросили швейцара нас сфоткать. – Марина провела пальцем по экрану, закрывая фотографию. – Разве откажешь такому мужчине?

– Сложно, – согласилась Дана. – А что это за странная бейсболка у него в руке? «“Русские ведомости” в Израиле»? Это он здесь такую купил?

– Это ему Сорокин подарил, – рассмеялась Марина. – Наша фирменная бейсболка. Там еще по бокам логотипы газеты. Антон все шутил, что теперь будет спать в этой бейсболке.

– Да, бейсболка запоминающаяся, – усмехнулась Дана. – А скажите, Марина, не была ли у Антона во время вашей встречи разбита губа?

– Губа?

– Да, нижняя губа. Когда Антона убили, его нижняя губа была разбита. И я хочу понять, когда это произошло.

– Когда он был со мной, с губами у него все было в порядке, – улыбнулась Марина.

– Вы уверены?

– Вообще-то я с ним целовалась. – Марина улыбнулась еще шире. – Я бы заметила.

Марина забросила телефон в сумочку, словно подчеркивая, что говорить больше не о чем. Дана смотрела на нее, не произнося ни слова. «Наша беседа еще не закончена, милая Марина, – думала она. – Потому что ты сказала мне далеко не всю правду».

– Губа у Антона не была разбита, – повторила Дана, словно диктуя кому-то текст. – Хорошо. С этим разобрались. Идем дальше.

– Дальше? – Марина от неожиданности даже вздрогнула. – А чего еще вы ждете от меня? Я вам все рассказала. Мы приехали из редакции в гостиницу. Антон предложил подняться к нему. Я согласилась. А что дальше? Или вас интересуют интимные подробности? Могу рассказать, если вы готовы слушать.

Во взгляде Марины появилась явная насмешка. Дана ответила широкой улыбкой.

– Нет. Интимные подробности меня не интересуют. Меня интересует Олег Михайлов.

Взгляд Марины вновь стал отрешенно-враждебным. От ее веселости и задорного тона не осталось и следа.

– А что Олег Михайлов?

Ноздри Марины раздулись, голубые глаза потемнели. Но уже в следующее мгновение она взяла себя в руки.

– Я с Олегом Михайловым незнакома. Что я могу вам рассказать? Только то, что мне говорил Антон. Он был настроен решительно. Говорил, что нашел серьезные доказательства его преступлений и отправит Михайлова за решетку.

– Где? – голос Даны прозвучал жестко. – В России или здесь, в Израиле?

– В России, конечно, – убежденно сказала Марина. – Михайлов же там раздавал взятки и занимался незаконным строительством. Антон считал, что его материалов хватит на то, чтобы Россия потребовала экстрадиции Михайлова.

На лице Даны появились сомнения.

– Прямо-таки экстрадиции? Михайлов все-таки известный бизнесмен, очень богатый человек, – усмехнулась Дана. – Не показалось ли вам, что господин Голованов несколько самонадеян?

– Показалось. – Марина энергично закивала. – Я ему сказала то же самое. Что ни в какую тюрьму Михайлов не сядет. Заплатит кому надо и сколько надо и выкрутится. Но Антон ответил, что на этот раз не выкрутится. Он не хотел объяснять подробно, но по его намекам я поняла, что Антон сколотил настоящую коалицию против Михайлова. Собрал богатых бизнесменов, с которыми Михайлов конкурировал. А у них есть влияние на сотрудников полиции и прокуратуры. И эти сотрудники должны были начать действовать сразу после выхода статьи Антона. Открыть дело и объявить Михайлова в розыск.

– Вот оно что, – усмехнулась Дана. – Собрал целую коалицию богатых бизнесменов. Или эти богатые бизнесмены привлекали Антона к своим разборкам с конкурентом? Как звезду журналистики…

Марина пожала плечами. В ее глазах мелькнуло удивление, и Дана поняла, что такую ситуацию Марина даже не рассматривала.

– Так, может быть, эти бизнесмены и снабдили Антона компроматом на Михайлова? – сказала она, и ее голубые глаза раскрылись еще шире.

– Может быть, – согласилась Дана. – Но с этим пусть разбирается русская полиция. А меня больше интересует, встречались ли вы с Олегом Михайловым. Общались с ним? Беседовали?

– Я? – испугалась Марина. – Нет, конечно. Не виделась. Не общалась. Не беседовала. Ни с ним и ни с кем из его окружения. – Тон ее стал вызывающим и даже грубым. – Если, конечно, не считать окружением Михайлова охранника у ворот, которого я расспрашивала об Антоне. А почему вы задаете мне такой вопрос?

Дана помедлила, словно взвешивая, стоит ли произносить следующую фразу. Марина смотрела на нее не отводя глаз. «Она нервничает, – поняла Дана. – Ничего, пусть понервничает. Ей это полезно».

– Знаете, Марина, – Дана старалась говорить ровным голосом, чтобы не напугать преждевременно эту девицу и избежать взрыва. – Готовясь к беседе с вами, я выяснила, где вы живете, и побывала в вашем доме. Ваши соседи рассказали, что вы начали ремонт своей квартиры.

– Да, начала, – вызов и раздражение в голосе Марины звучали все громче. – И что с того?

– Ничего. Просто ремонт – дело по нынешним временам дорогостоящее. В вашей квартире работают мастера. Я представилась соседкой, которую беспокоит шум, и поговорила с ними. Сказала, что тоже хочу делать ремонт, но не имею средств. Один из ваших мастеров рассказал мне, что у вас тоже не было денег на ремонт и вы подали заявку в банк на оформление кредита. Хотели начинать ремонт только после того, как банк переведет деньги на ваш счет. А позавчера вы ему позвонили и сообщили, что необходимость в кредите отпала, он может немедленно получить аванс и начинать ремонт. Почему вы передумали брать кредит? У вас появились деньги?

Марина бросила на Дану взгляд, полный презрения. «Мне плевать на твое отношение ко мне, – усмехнулась Дана. – Но если ты, стерва, взяла деньги у Михайлова, то я хочу знать за что».

– У меня появились деньги, – Марина старалась говорить как можно спокойнее, четко выговаривая каждое слово, но в ее глазах отражались одновременно и ненависть, и страх. – Мне их дал любовник. Вы ведь не думаете, что я спала только с Головановым. Антон – это так, легкое увлечение. Не устояла перед красивым молодым человеком. А вообще у меня много любовников. Я женщина свободная, независимая, красивая. Или вы заставите меня рассказать вам обо всех своих любовных связях?

Марина резко поднялась с кресла и выпрямилась во весь рост. Дана тоже встала напротив нее. Взгляды женщин пересеклись. Ненавидящий и презрительный – Марины и насмешливый – Даны.

– Я вас заставить не могу. У меня нет такого права, – сказала Дана, продолжая игру в гляделки. – К тому же ваши любовные связи меня не интересуют. Но если вы получили деньги от Михайлова, то было бы честнее и правильнее об этом рассказать. Все-таки речь идет об убийстве…

– Я не получала денег ни от Михайлова, ни от его людей, – перебила Марина, не отводя взгляда. – К убийству не имею никакого отношения. И говорить с вами мне больше не о чем.

– Пока не о чем, – кивнула Дана. – Но кто знает? Возможно, нам еще придется встретиться.

– Надеюсь, не придется, – выпалила Марина, резко оттолкнула кресло и выскочила за дверь.

Глава 15

«Чтобы заставить наш мозг выдавать верные решения, мы должны дать ему возможность успокоиться, отрешиться от текущих проблем и обратиться к духовным мирам». Это наставление преподавателя йоги Пракаша Чандра Дана помнила хорошо. Вот уже восьмой месяц она аккуратно, дважды в неделю посещала занятия йогой в Общинном центре буддизма на бульваре Моше Даяна[51] и уже могла спокойно простоять две минуты на голове и сесть в настоящую, а не облегченную, для новичков, позу лотоса. На занятиях она добросовестно «кланялась солнцу», сосредотачивала внимание на нужных точках и участках тела и тянула бесконечные мантры, хотя многие ее соседки по коврику этой частью занятий пренебрегали, отдавая предпочтения физическому аспекту упражнений. Но Дана какой-то частицей подсознания понимала, что все эти асаны, вьяммы и мудры[52] не столько тренируют мышцы внутренних органов, сколько дают возможность соединиться с чем-то гораздо большим, чем то, что открывается людям в их сложном, полном страхов, противоречий и проблем материальном мире.

Проводив Алину в кино, она погасила свет во всей квартире, зажгла свечи, сварила кофе, выдавила в чашку половину лимона и удобно устроилась на ковре. Следуя указаниям мудрейшего, Дана закрыла глаза, изгнала из головы все посторонние мысли и попыталась увидеть своим внутренним взором пламя свечи. Сначала все получилось. Пламя весело плясало, делилось на цвета. Внизу, у поверхности свечи, оно было синеватым, чуть выше – желтым, а на самом верху – оранжево-красным. Но через несколько секунд видение начало растворяться, а посторонние мысли полезли в голову, как шпионы и диверсанты через границу. «Сегодня мой мозг успокаиваться не желает», – констатировала Дана. Если честно, она вполне понимала свой мозг. Попробуй успокоиться, если голова пухнет от мыслей об этом убийстве, об Антоне Голованове, потерявшем конверт с деньгами и получившем удар по губе, о Сабине, которая зачем-то встречалась с женой Олега Михайлова за день до убийства, об этой девке, Марине Цукерман, с ее любовниками и шашнями с убитым.

Дана предприняла еще одну попытку, и она оказалась более удачной. Пламя свечи трепетало перед внутренним взором, посторонние мысли не донимали. Дыхание стало ровным и глубоким. Дана ощутила, как откуда-то изнутри поднимается приятное тепло. Ну, еще немного. Еще несколько секунд, и успокоившийся мозг выдаст неожиданное решение. Но пламя свечи предательски задрожало и начало расплываться, а перед глазами вновь возникло лицо плачущей Сабины, и мысли о нелепом выстреле в зале кинотеатра оттеснили на обочину сознания все остальное. Почему этого журналиста убили во время сеанса? Стрелять неудобно. Риск быть замеченным высокий. Перед глазами Даны возникла долговязая фигура Пинхаса Пастера. Она представила, как в темном зале Сабина достает из сумки маленький пистолетик и вкладывает его в ладонь мужа. Пинхас осторожно поворачивается, смотрит на сидящего в последнем ряду Голованова, заводит правую руку с пистолетом под мышку левой руки и нажимает на курок. Или сначала он взглянул на Сабину. Конечно, взглянул. Он ничего не делает, не посоветовавшись с женой. И она кивнула ему. Дескать, действуй. И тогда он нажал на курок. А что было потом? Он вернул пистолет Сабине, та быстро протерла его платком, положила на пол и толкнула ногой. Возможный вариант? Нет. Чепуха. Ни Пинхас, ни Сабина не решатся на такое. И главное, зачем? Из-за денег Михайлова? Не может быть. «Не верю!» – вслух произнесла Дана и опять попыталась вернуться к пламени свечи.

А какие еще варианты у нее есть? Стрелял другой зритель? Кто? Этот механик с завода пищевых добавок? По просьбе все того же Олега Михайлова?

Стоп! А что, если Михайлов здесь ни при чем и дело вовсе не в его конфликте с Антоном Головановым? А в чем же тогда? Например, в ревности? В день приезда в Израиль этот журналист соблазнил Марину Цукерман. Предположим, у этой Марины есть ухажер. И этот ухажер видел, как она скрылась с Головановым в его номере?! И решил отомстить. Проследил за журналистом, подрался с ним, разбил губу. Голованов ответил. Он выглядит решительным парнем, способным постоять за себя. У ухажера был пистолет, этот самый Kolibri. Он увязался за Головановым в кино и там застрелил. Возможный вариант?

Дана взялась за кофе. Нет, невозможный. Если у ухажера был пистолет, почему он не застрелил Голованова на улице во время драки? Может, он съездил за пистолетом домой? Но тогда как он узнал, что Голованов пошел в кино? И вообще, зачем Голованов пошел в кино? На фильм на чужом языке, который он толком и понять не мог. Кроме того, если в этом убийстве замешан ухажер Марины Цукерман, то он, этот самый ухажер, должен был находиться в гостинице, когда Марина привезла туда Голованова. А почему он находился в гостинице «Царь Давид»? Или оказался случайно, или он там работает. Например, охранником. Надо проверить, не было ли такого персонажа среди зрителей.

Дана допила кофе и устроилась на ковре удобней. Нет. Все это слишком невероятно. Если ухажер Марины работает в этой гостинице, она не стала бы демонстративно уходить наверх с Головановым. Предложила бы тому поехать в какую-нибудь другую гостиницу. Значит, ее ухажер оказался в гостинице случайно? Нет, в такую случайность она не поверит.

Дана вновь закрыла глаза. Но вместо желанного пламени свечи перед ее внутренним взором возникло лицо Далии Орлеви. Дана открыла глаза. Вот еще одна загадка. Кто же был под ее креслом во время сеанса? Человек, которого никто, кроме нее, не заметил? Нет. Это ерунда. Здесь Габриэль прав. Никому не под силу остаться незамеченным, ползая по полу между рядами кресел. Неужели прикосновение почудилось? А как же порванный чулок? Или действительно ветерок колыхнул юбку? Какой ветерок?! Какой может быть ветерок в зале, где нет ни одного окна, а все двери закрыты? А что, если… Дане вдруг показалось, что сейчас ей в голову придет мысль. Та самая мысль с большой буквы «М», которая объяснит все. Она замерла, пытаясь дышать глубоко и ровно, чтобы не спугнуть удачу. Но прошла секунда, другая и… ничего не произошло. Перед глазами опять всплыло лицо Марины. Если она получила деньги от Михайлова, то за что он ей заплатил? За то, что заманила Голованова в зал кинотеатра? Нет. Ее ведь не было в этом зале. Какую же еще услугу она могла оказать бизнесмену?

Дана попыталась вернуть мысли к Далии Орлеви. Что могло коснуться ее ноги? Предположим, убийца выбросил не только пистолет, но и что-то еще? И это «что-то еще» попало в ногу Далии. Но что мог выбросить убийца? Гильзу? Выбросил, чтобы по ее положению нельзя было понять, откуда сделан выстрел. Но полиция не нашла гильзу. Следователи Габриэля решили, что убийца подобрал гильзу и унес ее с собой. Но как убийца мог подобрать гильзу? Она отлетела в сторону. Убийца должен был ползать по полу и искать ее? Но тогда его обязательно заметили бы. Почему же полиция не нашла гильзу? И если именно гильза попала в ногу Далии Орлеви, значит, стрелял вовсе не тот, кто сидел у прохода. А тот, кто сидел недалеко от Далии. Как он мог выстрелить в журналиста из середины зала? Не мог. Никак не мог. Что же тогда выбросил убийца, если не гильзу? Это должен быть какой-нибудь совершенно обычный предмет, наличие которого на полу в зале кинотеатра не привлечет ничьего внимания. Камешек? Щепку? Коробок спичек? Коробок спичек – неплохо. И этот коробок попал в ногу Далии Орлеви. Нет. Она бы обратила внимание на коробок, лежащий на полу. И поняла бы, что ей в ногу попал именно он. Да и зачем убийце выбрасывать вместе с пистолетом коробок спичек? Может быть, он в него что-то положил. Что-то такое, что могло его выдать? Так-так-так! Убийца понимает, что сейчас в зале будет полиция и ему придется давать показания, как и всем остальным зрителям. А у него есть нечто, что может его выдать. И это нечто он кладет в коробок и выбрасывает. Но что это за «нечто» и куда делся коробок? Неужели эксперты и следователи полиции, осматривавшие место преступления, не обратили на него внимание? Не может быть. Это все не то. Не то.

Дана вновь закрыла глаза. Перед ее внутренним взором поплыли картинки с камеры слежения, которые она видела в кабинете Габриэля. Инвалид и сопровождающий его молодой человек заходят в фойе. Оба в бейсболках с большим козырьком, смотрят вниз. Далия Орлеви с мужем, полным и усатым человеком средних лет. Еще какие-то зрители, идущие от буфета к залу. Клара Дворкин и ее напарница Лиза у дверей. Антон Голованов, вытирающий пот со лба большим платком. Стоп! А почему он вытирал пот? На улице в тот день было довольно прохладно. Почему он вспотел? От кого-то убегал? Пытался скрыться? Так, может быть, он и пришел в кинотеатр, потому что его преследовали. А он хотел укрыться в гуще людей. Вот и ответ на вопрос, почему не говорящий на иврите Антон пришел на фильм Рикафена.

Дана села удобнее и попыталась в мельчайших подробностях восстановить этот фрагмент записи. Бейсболка с надписью «“Русские ведомости” в Израиле». Рука с платком. Рукав пиджака с нашитыми на нем пуговицами. Да, именно это было на кадре записи. И все это она видела потом. И бейсболку, и руку, и рукав пиджака. Но где? На снимке, который показала ей Марина Цукерман. Точно. Именно это. Бейсболку Голованов держал одной рукой за козырек, другой рукой обнимал за шею Марину. И рукав пиджака… Дана вздрогнула и открыла глаза. Но на этом рукаве… Или она ошибается?

Дана открыла глаза. Нет, она не ошибается. Она это видела. На записи и на фотографии Марины Цукерман. В любом случае она должна прояснить этот вопрос. Прямо сейчас. Потому что теперь он не даст ей не только спокойно помедитировать, но и заснуть ночью.

Дана протянула руку, подвинула к себе телефонный аппарат и набрала номер.

– Приемная полковника Лейна. Слушаю вас.

– Здравствуй, Веред, – сказала Дана, чувствуя, как в преддверии чего-то неизвестного замерло сердце. – Габи еще на работе?

– Здравствуй, Дана, – ответила Веред. – Да, полковник еще здесь. Ты хочешь с ним переговорить?

– Хочу. Если он не занят.

– Сейчас я узнаю. У него через десять минут начинается совещание. Но сейчас… Подожди.

В трубке заиграла музыка, и через несколько секунд Дана услышала голос Габриэля:

– Привет.

– Привет. Прости, что я тебя отрываю, Габи. Но мог бы ты взглянуть на запись с камер слежения в этом кинотеатре? Там, где в фойе заходит этот журналист. Голованов.

Габриэль тяжело вздохнул.

– Габи, это не срочно, – заторопилась Дана. – Если ты занят, перезвони мне, когда сможешь.

– Нет, ничего. Десять минут у меня есть.

Габриэль замолчал. Дана слышала только его дыхание и щелчки компьютерной мышки.

– Вот, – сказал Габриэль. – Вижу. Заходит Голованов. Идет по фойе. Поднимает руку и вытирает лоб платком.

– Ты видишь рукав его пиджака? – быстро спросила Дана.

– Вижу.

– Сколько на нем пуговиц?

– Пуговиц? – переспросил Габи и тут же ответил: – Три. А что?

– Нет, ничего, – Дана усмехнулась. – Просто проверяю свою зрительную память.

– А-а, – усмехнулся Габриэль. – И как? Пока не подводит?

– Пока нет. Спасибо тебе. Не буду больше задерживать.

– Ничего. Обращайся. Если решишь заодно проверить и слух, я тебе что-нибудь нашепчу.

– Обращусь, – сказала Дана и повесила трубку.

Она помедлила. Теперь ей нужна Марина Цукерман. Разговор с этой девицей будет не таким легким и приятным, как с бывшим мужем. А вдруг она вообще откажется с ней говорить? Дана протянула руку, чтобы снять трубку, но в этот момент телефон зазвонил. Дана взяла трубку и услышала дрожащий голос Сабины Пастер:

– Дана.

– Что случилось, дорогая?

Сабина едва справилась с волнением.

– Даночка, нас с Пинхасом пригласили на допрос. На завтра. Меня на два часа, а Пинхаса – на три. В Следственное управление Иерусалимского округа. Комната сто двенадцать. Ты сможешь пойти с нами? Ты же не оставишь нас? Дана, о чем они хотят с нами говорить? Мы же уже все рассказали.

Дана прислушалась к визгливым нервным ноткам в голосе подруги. Неужели это все только игра? А Сабина – закоренелая и хладнокровная преступница, вложившая пистолет в руку мужа и уничтожившая отпечатки пальцев после выстрела? Не может быть. Она не может поверить в это. Во всяком случае, пока не будет прямых улик.

– Прекрати паниковать, Сабина. Я не знаю, о чем они хотят поговорить, – Дана старалась говорить как можно спокойнее. – Конечно, я вас не брошу. Только давай встретимся в половине первого в моем кабинете. Обсудим все детали. Приезжай вместе с Пинхасом. Договорились?

– Целую тебя, – шмыгнула носом Сабина и повесила трубку.

Дана подумала, что завтра она не будет с Сабиной ни благодушной, ни доброй, ни терпимой. Если подруга хочет выкрутиться из этой заварухи, ей придется рассказать всю правду. Об отношениях Пинхаса с Олегом Михайловым. И о ее встречах с Еленой Михайловой за несколько дней до убийства в кинотеатре. Больше никаких сюрпризов она не потерпит. Она будет жесткой и непреклонной.

Твердой рукой Дана подняла трубку с аппарата и набрала номер. «Жесткой и непреклонной, – подумала она. – Кстати, вас это тоже касается, госпожа Цукерман». Марина ответила после четвертого гудка:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Марина. Это Дана Шварц.

– Я узнала вас.

Марина не ответила на приветствие, и в ее голосе звучала открытая неприязнь. «Плевать, – решила Дана. – Подругами нам все равно не быть, а на вопрос она мне ответит».

– Простите, что беспокою так поздно, но мне срочно понадобилась ваша помощь.

– Помощь? – в голосе Марины прозвучало удивление, которое тут же сменилось торжеством. Значит, не обходится без нее эта адвокатесса. – Вот как? Помощь! Чем же я могу вам помочь?

– Мне нужна фотография, которую вы мне сегодня показывали.

– Какая фотография? – не поняла Марина.

– Та, на которой вы вместе с Антоном Головановым. Около гостиницы. Можете мне ее прислать?

– Прислать? – Марина помедлила, словно пыталась понять, для чего Дане понадобилась фотография и чем это может ей грозить. – Честно говоря, я бы не хотела, чтобы эта фотография появилась в каких-нибудь социальных сетях.

– Что вы, Марина! – возмутилась Дана. – Я же рассказывала вам об адвокатской тайне. Фотография не появится ни в каких сетях. Она даже в деле не будет фигурировать. Она нужна лично мне.

Марина молчала, словно никак не могла принять решение.

– Вы пришлете мне фотографию? – Дана напомнила о себе.

– Мне не хочется вам ее посылать, – сказала Марина. – Мне вообще не хочется иметь с вами дела. Это личная фотография. Я узнала у своего босса, у Сорокина. Вы не представитель полиции. Вы частное лицо. И я ничего не обязана вам посылать. И учитывая нашу последнюю беседу…

– Марина, – перебила Дана. – Я пытаюсь защитить своих клиентов и найти настоящего убийцу Антона Голованова. Неужели вы в этом не заинтересованы?

– Я заинтересована в том, чтобы убийца был найден, но вам ничего посылать не стану. – Марина сделала ударение на слове «вам». – Я не знаю, где появится эта совершенно личная фотография. Если она нужна для расследования, пусть полиция получит ордер и официально ее изымет. Тогда они мне гарантируют, что фотография не окажется в интернете.

– Моих гарантий вам недостаточно?

– Нет! – почти выкрикнула Марина. – Ваши гарантии ничего не значат для меня. Вы поступили со мной нечестно. Вы попытались обвинить меня в каких-то махинациях и приписать мне преступления, которые я не совершала. Я вам не верю. Вы…

Голос Марины звучал все громче, но Дана не дала ей возможности достичь кульминации.

– Хорошо, – сказала Дана, и Марина мгновенно замолчала. – Не хотите посылать мне фотографию, не надо. Но взгляните на нее и ответьте на простой вопрос. Сколько пуговиц на рукаве пиджака Голованова?

– Что? – опешила Марина.

Ее удивление было настолько искренним, что Дана заулыбалась.

– Антон обнимает вас за шею. Верно?

– Верно, – пробормотала Марина уже другим, гораздо более мягким тоном.

– К рукаву его пиджака пришиты пуговицы. Видите их?

Марина мгновение помедлила, она явно искала фотографию в телефоне.

– Вижу, – наконец сказала она.

– Сколько пуговиц?

– Четыре.

– Вы уверены?

– Конечно уверена. Фотография передо мной, пуговицы хорошо видны. Их четыре.

– Спасибо, Марина. – Дана не удержалась и добавила: – Возможно, мне не придется подавать просьбу в полицию об изъятии фотографии.

– Об изъятии? – испугалась Марина. – Это как они будут ее изымать? Вместе с телефоном?

– Не знаю, – сухо сказала Дана, довольная испугом Марины. – Это уж как решит полиция.

– Ну, хорошо, хорошо, – сдалась Марина. – Если вам так нужна эта фотография, я готова вам ее прислать. Если вы мне пообещаете…

– Я вам уже все пообещала, – гордо перебила Дана. – Но если пришлете, буду благодарна. Всего хорошего.

И не дожидаясь ответа, отключила телефон. Теперь, по крайней мере, не приходится сомневаться, чем занимался Антон Голованов между уходом из офиса Михайлова и приходом в кино. Он дрался. И в драке потерял пуговицу с рукава пиджака.

Дана опустилась на диван и закинула руки за голову. Она была довольна собой. Разное число пуговиц на рукавах пиджака… На разных фотографиях… Такое не каждый следователь заметит. Не говоря уже об адвокатах. А она заметила. Это она молодец. В такие моменты ей было жаль, что они с Габриэлем разошлись и он не может оценить ее наблюдательность.

Хотя, если честно, то ничего, кроме удовлетворения собственной гордыни, эта наблюдательность не дала. Она и без того не сомневалась, что Антон Голованов с кем-то дрался. И этот кто-то разбил ему губу и отнял конверт с деньгами. Теперь она знает, что еще и оторвал пуговицу с рукава пиджака. Небольшой дополнительный штрих к уже известной картине.

Дана поднялась с ковра и села на диван. Сегодняшнюю медитацию следует признать неудачной. Мысль с большой буквы «М» так и не пришла ей в голову. Дана задула свечи и зажгла свет.

Глава 16

Строгая секретарша в круглых очках, делающих ее похожей на милую черноволосую кобру, подняла глаза на Дану и сказала без тени улыбки:

– Вы можете войти. Профессор ждет вас.

Дана подняла глаза на большие напольные часы с тяжелыми гирями и старомодными стрелками. Ровно одиннадцать. Она отложила в сторону увлекательную брошюру, на каждой странице которой изображались пациентки профессора Берга до и после операции, кивнула кобре и вошла в кабинет. Навстречу ей из-за стола поднялся невысокий полный человек с идеально круглой и гладко выбритой головой.

– Профессор Александр Берг, – представился он.

Появлению Даны в клинике Alexander предшествовали хлопотное утро и непростые переговоры. Проводив Алину в школу, она привела себя в порядок, позавтракала и взглянула на часы. Без двадцати десять. До встречи с супругами Пастер около трех часов. Ехать в офис сейчас нет смысла. Даже с пробками дорога займет не больше сорока минут. Возник вопрос, чем заняться. Верная привычке доводить все задуманное до реализации, Дана достала список зрителей, которые были в зале кинотеатра во время убийства Голованова. Она вполне успеет переговорить с кем-нибудь из них. А может быть, даже с двумя. Первым в списке тех, с кем она еще не встречалась, значился «Александр Берг, доктор». Рядом адрес и номер телефона.

Ей ответил веселый женский голос. На просьбу соединить ее с доктором Бергом голос посуровел, сообщил, что «профессор уехал в клинику» (при этом особое ударение было сделано на слове «профессор»), и предложил позвонить туда. Дана так и сделала.

Секретарша профессора долго не могла понять, зачем даме, представившейся адвокатом, нужно так срочно переговорить с профессором. Сначала она заподозрила назойливую просительницу в попытке обмана, в желании записаться на прием без очереди, используя недозволенные приемы. Потом она решила, что Дана представляет кого-то из старых пациенток профессора, которая решила подать на него жалобу. Дане пришлось дать честное слово, что она не намерена доставлять какие-либо проблемы профессору Бергу. И только после этого строгая секретарша согласилась соединить ее со своим божеством.

Профессор Берг оказался на удивление покладистым и сговорчивым человеком. Узнав, что речь идет об убийстве в кинотеатре, свидетелем чего ему довелось стать, он поинтересовался у Даны, как скоро она сможет добраться до его клиники. Дана прикинула, и они договорились на одиннадцать.

…После взаимных приветствий Дана расположилась в кресле у большого старомодного стола, кобра принесла кофе с лимоном («Надеюсь, она не отравила его своим ядом», – подумала Дана), профессор Берг сел напротив, демонстрируя всем своим видом готовность начать разговор.

– Это ведь вы упали у входа в зал? – улыбнулась Дана, решив отойти от традиционной просьбы рассказать о том, что произошло в кинотеатре.

Профессор от неожиданности замер, а потом громко расхохотался.

– Господи, вам уже и об этом рассказали? – отсмеявшись, он смахнул с глаз выступившие слезы и покрутил шарообразной головой. – Да, это я. И шлепнулся довольно основательно.

– Надеюсь, без последствий?

– Только для самолюбия. – Профессор мгновенно стал серьезным. – Нет, действительно, это было очень обидно. Лечу на пол, попкорн во все стороны, кока-кола плещет на все вокруг, все взоры на меня. Встаю, как… – Он поискал сравнение, но, вероятно, не найдя ничего достойного беседы с дамой, махнул рукой. – Да ладно. И что самое неприятное, вижу последствия своего падения. Гору попкорна, реку кока-колы, понимаю, что надо что-то делать. Но что? Бежать искать тряпку и ведро? Где? А тут сеанс уже начался. Спасибо, выручила женщина, которая там работает. Убрала за мной.

– Кошмар, – согласилась Дана. – Не хотела бы я оказаться в такой ситуации. А тут еще это убийство…

– А тут еще убийство, – кивнул профессор, и улыбка исчезла с его лица. – Это было очень страшно.

– Страшно? – не поняла Дана. – Почему страшно?

– Когда я услышал хлопок, я сразу понял, что это выстрел. Но все вокруг сидят, и фильм продолжается. А я понимаю, что кто-то в зале открыл огонь, потому что запахло порохом. И у меня одна мысль: «Сейчас он продолжит. Сейчас он застрелит еще несколько человек». Я пригнулся. Знаете, инстинктивно, – Берг словно хотел оправдаться за свой испуг. – Это как желание упасть на землю, когда слышишь разрыв ракеты. Но секунды шли, выстрелов больше не было, зрители вскочили, закричали, потом зажегся свет, и я успокоился.

– Разрыв ракеты, – усмехнулась Дана. – Вы говорите так, будто давно живете в Израиле. Но ведь вы приехали только полгода назад. Откуда вам известно, что происходит, когда разрывается ракета?

– У вас неточные сведения, – улыбнулся профессор одними губами, а глаза его стали грустными. – Я приехал в Израиль в январе девяносто первого года. И в первый же день попал под ракетный обстрел[53]. «Скад» разорвался на площади в двух кварталах от нас. Мы прожили в Израиле десять лет, а потом переехали в Германию. Жена настояла. Она так и не смогла привыкнуть к жаре. Двадцать лет мы прожили в Берлине. В тихой и спокойной Европе. Год назад моя супруга скончалась. А полгода назад я вернулся в Израиль. Так что под ракетные атаки попадать доводилось.

Дана взглянула на Берга. В его глазах словно вспыхнул какой-то внутренний огонек. «Он вовсе не жалеет, что ему пришлось попадать под ракетные атаки, – поняла Дана. – Он скорее гордится этим. И, как всякий израильтянин, считает себя особенным, потому что пережил такое».

На мгновение повисла пауза, и Дана решила вернуть разговор в зал кинотеатра:

– Это ведь вы констатировали смерть этого журналиста?

Профессор Берг кивнул и как-то равнодушно пожал плечами.

– Это слишком сильно сказано, – заявил он и провел рукой по лысине, словно вспомнив, как когда-то поправлял волосы. – Официально я ничего не констатировал. Просто люди в зале требовали врача, вот я и подошел к этому парню в последнем ряду.

– Он был мертв?

– Мертвее мертвого. Я пытался прощупать пульс и на руке, и на шее. Но он был мертв.

– Вы заметили ранку на его губе?

– Конечно. Как только подошел к нему. Ее нельзя было не заметить. Она была совсем свежая и выделялась на фоне губы. Разумеется, я не мог понять природу ее возникновения. Для этого нужно более детальное обследование. Но заметить? Конечно, заметил.

– Что вы сделали после этого?

– Ничего. А что я мог сделать? Я только сказал, что парень мертв, и пошел в фойе.

– Заметили что-нибудь странное, непонятное, нелогичное? До начала сеанса. Или после того, как сеанс начался?

– Странное? – переспросил профессор с интонацией человека, плохо понимающего, что от него хочет собеседник. – Вся эта ситуация была странной. И непонятной, и нелогичной.

Он поднял глаза на Дану, но та не была склонна обсуждать ситуацию абстрактно и задала следующий вопрос:

– А почему вы пришли на этот фильм, доктор? Любите Рикафена?

Профессор Берг мгновение помедлил и кивнул.

– Люблю. Не всегда понимаю. Но люблю. Знаете, как мазохист, которому доставляет удовольствие боль. Вот так и мне. Доставляет удовольствие то, что я не всегда понимаю, что он хочет сказать. Но стараюсь понять.

– Расскажите мне о себе, доктор, – попросила Дана. – Почему вы уехали из Германии? Почему вернулись в Израиль? Чем вы занимаетесь здесь?

Профессор ответил не сразу. Он словно выбирал, с ответа на какой вопрос начать. Наконец он принял решение и заговорил тоном лектора, объясняющего студентам сложную тему:

– Я пластический хирург. Два года назад мне удалось разработать новый метод увеличения женской груди. Без разреза…

– Как это без разреза? – вырвалось у Даны.

Ее удивление было настолько искренним, что профессор улыбнулся.

– Микроскопический разрез делается в районе пупка. Оттуда входим под кожу специальным щупом, по слою подкожного жира поднимаемся к груди и наполняем ее специальным составом на силиконовой основе. Операция довольно сложная, но весьма эффективная. Не оставляющая никаких следов. Проводится, разумеется, под общим наркозом. После того как я опубликовал статью с описанием метода и первыми результатами, я получил массу предложений. Из США, Канады, многих стран Европы. И из Израиля, конечно. Мне предлагали переехать и открыть клинику. Я выбрал Израиль. – Профессор поднял глаза на Дану и поспешил объясниться: – Все-таки я еврей. И всегда хотел вернуться сюда. Собственно, если бы не супруга, я бы отсюда и не уехал. Сразу после возвращения я нашел компаньона и открыл здесь клинику.

– Клинику с новейшим оборудованием, – сказала Дана. – Это наверняка стоило недешево. Вас кто-то спонсировал?

– Скорее инвестировал. Я же сказал, что нашел компаньона. Он вложил в дело несколько миллионов евро. Но ему теперь принадлежит половина акций нашей клиники. Другая половина – моя.

– Этот человек – гражданин Израиля?

– Да. Он молодой человек. Родившийся здесь. А его предки бежали в Палестину из Румынии. В годы войны. По-русски он не говорит, но в перспективности моего метода разобрался сразу. Впрочем, – Берг улыбнулся, – к нашей беседе это не имеет отношения.

– Конечно, – согласилась Дана. – Вернемся к убийству в кинотеатре. Помните ли вы инвалида, которого вывезли из зала до того, как раздался выстрел?

– Конечно, помню, – усмехнулся профессор. – Этот инвалид своими криками просто вывел меня из себя. Представляете! Фильм только начался, и вдруг громкая беседа, крики. И главное, его сопровождающий не спешил вывезти коляску. Сидел и беседовал с этим инвалидом. А тот не унимался. И тогда я не выдержал…

– Так это вы потребовали, чтобы инвалида вывезли из зала? – Дана понимающе улыбнулась.

– Я! – уверенно заявил профессор. – Хотя роптали уже многие зрители. Но как-то неуверенно. Покрикивали. Требовали тишины. А я дал волю эмоциям. Может, это из-за того, что в моей душе еще клокотали воспоминания о позорном падении у входа в зал. Но так или иначе, я потребовал, чтобы инвалида вывезли из зала. И после этого заговорили все.

– Запомнили ли вы этого инвалида? Или парня, который его сопровождал? Как они выглядели? Это были молодые люди?

Профессор Берг помедлил, словно пытался вспомнить.

– Мне показалось, что инвалиду было лет сорок. Или около того. А сопровождавший его парень был моложе. В районе двадцати пяти.

– Помните цвет волос, какие-нибудь особые приметы?

Профессор покачал головой.

– В фойе я не обратил на них внимания. Слишком был увлечен поисками зала и покупкой попкорна. А в зале было темновато.

– Понимаю. – Дана бросила взгляд на часы и начала прощаться. – Спасибо вам, профессор Берг.

– Не за что. Простите, если не смог вам помочь. – Профессор тоже бросил взгляд на часы и констатировал: – Закончили как раз вовремя. У меня через сорок минут операция.

– Увеличение груди? – не выдержала Дана.

– Конечно! – улыбнулся профессор. – Будем делать счастливой еще одну милую даму.

– Тогда уж скорее ее мужа, – усмехнулась Дана, вышла в приемную, мило улыбнулась кобре и пошла к лифту.

Глава 17

Сначала полковник Лейн услышал за дверью своего кабинета шум и громкие голоса. Он оторвался от протокола допроса грабителя, задержанного накануне на месте преступления. Грабитель был членом известной в Иерусалиме преступной группировки, и от него ждали показаний на главарей. Шум за дверью усилился. Полковник отложил в сторону карандаш, которым делал пометки в тексте, и недовольно уставился на дверь. Что там происходит? Два голоса. Вроде бы оба женские. Неужели спокойная и выдержанная Веред с кем-то спорит? Кто смеет спорить с Веред в его приемной? Дверь кабинета дернулась и громко стукнула, будто кто-то приоткрыл ее и сразу же захлопнул. Полковник ткнул в кнопку переговорного устройства, но ответа не последовало. Он начал подниматься из-за стола, но дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась Дана. На ее рукаве повисла Веред, вцепившись в плотную ткань делового костюма мертвой хваткой.

– Дана, стой! Стой, Дана! – вопила Веред. – Полковник занят! Я вызову охрану!

Дана отбивалась с остервенением фурии, вырвавшейся из подземного царства.

– Вызывай хоть всю армию! – вопила она, выдирая свой рукав из цепких пальцев Веред. – Я – адвокат! У меня есть право! Есть право получить объяснения… Я могу…

– Веред! – Полковник поднялся с кресла, наблюдая за схваткой с непроницаемым лицом. – Позволь госпоже адвокату войти. Спасибо тебе!

Веред ослабила хватку, ошпарила Дану яростным взглядом и вышла, захлопнув за собой дверь. Запыхавшаяся Дана привалилась к притолоке, пытаясь привести в порядок рукав пиджака.

– Здравствуйте, госпожа адвокат! Что за скандал вы устраиваете в моей приемной?

Дана вскинула глаза. Голос Габриэля словно вывел ее из забытья.

– Что за скандал? – прошипела она. – Этот твой… твой…

– Инспектор, – поспешил вставить Габриэль.

– Твой инспектор Рафи Битон предъявил обвинение профессору Пастеру.

Полковник сел и жестом пригласил за стол Дану. Но та не отошла от двери и не сводила с полковника сверкающих глаз.

– Я знаю, – спокойно сказал Габриэль. – Мы обсудили это с капитаном Битоном до начала допроса.

– На основании косвенных улик? – прошипела Дана.

– Пока косвенных, – согласился Габриэль. – Скоро, надеюсь, будут прямые.

– Тебе было так важно предъявить ему обвинение сегодня?

Габриэль не ответил, в упор глядя на Дану.

– Ты сядь, – пригласил он и широким жестом показал на ряд стульев. – Что ты прилипла к этой двери?

Дана перевела дух, послушно подошла к столу и села.

– Ну, – с вызовом сказала она. – Я села. Но вопрос не изменился. Зачем вам, господин полковник, понадобилось предъявлять обвинение сегодня, на основании косвенных улик? Зачем? Решили запугать? Испортить настроение? Отравить жизнь людям?

– Дана! – Полковник поморщился. – О чем ты говоришь? Кого запугать? Чем запугать? Ты не понимаешь, зачем нам это нужно? Забыла, для чего полиция предъявляет обвинение? Теперь Пастеры будут отвечать за каждое сказанное ими слово. В чем ты подозреваешь капитана Битона? В недобросовестных действиях? В подтасовке фактов с целью обвинить невиновного? Твое право так думать. Но ты знаешь порядок. Подай официальную жалобу. Только не забудь про меня. Я дал согласие на предъявление обвинения.

– Я бы подала десяток жалоб, – проворчала Дана, – если бы в этом был хоть какой-то смысл. – Она жалобно взглянула на Габриэля и заговорила совсем другим тоном: – Габи, ты знаешь и Пинхаса, и Сабину. Они не отпетые уголовники. Для них слова «предъявили обвинение» – это ужас. Это призрак тюрьмы. Это синоним слов «Вы виновны».

– Но ты же их адвокат, – улыбнулся Габриэль. – Вот ты и объясни им суть предъявления обвинений. Обвинение – это еще не приговор. Это далеко не приговор. Но, если честно, мы считаем, что профессор Пастер и его супруга совершили это преступление.

– Все это домыслы. – Дана опять начала заводиться. – У вас нет ни одного серьезного доказательства. Только догадки и косвенные улики. На суде я превращу ваши косвенные улики в ничто. В пыль. В прах.

– Не забудь про тлен и золу, – пошутил полковник, но тут же стер с лица улыбку. – Я не сомневаюсь, что ты постараешься на процессе. Но у нас еще есть время. Мы добудем доказательства, которые не превратить в прах даже тебе. У нас есть запись с камеры наружного наблюдения кафе, в котором Сабина Пастер встречалась с супругой Олега Михайлова Еленой. На нем ясно видно, как Елена передает Сабине какой-то пакет. Что было в этом пакете?

– Она ответила на этот вопрос на допросе. Какие-то документы.

– Какие документы?

– Сабина отказалась уточнять. Это ее право.

Габриэль откинулся на спинку кресла. Сжал кулак и легко стукнул им по столу.

– Ты умный человек, но иногда вдруг, когда тебе это выгодно, начинаешь проявлять удивительную тупость.

– Не смей называть меня тупицей, – вспылила Дана. – И не смей стучать на меня кулаком. Стучи на своего Битона и других подчиненных.

– Послушай, – примирительным тоном проговорил Габриэль. – Какие документы Елена Михайлова может передавать Сабине Пастер? У них есть общие дела? Нет. У них есть совместный бизнес? Нет. Неужели ты не понимаешь, что в этом пакете был либо пистолет, тот самый, из которого стреляли в этого журналиста, либо деньги за выполнение заказа? Неужели ты в этом сомневаешься? На допросе Сабина Пастер может заявить, что не хочет отвечать на вопрос, какие именно документы были в пакете. Это ее право. На суде ей придется отвечать. В противном случае судьи будут интерпретировать ее отказ в пользу обвинения.

Дана тяжело вздохнула.

– Я могу сказать тебе, какие документы были в этом пакете.

– Ты? – удивился Габриэль.

– Я, – кивнула Дана. – Я потребовала от Сабины рассказать мне все. Об отношениях с Михайловыми. Ее и Пинхаса. Она рассказала. Михайловы предложили им создать совместную фирму по разработке и внедрению этого суперкомпьютера. Пастеры дали свое принципиальное согласие. Теперь обсуждают детали.

– Почему она не рассказала это капитану Битону?

– Я разрешила ей не говорить.

– Почему?

– Потому что это их коммерческая тайна. Потому что она вправе не рассказывать полиции о том, что не относится к делу. Но на суде, как ты понимаешь, она расскажет все. И предъявит документы.

Габриэль сложил руки на столе и насмешливо взглянул на Дану.

– И ты в это веришь?

– Во что? – не поняла она.

– В совместную компанию? Ты не думаешь, что Сабина Пастер все это придумала, когда узнала, что нам известно о передаче пакета? Теперь они, конечно, сварганят какие-нибудь липовые документы. А что на самом деле было в этом пакете, не знает никто.

Дана опустила голову и устало прикрыла глаза.

– Прекрати, Габи. Ты во всем видишь обман и только обман. Но доказать этот обман ты не сможешь.

– Как и ты не сможешь доказать, что Сабина Пастер говорит правду.

Дана подняла голову и взглянула Габриэлю в глаза.

– Это верно. И потому у нас только один выход. Выяснить, где был Антон Голованов после того, как уехал из офиса Михайлова. Где он потерял конверт с десятью тысячами евро и с кем он дрался.

Габриэль уставился на Дану тяжелым немигающим взглядом.

– Почему ты так уверена, что он с кем-то дрался?

– Во-первых, разбитая губа. Во-вторых… – Дана достала телефон, вызвала на экран фотографию и развернула ее в сторону Габриэля. – Взгляни. Это Антон Голованов с Мариной Цукерман. Секретаршей редактора «Русских ведомостей». Которая по заданию своего босса опекала Голованова во время командировки и привезла его в офис Михайлова.

– Да, я помню, – кивнул Габриэль. – Читал отчет лейтенанта Канца.

Двумя пальцами он увеличил изображение Марины на телефоне.

– Красивая девушка. Оригинальная.

Дана ошпарила бывшего мужа огненным взглядом.

– Нравится? – прошипела она. – Можешь заняться. Она не замужем.

– Никем я заниматься не собираюсь. – Габриэль улыбнулся, опустив голову, и протянул телефон Дане. – Но зачем ты мне ее показала?

Но Дана не взяла телефон.

– Взгляни внимательно. Не на девушку, а вокруг. Ничего не замечаешь?

Габриэль опять развернул телефон экраном к себе.

– Стоят в обнимку. Явно между ними есть какие-то отношения. Уж очень по-хозяйски он обнимает ее за шею.

– Это верно, – Дана улыбнулась. – Отношения между ними есть. Ты хорошо разбираешься в объятиях «по-хозяйски». Что-нибудь еще?

Габриэль промолчал, пристально вглядываясь в снимок.

– Вспомни, о чем я спрашивала вчера тебя по телефону.

– Число пуговиц на рукаве? – вспомнил Габриэль и взглянул на Дану.

– Заметил? – улыбнулась Дана.

– Четыре пуговицы.

Габриэль откинулся на спинку кресла.

– А в кинотеатре – три, – сказала Дана. – Значит, одну пуговицу он потерял. Где? Конечно, в драке. В той, в которой ему разбили губу. И отняли пакет с деньгами. С кем он дрался? И где? В суде тебе придется отвечать на эти вопросы.

Взгляд Габриэля изменился. Теперь он уже не был отрешенно-безразличным, как в начале беседы. «Он заинтересовался, – подумала Дана. – Он все-таки профессиональный полицейский, а не подтасовщик улик».

– Предположим, Голованов действительно с кем-то подрался, – начал Габриэль, не сводя глаз с Даны. – Но это мог быть, например, уличный грабитель.

Дана забрала у Габриэля свой телефон.

– Ты веришь в такие совпадения? – усмехнулась она. – Грабитель напал на туриста среди белого дня как раз в тот момент, когда у этого туриста в кармане лежали десять тысяч евро наличными. Предположим. Но почему Голованов пришел в кино? На фильм на чужом и непонятном ему языке? У меня только одно объяснение: он пытался скрыться среди зрителей. От кого он скрывался? Почему Голованов в фойе вытирал пот со лба, несмотря на прохладную погоду? Почему он вспотел? Убегал от кого-то? От кого он убегал? Получается, уличный грабитель не только напал на Голованова, отнял деньги, разбил губу и оторвал пуговицу, но и продолжал преследовать его. Странный грабитель.

Габриэль поднял на Дану насмешливый взгляд.

– Репетируешь речь в суде?

Дана ответила улыбкой.

– Репетирую. Хотя здесь все настолько ясно, что не нуждается в репетициях.

– Все настолько ясно? – Габриэль прищурился. – Вот как? Тогда скажи мне, госпожа адвокат, что это за странная драка, во время которой журналисту только разбили губу и оторвали пуговицу. А где оторванный ворот или рукав пиджака? А где запачканные брюки или рубашка? Ничего этого нет. Костюм Голованова в полном порядке. Тебе не кажется, что эта драка была несколько странной?

– Возможно, – после недолгой паузы согласилась Дана. – Но, скорее всего, это была не драка в полном смысле слова. Скорее всего, на журналиста напали несколько человек и возможности сопротивляться у него не было. Его ударили, разбили губу, вырвали из рук пакет с деньгами. При этом оторвали пуговицу с рукава пиджака. Так что это была не драка, а нападение.

Габриэль представил себе эту картину и кивнул.

– Предположим, это так. Но скажи мне, что это меняет.

Дана подняла на Габриэля возмущенный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. В четырнадцать тридцать Антон Голованов вошел в зал кинотеатра и сел в последнем ряду. Через семь минут после начала сеанса его застрелили. Выстрел слышали все находившиеся в зале. И запах пороха почувствовали тоже все. Застрелить Голованова мог только человек, который во время выстрела находился в зале. Ни Олега Михайлова, ни уличного грабителя, отнявшего у Голованова деньги, ни хулиганов, напавших на журналиста скопом, в зале не было. Перестань тешить себя иллюзиями. Выстрел произведен с расстояния от двух до четырех метров. Выстрел был произведен из пистолета, который мы нашли под креслами в зале кинотеатра. В зале нет никаких скрытых окон, пещер, подземных ходов, ниш в стенах и прочей ерунды. Мы осмотрели зал внимательно, в том числе и с помощью спецсредств. В журналиста не стреляли ни из-за экрана, ни из будки киномеханика. В него стреляли из зала. Это подтвердила экспертиза. Более того, экспертиза совершенно точно нарисовала траекторию движения пули и определила, с каких примерно мест мог быть произведен выстрел…

– Я все это знаю, – почти выкрикнула Дана. – Для чего ты мне это рассказываешь?

– Потому что ты хочешь защитить своего клиента и ради этого готова выдумывать самые немыслимые ситуации и поддерживать самые нелепые фантазии.

– Фантазии! – взвилась Дана. – Нападение, во время которого журналисту разбили губу и отобрали деньги, это фантазия?

– Нет. Я вполне допускаю, что нападение – это реальность. Но оно не имеет никакого отношения к убийству, так как не произошло в зале кинотеатра.

– Или, может быть, оторванная пуговица – фантазия?!

– И это реальность. Но и эта пуговица не имеет никакого отношения к убийству! Как ты не понимаешь таких простых вещей?! – воскликнул Габриэль и всплеснул руками.

– Вот так, не понимаю! – повысила голос и Дана. – Так объясни мне, глупой бывшей жене, почему тебя не интересуют факты, а интересуют косвенные улики. На основании которых ты предъявляешь обвинение.

– Потому что убийство произошло в зале кинотеатра, – отчеканил Габриэль. – Потому что все происходившее вне зала не играет никакой роли. Голованов мог подраться, на него могли напасть люди Михайлова или уличные грабители. Они могли разбить ему губу и отнять пакет с десятью тысячами евро. Я все это вполне допускаю. Я допускаю, что Голованов прибежал в кинотеатр, преследуемый какими-то людьми. Он был зол и растерян. Он вспотел и вытирал пот со лба. Но все это не имеет отношению к выстрелу в зале кинотеатра, который могли совершить только два человека. Понимаешь?

– Понимаю! – выкрикнула Дана. – Но и ты пойми, что никаких прямых улик против убийцы у тебя не будет, пока мы не поймем, кто напал на Антона Голованова. Кто разбил ему губу и отнял деньги. Пока мы не поймем, почему он решил пойти на фильм Рикафена, который с точки зрения языка был ему совершенно недоступен. С кем он должен был встретиться? Почему убийца не мог допустить этой встречи?

– Мы ищем ответы на эти вопросы.

– Ничего вы не ищете. – Дана в отчаянии махнула рукой. – Вы идете по самому легкому пути. Вы просто предъявили обвинение на основании косвенных улик. Да к тому же очень шатких.

– Я не считаю наши улики шаткими!

– А я считаю!

– Это твое дело. Мы обратимся в суд и попросим взять Пинхаса Пастера под стражу. Придешь в суд и будешь доказывать шаткость наших улик.

Дана отшатнулась, ее лицо перекосила гримаса ярости.

– Ты хочешь отправить его за решетку?

– А по-твоему, я должен номинировать его на Государственную премию?

– Ты должен проявлять справедливость по отношению к людям, чья вина не доказана.

– Я считаю, что его вина слишком очевидна, чтобы оставлять его на свободе и дать сговориться с Михайловым, чей заказ он выполнял. Пусть даст показания на своего заказчика, тогда и поговорим о домашнем аресте или подписке о невыезде.

Дана встала, оттолкнула кресло так, что оно едва не перевернулось.

– Черт побери тебя, Габи. Ты всегда был глупым и неспособным реально оценивать обстановку чиновником. Ты всегда упирался в какие-то нелепые истины и не делал выводов из того, что они оказывались ложными. А они оказывались ложными в девяноста процентах случаев.

– А ты всегда была упрямой, как полено. Ты всегда упиралась в какие-то свои принципы и отстаивала их до последнего, хотя всем вокруг давно было ясно, что все твои принципы – полная чепуха.

– Мои принципы – чепуха?! – взвилась Дана.

– Твои. Ты убедила себя, что профессор Пастер – не убийца. У тебя есть основания для этого? Нет. У тебя есть факты, подтверждающие это? Нет. Ты сделала такой вывод только на основании того, что он, по твоему мнению, хороший человек, мягкий и добрый, который и мухи не обидит. И ты дружишь с его женой. – Глаза Габриэля округлились, и тон стал ехидным и резким. – Ты была с ней в одном детском садике, потом училась в одном классе и сидела за одной партой. Конечно, она не могла выйти замуж за убийцу. А то, что за два дня до убийства она встречалась с женой человека, заинтересованного больше всех в том, чтобы закрыть Голованову рот, тебя не волнует. Сабина Пастер рассказала тебе сказку о документах в пакете, который она получила от Михайловой. И ты с удовольствием поверила в эту сказку. Потому что она подтверждает твою версию о том, что Пинхас Пастер не убийца. Потому что ты так решила. Он не убийца. И точка!

– Все сказал? – Дана выпрямилась во весь рост, устремив на Габриэля взгляд одновременно гневный и презрительный.

– Нет, не все! – Он ответил ей взглядом не менее грозным. – Я понимаю, ты приложишь все силы, чтобы отмазать своего клиента. Я понимаю, что улик у нас пока очень немного и они действительно косвенные. Но я обещаю тебе, что приложу все силы, чтобы отправить Пастера за решетку. Туда, где ему самое место.

– Теперь все? – Дана взяла себя в руки, и в ее тоне появились брезгливые нотки человека, обнаружившего, что он со всего размаха попал рукой во что-то очень неприятное.

– Теперь все! – Габриэль перевел дух. – И я очень рад, что высказал тебе все это в лицо.

– И я очень рада. Рада, что своевременно поняла, кто ты такой, и нашла в себе силы уйти от тебя. Я и впредь постараюсь сделать все, чтобы видеть тебя как можно реже. Ибо каждая встреча с тобой напоминает мне, что человек все-таки произошел от обезьяны. Неспособной ни думать, ни делать выводы.

Дана резко развернулась и пошла к двери. Взявшись за ручку, она остановилась, словно вспомнила о чем-то важном, и развернулась.

– Господин полковник!

– Слушаю вас, госпожа адвокат.

– Вы предъявили обвинения моему клиенту. По закону я имею право получить все материалы по этому делу. Распорядитесь, чтобы ваши подчиненные передали мне их.

– Обратитесь к капитану Битону. Он руководит следственной группой, ведущей это дело, и выдаст вам все, что положено по закону.

– До встречи в суде! – выпалила Дана и вышла, хлопнув дверью насколько позволили силы.

Глава 18

Алина открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и сразу поняла: в квартире что-то происходит. Из гостиной неслись звуки музыки и пахло чем-то терпким. Алина сбросила плащ и пошла в гостиную. Дана сидела в кресле. Рядом с ней в специальной подставке дымились три курительные палочки. Из проигрывателя неслись звуки музыки.

– Привет, мам!

Дана кивнула. Выражение ее лица было мечтательным.

– Что это?

– Мирра, – еле слышно ответила Дана. – Чувствуешь терпкий запах?

– Я про музыку.

– А-а, это Гайдн. Струнный квартет. Номер не помню, – Дана открыла глаза. – Ты совсем не разбираешься в классической музыке. С этим надо что-то делать.

– Я не разбираюсь в классической музыке, – ответила Алина. – Зато я разбираюсь в своей маме. Ты сидишь в темноте, нюхаешь мирру и слушаешь Гайдна. Что случилось? Ты проиграла процесс?

Дана покачала головой – дескать, нет, ничего я не проиграла, и махнула рукой Алине – дескать, садись. Алина опустилась на диван.

– Так что произошло?

– Ничего. – Дана открыла глаза и нажала на кнопку пульта. Музыка оборвалась. – Я просто отдыхаю. Имею я право отдохнуть после работы в ожидании своей дочери?

– Имеешь, – улыбнулась Алина. – Но обычно ты ждешь меня без мирры и Гайдна.

– Как ты провела день? – спросила Дана, явно не желая отвечать на вопросы дочери.

Алина подняла глаза на мать. От нее не укрылись красные глаза и смытая косметика. «Похоже, она плакала, – решила Алина. – Наверняка какие-то неприятности на работе, о которых не хочет говорить мне».

– Хорошо. К мирре и Гайдну вернемся позже. А сейчас как я провела свой день. Я встретила Дину.

Дана взглянула на дочь и поморщилась, вспоминая.

– Твою подругу?

– Ты ее помнишь?

– Конечно. Вы так дружили, пока ее семья куда-то не переехала.

– Да, они переехали в Кармиэль[54].

– И как у нее дела?

– Отлично. Решила учиться на врача. Выбирает, где ей поступать. В Хайфе или в Иерусалиме. Сейчас приехала к бабушке на две недели. И я пригласила ее на день рождения.

Дана нахмурилась.

– Куда это ты ее пригласила?

– Как куда? К старому Хельмуту.

Дана неловко кашлянула.

– Видишь ли, дорогая. Я думаю, нам стоит отпраздновать твой день рождения дома.

– У нас? – в голосе Алина появились тревожные нотки. Она села на диван рядом с Даной. – Мама, что произошло?

– Ничего. – Дана постаралась улыбнуться как можно более беспечно. – А что тебя так пугает? Отпразднуем дома. Проведем время не хуже, чем у Хельмута.

Но улыбка Даны Алину не убедила. Ее взгляд стал напряженным и даже враждебным.

– У нас все не поместятся, – резко сказала она. – Все тетки. И с твоей стороны, и с папиной. Их дети. Мои подруги. Это же человек тридцать.

– Вот давай и разделим твой день рождения на две части. Сначала мы соберемся здесь. Своей семьей. Со своими тетками и их детьми. А в конце недели ты отпразднуешь еще и у Хельмута. С папой, его сестрами и племянниками.

– А мои подруги? – голос Алины звучал по-прежнему враждебно.

– Пригласи их куда захочешь. Хочешь – к нам, хочешь – к Хельмуту. А хочешь, – Дана радостно улыбнулась, словно нашла решение трудного вопроса, – пригласи их и к нам, и к Хельмуту. Вы же любите собираться. Вот и будет у вас две вечеринки.

– Мама, – произнесла Алина голосом тюремного надзирателя, – что случилось? Я привыкла праздновать свой день рождения у старого Хельмута. Мне нравится праздновать именно там.

– Так, праздник у Хельмута состоится. Но без нашей семьи.

В голосе Алины появились жалобные нотки, а на глазах выступили слезы.

– Я хотела, чтобы на этом празднике были все. Все родные. И со стороны папы, и с твоей стороны.

Дане стало жаль дочь, но она помнила, что хвост собаке лучше отрезать сразу, чем делать это по маленьким кусочкам. И поэтому сказала тоном безапелляционным и не терпящим возражений:

– Увы, но на этот раз отпраздновать вместе не получится.

– Почему? – почти выкрикнула Алина.

Дана вздохнула.

– Я поссорилась с папой.

Алина перестала плакать и отерла глаза ладонью. «Вот в чем причина и мирры, и Гайдна», – говорил ее взгляд.

– Когда, интересно, ты успела?

Дана постаралась придать улыбке все признаки беззаботности и даже веселья.

– Ну, это недолго. Особенно если учесть, что он обозвал меня упрямым поленом.

Алина не смогла сдержать короткий смешок.

– А ты его?

– Тоже как-то назвала. – Дана пожала плечами. – Даже не помню, как именно.

Алина тяжело вздохнула. Дана взглянула на дочь, но на лице Алины не отражалось никаких эмоций. «Неужели она считает меня виноватой во всех бедах? – мелькнула у нее в голове неожиданная мысль. – Неужели я в ее глазах исчадие ада и источник всех проблем, а ее папочка – несчастный ангел, обиженный злой женой? А что, если она, когда ей через три недели исполнится восемнадцать, вдруг заявит, что хочет жить с Габриэлем и переедет в Моца-Иллит?» От этой мысли Дане стало не по себе. Неужели она останется совсем одна с осознанием факта, что ее скверный характер отпугивает каждого, кто приближается к ней? Но она же была права в споре с Габриэлем. Обвинение на основании только косвенных улик – это типичное хамство. Это давление на людей, это нарушение всех правовых норм. Ну, пусть не правовых, но моральных и этических.

– Алина! – Дана погладила дочь по голове. – Перестань расстраиваться. Ну, поссорились. И что? Бывает. Тем более что мы бывшие супруги и вместе уже не живем.

Алина кивнула, но по ее щеке потекла слезинка.

– Почему вы поссорились?

– Неважно, – отмахнулась Дана, подняла глаза на Алину и сказала: – Не сошлись в оценке одного уголовного дела.

– Из-за такой ерунды! – Алина села на диван. Ее сгорбленные плечи выражали искреннюю тоску и страдание. – Из-за какой-то оценки какого-то дела испортили мне день рождения.

Дане стало жалко дочь. Конечно, их развод не прошел бесследно для Алины. Хоть они с Габриэлем и старались улыбаться, делая вид, будто ничего не произошло, говорили друг о друге с прежней теплотой, целовались при встрече и прощании, шутили и подтрунивали друг над другом, но Алина, конечно, все понимала. И прежде всего то, что жизнь уже не будет прежней. Ни у нее, ни у ее родителей. Да, ей скоро восемнадцать. Этот факт казался Дане решением всех проблем. Алина уже большая, она все понимает, она не переживает из-за того, что остается без опеки матери или без поддержки отца. Но сейчас она вдруг поняла, что Алина переживает. Так же, как переживала бы, будь ей пять или десять лет. Привычные устои рухнули. Но не сами. Они обрушили эти устои. Сначала они приучили Алину к мысли, что у нее есть дом, дружная семья и много народу вокруг. Теперь они же лишают ее всего этого. А тут еще этот день рождения…

– Алиночка, ну перестань, прошу тебя. – Дана протянула руки к дочери, но та вскочила с кресла. – Ты прекрасно отпразднуешь день рождения. И даже дважды.

– Я не хочу дважды. – Алина не выдержала, судорожно вздохнула, и по щекам потекли слезы. – Я хотела один раз, но так, чтобы были все.

Дана поднялась, чтобы обнять дочь, но Алина не дала ей такой возможности. Она увернулась от объятий, громко всхлипнула и побежала в свою комнату. Хлопнула дверь, дважды повернулся ключ в замочной скважине.

Дана вернулась к столу. Тяжело вздохнула и достала из портфеля толстую папку с копиями всех документов по делу, полученную от Рафи Битона. Вряд ли она обнаружит что-то новое в этой папке, но Дана привыкла выполнять свои обязанности точно и досконально. Она села за стол и открыла папку.

Протокол осмотра места происшествия. Сухой канцелярский язык. «Осмотр производился при искусственном освещении». Так-так. Здесь ничего нового. План зала. Места, занимаемые зрителями, отмечены синими крестиками, а место, где нашли пистолет, – красным крестом. Протоколы первых бесед со зрителями лейтенанта Канца. Показания работников кинотеатра – двух билетерш и директора. Запись беседы с Олегом Михайловым. Данные наблюдения за Сабиной Пастер. Отчет о ее встречах с Еленой Михайловой. Протоколы баллистической экспертизы и проверки пистолета, подписанные Адиной Бар. Дана вчиталась в отпечатанные строки. «Предметом экспертизы стал пистолет системы Kolibri, обнаруженный на полу в зале номер три кинотеатра Cinemax, а также пуля, найденная в теле российского журналиста Антона Голованова…» Дана перевернула страницу. «Пуля, извлеченная из тела убитого, была выпущена из пистолета, представленного на экспертизу. Это следует из характерных следов, оставшихся на пуле…» Кто бы сомневался! «Выстрел был произведен с расстояния от двух до четырех метров. Стрелявший находился правее жертвы, пуля вошла в тело под углом в восемьдесят четыре градуса к поверхности тела убитого, что позволяет сделать вывод о том, что стрелявший находился чуть ниже жертвы. Исходя из ситуации в зале номер три, произвести выстрел могли зрители, занимавшие места справа от прохода (если стоять лицом ко входной двери в зал) в рядах от шестнадцатого до двадцатого». Дана сверилась с планом зала. Все так и есть. Либо Зак, либо Пастер. Остальные места были пусты. Улика, конечно, косвенная, но оспорить ее в зале суда будет нелегко. Дана отложила документ и взяла следующий. Экспертиза медицинского осмотра тела. «Смерть наступила мгновенно как следствие проникновения постороннего предмета (пули калибра 2,7 миллиметра) в сердечную мышцу, вызвавшее обильное внутреннее кровотечение из-за разрыва верхней полой вены. Кровь заполнила правое предсердие и привела…» Здесь все понятно. «Внешнее кровотечение незначительное из-за малого калибра пули. Кровь имеется только на одежде убитого в районе входного отверстия». С этим тоже нет никаких вопросов. Дальше – о разбитой губе. «Ранка расположена с правой стороны на нижней губе жертвы. По всей вероятности, получена в результате удара твердым предметом». Интересно, что это за «твердый предмет»? Кулак? Или, может быть, бита? Дана вернула документ в папку и достала конверт с надписью: «Фотографии с места преступления». Она открыла конверт и достала крупноформатные цветные снимки. Пистолет на полу под креслами. Снимок зала и входной двери, около которой еще заметен влажный след – следствие падения профессора Берга. Тело Антона Голованова в кресле последнего ряда. Голова на плече, красное пятно на груди. Дана собрала фотографии и вернула их в конверт.

Все эти бумаги ей придется внимательно прочесть. Ведь в любой из них может оказаться та самая фраза, которая чудесным образом все объяснит. Дана откинулась на спинку кресла и задумалась. Что именно объяснит? И что это должна быть за фраза?

Как ни крути, но Габриэль прав. У нее нет ни стройной версии, ни понимания того, что произошло в зале кинотеатра. Габриэль опирается на данные баллистической экспертизы. А на что опирается она? На представления о добре и зле, о том, что хорошие люди не станут совершать плохие поступки? На собственную интуицию? Да, действия Антона Голованова непонятны и нелогичны. Почему он пришел на фильм, который шел на непонятном языке? Кто напал на него после того, как он ушел от Михайлова? Кто отнял у него деньги, разбил губу и оторвал пуговицу с рукава пиджака? Ответов на эти вопросы нет. Но нужны ли они? Габриэль прав. Чтоб он пропал, этот чертовый Габриэль. Скандалист. Негодяй. Как он мог назвать ее поленом?! Но он прав. Все случилось в зале кинотеатра, и решения надо искать там. А поведение Сабины с этой женой Михайлова очень подозрительно. И их встречи подозрительны. И конверт.

Расстроенная этими мыслями, Дана вновь перебрала документы. «Мне стало очень страшно. Я боялась, что убийца нас всех перестреляет». Это Далия Орлеви. «Пульса у него уже не было. Он был мертв, и мне это было совершенно ясно». Это профессор Берг. «Я очень испугалась, когда прозвучал выстрел. И я закричала». Это Сабина. «Мне было так жалко этого мужчину, который упал прямо у входа в зал и рассыпал свой попкорн». Это Клара Дворкин. Дана отложила бумаги и вновь взялась за пакет «Фотографии с места преступления». Внешний вид кинотеатра Cinemax. Это ей ничего не дает. Вид фойе и зала. Двадцать четыре ряда. В каждом ряду по тридцать мест. С первого по пятнадцатое с одной стороны прохода, с шестнадцатого по тридцатое – с другой. В последнем, двадцать четвертом ряду тридцать два места, не разделенные проходом. Но и это ей ничего не дает. Камера наружного наблюдения над входной дверью в зал. Убитый Антон Голованов в кресле. Носилки медиков «Скорой помощи». Пистолет. Влажный след у двери в зал. Стоп!

Дана замерла с фотографией в руке. Что такое? Что ее остановило? Она увидела нечто такое, чего не могло быть. Но что именно? Дана еще раз перебрала все фотографии. Вид зала, дверь, влажное пятно, Голованов в кресле, пистолет, носилки. У нее перехватило дыхание. Дана выхватила из стопки снимок и впилась в него глазами. Это невозможно! Это просто немыслимо! Этого не может быть!

Дрожащей рукой Дана положила фотографию на стол и нависла над ней всем телом. Что это значит? Что это значит, черт побери?! Это значит, все было не так, как думала она и офицеры Габриэля. Это значит, что ничего не было? Ни зала кинотеатра, ни выстрела, ни запаха пороха, ни фильма великого Рикафена. Не было встречи с Михайловым, Марины, нырнувшей в постель Голованова. Да и самого Голованова тоже? Нет, он был. Он как раз был. Вот он сидит убитый в кресле последнего ряда. Дана еще раз вгляделась в снимок. Думай! Думай! Что все это значит? И что произошло на самом деле в зале номер три кинотеатра Cinemax.

Щелкнул замок, и Алина вышла в гостиную.

– Мама, мне нужно с тобой поговорить. Я должна точно понять, кого, когда и куда приглашать. Я хочу…

Дана кинулась к дочери и обняла ее.

– Не сейчас, дорогая. Дай мне несколько дней. Я решу свои проблемы. А потом займемся твоими. И я отвечу на все твои вопросы. Поверь мне, все будет хорошо. Клянусь. Я сделаю все, чтобы ты у меня была счастливой. Только давай поговорим позже.

Алина подняла глаза на мать.

– Что с тобой?

– Ничего. – Дана попыталась улыбнуться, но улыбка получилась неловкой. – Со мной все нормально.

– Ты так переживаешь ссору с отцом?

– Вот еще! – вспыхнула Дана. – Я и думать об этом забыла. Нет. У меня просто очень срочная работа.

Алина странно взглянула на мать. Дескать, не рассказывай мне сказки про срочную работу.

– Хорошо, давай поговорим позже. – Она дернула плечиком и пошла в свою комнату.

Дана вернулась в гостиную, разложила перед собой фотографии. Налила крепкий кофе, бросила в чашку сразу две дольки лимона и села за стол.

Глава 19

– Сабина!

Услышав в трубке голос Даны, Сабина испугалась. В нем не было обычных теплых и приветливых ноток, которые она привыкла слышать в голосе давней подруги. «Что-то случилось, – мелькнуло у нее в голове. – Явно что-то плохое. Но что?» И вдруг ее пронзила мысль: полиция нашла свидетельства вины Пинхаса. Неужели? Но ведь это неправда, он никого не убивал. Он…

– Сабина! – повторила Дана, и это вывело Сабину из ступора.

– Что случилось? – пролепетала Сабина.

– Ничего, – отрезала Дана. – Ты уже сказала Михайловой, что Пинхасу предъявили обвинение?

– Кому?

– Ты что, плохо слышишь? – рассердилась Дана. – Елене Михайловой! Твоей подружке. Жене Олега Михайлова. С которой ты расхаживаешь по гольф-клубам и обедаешь в кафе.

– Нет, – голос Сабины по-прежнему трепетал, как раненая птица. – Я с Леной не виделась уже больше недели. И не говорила по телефону. Я ей ничего не сказала.

– А сам Михайлов? Он знает о предъявлении обвинения?

– Нет. Во всяком случае, от нас не знает.

– Пинхас не говорил с ним?

– Нет, конечно. Ты не думай, мы с Михайловыми не близкие люди и не перезваниваемся ежедневно. А что случилось?

– Хорошо, – констатировала Дана и перевела дух. – Тогда слушай меня внимательно. Мне нужно встретиться с Еленой Михайловой…

– С Леной? – Сабина насторожилась. – Зачем?

– Нужно! – Дана не собиралась пускаться в долгие объяснения, но все же сказала: – Я действую в интересах Пинхаса и твоих. Это все, что ты должна знать.

Эта фраза устранила все сомнения Сабины.

– Конечно. Ты хочешь, чтобы я позвонила Лене?

– Да. Но обо мне ничего не говори. Поболтай о всяких пустяках. Будь весела и раскованна. Если она задаст вопрос, как дела у Пинхаса, скажи, что все нормально и у полиции нет ничего, кроме косвенных улик. Потом предложи встретиться. Посидеть где-нибудь в кафе.

– С тобой? – успела вставить Сабина.

– Не перебивай, – вспылила Дана, но тут же успокоилась. – Обо мне ни слова. Назначь встречу на сегодня. В крайнем случае на завтра. А на встречу мы придем вдвоем.

– Зачем так сложно? – пискнула Сабина. – Я ведь могу сказать, что приду с подругой, которая хочет с ней познакомиться.

– Она может отказаться от встречи. Михайловы, как я понимаю, вовсе не те люди, которые ищут новых встреч и новых друзей.

– Да, это верно, – согласилась Сабина. – Они очень закрыты.

– Ну вот. А мне нужно с ней переговорить. И желательно в свободной и неформальной обстановке. Чтобы она не чувствовала напряжения и была раскованна. Поэтому я свалюсь как снег на голову.

– А как я это ей объясню?

Дана на мгновение задумалась.

– Скажешь, что я твоя подруга, которая случайно зашла в гости. А тебе как раз нужно было выезжать на встречу. Тебе пришлось взять меня с собой. Поняла?

– Поняла, – голос Сабины звучал робко и неуверенно.

– Сабина, возьми себя в руки, – потребовала Дана. – Все это нужно мне, чтобы доказать невиновность Пинхаса. Да и твою тоже. Запомни. Я не твой адвокат. Я подруга. Пришла в гости. А тебе надо уезжать на встречу. И ты взяла меня с собой. Что непонятно?

– Все понятно, – повторила Сабина уже более уверенным тоном. – А что мне делать на встрече? О чем говорить? Как себя вести?

– Как обычно, – рассердилась Дана. – Говори о том, о чем вы говорите обычно. Погода, театр, кино, светские сплетни, выставки, концерты. О чем вы там еще говорите? Но ничего неприятного и напрягающего. Она должна расслабиться и чувствовать себя спокойно.

– А если она спросит, кто ты и чем занимаешься?

– Я ей сама отвечу. Ты пей кофе и рассказывай анекдоты. И не вздумай сказать, что я адвокат.

– Хорошо.

– Звони, – распорядилась Дана. – Потом перезвонишь мне и расскажешь, когда и где будет встреча.

– Хорошо, – повторила Сабина. Помолчала и всхлипнула. – Дана, наши дела плохи? Совсем плохи, да?

– С чего ты взяла? – опешила Дана.

– Я чувствую. – Сабина шмыгнула носом, словно собиралась заплакать. – Эта твоя инсценировка… Это что, последняя попытка вытащить нас из петли?

– Глупости! – отрезала Дана. – Дела совсем не плохи. Более того, они почти отличны. А моя инсценировка – это желание разобраться в том, что произошло на самом деле. Пока у меня есть несколько вопросов, на которые нет ответов. Вот я и надеюсь получить ответы на встрече с твоей подружкой. И все, хватит вопросов, – Дана повысила голос, почувствовав, что Сабина собирается продолжить выяснения. – Не мешай мне работать и просто сделай то, о чем я прошу.

– Хорошо, – безропотно согласилась Сабина. – Я назначу встречу и перезвоню тебе.

Глава 20

Полковник Лейн обвел взглядом офицеров, сидящих за его столом.

– Мне нужны прямые улики против профессора Пастера и его жены, – сказал он, делая упор на слове «прямые».

Сидящие за столом переглянулись, словно призывая один другого заговорить первым. Майор Моше Ригер кивнул капитану Рафи Битону – дескать, придется тебе. Битон шумно двинулся в кресле, вздохнул, кивнул и поднял на майора взгляд, полный покорности и согласия. Дескать, придется, ничего не поделаешь. Полковник Лейн с любопытством следил за этим обменом взглядами и наконец произнес:

– Начинай, Моше.

На лице Рафи Битона мелькнула коварная улыбка. Всем своим видом он словно говорил: вот что такое правильно выдержанная пауза. Майор Ригер нахмурился и всем телом подался к столу.

– Мы проанализировали ситуацию с уликами, господин полковник. Того, что у нас есть сейчас, для суда, конечно, маловато. Даже несмотря на записи встреч Сабины Пастер с Еленой Михайловой и на заключение баллистической экспертизы. Мы не можем получить прямые улики в виде отпечатков пальцев или каких-либо вещественных доказательств.

Он перевел взгляд на полковника, словно ожидал его реакции. Габриэль Лейн коротко кивнул. Дескать, согласен, не можем, что дальше?

– Мы считаем, – воодушевленный Моше Ригер заговорил громче, – что у нас есть только одна возможность получить прямые улики против четы Пастер. Убедить Олега Михайлова и его супругу дать показания.

Полковник оперся подбородком на сжатые кулаки. В его глазах явно читалось разочарование предложением руководителя оперативного отдела.

– Убедить Михайлова дать показания? – повторил он и пожал плечами. – Какие показания?

Моше Ригер все понял по тону полковника. Он нахмурился и отвалился от стола, всем своим видом демонстрируя, что добавить ему больше нечего. Габриэль Лейн перевел взгляд на Рафи Битона, и тот еле слышно пролепетал:

– Показания против Пинхаса Пастера и его жены Сабины.

Полковник усмехнулся, словно хотел сказать: «И это все, что вы можете мне предложить?», и шумно втянул носом воздух.

– Дать показания против Пастеров? И как, по-вашему, мы можем это сделать? Если Олег Михайлов является заказчиком преступления, а профессор Пинхас Пастер – исполнителем, то, давая показания против Пастера, Михайлов тем самым признает и свою вину.

– Конечно, – Моше Ригер оживился и вернулся в разговор. – На этом мы и сыграем. Убедим его в том, что мы разгадали всю его комбинацию, напугаем призраком тюрьмы и предложим стать государственным свидетелем.

– То есть он сдает нам убийцу, а мы закрываем глаза на его участие в этом преступлении? – в голосе полковника зазвучала откровенная усмешка.

Моше Ригер пожал плечами. Рафи Битон кивнул. Полковник Лейн провел ладонью по лицу и опустил голову, не желая встречаться глазами с сидящими за столом офицерами.

– Вы считаете этот вариант реальным? – произнес он еле слышно.

Ригер и Битон переглянулись и промолчали.

– Вы серьезно считаете, что прокуратура согласится присвоить ранг государственного свидетеля заказчику убийства?

– Заказчик не исполнитель, – успел вставить Рафи Битон. – Он все-таки не убийца. Он не нажимал на спусковой крючок. Его даже в кинотеатре не было.

– Но он виновен в том, что произошло, не меньше убийцы, – загрохотал полковник. – Если бы Михайлов был мелким пособником… Если бы он, скажем, свел убийцу и заказчика, продал пистолет или пронес его в зал кинотеатра… Если бы он подвез убийцу к месту преступления или вынес из зала гильзу, я бы мог попробовать договориться с прокуратурой. Но заказчик… Я даже не буду пробовать их убедить. Они решат, что мы сошли с ума, если готовы вывести из-под уголовного преследования заказчика убийства.

За столом установилась тяжелая давящая тишина.

– Но это наш единственный вариант, – прервал всеобщее молчание Рафи Битон.

Майор Ригер решил поддержать коллегу.

– Может быть, вам все-таки проконсультироваться с прокуратурой? Хотя бы неофициально. Может быть, они согласятся. Профессор Пастер не обычный убийца, и они, конечно, захотят отправить его за решетку.

Полковник Лейн перевел взгляд с Ригера на Битона.

– А зачем Михайлову сдавать Пастера? – спросил он. – Человек может согласиться стать государственным свидетелем, когда над ним сгущаются тучи, когда его преступление слишком очевидно, полностью доказано и у него появляется реальная опасность оказаться за решеткой. Тогда он паникует, бежит в полицию и обещает сдать всех подельников, лишь бы ему самому гарантировали свободу. А что у нас есть против Михайлова? Разве мы доказали его преступление и можем отправить его за решетку? Он рассказал лейтенанту Канцу вполне правдоподобную историю о том, как он легко и быстро договорился с этим русским журналистом…

Полковник поморщился, вспоминая фамилию журналиста, и поднял глаза на Моше Ригера.

– Головановым, – подсказал Ригер.

– Головановым, – продолжил полковник. – Мы в эту историю не поверили. Хорошо. Но разве у нас есть доказательства того, что Михайлов лжет? Нет. У нас есть понимание того, о каком расследовании, которое вел Голованов против Михайлова, и о каких документах идет речь? Нет. Мы знаем, куда отправился Голованов из офиса Михайлова, кто на него напал и куда делись деньги, которые ему передал Михайлов? Нет. Мы знаем, почему Голованов, не говорящий на иврите, пришел в кино? Нет. И, наконец, понимаем ли мы, почему убийца застрелил Голованова именно в зале кинотеатра? И здесь мой ответ «Нет!». Сплошные «нет», господа офицеры. Мы ничего не знаем. Мы ничего не понимаем. Мы только предполагаем, что Михайлов и Голованов не договорились. И Михайлов решил убить журналиста, который угрожал его благополучию. И в качестве исполнителя он избрал профессора Пастера. Не кого-то из своих охранников, не наемного убийцу, которому он мог заплатить любую сумму, а немолодого профессора. И тот почему-то согласился. Почему? Потому что получал от Михайлова щедрые гранты и мог продолжать работу над своим чудо-компьютером? Этого достаточно для того, чтобы профессор известного научного института согласился стать убийцей?

Полковник развел руки в стороны, всем своим видом выражая сомнение. Его нижняя губа поползла вперед, отчего его лицо приобрело выражение глубокого недоумения. Офицеры молчали, и полковник продолжил:

– Пинхас Пастер – человек, не нуждающийся в деньгах. В Институте Вейцмана он руководит лабораторией, и у него профессорская зарплата. Вряд ли деньги могут превратить его в убийцу.

Полковник еще раз обвел глазами сидящих за столом, словно говоря: «Плохо, господа офицеры. Плохо».

– Деньги Михайлова дают Пастеру возможность продолжить работу над своим компьютером нового поколения, – робко возразил Рафи Битон. – Это для него очень важно. Профессор уверен в своей гениальности и хочет облагодетельствовать человечество. А возможно, рассчитывает и на Нобелевскую премию. А это серьезнее, чем деньги.

– Возможно, это так, – кивнул полковник. – Но это тоже всего лишь наши догадки, домыслы и косвенные улики. А я бы хотел получить прямые улики. Хотя бы одну улику. Даже если этой одной улики не хватит для суда, я мог бы с ней пойти в прокуратуру. И говорить о статусе государственного свидетеля без опасений, что меня высмеют. Но этой улики нет. Неужели убийца не оставил на месте преступления хотя бы один след? Оставил. И нам надо этот след найти.

За столом вновь установилась гнетущая тишина. «Дана права, – вдруг подумал полковник. – Я упрекаю своих подчиненных в том, что они ничего не знают: ни где был Голованов, уйдя из офиса Михайлова, ни с кем он дрался, ни где потерял деньги. Она говорила мне о том же». От этой мысли кровь прилила к лицу, и полковнику сразу стало жарко.

Покрасневшее лицо начальства не укрылось от взгляда Моше Ригера. Он решил, что полковник крайне раздражен неспособностью его людей распутать это дело и сейчас последует взрыв.

– Мы найдем эту прямую улику, – быстро сказал он в робкой надежде предотвратить разнос. – Я предлагаю двигаться в двух направлениях. Во-первых, мы продолжим выяснять, куда отправился Голованов из офиса Михайлова, кто разбил ему губу и где он потерял деньги. Во-вторых, мы попытаемся надавить на супругу Михайлова Елену. Если она передала Сабине Пастер пистолет и деньги за выполнение заказа, значит, она не просто в курсе преступного замысла, но является его движущей силой. И вполне может дрогнуть.

Ригер поднял глаза на полковника, надеясь увидеть в них поддержку или хотя бы понимание. Но Лейн смотрел на него суровым немигающим взглядом, и Ригер продолжил:

– За первое направление, полагаю, будет отвечать капитан Битон, за второе – лейтенант Канц.

Рафи Битон кивнул. Ригер поднял глаза на полковника Лейна.

– Я предлагаю добавить третье направление, – сказал полковник, и Ригер облегченно вздохнул, понимая, что опасность разноса миновала. – Это люди, близкие к Михайлову. Его помощник, адвокат, секретарь, советник. Кто там у него еще есть?

– Охранники, – сказал Битон.

– Повара и официантки из его дома и офиса, – добавил Ригер.

– Верно, – кивнул полковник. – Эти люди могут много знать и тоже каким-то боком быть замешаны в преступлении. Кто-то из них наверняка видел пистолет у Михайлова. Этот самый Kolibri. Кто-то мог слышать какой-то обрывок разговора, когда подавал обед или кофе. Кто-то мог стать свидетелем какой-нибудь секретной встречи Михайлова и Пастера. Для такого человека я мог бы выбить статус государственного свидетеля.

– Этот человек может привести нас к Михайлову, а Михайлов – к Пастеру, – поддакнул Моше Ригер.

– К Михайлову или к Михайловой, – добавил Битон. – Только как понять, кто этот человек, который мог видеть пистолет или что-то слышать? Я предлагаю установить скрытое наблюдение за офисом и домом Михайловых. В течение нескольких дней будем отслеживать всех, кто приходит и уходит. А потом проанализируем. Кроме того, необходимо прослушивание всех телефонов. Михайлова и его жены. Мобильных и стационарных. В доме и в офисе. Но понадобятся санкции прокуратуры.

– Санкции будут, – уверенно сказал полковник Лейн. – Если судьи или прокурорские заупрямятся, я подключу начальство. Вплоть до самого высокого.

– Желательно получить разрешение сегодня, – вставил Битон.

Полковник взглянул на часы.

– Попробую. Но скорее всего с завтрашнего утра. Ты же знаешь наших бюрократов, Рафи. Пока подготовьте бумаги и проинструктируйте людей. Все свободны.

Офицеры молча поднялись из-за стола.

* * *

Процесс получения санкций на прослушивание телефонов занял меньше времени, чем предполагал Габриэль Лейн. Уже через несколько часов судья городского суда Иерусалима подписал разрешение на прослушивание телефонов Олега и Елены Михайловых, а также на наблюдение за их домом и офисом. А еще через несколько часов Моше Ригер доложил полковнику Лейну, что Елене Михайловой звонила Сабина Пастер и назначила встречу в ресторане «Небесная кухня» на улице Каф-тет бе-новембер[55].

– Началось? – Полковник поднял на Ригера довольный взгляд.

Ригер кивнул.

– Похоже на то. Михайлова не очень хотела встречаться сегодня. Говорила, что у нее какие-то дела. Но Сабина Пастер настояла.

– Вот как? – оживился полковник. – И чем же она мотивировала такую срочность?

– Ничем особенным. Говорила, что соскучилась, что они давно не виделись.

– И все? – удивился полковник. – И никаких других причин для срочной встречи?

– Никаких.

– Интересно. – Полковник расправил плечи и с видимым удовольствием покрутил головой вправо и влево. – И когда же состоится эта срочная встреча?

– Сегодня в восемь вечера.

– Подготовь все как следует, Моше, – распорядился полковник. – Я хочу видеть и слышать все, о чем будет говориться на этой встрече. Там мы, возможно, и получим нашу прямую улику.

Моше Ригер кивнул. Он давно не видел полковника Лейна в таком хорошем расположении духа. «Пожалуй, мы и в самом деле раскрутим это сложное дело», – подумал он, поднимаясь из-за стола.

Глава 21

Дана не сомневалась, что Елена Михайлова окажется представительной дамой с высокой прической и надменным взглядом холодных серых глаз. Этой надменностью она, конечно, маскирует горечь, которая разъедает душу любой женщины, осознающей, что уже нелюбима мужем, и вынужденной во имя безбедной и беззаботной жизни прощать ему многочисленные измены и загулы. «Смирилась ли она со своим положением? – размышляла Дана. – Или ее мучают мысли о молодых вертихвостках, с которыми ее супруг предпочитает проводить вечера, а может быть, и ночи?» У Даны даже мелькнула крамольная мысль, а не предложить ли даме «сдать» своего супруга и отправить его на долгие годы за решетку. Это раз и навсегда избавило бы ее от зависимого положения и дало полную власть над его империей.

Но действительность оказалась совершенно иной. Когда официант в длинном белом фартуке и ярком жилете открыл дверь отдельного кабинета ресторана «Небесная кухня», навстречу Сабине и Дане из-за столика поднялась невысокая шатенка с аккуратным каре, острыми чертами подвижного лица и живыми глазами, взгляд которых говорил, что их обладательница ни при каких обстоятельствах не станет мириться с обстоятельствами и не даст себя в обиду. «Вот тебе и обиженная мужем клуша, – мелькнуло в голове у Даны. – Такая сама уйдет в тайный загул с молодым атлетом. За ней глаз да глаз нужен». Одета Елена Михайлова была скромно, в темно-серое трикотажное платье, выгодно обтягивающее ладную фигуру. И только кулон с крупным изумрудом, кольцо и серьги с такими же камнями говорили о ее принадлежности к сословию состоятельных людей.

Михайлова сделала несколько шагов им навстречу, переводя взгляд с Сабины на Дану и одинаково радушно улыбаясь обеим. «Или Сабина предупредила ее о моем приходе, или у нее железная выдержка», – подумала Дана, пожимая узкую прохладную ладонь с длинными пальцами. Она подозрительно покосилась на Сабину, но та расцеловалась с Михайловой с самым невинным видом.

* * *

Из специальной комнаты контроля на втором этаже здания полицейского управления Иерусалима за этой сценой наблюдали полковник Габриэль Лейн, майор Моше Ригер и капитан Рафи Битон. Они расположились за круглым столом недалеко от пульта управления, за которым сидел техник Алон Гервиц.

После того как стали известны время и место встречи персон, находящихся под наблюдением, сотрудники научно-технического отдела полиции прибыли в ресторан «Небесная кухня», выбрали кабинет, который будет предоставлен для встречи, и оборудовали его микрофонами и камерами слежения. Директор и метрдотель ресторана, а также официант Роберт были строго предупреждены о необходимости держать в тайне все приготовления полиции и сам факт прослушивания кабинета. За несколько часов до назначенного времени встречи была проведена проверка оборудования, в ходе которой специалисты оценили качество звука и изображения.

Первой в кабинете за пять минут до назначенного времени встречи появилась Елена Михайлова. Она сообщила официанту Роберту, что ждет подругу, и попросила принести ей кофе. Роберт выполнил заказ, и Михайлова в ожидании Сабины сидела, пила кофе и просматривала книжечку меню.

Наконец дверь отдельного кабинета открылась, но следом за Сабиной Пастер порог переступила Дана Шварц. Моше Ригер и Рафи Битон, как по команде, повернули голову в сторону полковника Лейна.

– А она что здесь делает? – прошипел полковник, не сводя глаз с лица Даны.

– Похоже, Сабина Пастер без своего адвоката теперь не ходит даже на встречу с подругой, – усмехнулся Ригер.

Рафи Битон сокрушенно покачал головой.

– При свидетеле откровенного разговора не будет, – разочарованно сказал он и продолжил, отведя глаза в сторону: – Если, конечно…

– Что? – полковник наконец оторвался от экрана. – Что ты хотел сказать, Рафи? Если, конечно…

– Если ваша бывшая супруга не часть операции Михайловых и Пастеров.

Полковник замер.

– Ты подозреваешь, что она замешана в этом убийстве? Или как минимум знает, как оно было совершено? – Полковник перевел взгляд на Ригера. – Ты тоже это допускаешь, Моше?

Ригер пожал плечами.

– Мне трудно в это поверить. Но, – его взгляд, направленный на полковника, был виновато-испуганным, но голос звучал твердо, – исключить я не могу ничего. Не просто так же она пришла.

Полковник повернулся к экрану. Он выглядел расстроенным и напряженным.

– Ладно, оставим догадки, – проворчал он. – Сейчас мы все увидим и услышим.

* * *

Женщины расселись за столом и взялись за книжечки меню. Первой заговорила Сабина:

– Познакомься, Леночка. Это моя близкая и давняя подруга Дана Шварц. Я уже выезжала к тебе, как вдруг она приезжает. Представляешь?! А мы сто лет не виделись. Вот я и пригласила ее посидеть с нами.

Голос Сабины звучал неестественно весело, и Дана поспешила ей на помощь.

– Пригласила – это сильно сказано, – улыбнулась она. – Скорее я заставила ее взять меня с собой. Когда Сабина сказала, с кем у нее встреча, мне очень захотелось с вами познакомиться. Я всего на несколько минут. Потом уйду и оставлю вас наедине. Надеюсь, я вам не сильно помешала?

Елена улыбнулась Дане одними губами. Глаза ее продолжали рассматривать неожиданную незнакомку холодно и оценивающе.

– Вы нам совершенно не помешали! – сказала она. – Честно говоря, я вовсе не фанатка новых знакомств, но друзья Сабины – мои друзья. Так что чувствуйте себя совершенно свободно и оставайтесь с нами сколько сможете. – Елена раскрыла книжечку меню. – Девочки, я уже заказала себе эспрессо-лунго. Такого кофе вы не выпьете нигде. Не говоря уже о фирменных печеньях «Небесный вкус».

Она повернулась к официанту, все еще стоящему у двери, показала ему два пальца и кивнула в сторону стола. Официант кивнул, но выйти не успел.

– Простите, – окликнула его Дана. – Но мне, пожалуй, эспрессо-романо. С двумя дольками лимона.

Официант кивнул и вышел из кабинета, неслышно прикрыв за собой дверь. Несговорчивость Даны явно понравилась Михайловой. Ее взгляд, направленный на новую знакомую, стал гораздо более теплым и внимательным.

– Вы сказали, что хотели со мной познакомиться, – Елена обратилась к Дане. – Почему?

– Из-за вашего супруга Олега Михайлова. – Дана оторвалась от меню. В ее голосе появились почтительные нотки. Тонкие брови Михайловой чуть приподнялись.

– Вы знаете Олега?

– Не лично, конечно. Но о его благотворительной деятельности хорошо осведомлена. Я консультирую такие фонды, как «Кино и театр», «Будь рядом» и «От всего сердца».

– Да, – улыбнулась Елена. – Это его благотворительные фонды.

– Сотрудники этих фондов отзываются о вашем супруге как о человеке удивительно доброй души, всегда готовом помочь незнакомым людям.

– Вот как! – слова Даны были явно приятны Елене. Ее голос дрогнул от избытка чувств. – Спасибо, Дана! А по каким именно консультациям вы специализируетесь?

– По экономическим, – ответила Дана, бросив короткий взгляд на Сабину.

* * *

– Ложь! – вспылил полковник Лейн и хлопнул ладонью по столу. – Какие экономические консультации? Почему она лжет?

– Да, странно, – оживился Моше Ригер, – госпожа Шварц явно не хочет сообщать своей новой знакомой, что она юрист. Интересно почему?

– Она что-то задумала. – Полковник Лейн навалился грудью на стол и не сводил глаз с монитора. – Она играет в какую-то игру с этой Еленой Михайловой.

Глаза полковника горели яростным огнем. Техник Алон Гервиц испуганно покосился на него и на всякий случай увеличил громкость, чтобы начальство не пропустило ни одного слова.

* * *

Разговор за столом перешел на дела Сабины.

– Что с этим ужасным убийством? – Елена склонилась в сторону Сабины, явно демонстрируя озабоченность ее проблемами. – Ты мне говорила, что тебя и Пинхаса вызывали на допрос.

– Вызывали, – в голосе Сабины прозвучала фальшивая веселость, но она тут же сменилась тревогой. Воспоминания о допросе были слишком свежи и слишком неприятны.

– К счастью, все разрешилось, – Дана поспешила ей на помощь. – Я говорила с Пинхасом. У полиции нет ничего против него. Никаких улик. И предъявить ему нечего. Так что все обошлось.

* * *

– Вы видели? Видели? – Полковник Лейн еще раз хлопнул ладонью по столу и бросил недовольный взгляд на Моше Ригера. – Она не дала Сабине Пастер ни слова сказать. Почему?

– Да, госпожа Шварц явно не хочет, чтобы Михайлова и Пастер говорили об этом убийстве. – Майор Ригер кивнул полковнику. На его лице отразилось недовольство, оттого что он не мог понять смысл того, что происходит в отдельном кабинете ресторана.

– К тому же она продолжает лгать, – добавил Рафи Битон. – Говорит, что все обошлось, но это не так. Скорее наоборот. Пастеру предъявлены обвинения. И госпожа Шварц это знает.

– И про то, что у нас нет улик, это тоже ложь, – поддержал подчиненного Моше Ригер. – Она же знает и про баллистическую экспертизу, и про ее результат.

– А Сабина Пастер молчит, – задумчиво произнес полковник. – Молчит и не возражает. Не разоблачает эту ложь. Значит, в эту игру они играют вместе?

Полковник поднял глаза на офицеров, и те дружно закивали.

– Несомненно, – уверенно сказал Моше Ригер. – Ваша бывшая супруга и Сабина Пастер действуют заодно.

– Чего же в таком случае они хотят от Михайловой? – подал голос Рафи Битон.

Полковник Лейн нервно пожал плечами.

– Надеюсь, сейчас поймем. Смотрим дальше.

* * *

– А какие еще фонды, кроме тех, что консультирую я, поддерживает ваш супруг? – спросила Дана.

Елена подняла глаза к потолку, вспоминая.

– Какие фонды? Прежде всего «Фонд поддержки научного прогресса», – она кивнула в сторону Сабины. – Из этого фонда Пинхас получает гранты на свои научные разработки. Вы ведь знаете, Дана, какой компьютер он разрабатывает?

На лице Михайловой появилось выражение восторга. Но Дана только пожала плечами и кивнула в сторону Сабины.

– Я слышала об этом от Сабины. Но точно не знаю.

– То, что делает Пинхас, – это потрясающе! – воскликнула Михайлова. – Это новое слово в науке. Компьютер Пинхаса перевернет жизнь на земле, сделает людей лучше и счастливее. И я очень рада, что мой супруг имеет отношение к этой работе. Пусть даже только финансовое. Хотя, конечно…

Михайлова выдержала паузу. Сабина и Дана не сводили с нее глаз, ожидая продолжения фразы.

– Конечно, очень жаль, что из-за этих контактов с Олегом Пинхас попал под подозрение в этом ужасном убийстве, – закончила Михайлова.

Мгновение в кабинете царила тишина.

– Да, это ужасно, что его подозревают. Но ведь ни Пинхас, ни Олег ни в чем не… – начала Сабина, но закончить фразу ей не удалось.

– Ваш супруг сам управляет этим фондом? – перебила ее Дана.

Михайлова удивленно вскинула брови, взглянула на Сабину, но, поняв, что та не станет договаривать начатую фразу, перевела взгляд на Дану.

– Нет. – На ее лице появилась снисходительная улыбка. – Олег фондами не управляет. Он занимается только бизнесом. Управление фондами он передал своим родным. Этим фондом управляет его родная сестра Виолетта. Ты же видела ее, Сабина?

Сабина уверенно кивнула.

– Конечно! И беседовала с ней не раз. Очень разумная женщина.

* * *

Моше Ригер откинулся на спинку кресла и обеими руками хлопнул себя по ляжкам.

– Опять! Как только Михайлова завела речь об убийстве, госпожа Шварц сразу перевела разговор на другую тему! – воскликнул он.

– Да, – согласился Рафи Битон. – Она явно уводит разговор в сторону от того, что произошло в зале кинотеатра.

Полковник Лейн оторвал взгляд от монитора и взглянул на техника.

– Алон!

Гервиц вытянулся в своем кресле и повернул голову в сторону полковника в готовности ловить каждое его слово.

– Увеличь изображение Даны, – сказал полковник и тут же исправился: – Госпожи Шварц.

– Слушаюсь, господин полковник.

Алон Гервиц взялся за рычаг джойстика, управляющего камерой. Изображение сдвинулось, и лицо Даны на экране начало приближаться.

– Да-да-да, – кивал полковник, наблюдая за изображением и вдруг резко вскинул вверх ладонь. – Хватит!

Он впился глазами в монитор. На его губах заиграла улыбка.

– Что? – тихо спросил Моше Ригер, наклоняясь к уху Лейна.

– Она довольна, – громко сказал полковник.

– Что-что? – не понял Рафи Битон. – В каком смысле?

– В прямом. Она довольна, – повторил полковник Лейн и пояснил: – Она хотела завести разговор на эту тему. И очень довольна, что ей это удалось.

Ригер и Битон переглянулись. Но выразить сомнение в способности полковника Лейна читать по лицу Даны Шварц не посмели.

– Разговор на какую тему? – спросил Ригер. – О сестре Михайлова Виолетте?

Полковник кивнул, не сводя глаз с лица Даны.

– А при чем тут Виолетта? – почему-то шепотом спросил Битон. – Какое отношение она имеет к тому, что произошло в кинотеатре?

– Откуда мне знать?! – вспылил Лейн. – Я только вижу, что госпожа Шварц пришла на эту встречу именно ради этого разговора.

* * *

– Но фондами, которые я консультирую, управляют не Михайловы. А люди с другими фамилиями. Одним фондом управляет Алла Берман, другим Юлий Сотников, третьим – Борис Фукс, – говорила в этот момент Дана.

На лице Елены Михайловой появилась легкая снисходительная улыбка. Казалось, она хотела сказать: «Ну как же вы, милочка, не понимаете таких простых вещей?»

– У Виолетты тоже другая фамилия. По мужу она Гамлер. Но она родная сестра Олега. Младшая и любимая. А Алла Берман – старшая сестра. Юлий Сотников – сын его двоюродного брата, Боря Фукс – муж моей племянницы. Так что все они – члены семьи. Если, конечно, расширить понятие «семья» на ближайших родственников. И ввести понятие «большой семьи».

* * *

Полковник Лейн продолжал вглядываться в лицо Даны на мониторе.

– Она ее заманивает, – шептал он, сложив на столе тяжелые кулаки.

– Куда? – спросил майор Ригер.

– Не знаю куда. Но Дана не может не понимать, что сестра Михайлова после замужества не останется Михайловой. Она выводит Михайлову на какую-то откровенность. Хочет получить какую-то информацию. Но какую?

* * *

Дверь кабинета открылась, и вошел официант с двумя чашками кофе и вазочкой с печеньем. Он расставил все это на скатерти и застыл около стола, раскрыв блокнот.

– Что мы будем есть? – спросила Сабина, не отрываясь от книжки меню.

– Что-нибудь существенное. Потому что я голодна как волк, – ответила Елена и кивнула официанту. – Дай нам пять минут, Роберт. Но не уходи. А то потом тебя не дозовешься.

Официант послушно сделал несколько шагов и застыл в углу у двери.

– Я буду жаркое, – объявила Елена. – Здешний повар-француз готовит уникальное жаркое. По рецепту какого-то из Людовиков. Рекомендую.

– Если по рецепту Людовиков, я хочу попробовать, – заявила Сабина и захлопнула книжечку меню.

– Я, пожалуй, ограничусь рыбой, – сказала Дана. – Форель в белом имбирном соусе.

– Терпкий вкус, – предупредил из своего угла официант Роберт.

– Пойдет, – кивнула Дана.

– А пить мы будем вино. Я на этом настаиваю. Это вино вам не может не понравиться, – Дана и Сабина переглянулись и кивнули. Елена повернулась к официанту. – «Шато Марго» девятого года, полусухое. Потом закажем десерт.

Официант кивнул, собрал книжечки меню и вышел, ступая торжественно и важно. Сабина и Дана занялись кофе.

– Действительно необычный вкус, – заметила Сабина, отпив из своей чашки. – Вероятно, здешний повар добавляет какие-то травы.

– Сабина обожает всякие травы, – улыбнулась Дана и обратилась к Елене: – Мы ведь с ней знакомы уже больше тридцати лет. И, если честно, я ей всегда завидовала.

– Ты мне? – удивилась Сабина. – Никогда бы не подумала, что ты кому-то завидуешь.

– Представь себе, дорогая, – печально улыбнулась Дана. – Завидую тому, что у тебя большая семья.

Сабина хотела возразить, но Дана не дала ей возможность произнести ни слова:

– Не спорь. У твоего папы два брата. У каждого из них по двое детей. У твоей мамы – брат и сестра. И у них дети. Это же все, как сказала Лена, твоя большая семья. Близкие люди, на которых можно опереться в трудную минуту. А у меня… Только родители и дочь. Даже мужа нет…

* * *

Полковник Лейн крякнул и закашлялся. Ригер и Битон смотрели на него, с трудом сдерживая улыбки.

– Что за чушь она несет? – возмутился полковник. – Родители и дочь?! А родной брат? У ее мамы, кстати, сестра. У которой двое детей. И у ее отца – брат. Что она несет?

– По-моему, она хочет разжалобить Михайлову, – сказал Рафи Битон, пряча улыбку и осторожно поглядывая на полковника.

– Похоже, – согласился Лейн. – Но для чего ей это нужно?

* * *

Елена Михайлова положила узкую ладонь на руку Даны и легко ее сжала.

– Вы не должны огорчаться, моя милая. У вас есть дочь. Значит, вам есть о ком заботиться и есть кому позаботиться о вас в будущем.

– Вы правы, – Дана смахнула проступившую слезинку. – Хотя… Я бы хотела иметь еще детей.

* * *

Капитан Битон покосился на полковника Лейна. Тот заметил его взгляд.

– Смотри на экран, Рафи, – огрызнулся полковник.

Капитан Битон с самым серьезным видом уставился на экран. Моше Ригер затрясся в беззвучном хохоте.

* * *

Дана подняла глаза на Михайлову и улыбнулась сквозь слезы.

– Да, вы правы, Елена. А у вас много детей?

– Ну что вы! – Михайлова развела руками. – У нас с Олегом, как и у вас, одна дочь.

– Сколько ей лет? Тоже восемнадцать?

– Нет, она постарше. Ей двадцать один. Полгода назад она вышла замуж и ушла от нас. Так что теперь мы с Олегом вообще остались одни.

– Вышла замуж? Это прекрасно! Поздравляю! – сказала Дана и после недолгой паузы: – Вы довольны своим зятем?

– Теща редко бывает довольна зятем, – рассмеялась Елена. – Но я довольна. Он хорошо относится к ней, уважительно к нам. И семья очень хорошая. Его отец известный дирижер Гершон Либер. Руководитель камерного оркестра. Может быть, вы слышали о нем, Дана?

– Конечно, я слышала о Гершоне Либере! – закивала Дана. – Иногда мне удается выбираться на концерты. А ваш зять…

– Его сын Узиэль. Узи. Он тоже музыкант, – Елена замялась, – но, если честно, не самый блестящий. С легкой руки Олега он забросил скрипку и теперь занимается бизнесом.

– Прекрасно! – воскликнула Дана. – Значит, вы скоро станете бабушкой?

– Очень скоро, – ответила Елена, сделав ударение на слове «очень». – Наша дочь на третьем месяце беременности. Так что через полгода перейду в разряд бабушек.

– Молодых бабушек, – добавила Дана. – За это стоит выпить. И за здоровье всех наших детей.

– Обязательно! – Михайлова недовольно покосилась на дверь. – Где застрял наш официант?

Не успела она произнести эту фразу, как дверь кабинета открылась и на пороге появился официант Роберт, везя перед собой столик на колесах. Он подхватил со столика бутылку вина, ловко выдернул пробку и плеснул в бокал Михайловой. Та пригубила вино и кивнула:

– Разливай!

* * *

Час спустя три офицера полиции Иерусалима сидели за столом в комнате контроля и молча наблюдали за тем, как официант Роберт убирает тарелки и бокалы и сметает крошки со скатерти. Несколько минут назад три женщины, ужинавшие в этом кабинете, расплатились, оставив щедрые чаевые, и вышли. Офицеры старались не смотреть друг на друга, но их молчание не могло длиться долго. Первым прервал его полковник Лейн. Словно на что-то решившись, он шумно развернул кресло к подчиненным.

– Ну и как это все понимать? – спросил он и тут же уточнил: – Какие выводы мы можем сделать из всего увиденного?

Моше Ригер и Рафи Битон молча переглянулись.

– Какие выводы? – нахмурился Моше Ригер. – Дана… – Он бросил короткий взгляд на полковника и поправился: – Госпожа Шварц дважды пресекала попытку Михайловой завести разговор об убийстве Голованова. Но зато она все время наводила Михайлову на беседу о ее родственниках. У меня сложилось впечатление, что она хочет разобраться в генеалогии семьи Михайловых.

– Это я заметил, – огрызнулся полковник. – Ты мне скажи, для чего ей это нужно.

Моше Ригер развел руками и помрачнел.

– Полагаю, у нее в голове сложился какой-то план защиты клиента и она пытается его реализовать.

– Это я тоже понимаю, – продолжил полковник тем же тоном. – Ты скажи мне, какой это план.

Ригер пожал плечами. На его лице были написаны смущение и недовольство. «Почему вы задаете этот вопрос мне, господин полковник, – словно говорил взгляд майора, – не вы ли должны знать Дану Шварц лучше всех и моментально разгадывать ее планы?»

Полковник Лейн понял ход мыслей подчиненного и нахмурился.

– Она все делала так, будто знала, что мы их слушаем, – неожиданно заявил Рафи Битон.

Полковник резко обернулся к нему.

– Что ты имеешь в виду?

Битон пожал плечами.

– Мне показалось, что она пресекала разговоры об убийстве, потому что знала, что мы их слушаем.

– Намекаешь, что это я слил ей информацию? – вспылил полковник.

– Нет, конечно, – смутился Битон. – Просто она умна и предугадывает наши действия.

Битон замолчал, подумав, что сболтнул лишнее. Черт его дернул заявить, что Дана Шварц умна. Битон покосился на полковника. Еще обидится.

– Что ты на меня смотришь? – мгновенно отреагировал Лейн.

– Вы старший по званию. На вас и смотрю. – Битон не выдержал строгого тона и улыбнулся. – На кого мне еще смотреть?

– Смотри на Моше. Он тоже старше по званию. А еще он молодой и красивый, – буркнул полковник. – Я ничего Дане не говорил. Мы с ней уже три дня как не разговариваем.

– Что так? – поинтересовался Ригер.

– Поссорились, – буркнул полковник. – Но Рафи прав. Как только разговор заходил об убийстве, она никому не давала сказать ни слова. Хотя поговорить было о чем. Например, об обвинениях, которые предъявили Пастеру.

– Она не хотела, чтобы Михайлова узнала об этих обвинениях, – догадался Битон. – Она почему-то хочет держать Михайлову в неведении.

– Зачем? Зачем ей это нужно? – Полковник покрутил головой, словно ворот форменной рубашки стал тесен. – Что она задумала?

– Может быть, она пытается выгородить Сабину и подставить под удар Михайлову? – предположил Ригер.

– Или пытается отвести подозрение от убийцы, – произнес Битон, упрямо набычившись.

Полковник Лейн и Моше Ригер как по команде повернулись к нему.

– Ты опять о своем? – прищурился полковник. – Считаешь ее частью преступной группы?

Битон помедлил, словно пытался подобрать нужные слова.

– Нет. Но она знает, кто убил Голованова. И пытается выстроить ситуацию так, чтобы увести нас в сторону от убийцы. А для этого ей понадобились знания о михайловских фондах и родственниках.

Полковник Лейн взглянул на майора Ригера.

– Ты согласен с этим, Моше?

Ригер помедлил с ответом и неопределенно покачал головой.

– Скажем так, я не исключаю и такого варианта, – он говорил, не отрывая глаз от поверхности стола. – В любом случае появление госпожи Шварц на этой встрече не случайно. Она что-то задумала. И мы должны понять, что именно.

Рафи Битон недовольно нахмурился.

– Что ты предлагаешь? Установить за ней наблюдение? На каком основании? Она подозреваемая? Нет. У нас есть против нее какие-то улики? Нет.

– Наблюдение мы устанавливать не будем, – задумчиво проговорил полковник Лейн. – Но кое-что сделать можем. Пусть с ней свяжется лейтенант Канц. Найдет какой-нибудь повод для звонка. Они вместе были у Михайлова. Значит, могут обменяться новостями по этому делу. Пусть предложит ей помощь. Поделится какими-нибудь нашими секретами. Короче говоря, пусть войдет в доверие. Посмотрим, во что это выльется.

Полковник Лейн и Моше Ригер повернулись к Рафи Битону.

– Хорошо, – тот кивнул одному, потом другому. – Я поговорю с Эльдадом. Придумаем повод, и он с ней свяжется.

– Договорились. Но поторопитесь. Ее замысел нужно разгадать не позже завтрашнего дня, – завершил беседу полковник Лейн и поднялся из-за стола.

Глава 22

Зажегся свет, и в зале сразу стало шумно. Зрители потянулись к выходу, обмениваясь впечатлениями о фильме. Дана немного помедлила, пропустила мимо себя пожилую пару и нырнула под кресло. С другой стороны зала за ней внимательно наблюдал лейтенант Эльдад Канц.

Накануне вечером с лейтенантом связался Рафи Битон и поставил задачу найти повод для встречи с Даной Шварц.

– Мы предполагаем, что ей что-то известно об убийце этого русского журналиста, – сказал Битон. – И ты должен попытаться выяснить, что именно.

– А если вызвать ее к нам и поговорить? – предложил Канц.

– Не вариант, – поморщился Битон. – Если она откажется говорить, у нас нет повода, чтобы ее задержать, или средств, чтобы надавить. У нас даже подозрений нет. Так, легкие наблюдения. И потому только дружеская беседа. Встреться с ней, Эльдад, предложи помощь. Посмотри на реакцию.

Канц был доволен таким поручением. Оно давало возможность оторваться от скучных бумаг и выйти «в поле», чтобы попытаться переиграть серьезного противника. А в том, что Дана Шварц является именно таким противником, он не сомневался. Сколько дел, которые вела израильская полиция, разбилось в суде о ее аргументы! Он взял час, чтобы подумать и предложить решение. Через час Эльдад Канц перезвонил капитану Битону.

– Случайная встреча, – сказал он, полагая, что этим все сказано.

Рафи Битон согласился на удивление легко.

– Хорошо. Случайная так случайная.

– Завтра утром я поезжу за ней несколько часов, а потом встречусь, будто случайно.

Капитан Битон помедлил и сказал:

– Действуй.

На следующее утро Эльдад Канц начал наблюдение за Даной Шварц от ее дома на улице Мекор Хаим[56]. Тихая узкая улочка, застроенная новыми трехэтажными домами, явно не была приспособлена для наблюдения. «Наверняка все соседи знают друг друга, – думал Эльдад, косясь на каждого проходящего мимо машины, – и любой посторонний, тем более сидящий в машине, вызывает удивленные взгляды и десятки вопросов. Как бы полицию не вызвали». Но время шло, соседи Даны постепенно разъезжались, на парковках около домиков становилось все больше свободных мест. Около девяти туман рассеялся окончательно и взору Эльдада открылся далекий вид на Вифлеем. «Все прелести жизни, – восхитился он. – Тихая улица, рядом несколько парков и еще этот вид на Вифлеем». Впрочем, поразмыслив, он счел, что близость к Вифлеему – это скорее недостаток района, чем достоинство. «Сколько отсюда до окраин Вифлеема? – размышлял он, пытаясь на глаз определить расстояние. – Километра два. Может быть, с половиной. Какой-нибудь сумасшедший, вооружившись хорошей снайперской винтовкой, бьющей на три километра, вполне может обстрелять эти милые домики с какого-нибудь тамошнего минарета». Эльдад подумал, что на эту тему надо бы поговорить с полковником Лейном, и тут заметил вышедшую из подъезда Дану. Она села в машину, осторожно вывела ее с парковки и поехала в сторону центра. «Куда это она?» – думал Эльдад, пытаясь не потерять белоснежный «Вольво» в густом потоке машин на бульваре Бегина. Вскоре он догадался, что Дана едет в Старый город. «Значит, в офис», – сообразил он. Так и оказалось. Дана припарковала машину на парковке офиса «Кан, Даммер и Эбель» и вошла в здание. Эльдаду пришлось ждать. Часа через два он проголодался и сбегал в соседнюю лавку за шаурмой в большой жирной лафе[57]. Стоя в небольшой очереди, он не сводил глаз с машины Даны. Но Дана все не появлялась. Эльдад отвлекся только на несколько секунд, чтобы указать продавцу, бойкому молодому человеку с длинными пейсами и в черной ермолке, на то, что именно завернуть в лепешку. Лафу он попросил обильно смазать хумусом с тхиной[58], а поверх мяса положить немного красной капусты в майонезе, соленые огурцы, жареные баклажаны, помидоры и оливки. С трудом удерживая двумя руками раздувшуюся лафу, он вернулся в машину. Ел, пригнувшись к рулю, чтобы помидорный сок и жир от жареных баклажанов не попал на рубашку, и наблюдал за выходом из здания.

Дана появилась на стоянке только около двух. Села в машину, выехала за шлагбаум и поехала на север по улице Пророка Иехезкиэля[59]. «Куда она едет? – думал Эльдад, держа свой «Фольксваген Гольф» на дистанции двух машин от белоснежного «Вольво ХС-40». – Может, мне прямо сейчас к ней подъехать? Остановиться рядом на светофоре. Помахать рукой, поздороваться». Поразмыслив, Эльдад решил этого не делать. Такая встреча не имеет продолжения. Ну, кивнет она ему головой. И что? Загорится зеленый свет, она нажмет на педаль своего «Вольво» и умчит. Не станет же он после этого гнаться за ней. Нет, победа достается терпеливым. Этот постулат Эльдад усвоил с детства и потому решил спокойно продолжать наблюдение.

Его терпение было вознаграждено в следующие четверть часа. Дана припарковала «Вольво» около кинотеатра Cinemax, оплатила парковку (наблюдавшему издалека Эльдаду показалось, что она заплатила за два часа) и пошла к кассам. «Преступника тянет на место преступления», – мелькнуло в голове у лейтенанта. А вдруг сейчас он раскроет это загадочное преступление?! Эльдад не без труда нашел свободное место, припарковал «Фольксваген» и пошел к кассам, пытаясь понять, для чего Дана сюда приехала. Вряд ли занятой адвокат просто решил сходить в кино на дневной сеанс. Да еще и в кинотеатр, в котором неделю назад было совершено убийство. «У нее встреча!» – понял Эльдад. Конечно, встреча. Она должна с кем-то встретиться. Но почему в кинотеатре? И почему именно в этом кинотеатре?

Подходя к окошку кассы, Эльдад осмотрел афиши. В зале номер три по-прежнему шла «Прекрасная дама мистера Крауна». Сеанс начинался в четырнадцать тридцать. «Это тот самый сеанс, на котором убили этого русского журналиста», – подумал Эльдад. В зале номер четыре через полчаса начиналась комедия «Мой дедушка моложе меня». В других залах сеансы уже начались. Поколебавшись несколько секунд, Эльдад купил билет в третий зал. «Если она идет на комедию, я успею купить другой билет», – решил он.

Войдя в фойе, он сразу увидел Дану. Она сидела около входа в зал номер три и что-то просматривала в телефоне. Эльдад поспешил к буфету, чтобы остаться незамеченным. Он сел за дальний столик, не сводя глаз с Даны. К ней никто не подходил, да и она ни разу не оторвала взгляда от телефона. Наконец двери зала открылись, и зрители в фойе оживились. Дана вошла в зал одной из первых, Эльдад поспешил за ней.

Дана медленно шла по залу, не торопясь занять свое место. Она что-то ищет, подумал он. Или кого-то. Но что? Или кого? Что можно искать в зале, преступление в котором было совершено неделю назад? Эльдад задержался у двери, делая вид, будто рассматривает план эвакуации из зала в случае пожара. Он должен выбрать себе место, с которого будет хорошо видеть ее. Ведь она пришла сюда не просто так. Не для того, чтобы насладиться творчеством Рикафена. Вернее, не только для этого. И потому он не станет обнаруживать себя, а будет наблюдать. Похоже, она кого-то ищет. У нее встреча с человеком, которого она до сих пор никогда не видела. Потому она так медленно идет по проходу. Хочет дать этому человеку возможность заметить ее. Значит, он ее знает, а она его – нет. Интересно. Наконец Дана заняла место в двадцать первом ряду. Сняла плащ, расправила рукава кофточки и опустилась в кресло. Укрываясь за спинами других зрителей, Эльдад проскочил мимо двадцать первого ряда и устроился в двадцать третьем. Отсюда он прекрасно видел Дану, а ей, чтобы заметить его, надо было развернуться почти на 180 градусов. Опытным глазом следователя Эльдад фиксировал возможные контакты. Слева, через два места от Даны сидела немолодая пара. Места справа были свободны до самого прохода. «Вероятно, кто-то сядет справа от нее», – подумал Эльдад. Но свет погас, на экране замелькали первые кадры фильма, а места так и остались незанятыми. «Значит, не встреча, – подумал Эльдад. – А что тогда? Зачем же она сюда пришла?» Он решил удвоить бдительность и не сводить глаз с Даны. Вскоре его усилия начали оправдываться. Дана неожиданно нагнулась, и Эльдаду показалось, что она включила фонарик на своем мобильном телефоне. Впрочем, уже в следующее мгновение Дана выпрямилась и взглянула на экран. Прошло еще несколько секунд, и Дана пересела на два места ближе к проходу. «Что она делает? – подумал Эльдад. – Зачем она пересела? Ей не может быть плохо видно. Перед ней никого нет. Может быть, эта парочка шепчется и мешает смотреть?» Прошла еще минута, и Дана вновь нагнулась и исчезла из поля зрения Эльдада. На этот раз она не разгибалась так долго, что Эльдад не выдержал, вскочил, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте зала. На него зашикали сзади, и пришлось сесть. Дана вновь вынырнула из-под кресла и пересела еще на одно место. Удивленному Эльдаду оставалось только наблюдать за ее перемещениями. Но до конца сеанса она больше не сдвинулась с места.

После того как зажегся свет, Дана еще раз заглянула под кресло. Эльдад решил, что пришла пора раскрыть себя. Он вышел в проход и пошел к выходу. Дойдя до двадцать первого ряда, Эльдад повернул голову и, будто случайно, заметил Дану. Она как раз отряхивала от налипших крошек элегантные темно-синие брючки.

– Госпожа Шварц! – воскликнул Эльдад. – Здравствуйте!

Дана подняла голову, увидела Эльдада и приветливо улыбнулась.

– Здравствуйте, лейтенант!

Заметив удивление во взгляде Канца, Дана поспешила объяснить происхождение налипших на коленях крошек. Она раскрыла ладонь и продемонстрировала массивное кольцо.

– Вот, кольцо закатилось под кресло. Еле нашла.

– Хорошо, что нашли, – улыбнулся Эльдад. – Решили посмотреть «Прекрасную даму»?

– Да. – Дана добралась до прохода, и Эльдад галантно пропустил ее перед собой. – Люблю Рикафена. Смотрю этот фильм уже третий раз, и не надоедает. А вы, лейтенант, решили прогулять работу? Не боитесь гнева полковника Лейна?

– У меня сегодня выходной, – соврал Канц, решив опустить подробности, касающиеся полковника Лейна. – Так что я совершенно свободен.

– Свободны? – Дана неожиданно остановилась, и Эльдад едва не налетел на нее. – Значит, вы можете мне помочь?

– Помочь? – не понял Эльдад. – В чем?

– Как в чем? Разумеется, в расследовании убийства Антона Голованова.

– Конечно, я вам помогу, – оживился обрадованный Эльдад. Добыча сама плыла ему в руки. – А какая помощь вам нужна?

Вместо ответа Дана подхватила его под руку.

– Поехали!

* * *

Поехали на ее «Вольво».

– Оставьте свой «Фольксваген» здесь. У вашей машины полицейский значок, значит, парковка бесплатная, – скомандовала Дана тоном, не допускавшим возражений, – а потом я вас сюда верну.

Эльдад молча повиновался и только в машине спросил:

– Куда мы едем?

– В магазин одежды «Marks & Spencer» на Голда Меир[60].

– Зачем?

– Увидите, – отрезала Дана и, бросив взгляд на помрачневшее лицо Эльдада, добавила гораздо более миролюбиво: – Долго объяснять, лейтенант. Там все поймете.

Дана вела машину быстро и агрессивно, не пропуская никого перед собой и отчаянно сигналя безумцам, пытающимся оттеснить ее к обочине. «Типично женская манера вождения», – думал Эльдад, вцепившись всеми пальцами правой руки в рукоятку над дверью. Он не одобрял массовое получение водительских лицензий лицами женского пола, считая это «баловством, создающим проблемы настоящим автомобилистам и множащим аварийные ситуации на дорогах». Наконец «Вольво» остановился на парковке перед большим торговым центром на улице Голды Меир.

Marks & Spencer оказался большим магазином, в котором продавалась одежда для мужчин, женщин и детей начиная от нижнего белья до теплых меховых курток. Едва переступив порог, Дана схватила Эльдада за руку и потащила куда-то в сторону. Он покорно шел за ней, ощущая себя мухой, которую тащит в муравейник трудолюбивый муравей. Из светлого и просторного торгового зала Дана утащила его в полутемный коридор. «Куда это мы?» – с тоской думал Эльдад, жалея, что согласился на какую-то неведомую ему авантюру. Наконец Дана распахнула дверь с табличкой «Директор» и оказалась перед секретаршей, мирно дремавшей за своей конторкой.

– Добрый день! – приветствовала ее Дана голосом, который более подходил для оклика: «Стой, кто идет!» – Нам срочно нужен ваш директор. – Она кивнула на Эльдада. – Этот господин из полиции.

Слова «господин из полиции» произвели впечатление. Девушка встрепенулась, засуетилась и вскинула на Эльдада огромные карие глаза. Но он не произнес ни слова, словно присутствие Даны парализовало его.

– Покажите ей свой жетон, – шикнула Дана.

Эльдад сбросил с себя оцепенение, показал карим глазищам жетон и уже через несколько секунд заходил вслед за Даной в кабинет директора.

– Здравствуйте, господин Парвус, – пропела Дана поднявшемуся им навстречу полному человеку в строгом темно-коричневом костюме. – Вы меня помните?

– Конечно! – заявил господин Парвус. В его интонации явно прослеживался мотив: «Разве вас забудешь?»

Он повернулся к Эльдаду и начал свой рассказ, не давая лейтенанту вставить ни слова. Эта госпожа (здесь директор кивнул в сторону Даны) пришла сюда вчера и потребовала, чтобы он ответил на ее вопросы. Она утверждала, что эти вопросы касаются какого-то расследования, которое ведет израильская полиция. Но он ведь не обязан ей верить. Эта дама не из полиции, а всего лишь частный адвокат. А отвечать на вопросы адвоката он не обязан. Особенно если эти вопросы касаются его бизнеса и клиентов. Конечно, если эти вопросы интересуют полицию, он готов ответить…

– Эти вопросы интересуют полицию, – прервала Дана долгий монолог директора магазина.

Эльдаду пришлось еще раз демонстрировать свой жетон.

– Хорошо! – согласился директор магазина и повернулся к Дане. – Я отвечу. На кредитную карточку господина Либера совершались покупки в нашем магазине. – Директор вернулся за стол, достал какой-то документ и заглянул в него. – Были приобретены мужской костюм, туфли и сорочка. – Он поднял глаза на Дану. – И все это именно в тот день, о котором вы говорили.

Дана просияла.

– Благодарю вас, господин директор!

Улыбка Даны не растрогала господина Парвуса. Он остался таким же строгим и неприступным.

– Но если вам нужны документальные подтверждения, я попрошу предоставить мне официальный запрос от полиции Иерусалима.

Эльдад почувствовал, как Дана дернула его за руку, и машинально кивнул.

– Благодарю вас, господин директор, – повторила она и потащила Эльдада к выходу. – Если полиции понадобится документальное подтверждение, она представит официальный запрос. Всего доброго!

Оказавшись на улице, Эльдад сбросил с себя гипнотическое иго и настойчиво, хотя и вежливо, высвободил свою руку из крепких пальцев Даны.

– Что вы делаете?

– Ничего особенного, – отмахнулась Дана. – Просто вчера этот господин отказался ответить на простой вопрос. Совершал ли господин Узиэль Либер покупки в его магазине. Удивительно занудный господин. Вместо того чтобы просто ответить, прочел мне целую лекцию о секретности бизнес-информации и о своем праве не отвечать на вопрос частного адвоката. А потом заявил, что, будь я из полиции, он бы, конечно, ответил. А так… Ни за что! Представляете, какой…

Дана взглянула на Эльдада и замолчала. Во взгляде лейтенанта смешались горькая, почти детская обида и возмущение уязвленного самолюбия офицера полиции.

– Я хотела позвонить Габриэлю, – извиняющимся тоном проговорила Дана и поправилась: – полковнику Лейну. Но вспомнила, что мы поссорились. А тут вы, лейтенант. Мне вас сам бог послал. Вы же видели, какое впечатление производит на людей ваш жетон.

Лейтенант Канц не произнес ни слова.

– Извините, Эльдад. – Дана опустила глаза. – Но мне очень нужно было получить ответы на мои вопросы. Спасибо вам за помощь. Давайте я отвезу вас к вашей машине.

Эльдад решил отказаться. Он выпрямился, собираясь гордо заявить, что доберется на такси, как вдруг Дана схватила его за рукав.

– Послушайте, лейтенант Канц! Окажите мне еще одну услугу. Проводите меня в еще один магазин. На всякий случай. Вдруг там тоже откажутся отвечать на мои вопросы.

– Какой магазин? – хмуро пробурчал Эльдад. – Тоже одежды?

– Нет. – Дана смотрела на него глазами, полными надежды. – С одеждой мы покончили. Мне нужен магазин медицинского оборудования. Это недалеко, в пяти кварталах отсюда. Поможете?

Эльдад Канц замялся. Дана ждала его ответа, постукивая каблучком об асфальт.

– Только давайте так, Дана, – решился Эльдад. – Расскажите мне, что вы хотите выяснить, и я вам помогу. А исполнять роль манекена, показывающего жетон, извините, не стану.

– Хорошо, – сразу согласилась Дана. – Мне нужно выяснить, покупали ли у них в последние дни инвалидную коляску. И если покупали, то кто и когда. Если этот покупатель платил не наличными, а кредитной картой, то выяснить это несложно. В этом можете помочь?

– В этом могу, – согласился Эльдад. – Только зря вы опять с этой коляской. Ни инвалид, ни его сопровождающий не могли стрелять в этого журналиста, Антона Голованова. Это же очевидно. Они покинули зал до выстрела. Так что…

– До второго выстрела, – сказала Дана, и Эльдад замер, не договорив.

– Что?

– Я говорю, что инвалид и его сопровождающий покинули зал до второго выстрела.

Эльдад облизал языком внезапно пересохшие губы.

– Что значит до второго выстрела? – спросил он, не сводя глаз с лица Даны. – Значит, был еще и первый выстрел?

– Был.

Подбородок Эльдада дрогнул, будто он собирался заплакать. Выражение его глаз стало жалким. Он отступил на шаг и стал похож на ребенка, проснувшегося ночью и увидевшего у своей кровати самое настоящее привидение.

– Простите, госпожа Шварц, но никто из находившихся в зале не упомянул о первом выстреле. Ни один из зрителей. Ни одним словом.

– А никто из зрителей этого выстрела не слышал, – сказала Дана, и в ее голосе слышалось нетерпение опаздывающего на важную встречу человека, которого задерживает дурацкими расспросами какой-то случайный прохожий.

– А-а-а… – начал Эльдад, но Дана не дала ему возможности развить тему.

– Поехали, Эльдад, поехали. – Она взяла лейтенанта под руку. – Не будем терять время. Это у вас выходной день, а у меня еще масса дел.

Глава 23

– И что дальше? – спросил полковник Лейн, не сводя тяжелого взгляда с Эльдада Канца.

Канц отвел взгляд.

– После этого мы поехали в магазин Medtechnik на улице Махане Иуда[61]. И там госпожа Шварц выяснила, что в день убийства Голованова, примерно за час до убийства, у них купили инвалидную коляску. Последнюю из имеющихся в наличии. Она была неисправна: одно из колес плохо работало. Но покупатель сказал, что это неважно, и купил ее за полную цену. Несмотря на то что продавец предложил заказать исправную коляску и сказал, что доставка займет всего три дня.

Полковник Лейн бросил короткий взгляд на сидевших за столом Моше Ригера и Рафи Битона.

– Кто купил эту бракованную коляску? – спросил Ригер.

– Фамилию нам выяснить не удалось, – голос Канца зазвучал виновато. – Покупатель расплатился наличными. Но Дана… – лейтенант покосился на полковника и поправился: – госпожа Шварц показала продавцу фотографию, и тот опознал этого человека.

– Что за фотография?

– Молодой человек. Обычной внешности. Я его никогда не видел, и в зале кинотеатра его не было.

– Лейтенант, вы спросили у госпожи Шварц, что это за человек? – вмешался в разговор Рафи Битон.

– Конечно! – Канц смутился. – Но она отказалась отвечать. Сказала, что расскажет все, когда окончательно сложит картину преступления.

– Так. – Полковник Лейн откинулся на спинку кресла и обвел глазами сидящих за столом офицеров. – Как нам на все это реагировать?

– Никак, – буркнул Моше Ригер и даже рубанул воздух ребром ладони, демонстрируя решимость и уверенность в своей правоте. – Госпожа Шварц продолжает запутывать ситуацию, надеясь, что это поможет ее клиенту. Мне это совершенно понятно. Поиски покупателя коляски. Заявление о втором выстреле. Она, кстати, пояснила, что имеет в виду?

Канц сокрушенно покачал головой.

– Нет. Она обещала рассказать, когда проверит все до конца и будет совершенно уверена в своей версии.

На лицах старших офицеров появилось выражение разочарования.

– Вам следовало проявить большую настойчивость, лейтенант, – сказал полковник Лейн и, заметив облачко, пробежавшее по лицу молодого сотрудника, пояснил: – Вы, конечно, правы, что оказали помощь госпоже Шварц, но следовало настоять, чтобы и она раскрыла вам свои карты.

– Я не хотел настаивать, господин полковник, – упрямо сказал лейтенант, и на его лице появилось обиженное выражение. – Чтобы госпожа Шварц не решила, что мне чрезвычайно интересна ее версия.

– Может быть, вы правы, – задумчиво кивнул полковник Лейн.

– Тем более что замысел госпожи Шварц совершенно понятен, – усмехнулся Рафи Битон.

Все сидящие за столом обернулись к нему. На лице капитана Битона блуждала загадочная улыбка человека, который все понимает и которого нелегко обмануть.

– Что тут непонятного? – всеобщее внимание нисколько не смутило капитана. – Дана Шварц говорит о еще одном выстреле, который якобы был и которого якобы никто не слышал. При этом она пытается выяснить, кто приобрел инвалидную коляску за час до убийства. Значит, она строит примерно такую версию. Инвалид в коляске вовсе не инвалид, а наемный убийца. Он специально поднял шум, чтобы у его сообщника был повод вывезти его из зала. Дальше госпожа Шварц заявит, что, когда инвалида вывозили из зала, коляска проехала в двух метрах от Голованова, сидящего в последнем ряду. В этот момент инвалид-убийца выстрелил в журналиста из пистолета с глушителем. Это и был первый выстрел, которого никто из присутствующих в зале не слышал. После того как сообщник вывез инвалида-убийцу из зала, второй сообщник, оставшийся в зале, включил аудиозапись звука выстрела. Это и был второй выстрел, который слышали все…

– Ерунда! – перебил капитана майор Ригер. – Если госпожа Шварц выступит с такой версией в суде, это станет самым страшным профессиональным провалом за всю ее карьеру. – Моше Ригер выставил перед собой руку и начал загибать пальцы. – Во-первых, ни один глушитель не делает выстрел беззвучным. Это только в кино пистолет еле слышно кашляет. В жизни все не так. Глушитель, конечно, снижает уровень звука при выстреле. И снижает существенно. Но выстрел все равно слышен. Это я тебе говорю как специалист по оружию.

– Она заявит, что в зале шел фильм! – возразил Рафи Битон. – Кроме того, инвалид довольно громко разговаривал. Возможно, для того, чтобы заглушить звук выстрела.

– В закрытом зале кинотеатра ни звуки фильма, ни громкий разговор не заглушат звука выстрела, – уверенно заявил Моше Ригер и улыбнулся снисходительно и коварно. – Если дело дойдет до этого, мы проведем эксперимент. Выстрелим из пистолета с глушителем прямо в зале суда, и от версии госпожи Шварц не останется даже воспоминаний.

– Это серьезный аргумент, – кивнул полковник Лейн.

– Но это еще не все. – Моше Ригер загнул еще один палец. – Во-вторых, мне неизвестно о существовании глушителя для пистолета калибра 2,7 миллиметра. Kolibri – единственный в мире пистолет такого калибра. Ни одной компании не выгодно производить глушители для одного вида пистолета.

– И это тоже серьезно. – Полковник Лейн взглянул на Рафи Битона. Тот не собирался сдаваться.

– Это серьезно, – согласился он, – но не убийственно. Сделать глушитель для пистолета любого калибра может какой-нибудь народный умелец. Тем более если это делалось по заказу господина Михайлова, который мог щедро заплатить за такую работу.

Моше Ригер продолжал улыбаться. Но полковник Лейн повернулся к капитану Битону.

– То есть ты хочешь сказать, что госпожа Шварц пытается построить примерно такую версию. Неизвестный нам человек, прикинувшийся инвалидом, застрелил Антона Голованова из пистолета с глушителем. Затем этот человек снял глушитель и выбросил пистолет под кресла…

– Пока сообщник вез его к выходу из зала, – кивнул Рафи Битон.

– Другой сообщник имитировал выстрел после того, как убийцу вывезли из зала. Так?

Полковник смотрел на Рафи Битона тяжелым немигающим взглядом. Тот помедлил и кивнул.

– Думаю, она выдвинет примерно такую версию.

Полковник Лейн переглянулся с Моше Ригером. Тот покачал головой.

– Я остаюсь при своем мнении. Выстрел из пистолета с глушителем в закрытом помещении слышен достаточно отчетливо.

Рафи Битон попытался возразить, но полковник жестом приказал ему молчать.

– Оставим в стороне звук выстрела, – сказал он, упрямо наклонив голову к столу. – Но зачем такие сложности? Для чего убийце садиться в инвалидную коляску? Зачем вообще нужен кричащий и привлекающий к себе внимание инвалид? Предположим, Михайлов решил нанять киллера. Предположим, есть какая-то причина, по которой Голованова нужно застрелить именно в зале кинотеатра. Пришел бы в зал убийца. После начала сеанса просто прошел бы мимо журналиста, выстрелил в него из пистолета с глушителем и вышел из зала. Из более серьезного пистолета с заводским проверенным глушителем. А не из самоделки какого-то умельца. И унес бы пистолет с собой. И все. Никто из зрителей не смог бы даже описать этого человека. Но убийца почему-то покупает коляску. Хотя это улика и его запоминает продавец. Садится в коляску, кричит, привлекая к себе внимание, берет сопровождающего, хотя это – свидетель.

Полковник обвел взглядом сидящих за столом. Ригер кивнул в знак согласия. Битон помедлил и тоже кивнул.

– Но и это еще не все, – продолжил полковник. – Согласно протоколам допросов зрителей, все они заявили о запахе пороха, который появился в зале после выстрела. Но Рафи нам сказал, что настоящим выстрелом был первый, тот, который никто не слышал. А вот второй – вообще не был выстрелом, а только имитацией, звуком. Но запах пороха появился после звука, а не после реального выстрела. Как это можно объяснить?

Полковник пробарабанил пальцами по столу бравурный марш. Никто из офицеров не произнес ни слова.

– Так я и думал. Объяснить это нельзя, – подвел итог полковник Лейн.

– Нельзя, – согласился Рафи Битон, поникая головой.

– А значит, вся эта версия несостоятельна, – сказал Моше Ригер. – Никакого второго выстрела не было. Был один-единственный выстрел, которым и был убит русский журналист. А если госпожа Шварц намерена отстаивать в суде версию второго выстрела, она этот процесс проиграет.

Ригер взглянул на полковника Лейна. Тот явно не разделял оптимизма своего подчиненного.

– Вас что-то смущает, господин полковник? – спросил Моше Ригер.

Габриэль Лейн неопределенно пожал плечами.

– Смущает. Моя бывшая жена. Если она что-то задумала, то не отступит. Варианты она считает не хуже нас с вами. И все, о чем мы говорили, она, конечно, учла. Боюсь, она готовит нам какой-то неприятный сюрприз. Хотелось бы понимать какой.

– Она готовит сюрприз нам, а мы приготовим ей, – сказал Моше Ригер, уловив настроение полковника. – Мы свое расследование еще не закончили. Мы найдем прямые улики против Пинхаса Пастера и его жены. И тогда никакие уловки их адвокату не помогут.

Полковник Лейн пожал плечами, и Ригер понял, что развеять сомнения начальства ему не удалось.

– Будем надеяться, – сказал полковник Лейн и повернулся к лейтенанту Канцу. – А вы, Эльдад, продолжайте контролировать госпожу Шварц.

– Слушаюсь! – Лейтенант Канц не сводил с полковника преданного взгляда. – Вы думаете, она объявится? Или мне самому ей позвонить?

– Она объявится, – уверенно заявил полковник, выдержал короткую паузу и упрямо повторил: – Она обязательно объявится. Она что-то задумала и ведет какую-то игру. Без нас ей не обойтись. И когда она с вами свяжется, постарайтесь понять ее замысел.

– Слушаюсь! – повторил Эльдад Канц и первым поднялся из-за стола.

Глава 24

Дана объявилась в тот же вечер. Звонок раздался, когда лейтенант Канц уже собирался уходить, собирал папки и укладывал их в ящик стола.

– Здравствуйте, лейтенант Канц!

«Полковник как в воду глядел», – подумал Эльдад и ответил:

– Здравствуйте, госпожа Шварц!

– Мне опять нужна ваша помощь. Простите, что отвлекаю от важных дел, но без вас мне не справиться.

Веселый тон Даны показался Эльдаду наигранным, и он насторожился. Что она задумала? Эльдад вспомнил слова полковника Лейна об уловках, которые Дана «находит мастерски», и о неприятном сюрпризе, который она готовит израильской полиции. Ему следует держать ухо востро и быть настороже. Он запер ящик стола и вернулся в кресло.

– Я слушаю вас.

Эльдад пытался взвешивать каждое слово, и от этого в его тоне звучали тревога и плохо скрываемая неприязнь. Но, к его удивлению, Дана не обратила на это никакого внимания.

– Мне нужно еще раз повидаться с Михайловым, – заявила она тоном человека, уверенного, что каждое его желание должно быть исполнено в кратчайшие сроки. – Я должна задать ему несколько вопросов. А без вашего официального жетона он со мной встречаться не станет.

– С Михайловым? – медленно, с расстановкой произнес Эльдад, пытаясь сообразить, какой же подвох может крыться в этой просьбе. – Честно говоря, не уверен, что он откликнется на мою просьбу о встрече.

– На требование, господин лейтенант, – голос Даны звучал все тверже, веселее и задорней. – На требование. Вы официальное лицо. Офицер полиции, ведущий расследование убийства. Гражданин Израиля обязан оказывать вам всю возможную помощь. Если он, конечно, не является соучастником преступления.

– Это верно, – все так же осторожно согласился Эльдад, понимая, что ищет повод отказаться от контакта с Михайловым. Ему не хотелось звонить этому господину, слушать его уверенный тон, просить о встрече как о каком-нибудь благодеянии. – А что, если мне вызвать его на допрос официальной повесткой? А вы, как бы случайно, заглянете в Штаб?

– Я не могу заглянуть к вам в Штаб, – из голоса Даны исчезли задорные нотки. – Я в ссоре с вашим начальником. Так что давайте поедем к Михайлову. Поверьте мне, лейтенант… – она выдержала паузу, будто хотела подчеркнуть важность следующей фразы, – вы очень удивите свое начальство результатами этой поездки. Не отказывайтесь от нее.

– Я не отказываюсь, – промямлил Эльдад, пытаясь привести мысли в порядок.

Он понимал, что коварная Дана что-то задумала. И это «что-то» вполне может быть направлено против израильской полиции. Не хватало, чтобы она заманила его в какую-нибудь ловушку и сделала соучастником своих коварных интриг. Эльдад вспомнил выражение лица полковника, когда тот говорил ему: «Вы должны были проявить большую настойчивость, лейтенант», и нахмурился. Полковник прав. Он должен быть более жестким и осмотрительным с этой хищницей. С другой стороны, как быть с указанием полковника «присматривать за ней»? Если он сейчас ей откажет, никакого «присмотра» организовать не удастся. «Значит, надо организовать ей встречу с Михайловым, – решил Эльдад, – но быть при этом крайне осторожным».

– Хорошо, – сказал Эльдад. – Я позвоню господину Михайлову.

Дана оживилась.

– Попытайтесь назначить встречу на сегодня, – сказала она. – И сразу перезвоните мне. Я буду ждать вашего звонка, господин лейтенант.

На сегодня назначить встречу не удалось. Голос Олега Михайлова, ответившего на звонок Эльдада, звучал удивленно и даже возмущенно. Что еще нужно от него полиции? Он рассказал все, что знал об этом русском журналисте Голованове. Больше ему добавить нечего. Какая встреча? Какие еще «некоторые вопросы»? Сегодня? Не может быть и речи. Сегодняшний день уже расписан. Как, впрочем, и завтрашний, и послезавтрашний, и все другие на месяц вперед. Он ведет большой бизнес, у него компании, фонды, партнеры, конкуренты. Он платит налоги, на которые, кстати, государство содержит полицию. Закончив диалог и услышав робкое обещание Эльдада «задержать его всего на четверть часа», бизнесмен сменил гнев на милость.

– Хорошо. Давайте завтра в двенадцать в моем кабинете. У меня будет ровно четверть часа. Надеюсь, вы уложитесь.

Эльдад хотел поблагодарить, но Михайлов не прощаясь повесил трубку.

Разговор оставил самые неприятные ощущения, и, встретившись на следующий день с Даной без пяти двенадцать у ворот особняка на Абба Эвен, Эльдад был мрачен и неразговорчив. Впрочем, на Дану это не произвело особого впечатления. Оглядев с ног до головы хмурящегося лейтенанта, она спросила:

– У вас пистолет с собой?

– Что? – вскинулся Эльдад. – Пистолет? С собой, конечно. А при чем тут мой пистолет?

– По-моему, вам хочется меня пристрелить, – усмехнулась Дана. – Ни в чем себе не отказывайте.

У ворот, как обычно, дежурил строгий охранник. Он проверил документы Эльдада и Даны, сверился с каким-то списком и взялся за трубку телефона. Через несколько мгновений после звонка к воротам подошел еще один молодой человек и предложил гостям следовать за ним.

В приемной Михайлова охранник сдал гостей помощнику бизнесмена, который и завел их в кабинет.

Михайлов сидел за столом и что-то писал. На этот раз он не вскочил и не поспешил навстречу гостям. А только поднял голову, отложил авторучку и приглашающе махнул рукой.

– Прошу садиться. Кофе? Чай?

– Спасибо, но нет, – решительно заявила Дана и добавила: – У нас есть всего четверть часа. Не стоит терять время.

Михайлов, который ожидал услышать ответ от лейтенанта, удивленно покосился на Дану.

– Что ж, – он отодвинул в сторону лежащие перед ним бумаги. – Тогда перейдем к делу. Я вас слушаю.

– У нас к вам всего один вопрос, господин Михайлов, – проговорила Дана ангельским голосом. – Вернее, даже не вопрос, а просьба.

Михайлов снисходительно улыбнулся. Его взгляд, направленный на Дану, казалось, говорил: «Я так и знал, что все сведется к просьбе. Ко мне все и всегда обращаются с просьбами. Вот и полиция не стала исключением». Дана улыбнулась бизнесмену и перевела взгляд на лейтенанта Канца. В ее взгляде было столько жесткой насмешки и уверенности в своих силах, что Эльдад ощутил совершенно ясную тревогу. «Сейчас что-то произойдет, – мелькнуло у него в голове. – Сейчас она устроит здесь что-то из ряда вон выходящее. Но что? Что она задумала? Какая у нее просьба к этому миллионеру? И почему она спросила, с собой ли у меня пистолет?» Мечтая оказаться где-нибудь в тысяче километров от этого кабинета, Эльдад Канц шумно двинулся в кресле и коснулся пальцами правой руки кобуры, висевшей под мышкой слева.

– Я слушаю вас! – произнес Михайлов тоном радушного хозяина, приглашающего гостей к столу. – Что за просьба?

Дана сделала неопределенный жест рукой, словно говоря: «Так, пустяк».

– Расскажите нам, как вы убили журналиста «Русских ведомостей» Антона Голованова.

Эльдад Канц от неожиданности вздрогнул и взглянул на Михайлова. На лице бизнесмена по-прежнему светилась добродушная улыбка хозяина. Только глаза потемнели, как туча в преддверии дождя. Он перевел взгляд на лейтенанта, словно спрашивая: «Что курят ваши стажеры и консультанты?» Канц замер от самых дурных предчувствий. Сейчас разразится скандал, который кончится жалобой Михайлова начальству. Михайлов, между прочим, не тот человек, чью жалобу можно проигнорировать. А виноват во всем будет он, лейтенант Канц. Потому что с частного адвоката Даны Шварц взять нечего. Эльдад бросил возмущенный взгляд на Дану и с удивлением обнаружил, что гнев Михайлова нисколько ее не смутил. Она продолжала смотреть на бизнесмена с ангельской улыбкой на лице.

Михайлов выпрямился в кресле и стал похож на орла, готового ринуться с заоблачных высот на визжащую от ужаса жертву.

– Простите? – Он медленно повернул голову в сторону Даны, затем перевел взгляд на Эльдада Канца. – Господин лейтенант, это просьба вашего стажера или израильской полиции?

Эльдад Канц смутился.

– Я полагаю… – начал он и закашлялся.

– Это просьба израильской полиции, господин Михайлов, – невозмутимо произнесла Дана.

– Тогда почему ее высказываете вы, стажер, а не господин лейтенант?

Дана очаровательно улыбнулась и изящно помахала пальцами в сторону Канца.

– Господин лейтенант кашляет.

Михайлов засмеялся. Эльдад бросил грозный взгляд на Дану и перевел глаза на смеющегося бизнесмена. «Нервный смех, – подумал он. – А в глазах страх. Он напуган. Явно напуган. Чем? Неужели ее провокацией? Это ведь провокация. Самая настоящая провокация!»

Михайлов взял с бокового столика маленькую бутылочку с водой, одним движением открыл ее и поставил перед Эльдадом. Тот сделал глоток.

– Спасибо! – Лейтенант вернул бутылочку на стол и повернулся к Дане: – Простите, но у вас нет права делать заявления от имени израильской полиции.

– Делать заявления? – Дана дернула плечиками. – Я не делала никаких заявлений. Я просто попросила господина Михайлова рассказать, как он убил Антона Голованова. Это интересует и меня, и полицию Израиля в целом, и Следственное управление иерусалимского Штаба в частности. Разве не так, господин лейтенант? – Эльдад промолчал, а Дана бросила взгляд на часики. – Давайте не будем терять время. Не забывайте, что у нас есть всего пятнадцать минут.

– Рассказать о том, как я убил Голованова? – Михайлов шумно вздохнул и откинулся на спинку кресла. – Хорошо, я расскажу.

Эльдад Канц решил, что ослышался. От неожиданности он громко икнул и впился глазами в бизнесмена. В глазах Михайлова бесновались озорные огоньки. Он взял еще одну бутылочку, резким движением свинтил крышку и сделал долгий глоток.

– После того как Антон Голованов ушел от меня с десятью тысячами евро, я, как уже говорил, собрал совещание. На нем присутствовали все мои заместители, заведующие отделами и некоторые главные специалисты. Совещание началось без четверти час и продолжалось до двух часов дня. В четырнадцать ноль пять я сел в машину и поехал домой. Обедать. Простите, госпожа стажер, в котором часу стреляли в Голованова в зале кинотеатра?

Он повернулся к Дане и растянул в деланой улыбке тонкие губы. Дана ответила такой же улыбкой.

– Примерно в четырнадцать тридцать семь.

– Спасибо! – кивнул Михайлов. – Домой я приехал около половины третьего. Там меня уже ждали супруга и трое коллег. Мы выпили немного хереса. Мне привезли из Малаги херес Fino. Прекрасный ароматный букет. Лучшего аперитива нельзя пожелать. После этого мы сели за стол. Мой повар приготовил роскошную утку по-пекински. Он уговорил меня купить новую печь для кухни и горел желанием доказать, что трата была не напрасной. Мои друзья хотели поговорить за обедом о делах. Мы собирались договариваться о разделе акций в новой компании, но, когда они попробовали утку, решили отложить все деловые беседы до кофе. Ровно в четырнадцать тридцать шесть я вышел из-за стола. Якобы в туалет. На самом деле я пошел в гостиную. Открыл там окно и выстрелил. Пуля полетела по очень замысловатой траектории от моего дома на улице Арлозорова[62] до… Как назывался кинотеатр, в котором убили этого журналиста? – он повернулся к Канцу.

– Cinemax, – мрачно ответил лейтенант, чувствуя, что стал участником какой-то нелепой комедии, за которую ему еще придется отвечать.

– До кинотеатра Cinemax, – закончил Михайлов. – Там пуля проникла в фойе, оттуда в зал. Уж не знаю, как именно. Может быть, проскочила под дверью, а может быть, через будку киномеханика. И угодила прямо в сердце журналиста Голованова.

Михайлов сделал жест рукой, показывая, как пуля пробивает сердце журналиста, и повернулся к Дане.

– Вас устраивает такая версия?

Дана улыбнулась в ответ.

– Нет. Эта версия мне не нравится.

– Хорошо, – продолжал юродствовать Михайлов. – Тогда предложу другую. Ровно в четырнадцать часов и тридцать шесть минут я вышел из-за стола, оторвавшись от утки по-пекински, поднялся на крышу своего дома. Надел плащ супергероя и взлетел. За одну минуту я достиг кинотеатра Cinemax. Никем не замеченный, я проник в зал номер… Простите, господин лейтенант, в каком зале шла демонстрация фильма?

– В зале номер три, – ответил Эльдад Канц, размышляя с мрачным видом, не должен ли он прервать эту нелепую комедию, извиниться перед Михайловым и покинуть офис.

– …в зал номер три, – продолжил Михайлов. – Там я застрелил российского журналиста Голованова и все так же, никем не замеченный, вылетел обратно. В четырнадцать тридцать восемь я приземлился на крыше своего дома и вернулся к утке по-пекински. А мои жена и глупые бизнес-партнеры считали, что я выходил в туалет. Как вам эта версия, госпожа стажер?

Он сделал ударение на слове «эта».

– Лучше. – Дана кивнула, наклонила голову и стала похожа на строгую учительницу, принимающую переэкзаменовку у безнадежного прогульщика. – Но не годится. Кроме того места, где вы стреляете в Голованова, все остальное, извините, чепуха.

– Но третьей версии у меня нет, – Михайлов картинно развел руками и сделал глоток из бутылочки. – Более ничем помочь вам не могу.

– Третья версия есть у меня.

Эльдад Канц бросил злой взгляд на Дану, которая, произнеся эту фразу, открыла сумочку и запустила туда руку, явно что-то разыскивая.

– Отлично! – Михайлов бросил быстрый взгляд на часы. – У вас осталось три минуты на ее изложение. Простите, но у меня совещание. Боюсь, в приемной уже собрались люди.

– Хорошо, – согласилась Дана. – Тогда я потороплюсь.

Она достала из сумочки японский нож с яркой желтой ручкой[63] и показала его Михайлову.

– Вы позволите?

– Что именно? – удивился Михайлов.

– Воспользоваться этим ножом.

Жестом радушного хозяина Михайлов развел руками.

– Если вы не хотите перерезать мне горло или сделать себе харакири, то прошу вас.

– Нет-нет. – Дана поднялась и пошла в дальний конец кабинета. – До харакири и перерезанного горла дело не дойдет. Поверьте.

У противоположной стены, на которой висело большое мозаичное панно работы Нахума Гутмана[64], она отодвинула кресло с резными изогнутыми ножками, стоящее у журнального столика, выдвинула лезвие ножа, присела на корточки и быстрым движением провела лезвием по жесткой поверхности темно-зеленого ковролина.

– Что вы делаете?

Михайлов вскочил, но Дана не обратила на него ни малейшего внимания и даже не удостоила ответом. Нажимая всем телом на нож, она еще и еще раз провела лезвием по поверхности ковролина, пока в нем не образовался большой разрез. Двумя руками Дана вцепилась в край разреза и рванула изо всех сил. Ковровое покрытие поддалось, разделилось на две части, обнажая светло-желтый паркет.

– Что вы творите?!

Михайлов кричал, оттолкнул кресло, которое шумно рухнуло набок. Но Дана, закусив зубами кончик языка, продолжала полосовать ножом зеленый ковролин и растаскивать его в стороны. Михайлов зарычал по-звериному, рванулся из-за стола, но зацепился за какие-то провода и едва не упал.

Дана ожесточенно рвала ковролин, и наконец под ним обнажился кусок паркета с небольшим темным пятном. Дана выпустила из рук край коврового покрытия и отшвырнула нож. Она тяжело дышала, руки и подбородок дрожали от напряжения, а на ладонях алели следы от жесткого ковра.

– Вот! – задыхаясь, проговорила Дана и ткнула пальцем в темное пятно на желтом паркете. – Следы крови Антона Голованова. И убит он был именно здесь. В этом кабинете, на этом самом месте.

Вскочивший с кресла Эльдад Канц замер, превратившись в соляной столб.

– А вот его убийца, – продолжила Дана, кивнув в сторону бизнесмена. – Олег Анатольевич Михайлов. Вот такая версия меня вполне устраивает.

Потрясенный Эльдад взглянул на Михайлова. От лица бизнесмена отлила кровь, бледные щеки дрожали от ярости, ноздри мясистого носа раздувались, верхняя губа приподнялась, обнажив крепкие зубы. Он подался всем телом вперед, и его пальцы инстинктивно сжались в кулаки.

– Гадина! – прошипел он.

«Он нас отсюда не выпустит, – мелькнуло в голове у Эльдада. – Сейчас он вызовет охрану. Его люди вооружены. А если дойдет до перестрелки, я против всех не продержусь». Его правая рука потянулась к кобуре, левой он отодвинул Дану к стене, готовясь закрыть ее своим телом.

– Гадина! – повторил Михайлов, и его рука потянулась к кнопке, утопленной в поверхность стола. Эльдад Канц дрожащей рукой расстегнул кобуру и вцепился пальцами в холодную рукоятку своего служебного девятимиллиметрового «Глока».

– Габи! – услышал он за своей спиной голос Даны и обернулся.

Дрожащая Дана держала у уха мобильный телефон и почти шептала в него:

– Габи, спаси меня. Я боюсь. Я здесь, в кабинете Михайлова. Я боюсь его. Он хочет нас убить. Спаси меня, Габи!

По ее щекам текли слезы.

Глава 25

Полковник Лейн взял с подноса чашку с кофе и, держа двумя руками, подал Дане. Она покачала головой.

– Не хочу кофе.

– Бери! – сказал он, пытаясь придать своему голосу отцовскую строгость. – Тебе сейчас необходим крепкий кофе. Там лимон, и я попросил Веред добавить немного коньяка.

– Зачем мне коньяк? – слабым голосом спросила Дана. – Ты хочешь меня напоить? Мне же еще машину вести.

– Не надо тебе вести машину. Я отвезу тебя домой.

– Нет. – Дана энергично закрутила головой. – Я не могу оставить машину. Мне завтра надо в офис к девяти утра.

– Твоя машина осталась у офиса Михайлова. Забыла?

На лице Даны отразилось такое неподдельное огорчение, что Габриэль смягчился.

– Я решу все проблемы, – сказал он и взял ладошку Даны в свои руки. – Я отвезу тебя домой, а кто-нибудь из моих ребят привезет тебе машину и бросит ключи в почтовый ящик. Так тебя устраивает?

– Так устраивает, – кивнула Дана, взяла чашку и сделала маленький глоток. – Вкусно. Что за коньяк Веред туда плеснула?

– Думаю, Remy Martin, который мне подарили коллеги из Франции. У нее в шкафу есть коньяк попроще, но она тебя любит.

– Меня все любят. – Дана сделала еще один глоток и добавила: – Все нормальные люди. – Она покосилась на Габриэля. – А ненормальные – не любят. И называют меня всякими гадкими словами.

– Ты начала кокетничать. Это хорошо. Значит, ты приходишь в себя.

– Я уже пришла в себя, – голос Даны на мгновение окреп, но через мгновение в нем вновь зазвучали слезы. – Я просто испугалась. У него были такие глаза. Страшные. Дикие. Он вызвал охрану. И сказал, что мы не выйдем из его кабинета. Потом выскочил. И все. Больше не появился.

Дана зажмурилась, словно перед ее глазами вновь замелькали картинки недавно пережитого испуга.

– Очень хорошо, что ты испугалась! – отчеканил Габриэль голосом Великого инквизитора. – В следующий раз не будешь самовольничать, устраивать такие сцены и вовлекать в них моих офицеров. Что тебе мешало вчера приехать ко мне и все рассказать? Мы бы поехали в офис Михайлова вместе, в сопровождении спецназа.

– Я не могла вчера приехать к тебе, – в голосе Даны появились визгливые нотки. Заметив встревоженный взгляд Габриэля, она заговорила спокойнее: – Вчера мы с тобой не разговаривали.

Габриэль смутился. Взял из рук Даны чашку и поставил на столик.

– Да, – согласился он. – Вчера мы не разговаривали. Ты вела себя со мной очень грубо. Назвала меня глупым и неспособным оценивать обстановку чиновником.

– Я?! – задохнулась Дана. – Это ты сказал мне, что я упряма как полено. Что это за сравнение такое? Полено! Это я, мать твоей дочери, вызываю у тебя такие ассоциации?

Дана попыталась вскочить, но Габриэль удержал ее в кресле.

– Сиди спокойно! И перестань со мной ругаться.

– Я с тобой ругаюсь?! – Дана замахала руками и попала Габриэлю по пальцам.

– Сиди, говорю. – Габриэль положил тяжелую ладонь Дане на плечо. – И прекрати драться. Вот неугомонная скандалистка.

– Еще раз назовешь меня скандалисткой… – всхлипнула Дана.

…В кабинет полковника Лейна Дану доставила машина полицейского спецназа прямо из офиса Олега Михайлова. После звонка Даны с призывом: «Габи, спаси меня!», произнесенного дрожащим голосом, полковник Лейн поднял по тревоге дежурную группу быстрого реагирования и сам ее возглавил. Уже через семь минут группа на двух воющих сиренами минибусах прибыла на улицу Абба Эвен. Охранник у ворот не оказал никакого сопротивления, и полковник Лейн в сопровождении бойцов в черных комбинезонах, вооруженных укороченными автоматами «Галиль»[65], взбежал на второй этаж. В приемной он обнаружил растерянных помощников Олега Михайлова и его плачущую секретаршу, которая сообщила, что «Олег Анатольевич несколько минут назад уехал в сопровождении охраны». Полковник ворвался в кабинет Михайлова, где нашел испуганную Дану и готового защищать ее до последней капли крови Эльдада Канца с пистолетом в руке. Короткая проверка показала, что Олег Михайлов и его охранники действительно покинули офис на двух джипах. Полковник Лейн связался с дорожной полицией, выяснил, что указанные джипы были замечены на выезде из Иерусалима в сторону Рамаллы, объявил план «Перехват», после чего увез не оказавшую сопротивления Дану в управление, в свой кабинет, где шефство над ней взяла секретарша Веред. Она переодела гостью в невесть откуда взявшийся банный халат, сделала ей фирменный массаж головы, после которого Дана приобрела способность нормально говорить.

…Габриэль заставил Дану допить кофе до конца, забрал чашку и заглянул в глаза.

– Как ты?

– Ты меня уже спрашивал. Он меня не застрелил. Значит, я в порядке.

– В полном порядке?

Дана помолчала, словно прислушивалась к своим ощущениям.

– В полном.

– Можем поговорить?

– Можем, – кивнула Дана. – Но сначала ты мне скажи. Что с экспертизой?

– Адина уже прислала результаты. Темное пятно на паркете в офисе Михайлова – это следы крови, которая принадлежит Голованову.

– Значит, я была права? – облегченно вздохнула Дана.

Габриэль смотрел на нее, и его глаза округлялись по мере того, как до него доходил смысл сказанного.

– То есть ты не была уверена в своей правоте? Ты резала его ковер и рвала его на куски, понимая, что можешь ошибаться?

Дана смутилась и взглянула на ладони, на которых еще алели полоски содранной кожи.

– Нет, конечно. Я была уверена. Но… знаешь… Мало ли что могло быть.

– Ты сумасшедшая!

– Ты опять?! – взвилась Дана. – Перестань меня оскорблять!

– Я тебя не оскорбляю. Это правда, – Габриэль вернулся на диван, не сводя глаз с Даны. – Ты уникальная.

– Хорошо, что после развода ты это наконец понял.

Дана подняла глаза на Габриэля. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

– А где Михайлов? – спросила Дана, отводя взгляд. – Вы его арестовали?

– Нет, – Габриэль тоже перевел дух. – Он скрылся. Но далеко ему не уйти. Он объявлен в розыск. В том числе и по линии Интерпола.

Дана вздохнула и улыбнулась.

– Хорошо. Я надеюсь, вы его быстро поймаете. Пока он не добрался до меня.

– До тебя?

– А вдруг он решит отомстить? – Дана всхлипнула. – Он назвал меня гадиной. – Она пристально взглянула на Габриэля. – Если ты подумал, что он прав, я запущу в тебя чем-то тяжелым.

– Я так не подумал. – Габриэль коснулся кончиками пальцев ее руки. – И до тебя ему не добраться.

– Спасибо!

Полковник Лейн вернулся за свой стол.

– Ты готова к разговору?

Дана на мгновение замерла, не отнимая руки, словно прислушивалась к каким-то внутренним ощущениям, и кивнула.

– Готова! Только давай я расскажу тебе все с самого начала.

– Конечно, сначала, – согласился Габриэль. – Но не одному мне. Я хочу, чтобы ты рассказала это всем.

Он нажал кнопку переговорного устройства.

– Веред, попроси Моше и Рафи срочно зайти ко мне. И пусть прихватят Эльдада Канца. Кроме того, вызови Адину Бар и доктора Хирша.

– Ты с ума сошел, Габи! – взмолилась Дана. – Столько мужчин, а я выгляжу как драная кошка. Сижу здесь в старом банном халате!

– Во-первых, халат не старый, – обиделся Габриэль. – Во-вторых, ты прекрасно выглядишь. Кроме того, они придут не смотреть на тебя, а слушать.

– Не говори ерунды. – Дана вскочила и двумя движениями попыталась привести в порядок волосы. – Где моя сумка? Там вся косметика. Где моя одежда?

Сумка оказалась на полке под журнальным столиком. Дана выхватила из нее косметичку и огляделась.

– Мог бы хоть одно зеркало повесить в кабинете.

Габриэль с улыбкой смотрел на бывшую жену.

– Зачем мне в кабинете зеркало?

– Чтобы женщина, которую ты приглашаешь, могла в него посмотреться, – огрызнулась Дана.

– Я не приглашаю в кабинет женщин, которым надо смотреться в зеркало. – Габриэль продолжал улыбаться.

– Ничего, скоро начнешь. – Дана оставила за собой последнее слово. – У меня в сумке есть маленькое зеркальце. Достань его и подержи.

Габриэль безропотно выполнил приказ…

…Когда Моше Ригер, Рафи Битон, Эльдад Канц, Адина Бар и доктор Хирш вошли в кабинет полковника, Дана сидела за столом в своем деловом костюме, строгая и величественная, как египетский сфинкс. Вошедшие расселись за столом, опасливо поглядывая то на нее, то на полковника Лейна, пытаясь угадать, что произошло только что в этом кабинете между бывшими супругами.

– Уважаемые коллеги, – начал полковник и поморщился, потому что на соборе Святой Троицы ударил колокол. Дождавшись, пока звук колокола затих, полковник продолжил: – Я пригласил вас, чтобы мы вместе с госпожой Шварц обсудили ход расследования убийства Антона Голованова. Прошу, Дана, начинай.

Дана кивнула и обвела взглядом сидящих за столом. Три офицера были мрачны и смотрели на нее явно неодобрительно. Адина Бар улыбалась, доктор Хирш катал пальцами по столу какую-то пробку.

– С самого начала в этом деле было слишком много странностей, которые я не могла себе объяснить и слишком много вопросов, на которые у меня не было ответов, – сказала Дана и, чтобы прогнать вдруг прорезавшуюся хрипоту, взяла чашку и одним глотком допила кофе. – Взять хотя бы место преступления. Я ломала голову, для чего убийце понадобилось стрелять в зале кинотеатра, где его мог заметить любой из зрителей. Просто случайно повернуть голову в нужное время в нужном направлении, и все. Потом еще Далия Орлеви добавила мне сомнений, когда рассказала, что кто-то коснулся ее ноги сразу после выстрела. Что я могла подумать? Что кто-то ползал по полу? Зачем? Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – убийца искал гильзу. Но почему он искал ее в середине зала, если стрелять мог только человек, сидящий у прохода? Потом появились вопросы по этому инвалиду с его сопровождающим. Мне показалось, что, заходя в фойе, они прятали лица от камеры наблюдения. И у меня не было ответа на вопрос «Почему?». Потом я увидела две фотографии. Одну мне показала Марина Цукерман…

– Сотрудница редакции «Русских ведомостей»? – уточнил полковник.

– Да, – подтвердила Дана, – которая стала любовницей Голованова после первой же встречи.

– Откуда вам это известно? – спросил майор Ригер.

– Она сама мне призналась, – ответила Дана. – В первый же день Марина привезла его из редакции в гостиницу. Там у них все и произошло. Потом они решили поужинать. Выйдя из гостиницы, попросили швейцара сфотографировать их. На снимке Голованов обнимает ее за шею вот так, – Дана подняла руку, согнутую в локте на уровень плеча. – И рукав его пиджака хорошо виден.

– Рукав пиджака? – не понял Рафи Битон. – И что же было на этом рукаве?

– Пуговицы, – сказала Дана, и все мужчины инстинктивно бросили взгляд на рукава своих пиджаков.

– Естественно, – кивнул Ригер. – На рукава мужских пиджаков всегда нашивают пуговицы.

– На этом снимке на рукаве пиджака Голованова было четыре пуговицы, – продолжила Дана, не обратив внимания на реплики. – А потом я увидела запись с камеры наружного наблюдения кинотеатра Cinemax. Когда Голованов заходил в фойе, он промокал лоб платком, и рукав его пиджака был хорошо виден. На рукаве было три пуговицы.

Дана выдержала паузу. Офицеры переглянулись. Их лица выражали смущение. Им явно было не по себе, что это наблюдение было сделано не одним из них.

– Сначала я решила, что Голованов с кем-то подрался. И в драке потерял одну пуговицу, – продолжила Дана. – Тем более что у него была разбита губа и не было с собой пакета с десятью тысячами евро, которые, по словам Михайлова, он получил. Я подумала, что, если мы выясним, где был Голованов в эти два часа, которые отделяли его уход из офиса Михайлова от прихода в кино, мы разгадаем тайну его убийства. А потом я увидела еще одну фотографию…

Дана судорожно вздохнула.

– Ты в порядке? – спросил Габриэль, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– В порядке, – кивнула Дана. – Это была фотография, которую сделали ваши эксперты в зале кинотеатра. Убитый Голованов сидит в кресле в двадцать четвертом ряду. На этой фотографии тоже хорошо видны рукава его пиджака. А на них – четыре пуговицы.

Ригер переглянулся с Битоном. Во взгляде каждого из них было столько искреннего изумления, что Дана невольно улыбнулась. Эльдад Канц мрачно смотрел в стол.

– Я решила, что я сошла с ума, – продолжила Дана. – Я не могла понять, как это может быть. Я смотрела на эти фотографии и пыталась сообразить, что все это значит. Вот он обнимает Марину у гостиницы перед визитом к Михайлову. На рукаве пиджака четыре пуговицы. Вот он заходит в кинотеатр и промокает платком лоб. На рукаве пиджака три пуговицы. Вот он убитый лежит в проходе. На рукаве четыре пуговицы. И тогда я поняла, что в фойе кинотеатра зашел не Антон Голованов. А потом мне стало ясно, что произошло…

За столом установилась напряженная тишина. Офицеры переглянулись между собой. Доктор Хирш взглянул на Адину Бар. Наконец Моше Ригер не выдержал.

– Мы вас слушаем, – в его голосе звучали призыв и нетерпение.

Дана улыбнулась, но улыбка получилась жалкой и натужной.

– Да, я поняла, что произошло. – Она судорожно передернула плечами, словно ей было неудобно, что светлая мысль пришла в голову именно ей, а не этим увенчанным званиями мужчинам. – Я расскажу вам обо всем. С самого начала.

Дана повернулась к Эльдаду Канцу:

– Как установили вы, господин лейтенант, журналист Антон Голованов приехал в Израиль специально для встречи с Олегом Михайловым. Он готовил статью с расследованием против этого бизнесмена и обвинял его во многих преступлениях. Были у него и реальные доказательства по нескольким эпизодам. В частности, он доказывал, что Михайлов дал крупную взятку члену правительства России и получил определенные преференции, позволившие ему взять под свой контроль два крупных предприятия нефтехимии. Думаю, что свое расследование Голованов вел не сам. За ним стояли какие-то акулы российского бизнеса и сотрудники спецслужб, задумавшие утопить Михайлова. Впрочем, это не наше с вами дело. Прилетев в Израиль, Голованов позвонил Михайлову и договорился о встрече…

– Зачем? – спросил Рафи Битон, бросил короткий взгляд на полковника Лейна и пояснил свой вопрос: – Зачем он вообще прилетел? Почему не опубликовал свое расследование без комментария Михайлова?

– Я могу только предполагать. – Дана пожала плечами. – Но думаю, заказчикам Голованова нужно было расследование, к которому нельзя придраться. С журналистской точки зрения. А значит, Голованову был необходим и комментарий другой стороны. То есть Михайлова.

– Может быть и так, – сказал Моше Ригер. – А может быть, журналист просто решил вытянуть из Михайлова крупную сумму. В обмен на обещание не публиковать материал.

– Может быть, – согласилась Дана. – Здесь есть много вариантов. Например, стоящие за Головановым люди хотели предупредить Михайлова о том, что у них есть реальный компромат на него, и заставить пойти на какие-то уступки. И они настояли, чтобы Голованов вылетел в Израиль. Так или иначе, журналист прилетел и на следующий день после приезда отправился в офис Михайлова. Его привезла туда Марина Цукерман. Она же должна была забрать его после встречи.

– Но из офиса Михайлова журналист так и не вышел, – констатировал Рафи Битон.

Дана кивнула.

– Не вышел.

Она выдержала паузу, но никто из сидящих за столом не проронил ни звука. Взгляды Ригера и Битона, направленные на Дану, отнюдь не были дружелюбными. «Они меня терпеть не могут, – подумала Дана. – Ведь я, по сути дела, сделала то, что должны были сделать они. Кому приятно выглядеть дураками перед начальством: А Габриэль? Он же специально пригласил их сюда. Мог бы выслушать меня сам. Не захотел. Решил преподать им урок. За мой счет. Очень неблагородно с его стороны! Делать меня врагом офицеров иерусалимской полиции. Зачем он это сделал?» Дана коротко взглянула на Габриэля в надежде, что тот прочтет в ее взгляде возмущение и гнев. Но получилось, видно, плохо, потому что Габриэль в ответ только улыбнулся.

– Я не знаю, что именно произошло на встрече в кабинете Михайлова, – сказала Дана, и выражение ее лица стало виноватым. – Могу только догадываться. Но они не договорились. Может быть, сумма, которую был готов выложить Михайлов, не устроила Голованова. А может быть, журналист был честным человеком и не собирался продавать свои материалы, а действительно хотел отправить Михайлова за решетку. Но, так или иначе, Михайлов его застрелил.

– Вы уверены, что это сделал Михайлов? – спросил Моше Ригер, стараясь выглядеть спокойным. Но подрагивавшее правое веко выдавало его состояние. – А почему не один из его охранников?

Дана улыбнулась и покачала головой.

– Я с трудом смогу поверить, что охранники господина Михайлова были вооружены пистолетами Kolibri. Зато могу себе хорошо представить, что эта малютка лежала в одном из ящиков стола Михайлова. На всякий случай. Впрочем, вы правы, господин майор, никаких доказательств того, что стрелял именно Михайлов, у меня нет. Это вполне мог быть кто-то из охранников. А может, его помощник. Или секретарша. Это уж предстоит выяснить вам, господа. Но за то, что приказ убийце отдал именно Михайлов, могу поручиться.

– А разбитая губа Голованова? – напомнил Рафи Битон.

– Полагаю, что губа была разбита, когда Голованов упал после выстрела, – сказала Дана. – Он ведь упал лицом вниз, и рана на его груди коснулась паркета, оставив на нем кровавое пятно.

– А может быть, кто-то из охранников ударил его, перед тем как Михайлов выстрелил? – предположил Эльдад Канц.

Дана взглянула на него и кивнула.

– Может быть. Но это придется выяснять вам, господа.

Полковник Лейн шумно двинулся в кресле.

– Хватит предположений. Давайте продолжать.

– После того как Голованов был убит, началась операция, которая должна была отвести подозрения от Олега Михайлова. Я не знаю, кто придумал комбинацию с кинотеатром, сам Михайлов или кто-то из его людей, но задумана она была почти идеально. В офис Михайлова были срочно вызваны два близких ему человека – доктор Александр Берг и муж его дочери Узиэль Либер.

– Если можно, подробнее, – резким неприятным голосом проговорил Моше Ригер. – Почему вы решили, что доктор Берг близок к Олегу Михайлову?

– Я встретилась с доктором Бергом и выслушала его историю. – Дана повернулась к майору, стараясь не обращать внимания на резкий тон. – Он жил в Израиле, потом уехал в Германию, но полгода назад вернулся в Израиль. Пренебрег приглашением в США и выбрал Израиль. Ничего необычного в этом нет. Многие евреи предпочитают жить здесь, а не в США или Европе. Но я решила проверить. Запросила данные его компании в Германии. И выяснила, что у доктора Берга был компаньон, вместе с которым он разработал свой метод увеличения груди. Задумав уехать и практиковать в другой стране, доктор Берг должен был заплатить своему компаньону приличные отступные. Несколько сотен тысяч долларов. И он их заплатил. У доктора Берга таких денег быть не могло. Значит, кто-то заплатил их за него. И я подумала, а не Михайлов ли. Ведь Михайлов и Берг хорошо знакомы. Еще с детских лет. Я заглянула на их страницы в социальных сетях и выяснила, что они из одного города, жили в одном дворе, учились в одном университете. Правда, на разных факультетах. Вот Михайлов и решил вытащить приятеля, совершившего сенсационный прорыв в пластической хирургии, в Израиль и создать для него клинику. Не без выгоды и для себя, разумеется. В клинике «Александр» доктор Берг имел только сорок девять процентов, а пятьдесят один процент принадлежал некоему Узиэлю Либеру. Я выяснила это в налоговой службе и задумалась: а кто этот человек? И какое отношение он имеет к Олегу Михайлову?

– И, чтобы это выяснить, ты встретилась с Еленой Михайловой, – догадался полковник Лейн.

Дана кивнула. Полковник переглянулся с Ригером и Битоном.

– А мы не могли понять, почему ты уходишь от разговора об убийстве и переводишь беседу на родственников Михайловой, – признался полковник.

– Вы что, прослушивали наш разговор? – напряглась Дана и поочередно оглядела сидящих за столом мужчин удивленным и одновременно возмущенным взглядом.

– С разрешения суда, – полковник Лейн небрежно махнул рукой – дескать, не делай из мухи слона. – Должны же мы были разгадать твои козни.

Дана не выдержала и улыбнулась.

– Конечно, я переводила разговор. Меня мало интересовали беседы об убийстве Голованова. Мне надо было понять, есть ли среди близких родственников Михайловых Узиэль Либер…

– И оказалось, есть, – кивнул полковник.

– Не просто есть, а один из самых близких людей. Муж дочери. И они поженились именно полгода назад. То есть перед тем, как Александр Берг вернулся в Израиль. С этого момента у меня не было сомнений в очень тесных отношениях Олега Михайлова и Александра Берга. Именно Михайлов убедил Берга вернуться в Израиль, заплатил за него неустойку партнеру, открыл для него клинику, пятьдесят один процент акций которой отдал своему зятю. То есть, по сути дела, создал для своего зятя прибыльный бизнес. Ну и для профессора Берга, конечно. Мог ли профессор отказаться помочь другу? Тем более что ничего особенного ему делать не пришлось.

Полковник Лейн шумно шевельнулся в своем кресле. Дана подняла на него удивленный взгляд, пытаясь понять, что не понравилось Габриэлю.

– Давай по порядку, – сказал Лейн. – Не перескакивай с темы на тему. Ты остановилась на том, что после убийства Голованова в офис Михайлова были срочно вызваны Александр Берг и Узиэль Либер.

– Да, – закивала Дана. – Прости. Давай по порядку. В интернете я нашла фотографии Узиэля Либера. Это молодой человек примерно такого же роста и комплекции, что и Антон Голованов. Он стал основной движущей силой всей операции. Сначала он поехал в магазин одежды Marks & Spencer на Голда Меир и нашел там темно-серый костюм. Примерно такой, в какой был одет Голованов.

– Но с тремя пуговицами на рукаве, – уточнил Рафи Битон.

– Именно так, – повернулась к нему Дана. – То ли Либер не обратил на это внимания, то ли посчитал несущественным фактом. А скорее всего, торопился и не мог искать другой костюм. Ведь успех операции зависел от скорости ее проведения. Кроме того, он купил светло-голубую рубашку, черные туфли и две синие бейсболки с большим козырьком. Чтобы закрывать лица от камеры наблюдения в фойе.

– Это все ты выяснила в магазине Marks & Spencer? – уточнил Габриэль.

– Да, где мне любезно помог лейтенант Канц. – Дана кивнула молодому человеку, который почему-то смутился, покраснел и закивал. – После этого Узиэль Либер отправился в магазин медицинских товаров. Там он купил инвалидную коляску, заплатив за нее наличными. Причем взял ту, которая была в наличии, несмотря на то что у нее плохо работало одно колесо.

– Торопился, гаденыш, – сказал Моше Ригер и покачал головой. Дескать, каков негодяй.

– Конечно, – согласилась Дана и заговорила быстрее и громче. – Кроме того, Либер купил в этом магазине пять грелок.

– Грелок? – не понял Моше Ригер.

– Грелок, – подтвердила Дана.

– Они согревали тело убитого, – догадался доктор Хирш. – Чтобы труп в кинотеатре был теплым.

– Именно так, доктор, – улыбнулась ему Дана.

Полковник Лейн громко кашлянул, и все взоры обратились к нему.

– Вы определили время смерти Голованова, доктор? – он поднял суровый взгляд на Реувена Хирша.

Доктор смутился и покачал головой.

– Я не измерял температуру тела.

– Почему?

– Мне показалось, что это излишне. Тело на ощупь было еще теплым. И время убийства было точно известно. Через семь минут после начала сеанса. – Доктор Хирш виновато потупился. – Это моя ошибка, господин полковник.

– Увы. Пусть это будет нам всем назиданием на будущее. – Габриэль Лейн кивнул Дане. – Продолжайте, госпожа Шварц.

– После поездки по магазинам Либер вернулся в офис, и подготовка к операции вступила в завершающую стадию. Мертвое тело Антона Голованова усадили в инвалидную коляску, обложили грелками с горячей водой и до шеи закрыли ярким пледом, надели на голову синюю бейсболку, на нос темные очки и повезли в кинотеатр.

– Кто сопровождал его в кинотеатре?

– Не знаю. – Дана подняла глаза на полковника Лейна и виновато пожала плечами. – Думаю, один из охранников Михайлова. Скорее всего, начальник охраны. Но это также придется выяснять вам.

Полковник переглянулся с офицерами.

– Выясним, – кивнул полковник. – У Адины есть фотография его носа и подбородка.

Адина Бар кивнула и открыла свою папку.

– Доктор Александр Берг тоже поехал в кинотеатр, – продолжила Дана. – У него в кармане лежал пистолет Kolibri. Пока Либер ездил по магазинам, пистолет почистили и добавили недостающий патрон. Берг вошел в фойе кинотеатра раньше других участников операции и отвлек внимание одной из билетерш, задав ей какой-то пустяковый вопрос как раз в тот момент, когда охранник Михайлова с инвалидной коляской заходил в фойе.

– Зачем? – не понял Рафи Битон. – Ему в его положении следовало быть как можно менее заметным.

– Они опасались, что билетерша обратит внимание на неподвижно сидящего бледного инвалида и задаст ненужный вопрос. Но все эти опасения оказались напрасными. На инвалида никто не обратил внимания, и сопровождающий завез коляску в зал. Он сел у прохода в двадцать третьем ряду. После этого в фойе вошел Узиэль Либер. Он был одет в темно-серый костюм и светло-голубую рубашку. На голове была бейсболка, которую Голованову подарили в редакции «Русских ведомостей». Козырек бейсболки закрывал лицо от камеры наружного наблюдения, но Узиэль, проходя по фойе, на всякий случай прикрыл лицо платком, делая вид, будто вытирает лоб.

– И показал тебе три пуговицы на рукаве пиджака, – улыбнулся полковник Лейн.

– Да, показал, – согласилась Дана. – Если бы не этот его прокол, не уверена, что разгадала бы эту загадку. Все дальнейшее было просто. Либер сел в середине последнего, двадцать четвертого, ряда буквально в одном шаге от коляски, в которой было мертвое тело Голованова. Когда погас свет и началась реклама, в зал вошел профессор Берг. Он шумно упал, разбросал вокруг себя попкорн, разлил кока-колу.

– Отвлекал внимание? – догадался Эльдад Канц.

– Скорее привлекал внимание к себе. И отвлекал, конечно, от того, что происходило в конце зала, – кивнула Дана. – А там началась кульминация всей операции. Охранник Михайлова развернул коляску в сторону двадцать четвертого ряда. За долю секунды охранник вместе с Узиэлем Либером пересадили мертвое тело Антона Голованова в кресло последнего ряда. Либер сел в инвалидную коляску и до шеи укрылся пледом. После смены бейсболок все было кончено. Мертвый журналист сидел в последнем ряду, а Узиэль Либер – в инвалидной коляске.

– Дальше все ясно. – Полковник Лейн обвел глазами офицеров, и те закивали, соглашаясь с начальством. – Либер поднимает шум. Кричит. Скандалит. И сопровождающий его молодой человек вывозит инвалида из зала…

– А зачем его вообще надо было вывозить? – подал голос Эльдад Канц.

– Как же?! – Дана резко развернулась к молодому лейтенанту. – Его нельзя было оставлять в зале. Ведь полиция переписала данные всех зрителей и могла легко выяснить, что никакой инвалидности у Узиэля Либера нет. И никакой медицинской необходимости находиться в коляске тоже нет.

– Кроме того, присутствие в зале близкого родственника Олега Михайлова и одного из его охранников сразу вызвало бы подозрение, – добавил Моше Ригер, переводя взгляд с Эльдада Канца на полковника.

Тот взглянул на Дану. Готова ли она продолжать?

– Как вы понимаете, поменять тело убитого Голованова на Либера надо было не только бесшумно, но и очень быстро, – продолжила Дана. – Когда смена состоялась, Либер плюхнулся в коляску. Вероятно, на одну из грелок. Она то ли порвалась, то ли из нее выскочила пробка. Но, так или иначе, потекла вода…

– И потому обе билетерши решили, что инвалид обмочился, – Рафи Битон хлопнул себя по коленке и откинулся на спинку кресла.

– Конечно, – кивнула Дана. – С сиденья коляски капала вода. Но это только добавило красок в портрет безумного инвалида.

Дана замолчала, оглядела сидящих за столом и продолжила:

– Когда за инвалидом Либером и его сопровождающим закрылась дверь, оставшийся в зале доктор Берг приступил к последней стадии операции. Он выждал несколько минут, затем достал из кармана Kolibri и выстрелил в пол. По диагонали через проход. Он ничем не рисковал, так как для такого выстрела ему не надо было ни поворачиваться, ни вставать. Он просто протянул руку в сторону и нажал курок. Но когда пуля вошла в паркетный пол, она отколола от него большую щепку, которая полетела вперед и попала в ногу Далии Орлеви, порвав ей чулок. Далии показалось, что кто-то коснулся ее ноги, она нагнулась рассмотреть, кто там ползает, и, конечно, не обратила внимания на щепку, лежащую на полу. После этого профессор Берг быстро протер пистолет платком, положил на пол и толкнул ногой. Вот и все… – Дана пожала плечами. – В зале переполох, свет зажигают и обнаруживают мертвого Голованова в кресле последнего ряда. И сам профессор Берг констатирует его смерть.

Дана подняла голову и обвела взглядом офицеров. Те сидели молча, словно пытались осмыслить то, что только что услышали.

– Значит, мы найдем пулю от Kolibri в полу зала? – спросила Адина Бар.

– Конечно, найдете, Адина, – уверенно заявила Дана. – Я ее уже нашла. Когда была в кино, где встретила лейтенанта Канца. В районе десятого места в двадцать первом ряду.

– А Берг сидел на месте номер двадцать? – уточнил Ригер.

– Я же сказала, что он стрелял по диагонали через проход. Дыру в полу я нащупала, но извлечь пулю не смогла. Она маленькая и вошла глубоко в дерево.

– Это хорошо, что ты ее не достала, – заявил полковник Лейн. – Мы ее сами извлечем. – И повернулся к мужчинам. – Что скажете, господа офицеры?

– Извлечем, – уверенно сказал Моше Ригер, не сводя глаз с полковника.

– Пулю-то мы извлечем, – вздохнул полковник. – Но…

За столом установилась тяжелая тишина.

– Есть вопросы к госпоже Шварц? – прервал молчание полковник Лейн.

– Есть. – Мрачный Моше Ригер поднял глаза и, уловив короткий кивок Лейна, повернулся к Дане. – Почему вы решили, что Михайлов застрелил Голованова именно в своем кабинете? Он ведь мог вывести его в какую-нибудь другую комнату. В подвал. На чердак. И застрелить там.

– Ремонт. – Дана улыбнулась Моше Ригеру. – В кабинете Михайлова прошел ремонт. Странный ремонт. У него кабинет выдержан в серо-голубых тонах. Три стены серые, одна голубая. Картины и мозаика в таких же тонах, кресла голубые. И вдруг уродливый зеленый ковролин. Явно купили первый попавшийся в ближайшем магазине. И положили наспех. Очень неряшливо. В двух местах ковролин выбивается из-под плинтуса. Когда я в первый раз зашла в кабинет Михайлова, то подумала: неужели миллионеру не могли нормально ковер положить?

– Это когда вы задавали вопросы про ремонт, – сообразил Эльдад Канц.

– Конечно, – кивнула Дана. – А когда пришла во второй раз, попробовала каблуком, а ковролин двигается. Значит, клей намазали не по всему полу, а прихватили в нескольких местах. Очень торопились. Михайлову надо было срочно закрыть пятно крови, которая впиталась в паркет. Он понимал, что мы придем его допрашивать. И должен был успеть до нашего визита. Вот и затеял ремонт. Потом, когда бы все успокоилось, этот уродливый ковролин, конечно, сняли бы. Вместе с паркетом. И все. Никаких следов. Но в день убийства времени на это не было.

– А что с документами? – спросил Моше Ригер. – С теми, что были у Голованова? Неужели он, опытный человек, взял с собой оригиналы?

– Нет, конечно, – быстро отреагировала Дана. – Думаю, Голованов взял с собой копии, а оригиналы оставил в машине Марины Цукерман.

Офицеры переглянулись.

– И где же эти оригиналы?

– Полагаю, Марина продала их Олегу Михайлову. – Дана заметила недоверчивые взгляды мужчин и кивнула. – Да-да. Думаю, дело было так. Не дождавшись Голованова у офиса Михайлова, Марина подошла к охраннику и поинтересовалась, где Голованов. Охранник доложил о ней Михайлову, и тот пригласил Марину в офис. Там он и выяснил, что оригиналы у нее в машине. И предложил продать. Она согласилась.

– Но это значит, – Моше Ригер задохнулся от возмущения, – что она знала о том, как погиб Голованов. И молчала.

– Думаю, знала, – согласилась Дана. – Но не все. Вряд ли Михайлов посвятил ее во все подробности. Но если бы она считала Голованова живым, не согласилась бы продать оригиналы документов. А что касается ее молчания… Она боялась Михайлова, понимала, что он сделает с ней, если она откроет рот. К тому же деньги. Полагаю, Михайлов заплатил за эти документы хорошо. Не поскупился.

За столом установилась тишина, которую прервал полковник Лейн.

– Если вопросов больше нет, все свободны, – мрачно буркнул он и сжал руки в кулаки. – Завершайте дело, готовьте к передаче в прокуратуру. Извлеките пулю. Определите охранника, который сопровождал лжеинвалида. Задержите Либера и Берга. Допросите Марину Цукерман. И поймайте мне, наконец, Олега Михайлова.

Офицеры молча поднялись из-за стола и, не глядя друг на друга, пошли к двери. Встала и Дана.

– А вы, госпожа Шварц, задержитесь на несколько минут.

– Слушаюсь, господин полковник. – Дана развернулась, иронично улыбнулась и нарочито молодцевато щелкнула каблуками. – Какие еще будут указания?

– Престань паясничать и садись, – строго сказал полковник и кивнул на стул.

Дана села, сложила руки перед грудью и уставилась на Габриэля.

– Что с днем рождения Алины?

Взгляд Даны стал напряженным.

– А что с днем рождения Алины? Будем праздновать.

– Это я понимаю. Вопрос, где и как? Алина сказала, что ты хочешь отдельно. А она – против. – Габриэль помолчал и добавил: – И я против. Давай все-таки соберемся у меня. Вернее, у деда в Моца-Иллит. Он обещает зажарить целого барашка на вертеле.

Дана смотрела на Габриэля и молчала. Габриэль хмурился все больше и больше, его глаза темнели, и нижняя губа обиженно выпячивалась вперед. Наконец Дана решила прекратить его муки.

– Целого барашка? – наигранно улыбнулась она.

– Для тех, кто не любит мясо, будет рыба, – пообещал Габриэль.

– Тогда я согласна, – тем же тоном сказала Дана. – Против барашка мне не устоять. Будем праздновать вместе. В Моца-Иллит, так в Моца-Иллит. Умеете же вы, господин полковник, женщину уговорить.

Габриэль облегченно вздохнул.

– Я могу быть свободна, господин полковник? – Дана встала.

– Можешь, – кивнул Габриэль. – Только без меня ты все равно далеко не уедешь. Машины-то у тебя нет.

– Действительно, нет, – расстроилась Дана. – А я и забыла.

– Сейчас я тебя отвезу. Только позвоню начальству.

– Позвони, позвони, – согласилась Дана и достала из кармана свой мобильный телефон. – И я позвоню. Сабине Пастер. Сообщу, что с Пинхаса сняты все обвинения. Вы же будете с этим неделю тянуть. А люди на нервах.

Габриэль потянулся к телефонному аппарату, но снять трубку не успел. Переговорное устройство на его столе замигало лампочками. Габриэль нажал кнопку.

– Слушаю, Веред.

– Господин полковник, на границе с Иорданией задержан Олег Михайлов. И четверо его охранников. Они хотели перейти границу по мосту Алленби[66]. Пытались откупиться от пограничников. Их уже везут в Иерусалим.

– Отлично! Спасибо!

Габриэль отключил переговорное устройство и победно взглянул на Дану. Вот, дескать, как мы работаем. Дана улыбнулась весьма ироничной улыбкой.

– Я жду тебя в приемной. Мне еще надо поблагодарить за все Веред.

Она послала Габриэлю воздушный поцелуй и вышла из кабинета.

Примечания

1

Рамат-Эшколь – Высоты Эшколя (иврит רמת אשכול). Первый район, построенный в Восточном Иерусалиме после Шестидневной войны и разминирования территории. До войны по этому району проходила граница между Израилем и Иорданией. Назван в честь третьего премьер-министра Израиля Леви Эшколя (с 1963 по 1969 год), родившегося в 1895 году в местечке Оратов Киевской губернии Российской империи под именем Лев Иосифович Школьник.

2

Гоблины, эльфы – злые (гоблины) и добрые (эльфы) персонажи западноевропейской мифологии, использованные позже многими писателями-фантастами.

3

Полковник – звание в полиции Израиля называется «Ницав-мишне» (иврит ניצב-משנה), что примерно соответствует армейскому званию полковник.

4

Майор – звание в полиции Израиля называется «Рав-пакад» (иврит רב-פקד), что примерно соответствует армейскому званию майор.

5

Исраэль Змора – еврейский писатель, переводчик и издатель. Родился в Бесарабии в 1899 году. Скончался в Тель-Авиве в 1983 году.

6

Капитан – звание в полиции Израиля называется «Пакад» (иврит פקד), что примерно соответствует армейскому званию капитан.

7

Царь Шауль – в русской транскрипции «царь Саул». Первый единый еврейский царь всех колен Израиля. Взошел на престол в 1029 году до нашей эры. Правил до 1005 года до нашей эры.

8

Лейтенант – звание в полиции Израиля называется «Мефакеах-мишне» (иврит מפקח-משנה), что примерно соответствует армейскому званию лейтенант.

9

Модиин – город в Центральном округе Израиля на примерно одинаковом удалении от Иерусалима и от Тель-Авива.

10

Старший лейтенант – звание в полиции Израиля называется «Мефакеах» (иврит מפקח). В данном случае, так как речь идет о женщине, «Мефакахат» (иврит מפקחת), примерно соответствует армейскому званию старший лейтенант.

11

Стена Плача – главная святыня иудаизма. Западная стена внешнего ограждения иудейского Храма, стоящего на этом месте от 516 года до нашей эры до 70 года нашей эры, когда Храм был разрушен и сожжен римскими легионами, ворвавшимися в Иерусалим.

12

Башня Давида – древняя цитадель, построенная во II веке до нашей эры недалеко от Яффских ворот Старого города Иерусалима. Многократно разрушалась и восстанавливалась захватчиками Иерусалима.

13

Парк Тэдди – парк в Иерусалиме, названный в честь легендарного мэра Иерусалима Тэдди Колека, возглавлявшего муниципалитет столицы Израиля с 1965 по 1993 год.

14

Царь Хизкиягу – тринадцатый царь Иудейского царства. Правил с 729 года до нашей эры до примерно 687 года до нашей эры.

15

Дон Ицхак бен-Иегуда Абарбанель – еврейский ученый и государственный деятель XV–XVI веков. Жил в Португалии, Испании и Италии. Противостоял инквизиции.

16

Рабби Халафта – раввин Иоси бен-Халафта. Крупный религиозный авторитет, считавшийся святым. Легенда приписывает ему встречу с пророком Илией. Жил в I–II веках нашей эры на территории современной Сирии.

17

РАМБАМ – акроним от имени рабби Моше бен-Маймон (иврит רמבמ). Выдающийся еврейский философ, богослов-талмудист, врач, астроном, физик и математик. Родился в 1138 году в испанской Кордове. Жил в Марокко, в государстве крестоносцев в Палестине. Скончался в 1204 году в Египте.

18

Сен-Симон – французский ученый XVIII–XIX веков, основоположник школы утопического социализма.

19

Кошка и мышка – герои одной из сказок братьев Гримм, в которой говорится о невозможности дружбы столь разных характеров.

20

Парк Шифф – парк в Иерусалиме. Назван в честь Джейкоба (Якова) Шиффа, американского банкира еврейского происхождения, филантропа и общественного деятеля.

21

בוא נלך. בוא נלך לשחק. אני אתן לך בובה שלי – пошли. Пошли играть. Я дам тебе свою куклу (ивр.).

22

בוא נלך בקרוב – пошли скорее (ивр.).

23

זה לא צריך – это не нужно (ивр.).

24

תודה – спасибо (ивр.).

25

פריצה – прорыв (ивр.).

26

להצטיין – отличиться (ивр.).

27

עכשיו הוא חייל אמתי – теперь он настоящий солдат (ивр.).

28

«Царь Давид» – гостиница в центре Иерусалима, в которой живут многие приезжающие в столицу Израиля знаменитости, включая президентов США и России. Построена в 1931 году, названа в честь второго царя объединенного Израильского царства. Давид происходит из колена Иуды. Царствовал 40 лет (с 1005 года до нашей эры до 965 года до нашей эры). Передал трон своему сыну Соломону. Автор знаменитых «Псалмов» (в русской традиции «Псалтирь»).

29

Абба Эвен – израильский государственный и политический деятель, министр иностранных дел Израиля с 1966 по 1974 год. Родился в Кейптауне (ЮАР) под именем Обри Соломон Меир Ибан.

30

РАШИ – акроним от имени рабби Шломо бен-Ицхака, крупнейшего средневекового толкователя Талмуда, духовного лидера евреев Северной Франции. Родился в 1040 году, скончался в 1105 году.

31

Иуда Маккавей – один из руководителей восстания евреев против сирийского царя Антиоха IV Эпифана (так называемое восстание Хасмонеев) во II веке до нашей эры в Иерусалиме. Царь Антиох намеревался искоренить иудаизм и ввести вместо него культ греческих богов. В честь победы восставших установлен праздник Ханука. Иуда погиб в бою в 160 году до нашей эры. Его дело продолжили братья.

32

Форшмак – блюдо традиционной еврейской кухни. Закуска из рубленой или молотой селедки, яиц, картофеля и лука. Существует множество рецептов его приготовления.

33

Цимес – десертное блюдо традиционной еврейской кухни. Сладкое овощное рагу на основе моркови и изюма. Существует множество рецептов его приготовления.

34

Мечеть Омара – мечеть, построенная в Старом городе Иерусалима напротив храма Гроба Господня. Названа в честь арабского халифа Омара, захватившего Иерусалим в VII веке нашей эры.

35

Храм Гроба Господня – главная христианская святыня Иерусалима. Построена в IV веке нашей эры на месте, где, по преданию, был распят Иисус Христос (внутри церкви находится Голгофа). Именно здесь ежегодно происходит схождение благодатного огня.

36

Святой Франциск – католический святой, учредитель нищенствующего ордена, названного в его честь орденом францисканцев. Жил с 1181 по 1226 год.

37

Куфия – традиционный арабский головной платок. Важная часть мужского гардероба.

38

Моца-Иллит – дословно «Верхняя Моца». Общественное поселение в окрестностях Иерусалима. Отсюда открывается вид на Иерусалимские горы, долину Моца и Иерусалим. Население чуть больше 1200 человек. Моца-Иллит создана в 1933 году и расположена выше старого поселения Моца, которое было разгромлено в 1929 году арабами в ходе еврейского погрома.

39

בוקר טוב —доброе утро (ивр.).

40

Guten Morgen – доброе утро (нем.).

41

Sonderkommando SS – зондеркоманда СС (нем.).

42

Биньян (иврит בניין). Порода глагола в иврите, образующаяся от корня глагола и служащая для выражения различных изменений в первичном значении глагола.

43

קורות חיים —резюме (ивр.).

44

Фактиш эйдиш энгель – настоящий еврейский мальчик (идиш).

45

Ой вей из мир – О боже мой! (идиш)

46

Рехавия – престижный район в центре Иерусалима. Построен на землях, купленных в 1921 году у Греческой православной церкви.

47

Писгат-Зеэв – Вершина Зеэва (иврит פסגת זאב). Район Иерусалима, названный в честь лидера сионистов-ревизионистов уроженца Одессы Владимира (Зеэва) Жаботинского.

48

Хагана – оборона, защита (иврит הגנה). Так называлась еврейская военная организация, действовавшая в Палестине с 1920 по 1948 год. Занималась защитой еврейских поселений. После создания Государства Израиль на базе организации была создана израильская армия.

49

Бен-Гурион – главный международный аэропорт Израиля. Расположен в районе города Лод, в 15 километрах от Тель-Авива. Носит имя первого премьер-министра Израиля Давида Бен-Гуриона (с 1948 по 1963 год с двухлетним перерывом с 1953 по 1955 год), родившегося в 1886 году в Плонске, в Российской империи, под именем Давида Йосефа Грина.

50

Менахем Бегин – шестой премьер-министр Израиля (с 1977 по 1983 год). Лауреат Нобелевской премии мира за подписание мирного договора с Египтом (1978). Родился в Брест-Литовске, в Российской империи, в 1913 году. Скончался в Тель-Авиве в 1992 году. Его именем назван в том числе и бульвар в Иерусалиме.

51

Моше Даян – военный и государственный деятель Израиля. Министр обороны во время Шестидневной войны. Потерял глаз в 1941 году в бою с французскими войсками режима Виши на территории Сирии.

52

Асаны, вьяммы и мудры – статические (асаны) и динамические (вьяммы) позы, а также позы, оказывающие воздействие на эндокринную систему (мудры), из практики Хатха-йоги.

53

Речь идет о Войне в Персидском заливе (январь – февраль 1991 года), в ходе которой международная коалиция освобождала территорию Кувейта от иракских войск. Войска Ирака, которыми руководил Саддам Хусейн, обстреливали Израиль советскими ракетами «Скад».

54

Кармиэль – город в Западной Галилее на севере Израиля, в 45 километрах от Хайфы.

55

Каф-тет бе-новембер – 29 ноября (в иврите цифры обозначаются буквами). Именно в этот день в 1947 году Генеральная ассамблея ООН приняла решение о разделе Палестины на два государства, что дало «зеленый свет» созданию Израиля. Арабские страны отвергли это решение ООН, из-за чего палестинское государство не было создано.

56

Мекор Хаим – источник жизни (иврит מקור חיים).

57

Лафа – арабская лепешка из дрожжевого теста, выпекаемая в специальной печи. Используется в том числе и как элемент быстрого питания. В нее принято заворачивать салаты, фалафель или мясо.

58

Хумус – гороховое пюре с особыми добавками, в которое часто добавляют тхину – густую пасту из молотого кунжутного семени. По мнению ближневосточных гурманов, это сочетание дает совершенно неповторимый вкус.

59

Пророк Иехезкиэль – (иврит יחזקאל). Имя в переводе с иврита – «Господь укрепит». Один из трех «великих пророков» в иудаизме (наряду с Исайей и Иеремией). Признается христианами в качестве одного из четырех «ветхозаветных» великих пророков. Годы жизни от 622 года до нашей эры до 570 года до нашей эры. Похоронен на территории современного Ирака.

60

Голда Меир – четвертый премьер-министр Государства Израиль (с 1969 по 1974 год). Единственная женщина, возглавлявшая кабинет министров Израиля. Родилась в Киеве под именем Голды Моисеевны Мабович. По мужу Меерсон.

61

Махане Иуда – лагерь Иуды (иврит מחנה יהודה). Речь идет о четвертом сыне Яакова – Иуде, основателе самого крупного колена (из 12 колен) еврейского народа.

62

Арлозоров – Хаим Арлозоров, еврейский писатель, публицист и политический деятель. Родился в 1899 году в Ромны Российской империи, убит 16 июня 1933 года в Тель-Авиве. Предполагается, что убийство было совершено его политическими противниками из радикального крыла ревизионистского сионистского движения. Расследование убийства вела британская полиция (Палестина находилась под британским протекторатом). Она задержала убийц, но британский суд освободил их из-за недостаточности улик.

63

Японский нож – канцелярский нож с пластиковой рукояткой и выдвигающимся острым и прочным металлическим лезвием.

64

Нахум Гутман – израильский художник, скульптор и иллюстратор (1898–1980). Родился в бессарабской еврейской земледельческой колонии Теленешты. Умер в Израиле.

65

Автомат «Галиль» – автоматическое оружие, разработанное в Израиле после Шестидневной войны, когда выяснилось, что автоматические винтовки НАТО, находящиеся на вооружении израильской армии, уступают автоматам Калашникова, которыми были вооружены арабские войска. В настоящее время автомат снят с производства и в армии не используются. Остался на вооружении снайперов и групп спецназа (укороченный вариант) наряду с автоматами «Узи». В конструкцию автомата входит ключ для открывания пивных бутылок, чтобы солдаты не пользовались в этих целях «губками» магазина, что может привести к опасным последствиям.

66

Алленби – британский фельдмаршал Эдмунд Алленби. Командовал британскими войсками, сражавшимися в годы Первой мировой войны на Ближнем Востоке против армии Османской империи, заставив ее капитулировать.

Content

Давид Кон
Последний ряд, место 16

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания