Ефимия Летова

Три седьмицы до костра

Глава 1

* седьмица — семь дней, неделя. Иногда слово используется просто в значении числа "семь".

** горсть — примерно 15 минут.

* * *

Босые ноги шлепают по полу.

— Таська! — приглушенно окликает мать. — Далеко собралась?

Сердце гулко бухает внутри, но мой голос беспечен, как никогда.

— На речку.

— До обеда вернись. Мне на базар надо, с Вером посидишь.

— Хорошо!

Маленький Север мирно спит в плетеной колыбельке, причмокивая, сжав в кулачки крохотные ручки. Скоро у него будут резаться зубки. Телар, помню, маленьким сильно кричал по ночам. А сейчас, в свои четыре года, он очень серьёзен и важен. Вон, сидит на коврике у печки, с сосредоточенным видом чиркает угольком по бумажному листу. Лист хрусткий, белый, пахнет чем-то дымным и сладким — городом. В деревне бумага — редкость, а лист Телар утащил у Сани, нашей старшей сестры. Ей уже 12, она в школу ходит.

Я не стала выдавать Телара, и гладить по тёплой, гладкой, почти безволосой головке спящего Севера — тоже. Как я их всех люблю, всех и каждого, свою большую и дружную семью…

Как я не хочу с ними прощаться.

Но моя рука уже схватила холщовый мешок для овощей, один из стопки таких же, лежащих на печке.

А значит, пути назад нет и быть не может.

На речке я знаю одно тихое заповедное место. Мне его Саня показала ещё в прошлом году. Даже в такое жаркое тихое утро там никого не будет.

Впрочем, жара обманчивая. Лето идет к закату, по утрам и вечерам пробирает осенним морозцем. Закончится лето, у детей закончится школа, — наступят покосные дни, Саня будет приходить с матерью по утрам на речку и, закатав рукава да обвязав вокруг коленей длинную юбку, так, что ноги обнажатся до лодыжек, стирать белье.

Я ходила по берегу и собирала в мешок камни. Камней на берегу было множество. Настороженно оглядела закопченный круг кострища, обнесенный крупными булыжниками. Такие мне не нужны, но кто мог жечь тут костер? Чужаки сюда забредали редко и в основном по разным торговым делам. А местные лес берегут, да и печка дома у каждого, зачем же костер.

Насобирав увесистый мешок камней, я достала веревку, протянула ее в дырки по верху мешка и крепко обвязала себя за живот и плечи. Веревка неприятно впивалась в кожу, пахла затхлостью, рыбой и солью. Первый раз в жизни взяла вещи без спросу, да еще сразу две. Было стыдно, но я старалась об этом не думать. Скинула плетеные босоножки, оставшись в платье, да так и вошла в воду, придерживая мешок руками. Вода была прохладной, намокшее платье мигом неприятно облепило ноги.

Именно в этом месте мелководье резко обрывалось глубиной, холодным подводным течением. Именно это место в свои полные десять лет я выбрала, чтобы умереть.

Ноги вязли в песке и иле, вода добралась до груди, мешок с камнями оттягивал руки. Сегодня ночью новолуние, которое никогда, никогда больше для меня не наступит. Вода словно смывала грязь с моего худого нескладного детского тела. Грязь, которую никто не увидит, но для меня она реальнее зеленого склизкого ила, коровьей лепешки или Саниных чернил. Грязь, в которой меня снаружи и изнутри испачкала тварь.

Наконец я нащупала ногами большой и скользкий круглый валун. Дальше дно резко уходило вниз. Я с трудом забралась наверх и посмотрела на небо, голубое, чистое, безмятежное, в белых бантиках облаков.

«Прости меня, небушко», — прошептала и шагнула вперед, отпуская набитый камнями мешок, которого несла до этого, прижимая к себе, как щенка.

Мешок пошел вниз, а я вдруг растерялась и не успела глотнуть воздуха, как собиралась, да так и ушла под воду, с выпученными глазами и открытым ртом. Закашлялась, забилась — дно оказалось ближе, чем мне помнилось, но все же глубина превосходила мой немудреный рост десятилетней девочки. Вода в носу, ушах и во рту, мерзкая, отвратительная на вкус, холодная вода, удушье, я не могла, разумеется, развязать веревку и просто бестолково лупила руками вокруг. И вдруг чьи-то руки резким рывком вытащили меня наверх, я забилась еще сильнее, рыбкой выскользнула из спасительных ладоней и снова шмякнулась в воду, не соображая, что происходит и куда мне нужно — вверх или вниз.

Спаситель волок меня на берег, платье отяжелело похлеще мешка, он — ибо это был мужчина, совсем молодой, мальчик даже, но довольно рослый, поминал демонов и тёмное небо, судорожно пытался отвязать веревку, но она, мокрая и туго сплетенная, ему не давалась.

Мое худое тельце била дрожь, было холодно, от попавшей в нос воды гудело и немилосердно ныло нёбо. Наконец юноша принес откуда-то нож и перерезал веревку.

«Что я дяде скажу», — царапнула мысль, а дальше пришло понимание. Что ничего у меня не вышло, что я, воровка, взявшая без спросу веревку и мешок, намочила и испачкала платье, а уж если незваный и непрошеный благодетель матери расскажет…

Но не это самое страшно. Сегодня новолуние. Опять!

Воздух наконец начинает свободно проходить в саднящее горло, и я поднимаю глаза на своего спасителя — язык не поворачивается называть его так. Высокий парень, старше меня, конечно, но еще не взрослый мужчина. У нас в деревне мужчины обычно носят бороды, а у этого гладкое лицо и голая грудь — тоже почти совсем гладкая. На нем одни штаны, но от холода в отличие от меня не трясется.

— Ты чего, дурная, удумала? — несмотря на сердитые интонации, голос у него приятный, теплый, как настоявшееся тесто. Волосы мягкие, золотисто-каштановые, а глаза серые, спокойные. Хорошие глаза. И сам он хороший — злится, но руку не поднимает, а кто бы ему помешал, мог бы и подзатыльник отвесить или затрещину. — Ты ж ребенок совсем, мамка ватрушку не дала?

Молчу. Холодное, мокрое, тяжелое платье, волосы тоже мокрые, липнут к лицу и спине.

— Где ты живешь? Тебе домой надо.

Мотаю головой. Серый взгляд еще немного смягчается.

— Может тебя… обижает кто? Родители бьют? У тебя есть родители?

Нервный смешок. Знал бы этот хороший парень, кто меня обижает, отшатнулся бы, а то и помог бы мне утопиться. Но мне нельзя говорить. Никому нельзя. Тварь запретила. Да и стыдно, как же стыдно, небушко.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Как тебя зовут?

— Вестая.

— Веста, значит? — хорошо он так смотрит, по-доброму.

— Тая…

— Славное у тебя имя. А я Вилор. Послушай-ка меня внимательно, Тая, — он наклоняется ниже, от него пахнет свежескошенной травой. — Никогда, никогда не сдавайся. Пока ты жива, ты можешь всё исправить и всё наладить, не сдавайся никогда, слышишь?

Я слышу, но что-либо сказать или даже кивнуть не решаюсь. Мну в кулаках мокрую ткань платья.

— Пойдем-ка, я провожу тебя домой, Тая, — молодой человек поднимается, а я судорожно мотаю головой, отчего-то не в силах выговорить ни звука, а потом в отчаянии опускаюсь перед ним на колени и смотрю снизу вверх.

— Мне нельзя сейчас домой, высохнуть надо, — шепчу я ему, так и стоя на коленях, ощущая, как впивается в них крупный колючий песок. Молодой человек глядит на меня растерянно.

— Эй, Вилор! Ты ско… — какой-то рыжий лохматый парень выглядывает из-за кустов. — Э, ты кого это нашел? Что за мокрая кошка, не маловата для тебя будет?

— Замолчи, Рей, ей бы теплое что-нибудь.

Парень отворачивается и идет к кустам, а я… Я вскакиваю, как…. как мокрая кошка, и бегу со всех ног.

В тот день мне не попало. Пропажу мешка и веревки так и не заметили, а что касается мокрого платья, то мать кормила Севера и не видела, как я крадусь в свой закуток. Я даже не заболела, хотя мечтала об этом. Заболеть и умереть. Врачевателей у нас было мало, так, знахарка Тама да и всё, а деревенский целитель не в меру баловался огненной водой, о чем знали даже дети. Чтобы стать врачевателем, нужно было получить патент у служителей неба в нашей столице — Гритаке, доказать, что ты не из тьмы берешь силы. Подробностей я не знала.

…Новолуние-таки наступило. Оно всегда наступало.

Глава 2

Маленькая девочка лет шести сидит прямо на земле, прижимаясь спиной к старому деревянному колодцу. Мама не разрешает сидеть на голой земле после заката, но сейчас девочка об этом не думает. По ее грязным щекам текут сердитые горькие слезы. В сомкнутых ладошках — раздавленный мертвый светляк.

Голос возникает откуда-то из спины, спокойный, глубокий, проникновенный.

— Что случилось, милая?

— Саня раздавила светляка! — девочка трет запястьем щеку, отчего на лице остаются серые разводы. — Раздавила светляка!

— Специально раздавила?

— Да! Нет! Случайно… Я хотела у себя подержать, а она у себя…

— Хочешь, он оживёт?

— Так не бывает, — девочка вздыхает, подтягивает худые ноги в мелкой россыпи синяков ближе к груди, одергивает задравшееся платье. — Если кто-то умер, потом уже не может… обратно. У мамы с папой умер один малыш, мама так плакала, и целитель приходил, и знахарка, и служитель Томас, а он всё равно не ожил, отправился на небо и теперь смотрит на нас оттуда, на меня, на Саню и нового малыша, ему еще не придумали имя.

— Мама плакала, но ты… ты, наверное, радовалась, что он не ожил? Неужели ты не боялась, что мама и папа будут любить его больше, чем тебя? Неужели тебе не грустно, что у мамы и папы теперь новый малыш?

— Не-а, — девочка теперь утирает кулаком нос. — Мне нравится Телар, он, конечно, часто громко кричит, но это потому, что он маленький, и его никто не понимает. А ты можешь сделать так, чтобы тот малыш тоже ожил?

— Нет, эта душа уже слишком далеко, — непонятно говорит голос. — Я могу исполнить почти любое другое твое желание. Что ты хочешь? Красивое платье? Сладкие пирожные с медом, ты же такие, наверное, любишь? Все девочки их любят… Хочешь, у твоих подружек на лицах выскочат большие красные прыщи, и ты будешь самая красивая девочка в деревне?

— Я хочу оживить светляка.

— Больше всего на свете?!

— Больше всего на свете!

— Что ж…

Из темноты появляются две белые взрослые ладони и обхватывают маленькие ладошки. Мгновение, другое — и в руках у заплаканной девочки разгорается крохотный зеленоватый огонек. Девочка завороженно вдыхает, вытягивает руку — и светляк беззвучно, стремительно улетает прочь.

— Что ж ты его отпустила, милая?

— Так он же в лесу живет, — удивленно говорит девочка. — Пусть домой летит, у него там семья, детки. Я его только полмгновения подержать хотела. Спасибо тебе… вам, — торопливо спохватывается и пытается оглянуться. Тьма за ее спиной отступает, прячется.

— Не спеши, милая. Видишь, как всё хорошо вышло. Я тебе помог, а ты мне поможешь.

— А как мне вам помочь?

— У тебя есть кое-что, что мне очень нужно. А я могу тебе часто помогать. Кроме этого светляка, в деревне есть еще много раздавленных несчастных букашек. Хочешь им помочь?

— Хочу…

Сверчки надрываются, красные всполохи заката растворяются в небе, смытые темно-синей ночной краской.

— Хочешь помочь мне девочка? Будешь моей?

— Хочу…

Лунный серп, тонкий, белый, еще вчера неуверенно выглядывал из-за тучи. Сегодня на небе только слабо проскользнула пепельная тень лунного обруча. "Новолуние, — стучит у нее в голове сложное слово. — Новолуние".

— Не так, девочка, скажи: да, я буду твоей. Слова — это очень важно….

— Да… — словно завороженная, девочка повторяет, безвольно опустив руки. — Да, да…

— Будешь моей?

— Да…

— Я Шейашер, вторая тень престола Серебряного царства, и… как тебя зовут, светлячок?

— Вестая… Вестая Антария…

Ночная сырость змеится, клубится, вползает под одежду, распластывается по коже липким влажным холодком.

— И человек Вестая Антария, 343-го дня 670 года по времени поднебесного мира заключили договор, согласно которому…

Девочка не слышит, не понимает странный, словно бы незнакомый язык, голос, ставший нечеловечески низким, свистящим, жутким. Тень выступает из-за колодца, огромная, черная, комкается, как глина, принимая почти человеческие очертания. Поднимает наверх длинные волосы девочки, проводит пальцем по шее, обжигает до внезапно выступивших слез, поднимает обессиленно опущенную руку, мягко целует синеватую венку на запястье. Девочка только едва дергается, когда острые, словно иглы, зубы, прокусывают тонкую кожу. Размытая, полупрозрачная фигура чуть уплотняется, в чернильной тьме словно проскакивают крошечные искорки.

— Ты никому не скажешь об этом, милая… каждое новолуние ты будешь приходить сюда, ко мне… мой светлячок. Сладкая, живая, теплая… никому не скажешь, верно? Когда умрет луна, ты будешь приходить ко мне, всегда, всегда, всегда…

Острая на ощупь, словно ветка, ладонь приподнимает подбородок девочки, тьма колышется напротив ее белого застывшего лица. Кровь катится по узкому предплечью, черная тень слизывает последние капли — влажно, жарко.

— Я отблагодарю тебя сполна, мой светлячок.

Глава 3

/Наше время/

— Тая… — отец выглядит непривычно нерешительным. Его смуглое от солнца, сильно обветренное лицо чуть морщится. — Сходи-ка, проведай сестру? Может, и Асании нужна помощь с дочкой, да и поговорить, наверное, есть о чем, по-сестрински…

Год назад Саня вышла замуж за Вада, сына давних знакомых родителей, а пару месяцев назад родила девочку. Можно и помочь, вот только я была у неё три дня назад. О чем таком нам говорить?

И это смущение в отцовских глазах…

С некоторых пор по мере моего взросления отец и мать стали относиться ко мне с осторожностью, как к полной до краёв крынке с молоком. Тронь неосторожно — и разольешь. Лучше и вовсе не трогать.

— Уж была бы сорванкой, как Санька, — в сердцах сказала однажды мать отцу, один на один — но изба-то у нас маленькая, всё слышно. — А эта ходит, что ветер в поле, не слышно, не видно, что ни скажи — кивает да молчит, одно небо ведает, что у неё на уме, а ведь ладная девка растёт. Но как её, болезную, замуж выдавать?

Отец только вздохнул. То, что младшая девка в семье Антарии немного нездорова головой, знали все соседи. Шуганная, молчаливая, странная, детей и взрослых сторонится, слова лишнего не скажет. Тем не менее, в деревне нашу семью любили, а, по словам родителей, я уродилась красивой, даже красивее Сани, до замужества — самой желанной невесты в наших краях.

Я не спорю с отцом по поводу внезапного визита к сестре, не задаю вопросов, но мне не по себе. Догадываюсь, о чем речь. Пару седьмиц назад мне исполнилось восемнадцать. Саня в этом возрасте вышла замуж.

* * *

Асания встречает меня с распростертыми объятиями. За год замужней жизни она не то что бы располнела, — как-то округлилась, в плечах, на лицо, в бедрах. Ее руки в муке, от неё пахнет сдобой, в люльке за печкой спит моя первая и пока единственная племянница Танита. Идеальная жизнь для любой девушки. Идеальная.

После всех приветствий, поцелуев и расспросов о домашних — шепотом, чтобы не разбудить чуткую Ниту, Саня осторожно приступает к главному:

— Тая, а тебе из деревни кто-нибудь нравится?

Я честно напрягаю память. Деревня — не город, здесь все на виду, все друг друга знают. Даже я, последние двенадцать лет сторонившаяся сверстников, игр и увеселений, знаю каждого молодого человека, который может стать моим женихом. Но нравится? Что вообще мне нравится?

Я люблю свой дом, люблю, когда братья не ссорятся и не шалят, люблю, когда дома мама и папа, когда они смотрят друг на друга так тепло и ласково, и у меня на душе тоже становится тепло. Люблю тишину и одиночество, когда не нужно притворяться и выдавливать улыбку. Люблю сырный молодой месяц, он означает, что до полнолуния еще далеко…Люблю реку… При мысли о реке мне внезапно вспоминается он.

Вилор. Молодой человек, который однажды спас меня. За годы его облик стал для меня обликом сказочного рыцаря из детских сказок, прекрасного, справедливого, сильного и доброго, принца, всегда приходящего на помощь. Я понимала, что мы вряд ли увидимся снова, но как же мне хотелось встретить кого-нибудь похожего! Да вот беда, ни один из местных юношей не походил на него. Совершенно. Не та стать, не тот голос, не та улыбка… Верно в песне поется:

Деревенские девчонки,

Не влюбляйтесь в городских,

И не будет в жизни вашей

Ни печали, ни тоски…

Так что на вопрос Сани я неопределенно пожимаю плечами. Рассказать про Вилора я ей не могу, а наши деревенские пареньки для меня почти все на одно лицо — и все мне одинаково безразличны.

— Знаешь, ты не бойся, — говорит Саня. — Любовь, семья, семейная жизнь — она с человеком порой чудеса делает. Ты, наверное, и не знаешь, мала еще была, но когда мы с Вадом пожениться собирались, он, ну… к бутылке был прикладываться мастак. Так мне не по себе было, с юных лет и такое дело, знаю я, каково это — с пьяницей жить, у Анки, подружки моей, отец пил, ее бил и мать ее… Но как только мы поженились — как отрезало. Не поверишь, говорит, даже смотреть на огненную воду не может, не то что пить. Так что…

Отчего же не поверить. И вовсе даже не мала, всё я понимала, всё, как наяву, помню…

* * *

— Ну, вот и ты, с-с-светлячок.

Молчу. Вцепилась пальцами в деревянный край колодца. Мне надо поговорить с этим… с этой… с ним. Я знаю его имя, но ни разу не произносила вслух. Назвать по имени — словно наделить душой, признать, принять, сделать чуточку своим.

За эти долгие годы тварь менялась, темная размытая тень обрела почти человеческую форму. Может быть, это человеческая кровь так меняла ее, а может быть, она старалась подстроится под меня. Зря. Лучше бы тварь оставалась такой же, как и в нашу первую встречу — слепая безглазая тьма. Фигуру же, которая теперь стояла по другую сторону деревянного колодца, можно легко было спутать с мужской. Высокий и статный мужчина, черные волосы разметались ниже плеч, почти до пояса… но я знаю, что это не волосы, а податливая мягкая ночная мгла, живая, движущаяся. Глаза каждый раз разного цвета. Страшные глаза.

Рядом с колодцем, локтях в пятнадцати, растет высокий и крепкий дуб. С одной из ветвей свисает крепкая веревка с деревянной гладкой дощечкой — отец сделал для маленького Севера качели. Я поворачиваюсь к тени спиной и сажусь на качели. Вцепляюсь руками в веревки. Тьма подходит сзади, горячая, жаркая, скользит по рукам и плечам, сдвигает волосы в сторону и впивается в шею. За миг до этого я ощущаю ее влажное мимолетное касание к обнаженной коже, мерзкое, откровенное, недопустимое. Крошечные волоски на теле встают дыбом.

Мне почти не больно, почти не страшно, все раны, полученные от зубов монстра, зарастают мгновенно, я привыкла, а может быть она… тварь… он научился делать это как-то безболезненно для меня. Мир замирает, время останавливается. Это не больно, только потом будет небольшая слабость, но и это не так уж страшно…

Чувствую себя грязной. С того самого первого раза, когда я была еще несмышленым ребенком, каждый раз, каждый раз все грязнее и глубже становится мое падение.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- Ты восхитительна, светлячок… С каждым разом все слаще.

Тьма обвивается вокруг моих плеч, и вдруг качели начинают раскачиваться. Я испуганно вцепляюсь в веревки, я боюсь высоты, боюсь скорости. Но качели раскачиваются все быстрее, все выше, а мои руки слабеют.

— Я держу тебя, — шепчет липкая черная тьма. — Не бойся. Или ты хочешь остановиться? Ты это хочешь?

Сжимаю губы, сжимаю руки и молчу, только не соглашаться, только не потратить по глупости оплаченное кровью желание. По условию нашего с тьмой договора его плата за кровь, за — нет, не жизнь, но существование здесь — одно мое желание, которое тварь выполняет. Оказавшаяся в нашем мире по какому-то неведомому мне выверту судьбы тварь нуждается в человеческой крови. Иногда она любит поговорить со мной, но о себе молчит. Да я и не спрашиваю. Разговоры, слова — связывают невидимыми нитями, как и имя.

У желаний есть ограничения — я не могу попросить вернуть к жизни того, кого небо не видело живым более горсти, не могу желать" всего", за "всех", "навсегда". И не могу разорвать договор, отсрочить или отменить встречу. Еще ни разу я ничего не попросила для себя. Я этого не хотела. Но магический договор, печать которого серебрилась белесым шрамом на коже шеи вдоль роста волос, не позволял мне не только не допустить тварь до своей крови, но и отказать ей в выполнении собственных желаний. Но у меня не было никаких желаний, кроме одного — избавиться от твари, от договора, связавшего нас по глупости, доверчивости наивной шестилетней девочки.

Сначала желания были совсем глупыми. Хочу дождь. Хочу, чтобы яблоко с яблони упало. Хочу, чтобы цветок стал не желтый, а красный. Потом я стала старше и осмотрительней, придирчивой к желаниям и формулировкам. Тьма любила играть со мной. Не стоило давать ей такую возможность.

— Хочу, чтобы Вад Джаммерс никогда не захотел больше пить огненное питье.

— Кто? Почему? — демон всегда удивляется моим желаниям. Как ни странно, он любопытен. Впрочем, как когда-то объяснила мне тварь, называть ее демоном неверно. Самих себя дети тьмы именовали тенями. «Демоны постоянны, статичны, всё равно что ваши звери, их меняющийся облик не более чем иллюзия. Тени не имеют цельной структуры». Тварь говорила что-то еще, но понять ее мудрёные слова было сложно. Не демон, так не демон. Но и не человек.

— Вад Джаммерс, сын нашего соседа, станет мужем моей сестры. Хочу, чтобы он никогда более не захотел пить огненную воду.

— Но зачем это тебе?

— Саня моя сестра, я люблю ее, я… — задумываюсь. Вопросы твари, которые вызывали во мне страх и тревогу поначалу, отчего-то перестали раздражать. — Я хочу, чтобы она была счастлива.

— Но она ведь не будет знать, что это твоя заслуга? — полуутвердительно говорит тьма. Ей интересно.

— Не будет.

Глаза тьмы похожи на звезды. Я горько хмыкаю от этого поэтического сравнения, но не могу подобрать другого, получше: они действительно словно звезды — без зрачков и радужки, светящиеся белые точки, далекие и пустые.

Глава 4

В городе непривычно шумно, накрапывает редкий дождь. Я на такой и внимания не обратила бы, а нежные городские дамы укрылись под плащами и зонтиками. Саня, не в меру оживлённая и воодушевлённая, с нескрываемой нежностью поглядывала на многочисленные лавки торгового квартала. Было ещё довольно рано, открытыми с рассвета стояли только булочные да пекарни, источая немыслимо уютный аромат свежей сдобы, корицы, карамели и трав. Остальные лавочники, сонные и ленивые, без особой спешки разворачивали разнообразный товар, вопросительно поглядывая в пасмурное затученное небо — разойдется или зарядит до вечера?

Саня откровенно радовалась свободе, первому, наверное, за последние пару месяцев дню, когда она оставила малышку Ниту согласной на все опытной и любящей бабушке — сейчас я понимала, насколько мать хотела сбыть меня в добрые руки и насколько боялась, что никому не захочется брать в жены болезную на голову Вестаю.

Мы успели съесть по восхитительной сдобной булочке, как вдруг услышали какой-то странный шум. "Словно некий младенец — великан грохочет огромной ложкой по пустой кастрюле", — подумалось мне.

— Что это, Сань?

— Не знаю, — сестра выглядела недоуменной и настороженной. Мимо нас, оживленно переговариваясь, в сторону лязгающего грохота прошло несколько людей, потом ещё. Испуганными они не выглядели, скорее возбужденными.

— Пойдём, посмотрим? — я потянула Саню за рукав, и сестра кивнула. Мы шли на звук, и людей вокруг становилось все больше: мужчины, женщины, дети. Вместе с людскими потоками мы вышли на просторную мощеную камнем площадь. У нас в деревне я никогда не была на таких обширных пустых пространствах, и мне хотелось где-то спрятаться, прижаться к твердой опоре. Впрочем, пустое пространство быстро заполнялось людьми. Свободным оставался небольшой деревянный постамент в центре, грубо и словно бы наспех сколоченный из массивных необструганных досок. Вертикально вверх из постамента торчала крепкая, в полтора человеческих роста, палка, в мою ногу толщиной.

Зачем это все?

— Может, служитель неба будет произносить речь? — шепнула мне Саня.

Наверное. Я испытала определенное облегчение, хотя тревога, странная, душная, еще осталась где-то в самой глубине души. В Тионе, нашем государстве, как и в соседнем Руане, не поклонялись богам (в отличие от того же Гриона), а чтили Светлое Небо. В нашей деревне был один служитель, старенький сухонький мужичок по имени Томас Валд, который жил бессемейно, особняком на краю деревни. Иногда, раз в седьмицу, а то и в две седьмицы, он собирал на своем дворе деревенский народ и читал своеобразную проповедь — призывал не гневить небо, вести достойную жизнь, не иметь дела с демонами и прочее, и прочее. Про демонов — мельком и словно бы «для порядка», про достойную жизнь — подробно и обстоятельно. Деревенские смиренно и не без удовольствия горсти три слушали служителя, а потом в общем кругу или поодиночке делились своими проблемами, бедами и горестями, а старый Томас выслушивал и давал советы.

Может, и в городе происходит что-то подобное?

Тем временем на постамент действительно взобрался пожилой мужчина в темно-синем плаще, как у служителя Томаса. Небольшая аккуратная борода, в отличие от полностью седых волос, была почти черной. Толпа почти моментально стихла, и я поразилась тому, насколько велико почтение к служителям неба среди горожан — тишина воцарилась необыкновенная, хоть ножом режь, хоть вилкой тычь. Служитель обратился к людям с абсолютно бесстрастным, холодным строгим лицом.

Его гулкий и глубокий, какой-то колокольный голос без труда разносится по всей площади. Я поначалу даже и не вслушиваюсь особо, проповедей мне и деревне хватало, а слушать про демонов так и вовсе было тяжело. Относилась моя тварь к демонам или принадлежала к роду каких-то иных потусторонних тварей, мне было стыдно за то, что я поддерживала ее жизнь и скрывала ее ото всех, было стыдно, что все узнают, что она делала со мной. Материальная и нематериальная одновременно, она касалась меня там и так, как никто никогда не касался. Тварь всегда была разной, то мягкой, как пух, то бархатистой, то жесткой и колющей, как свиная щетина, но всегда — властной и неумолимой, жадной…

Я тряхнула головой, украдкой поглядывая на Саню, но сестра смотрела только на помост широко раскрытыми голубыми глазами. Я тоже подняла взгляд и обомлела — на помосте рядом со старцем-служителем стояла связанная, как гусеница, девушка. Два служителя-помощника в синих плащах удерживали ее. Главный служитель возвысил голос:

— За связь с миром теней и демонов, за потворство тьме, проникающей в наш мир, иссушающей жизнь и кровь, оскорбляющей Светлое Небо и небесные светила самим своим обликом, грозящую гибелью и пороком людскому племени, леди Антиса Саран приговаривается к очистительной и благословенной смерти через сожжение. Огонь очистит тело твое, вожделенное тьмой, испарит кровь, питавшую тьму, да послужит в назидание остальным. Да будут прокляты все те, кто открывают межмировые двери, кто потворствует монстрам и недухам, проникающим сквозь границы нам на погибель и небу на позор.

Девушка не кричала — рот ее был крепко перевязан какой-то тряпицей, и не дергалась — крепко связанная, удерживаемая четырьмя руками служителей, словно палку, прислонявшими ее к деревянному шесту на помосте. Ее распущенные светлые волосы волнами спускались почти до самых бедер.

Шест был высоким, и женщину подняли, видимо, поставив на какой-то постамент, так, что она оказалась почти на четыре локтя выше проповедника. Саня резко повернулась ко мне:

— Тая, идем отсюда.

— Почему? Что тут происходит?

— Не важно, нам нужно идти.

— Почему? — я упорствовала, чувствуя странное оцепенение во всём теле. Мысли разбегались, слова служителя не желали складываться в единое целое. Я не могла связать фразу служителя "приговаривается к смерти" с происходящим прямо передо мной. Люди иногда умирают, я это знала, но принять то, что человек, уважаемый другими, может публично лишать жизни другого… Саня тянула меня за руку прочь, но люди смыкались вокруг нас кольцом, единой монолитной стеной, и пробраться через них не удавалось. Общий слитый воедино вздох заставил меня опять обернуться к помосту. Под ногами женщины были навалены вязанки хвороста и тюки соломы, их подносили и подносили, так, что ноги приговоренной оказались до колен скрыты ими.

— Не смотри! — рявкнула Саня и снова потянула меня прочь, и снова безуспешно. Я теперь не видела девушку, но зато во всех подробностях могла разглядеть лица смотрящих, их взгляды. В этих обращенных на помост глазах женщин, мужчин и даже детей не было ужаса. В них было…предвкушение? Вожделение? И при этом никто не произносил ни звука, словно бы не шевелился и даже не дышал. Я слышала звуки падающих веток, шаркающие шаги помощников служителя по деревянным доскам, и мерный глубокий голос:

— Человек, принявший тьму, не заслуживает более права называться человеком. Отныне он тоже тварь, а мы должны безжалостно изгонять тварей прекрасным и очищающим пламенем. Да свершится правосудие и справедливость, суровая, безжалостная и необходимая каждому из нас. Каждому из вас. Пламя выжжет тьму из несчастной, оступившейся, замаравшейся женщины во имя светлого неба над ее головой. Над нашими головами.

— Во имя светлого неба… — прошептала миловидная девушка рядом со мной. Голова закружилась, а где-то глубоко внутри меня вколыхнулась слепая ярость, желание расцарапать эти замершие в ожидании кровавой расправы благонравные лица.

Я резко отвернулась и снова увидела помост. С девушки срезали веревки, но она стояла так же неподвижно, не сопротивляясь, не крича, хотя ее белое лицо было изуродовано ужасом. Служитель махнул рукой, и двое мужчин вскинули кверху горящие факелы.

На несколько мгновений я замираю вместе с толпой — жадным многоглазым чудовищем, упоенно жаждущим крови, жертв, смертельного пиршества. Ветки никак не хотят разгораться, словно сама природа препятствует этому безумию, одобряемому здесь всеми. Как только небо не разверзнется над головами этих безумцев, убийц, этих… Служители плещут на ветки чем-то черным и липким на вид, и пламя схватывается быстрее и злее. Женщина молчит, хотя я больше не вижу тряпки на ее лице. Не знаю, почему и как — но она молчит, ее лицо, руки, тело — неподвижно. Возможно, это магия или… Пламя подбирается ближе, густой темный дым обволакивает замершую фигуру, я почти чувствую этот запах — ароматный, приятно щекочущий ноздри запах горящего дерева, дыма и опаленной плоти. Женщина не кричит.

Вместо нее кричу я, не в силах расшвырять сомкнутую, словно металлическая цепь, толпу. Я кричу, заходясь собственным визгом, и последнее, что я вижу, прежде чем упасть в небытие — как чернеют, наливаясь гневной тьмой, линии на моих ладонях.

* * *

…Давненько меня не носили на руках… лет восемь или десять… или больше? Отец носил, мама…уносили на лавку, если я засыпала, возясь с братьями, на полу… Не помню. Ничего не помню. Видения роились под веками, кишели, болезненно сталкивались. Люди, толпа, площадь, фигура служителя, костер, неподвижная девушка в дыму над огнем. Тварь… моя тварь могла бы спасти ей жизнь, но критическая горсть явно уже миновала. Я не успею, не успеваю… Руки! Руки надо спрятать, иначе они все узнают, и тогда я не смогу никому помочь, мы будем вместе гореть, задыхаться, вдыхая аромат дыма и тлеющего на углях мяса.

Я открыла глаза и совсем близко увидела мужское лицо. Серые глаза, очень спокойные, внимательный взгляд, русые волосы мягко спускаются на лоб, едва заметные морщинки у глаз. Стыдоба какая, сознание потеряла, теперь вот какой-то отзывчивый человек волочет меня, словно мешок с репием. Я заворочалась, и меня опустили на какую-то скамью, бережно, без усилий. Захотелось спрятать лицо в ладонях, слишком уж хорошо было в его руках, словно все тревого разом отступали.

— Саня! — позвала осторожно.

— Ваша сестра вышла ненадолго, — словно извиняясь, произнес стоящий рядом мужчина. — Скоро вернется.

Я посмотрела на него внимательнее — рослый, статный. Мы находились в каком-то странном помещении — деревянные стены, высокие потолки, свечи с белым пламенем. Белое пламя! Такие свечи зажигают во славу светлого неба! Я у служителей…

— Не бойтесь, — негромко сказал мужчина, — просто сейчас здесь тихо и никого нет. Вам стало плохо на площади, что неудивительно. Печальное зрелище.

Печальное? Я бы подобрала другое слово, но предпочла промолчать. Встала, выпила предложенной воды из глиняной кружки, прошлась, ощущая слабость в ногах.

— Не надо было вам на это смотреть…

Как будто я хотела!

Глава 5

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает мужчина. Странное дело, обычно мне становится очень не по себе, когда кто-либо так настойчив или даже назойлив, но настойчивость этого незнакомца мягкая, словно у врачевателя. Да, — думается мне, — наверное, он целитель, ему хочется доверять. Однако, несмотря на это, я лишь молчу, опустив глаза, уткнувшись для надежности губами в край глиняной чашки.

— Вы знаете, — неожиданно улыбнувшись, продолжает мужчина. — А я ведь сам сделал эту чашку. Возня с глиной так успокаивает. У меня для каждого дня седьмицы есть свои чашки. Хотите посмотреть?

Я бросаю на него недоуменный взгляд. Для глиняных дел мастера он слишком… утонченный на вид. Такого легко представить за книгой или уж на худой конец за красками и холстом, но не у печи. Да и чашка, из которой я пила воду, была откровенно самодельной, немного кособокой и не слишком тщательно прокрашенной.

— Я не гончар, — снова улыбнулся мужчина. Надо, наверное, спросить, как его зовут. — Просто время от времени занимаюсь глиной, знаете ли, глина впитывает все печали, это вам хорошо, у деревенских все горести, говорят, в землю уходят, а в городе приходится все носить в душе.

Какой странный, непривычный разговор — словно бы ни о чем. Вот у нас в деревне — неужели так заметно по моему виду, что я оттуда, или по голосу услышал, так я только имя сестры назвала? — обычно никто не говорит «просто так», разве что служитель Томас в своих проповедях. У нас всегда говорят конкретно и по делу, что нужно сделать или что еще не сделано.

Тем временем незнакомец отодвинул в сторону тканевый полог на одной из стен в глубине помещения служительского домика. За пологом оказались деревянные полки, уставленные разнородными глиняными чашами.

Деревянные полки напомнили о помосте и сожженной заживо девушке, лицо против воли скривилось.

— Не нравится? Да мне, честно признаться, тоже. Печка у меня самодельная, глина не лучшего сорта. Но служитель здесь принимает с удовольствием, да и люди иногда уносят к себе домой. Так что…

Мне вдруг стало стыдно. Этот добрый человек, безусловно, болтает о всяких пустяках, чтобы я успокоилась и не боялась его.

— Хотите чашку в подарок? Под цвет ваших глаз, — он протянул мне небольшую цвета лесного ореха и довольно изящную округлую чашу без ручек, и я, кивнув, приняла подарок.

— Простите мою молчаливость, лас… — использовать традиционное обращение к мужчине было непривычно.

— Лас Виталит. А ваше имя, дитя?

Мне отчего-то не понравились его слова — «дитя», как к несмышленому ребенку, а не «ласса», как ко взрослой девушке, словно наша разница в возрасте так уж велика. Но он был от силы на шесть- семь лет старше меня. Мой отец старше матери на целых две седьмицы лет.

Какие глупые мысли.

Я открыла бы рот, чтобы назвать свое имя, но тут в проходе появилась уставшая запыхавшаяся Саня с ворохом холщовых мешочков и узелков в руках. Пока я приходила в себя и любовалась чашками, она обежала ближайшие лавки и купила все, что нужно. Мне опять стало не по себе. Какая-то я непутевая.

— Лас Виталит, спасибо за Вашу доброту. Вы не могли бы проводить нас к Северным воротам, нас там уже ждет повозка? Проводить так, чтобы не проходить через…

— Конечно, ласса Асания.

Не проходить через площадь, где, пришпиленная, точно муха к липкой от жженого сахара атласной ленте, к обугленному шесту горит девушка, чье имя уже мной забылось. Имя, но не лицо, искаженное приближающейся смертью.

— За что ее казнили? — резко говорю я. Мы идем по улицам города, который больше не кажется мне ни волнующим, ни интересным.

Саня недовольно дёргает меня за рукав, и я, неожиданно, злюсь и на неё тоже. Почему она ведёт себя со мной как с малым ребёнком, который готов слушать только добрые сказки со счастливым концом? Я уже давно не ребёнок, да я всего на два года её младше, и совершенно не обязательно оберегать меня от всего на свете.

— Видите ли, ласса… — мужчина даже на ходу ухитряется обернуться и взглянуть мне в глаза, отчего щеки неожиданно теплеют. — Эта девушка кажется прекрасной и невинной молодой особой, но это лишь видимость. Как выяснил лас Старший служитель, она вступила в связь с миром теней и демонов. Демоны, проникающие в наш мир, нуждаются в людях, без чьей крови и жизненной силы они не могут существовать, паразитируют на людях. И некоторые из людей соглашаются быть их… — он замялся, — Предоставлять им свое… тело.

— Чего они хотят? — спрашиваю я, ощущая, как окаменевает внутри живое некогда сердце.

— Сложно сказать, — пожимает плечами лас Виталит. — У служителей неба, как вы понимаете, не было…прямых контактов с тёмным народом. Но однозначно, ничего хорошего, ласса. Демоны и тени несут с собой порок и смерть. Получая в руки демоническую силу, люди грабят и убивают. Эта милая на вид девушка, которую сегодня утром… осудили, пожелала смерти своих пожилых родителей, и их нашли жестоко убитыми накануне.

— Их убила она? — я не понимаю своего лихорадочного оживления. — Или её… демон?

— Ласса…

— Прекратите! — резко перебивает Саня. — Простите, лас, но моя сестра — совсем юная и очень впечатлительная, не стоит ей забивать себе голову такими жуткими вещами. Спасибо, что проводили нас. Вот наш экипаж.

— Всего доброго и прошу прощения…

Они с Саней обмениваются ничего не значащими словами. Я молчу, ощущая, как сердечный камень бьётся о ребра с оглушительным стуком. Саня кивает вознице и начинает аккуратно и спешно раскладывать купленные мелочи. Надо спешить.

— Простите, — решаюсь я. — Как ваше имя, лас?

Он неожиданно улыбается, серые глаза теплеют… И я понимаю, что знаю ответ ещё до того, как шевельнутся его губы. Восемь лет я его ждала, и пусть мне не ведомо, кто он, кем служит и где живёт, теперь-то я смогу его найти.

Наши губы движутся одновременно, как в поцелуе, хотя между нами локтя три, не меньше:

— Моё имя Вилор, ласса.

Я жду, что сейчас он задаст ответный вопрос и мне страшно и сладко до одури — вспомнит ли? В конце концов, тогда я была девчонкой, потерянной мокрой кошкой, а сейчас…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Саня выныривает откуда-то сзади, крепко ухватывает за локоть:

— Всего хорошего, лас. Ещё раз огромное вам спасибо за помощь сестре и мне.

Вилор кивает и делает шаг назад — утомившиеся от долгого стояния лошади начинают пританцовывать на месте.

— Садись! — требовательно говорит Саня, и я залезаю в экипаж, прижимая к груди подаренную Вилором глиняную кружку.

Глава 6

Целый вечер дома я сама не своя. Слишком многое произошло за один день. Сероглазый Вилор! Я встретила его, спустя целых восемь долгих лет. Встретила, когда совсем уже и не ждала, когда смирилась с тем, что он, сказочный герой детских грез, останется только в воспоминаниях. К радости примешивалась обида, тоже детская, глупая: Вилор меня не узнал.

— Дуреха, вот же дуреха! — ругала я себя всю дорогу из города в деревню. — Он о тебе забыл сразу же, как ты сбежала тогда, а сейчас он уж и женат, наверное, и дети, вероятно, есть. Взрослый мужчина совсем, городской, привлекательный… Чем же он занимается? Как узнать?

Саня косилась на меня и молчала. Только перед самой родительской избой придержала за плечо, заглянула в глаза:

— Тая… ты не переживай. То, что мы в городе видели…у нас в деревне такого никогда не будет. Люди там другие…злые. Ты лучше о моих словах подумай.

— А? — я моргнула, тряхнула головой. Ну надо же, неожиданная встреча напрочь прогнала из моей головы страшные воспоминания о сожженой заживо девушке.

— Подумай, Тая, — настойчиво продолжала сестра. — Найдем тебе мужа хорошего, свадьбу справим, все у тебя устроится, а, Тая?

— Сань, — не выдержала я. — А лас Вилор…он…ты не знаешь, он чем занимается?

Асания смотрела мне в лицо несколько мгновений, но от смущения мне показалось, что молчала она не меньше горсти.

— Таська, а о ласе Вилоре ты и думать забудь.

— Почему? — прошептала я, опуская взгляд, пылая щеками, но не в силах уйти, не дождавшись ответа. — Он женат?

— Да я его знать не знаю, но такие, как он, не женятся, Тася. Забудь, слышишь?

Настаивать я не могла, не осмелилась. Ничего не поняла, кроме главного — скорее всего, жены у Вилора нет. Что-то странное творилось со мной. Очень странное.

…Ночью я проснулась, подавившись собственным криком. Одеяло прилипло к влажной коже, волосы облепили лоб и щеки. Я нацепила туфли и прямо так, как была, вышла, пошатываясь во двор. Стрекотала ночная мелочь. Шел месяц хладень — название его говорило за себя. Прохлада кусала голые ноги.

Во сне я шла через толпу. Беспокойную людскую полноводную реку, тревожную, колышущуюся, словно от ураганного ветра. Мне было страшно, хотелось спрятаться, сбежать, но люди были повсюду, жадно высматривающие кого-то, рыскающие глазами повсюду, принюхивающиеся, как звери. Чья-то крепкая рука дергает меня за косу.

— Вот она! Вот! Вот…

Я вырываюсь и пытаюсь побежать — но люди повсюду, они мигом разворачиваются ко мне, оскаленные, озверевшие, с горящими глазами, слюни текут из раскрытых ртов. Люди стоят вокруг непреодолимой преградой.

— Нет, нет, — бормочу я, примиряюще поднимая руки, — вы ошибаетесь, нет, нет, нет…

— Руки! — кричат зверелюди. — Посмотрите на ее руки!

Я в ужасе разворачиваю к себе ладони. Линии на них налились чернотой, живой, словно под кожей у меня течет расплавленный черный металл, прорывающийся, стекающий вниз… Горячий, но не обжигающий, его куда больше, чем может вместить мое человеческое тело.

Я прислоняюсь к колодцу, сердце колотится. Только сейчас я вдруг поняла до конца, что и я, и я тоже связана с тьмой. Я тоже преступница, тоже тварь, кормившая тень своей кровью, а значит, любой служитель, узнавший об этом, может отправить на костер и меня.

Саня права. Мне не нужно мечтать о Вилоре, но не потому, что он никогда на мне не женится. Отчего-то при этой мысли что-то внутри сжалось, томительно, болезненно и сладко, но я прогнала это бессмысленное чувство — сколько других чувств я выгнала из своей души за годы, оскверненные тварью, справлюсь и с этим. Вилор живет в городе, а в город мне нельзя. Да, когда-то в детстве я хотела умереть, но не так. Небушко, не так. Это слишком ужасно, слишком страшно и больно. А значит, о Вилоре надо забыть. Что же до твари… может быть, пора мне и впрямь пожелать чего-нибудь для себя.

Я приняла решение и пошла к дому, и, хотя до новолуния оставалась еще целая седьмица, мне вдруг показалось, что тьма наблюдает за мной. Ждет, жадно, но не зло, а немного тоскливо, признавая, что никогда целиком меня не дождется.

* * *

В день, предшествующий новолунию, я обычно мечусь из угла в угол, как кошка, надышавшаяся пахучей лерианой: лесной травкой с терпким запахом, который не выносит жоркая моль, а вот кошки, напротив, обожают, а потом ходят, как пьяные. Всю седьмицу родители сначала робко и между делом, а потом куда смелее и чуть ли не наперебой расхваливали мне соседских юношей. Я их не слушала, потратив все душевные силы на то, чтобы убедить себя, будто город и живший в нем Вилор мне не нужны. И когда предшествующим новолунию утром мать сказала, что вечером нас ждут в гости к Гойбам, жившим краю почти у самого леса, я только безучастно кивнула. Конечно же, по чистой случайности, у Гойбов оказался неженатый сын, старше меня на три года — я слабо помнила Теддера, высокого хмурого парня, который вроде лет пять назад чуть не выбил себе все зубы, попытавшись оседлать строптивого домашнего хряка. Или это был не он, а Даджен Хлон? Какая разница.

На "посмотр" я иду, как идут на убой старые коровы — опустив голову, медленно переставляя поеденные мошкарой ноги. Мне всегда казалось, что любая скотина чувствует скорую смерть, но смиренно движется навстречу своей незавидной доле, лишь украдкой бросая на идущего рядом человека усталый, горячий и безнадежный взгляд.

В избе у Гойбов тепло и чисто, очевидно, что в этом доме достаток и покой. Родители у Гойба дородные, уверенные в себе, очень неторопливые. И на меня смотрят, как на ту же скотину — неторопливо, обстоятельно, отчего мне сразу хочется сотворить какую-нибудь глупость — закричать, закукарекать, словно петух, затрясти волосами, выбежать прочь. Но я стою, чуть опустив голову, не перебивая и не вмешиваясь в разговоры старших. Теддер сидит на другом конце обильно накрытого стола. Он действительно высокий, длинное тело, длинные руки и ноги, лохматый, на лице небольшая щетина, словно он хочет казаться старше, чем есть. В какой-то момент наши вгляды встречаются, и парень улыбается мне, с хитринкой, мол, что нам до них до всех? Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но застывшие губы не слушаются. Каково это — быть его женой? Это так же бредово звучит, как быть женой того самого хряка. Отчего-то я теперь уверена, что ту шутку вытворил именно Теддер Гойб.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

* * *

Безлунное небо над головой бесконечно, огромно. Я не раз слышала о межмировых вратах, через которые проникают в наш мир враги рода человеческого — тени и демоны, — но никогда не пыталась их себе вообразить. Отчего-то представились огромные кованые ворота прямо в небе, открывающиеся с медлительным скрипом. Какая глупость.

Тьме нет нужды вытирать губы, перепачканные кровью. Моей проклятой кровью. Тварь впитывает ее собой целиком. Иногда мне кажется, что эти привычные мне черты — губы и спрятанные за ними острые зубы — тьма сотворила специально, лишь подстроившись под привычное мне видение.

— Сколько тебе человеческих лет, светлячок? — словно подслушав мои мысли, шепчет насытившаяся тварь.

— Восемнадцать.

— Совсем дитя, — она играет моими волосами, как котенок, то поглаживая, то натягивая, отпуская за миг до болезненного ощущения.

— У людей это уже взрослый возраст. Совсем скоро родители отдадут меня замуж. У меня будет муж, будут дети… — я набираю воздуха в грудь и наконец-то выдыхаю. — Отпусти меня.

— Не могу, — шелестит тьма. — Ты моя.

— Отпусти меня. Это мое единственное желание.

— Выбери другое.

— Другого не будет.

— Другое! — тьма свивается кольцами, словно гигантская змея, раздувается, шипит. — Другое!

— Отпусти меня… — я сжимаю пальцами шершавый край колодца, пока деревянная бахрома не начинает впиваться в кожу. — Пожалуйста. Пожалуйста, Шей…

— Почему? — голос твари меняется, пропадает шелест, он становится…почти человеческим. Просто тихий приглушенный голос. — Тебе не нравится, что я не похож на вас? Я могу быть похожим, почти таким же, как…вы.

Тварь изменяется мгновенно. Раньше ей требовалось время. Сейчас — нет.

У него длинные черные волосы, такие мужчины у нас не носят, а глаза отчего-то бирюзового оттенка, хищный нос, кожа светлая, губы тонкие. Он почти похож на человека, но это только почти — тьма вырывается из этой привлекательной человеческой оболочки, скалится мне.

— Назови меня еще раз, как называла.

— Шей, отпусти меня.

Кусочек его тьмы живет во мне, я знаю, я видела — тогда, на площади, и потом, во сне. Нельзя сказать, что тварь зла, она просто очень разрушительна. От ее прикосновения может завять цветок или погибнуть зверь. Но если попросить, если захотеть, то и наоборот — ожить, распуститься, расцвести. Меня он не обижал, если не считать самого первого раза, когда мне было так больно. А еще тварь… она… оно… он…искушал меня. Постоянно. Словно читая внутри меня самые потаенные, промелькнувшие и забытые злые, мерзкие желания. И я сама не знала порой, кто из нас их хозяин.

— Шей, — тихо говорю я, как в забытьи, — Шей… Ты забыл договор?

Он дергается, словно от пощечины.

— И ты не можешь его разорвать.

— А ты можешь?

Мы молчим, и я первая признаю поражение.

— Я хочу, чтобы дочь моей сестры Асании Танита излечилась от простуды.

Тварь в пленительном облике черноволосого демона кивает и исчезает. На четыре седьмицы до следующего новолуния я свободна.

Глава 7

Год у нас в Тионе делится на семь месяцев. Прохладный и ветреный хладень скоро сменится холодным и темным морозем, сухая пожухлая трава по утрам будет покрываться сеточкой инея, мошкара, которая и в хладень решается порой вылетать и помучить людской народец, наконец-то угомонится в заранее уготовленных теплых норках и щелях. После сухого морозя наступает теплый и влажный светень, тут никакие календари нужны — начинает рано светлеть по утрам, вот и светень пришел. После в поля и в леса возвращается мягкая, живая зелень — месяц зленник поэтому так и назван. Снова вылетает назойливая мошкара, и обрадованное лесное зверье шустро снует по лесам. Зленник сменяет пестрень, пора цветов и грибов, а потом и самый жаркий теплень. Между тепленем и хладным месяц косный, начинающийся с покосных тихих дней и завершающийся первыми холодами.

В каждом месяце семь седьмиц. Раз в четыре седьмицы наступает новолуние. Это двенадцать — тринадцать раз в год. Много это или мало?..

— Та-ася! — кричит мать, обрывая мои немудреные мысли. — Отнеси служителю Томасу хлеба!

Старенький служитель Томас Валд жил в нашей деревне, сколько я себя помню. Да и отец как-то сказал, что других служителей на его памяти не было. Домик у него был простой, небольшой хозяйство — огородик и птицы. Все остальное, необходимое для жизни, старику приносили деревенские. Установленный когда-то порядок не давал сбоев, денег старику не платили, так у нас было не принято, а вот хлебом, молоком, мясом снабжали исправно, несколько раз в год кто-нибудь из мужчин брал служителя Томаса с собой в город и покупал одежду и книги, а иногда кто-нибудь приходил помочь с ремонтом.

Старый Томас мне нравился. Человеком он был незлобивым, общительным и по-своему мудрым, так что хлеб, булочки, пироги и лепешки я всегда носила ему с удовольствием — вот уж кому не было дела до сплетен о маленькой странной Вестае, вот кто всегда улыбался мне открыто и радостно…

Почему же сейчас все изменилось? После увиденного в городе мне не хотелось идти к служителю. Впрочем, перечить матери я не стала, послушно накинула теплый плащ, завернула в салфетку и холщовый мешок угощение и вышла в холодный пасмурный хладень. Идти на самый край деревни, мимо избы Гойба Теддера. Надеюсь, я его не встречу. А, собственно, почему? Именно он и его семья, насколько я могла понять, больше всего приглянулись моим родителями. После визита к семейству Гойбов ответный визит не заставил себя ждать. Мать строго-настрого наказала Северу и Телару не баловать, братья смирно сидели за столом и бросали на Теддера грозно-ревнивые взгляды.

Один на один мы столкнулись с без горсти женихом только в прихожей. Юноша улыбнулся мне.

— Какая ты, Веста, взрослая стала.

"Тая", — хотела поправить я — и не стала.

— Ты тоже вырос, Теддер. Высокий… такой.

— Зови меня просто Тед, что за церемонии.

— Хорошо, Тед.

Говорить было не о чем. Без горсти жених… Я сжала мешок с хлебом покрепче озябшими пальцами.

Служителя я увидела издалека — в традиционном синем плаще он стоял во дворе своей избы, пристраивая внушительного размера и явно тяжелый на вид мешок к груде похожих мешков, уже лежавших небольшой горкой у калитки.

— Светлого неба, лас Томас.

— Светлого неба, Таюшка, — откликнулся Томас и с пыхтением опустил мешок на сухую пыльную землю.

Я протянула мешок.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мать послала.

— Спасибо, Таюшка.

Следовало идти, но я отчего-то медлила, и служитель внимательно посмотрел на меня светлыми, какими-то выцветшими глазами.

— Как твои дела, девочка? Все ли в порядке?

Я хотела было кивнуть, но неожиданно для себя сказала:

— Я недавно была в городе и видела… Видела, как осудили и казнили женщину.

Служитель вздохнул.

— Да, в городах такое бывает.

— Расскажите мне, — продолжала я, удивляясь самой себе. Но к кому еще я могла обратиться.

— Я в городе давно по делам службы не был, — тихо ответил лас Томас, присаживаясь на кособокую деревянную самодельную скамейку. Моей просьбе он, казалось, нисколько не удивился. — Не люблю я город. Раньше иначе было. Но вот уже полторы седьмицы лет главный инквизитор у нас сменился.

— Кто? — переспросила я.

— Главный инквизитор, главный служитель, то есть. Называют его так, за глаза правда. У служителей неба порядок строгий, Таюшка, есть главный, и сейчас это Герих Иститор, есть помощники его, а есть и совсем простые, такие, как я.

— Герих Иститор? — я вспомнила чернобородого седовласого мужчину, стоявшего на деревянном помосте и руководившего казнью.

— Да. Тот, кто управлял служением до него, был совершенно другим, человеком, полностью погруженным в процесс познания. Ни о каких казнях и процессах над потворствующими тьме при служителе Матиасе никто и не слышал, зато библиотек и школ открылось немало. Но потом появился лас Герих, возник практически из ниоткуда. Борьба с тьмой всегда была целью его жизни. Поначалу никто к нему особо не прислушивался, но потом он… приобрел большое влияние. Очень большое, Таюшка.

— Разве служитель неба может… — я попыталась сформулировать свое недоумение. — Разве он может решать, кого лишать жизни, вот так? Разве этим не занимается полиция, суд, король, в конце концов?

— Так-то оно так, но лас Герих в последнее время приобрел большую власть и доверие короля, практически неограниченные полномолчия. Понимаешь, о чем я говорю, девочка?

Да, я понимала.

— Лас Герих создал целую теорию о планах Серебряного царства по захвату нашего мира. Как по мне, так сначала надо порядок в нашем мире навести, а потом уже с другими воевать. Но страхом проще всего управлять людьми.

Серебряное царство! Я слышала это название от твари…

— Что за Серебряное царство? — спросила я ласа Томаса. — Демонов и теней чаще всего называют тьмой, а тьма черная.

Я не понаслышке знала о том, какого цвета бывают твари. Чернильная, глухая беспросветная чернота.

— Так называется их мир, — пожал плечами старый служитель. — Не знаю я, откуда повелось так его называть. У нас они черные, а там, говорят, другие совсем. Не знаю. Никогда я за всю свою долгую жизнь ни одной твари не видел, не особо и верю в них, Таюшка. Но другие верят и боятся. Страх, он как сухие сучья, которые можно умело подбрасывать в любой костер, чтобы ярче горел. Лас Герих Иститор получил возможность самому принимать решения о казни неугодных, то есть тех, чья связь с тьмой была им доказана. По мне так не стоит соваться во все эти дела, девочка. Страшные это дела. Ну, спасибо за хлеб. Пора мне. Собираться надо. Завтра с утра экипаж приедет за мной. Хорошо, что зашла ты, вот и попрощаемся.

— Лас Томас, вы что, узжаете?

— Старый я стал, Тая, — служитель вздохнул и с трудом поднялся со скамьи. — Закончилось мое служение, на пенсию меня отправляют. К брату поеду, на север. А вам сюда молодого пришлют, полного сил. Надеюсь, хорошего человека. Непростые сейчас времена, девочка. Будь начеку, — неожиданно проговорил служитель Томас и, тяжело ступая, направился в дом.

Глава 8

— Расскажи историю, — попросил вечером Телар. Вообще-то он уже совсем взрослый парень, недавно в школу пошел. Я слышала, что в городе в школу ребятня идет совсем рано, лет в семь, а иногда даже в шесть. Но у нас в деревне учителей немного, и ребятишек берут на ученье только в двенадцать лет. Телару как раз двенадцать. Школьный год начинается в хладень и заканчивается тепленем, а в косный ребятню отпускают помогать семье.

Восьмилетнему Северу и дела нет ни до каких историй. Он похож на Саню: любит гулять на улице, болтать с каждым встречным, купаться и носиться по улице в компании других мальчишек. Они с Саней и внешне схожи — голубоглазые и светловолосые, с мягкими округлыми чертами, как мать.

Мы же с Теларом пошли в высокого худощавого отца. Волосы ярче, оттенка жженой сахарной карамели — одного из любимых лакомств здешней детворы, и глаза светло-карие. Вилор назвал их ореховыми… Нет, не буду я думать о Вилоре.

Тел любит рисовать и читать, слушать сказки и песни, любит учиться, вот кого бы отдать в городскую школу, только возить его туда некому… Но если уж со школой не повезло, может, получится в городскую Академию? Правда, поступить туда непросто, да и недёшево, но…

"Но у тебя же есть тварь, — сказал кто-то внутри меня. — Ты можешь взять денег у неё"

Я не знала, откуда может добыть деньги чёрная демоническая тень, но не сомневалась — добудет. Если попрошу. Если пожелаю. Однако от самой мысли просить у твари что-то мне стало мерзко.

"Не для себя, а для брата. Да и эти деньги не просто так, они кровью твоей оплачены"

Так-то оно так, и всё же, и всё же…

— В некотором царстве, некоторым государстве, — послушно начинаю я. Это не первая история, которую я сочиняю для Телара, но отчего-то сегодня в голове совсем пусто. — Жила-была маленькая девочка…

— Принцесса?

Я сдерживаю улыбку. Телар уже ростом почти с меня, неглупый и ладный парень, порой он строит из себя важного, но иногда, вот так, в темноте, дома, позволяет себе побыть ребёнком.

— Она не была принцессой, но росла столь очаровательной и прекрасной, что с самого детства родители всех юношей в округе видели в ней невесту для своих сыновей. Однако девочку ещё в раннем детстве просватал для себя князь демонов из серебряного царства.

— Демон?

— Демон… Чёрный как ночь и меняющий свое обличие, могучий, наводящий на всех ужас демон, который мог убивать армии одним своим дыханием и даже возвращать из-за грани недавно улетевшие туда души.

— А зачем ему была нужна земная девчонка?.

Да уж. А действительно, зачем?

— Демон жил в Серебряном царстве, обители всех тёмных созданий, но случилось так, что он вынужден был покинуть свою родину, и жить среди людей. Он заставил девочку поддерживать свои силы в этом мире ее… силой и… — я осеклась и посмотрела в завороженное лицо Телара. Вер бы такое и слушать не стал, ну разве что про битвы и про сражения, а этот…

— Однажды девочка ушла купаться на речку, там её подхватило холодное подводное течение, и она чуть не утонула. Но один заезжий прекрасный рыцарь спас её от смерти, вытащив из воды. И девочка, а потом уже взрослая девушка всё ждала, когда он вернётся и спасёт её от тёмного князя.

— Ну и зря, — неожиданно заявил Север со своей лавки.

Я запнулась. Надо же, вот вам и "слушать не станет".

— Почему зря?!

— Так то какой-то обычный рыцарь, а то князь, — по-деловому рассудил самый младший брат. — Во-первых, демон сильнее, и вряд ли рыцарь с ним справится. Во-вторых, он многое умеет. В-третьих, с ним куда интереснее. Ну, правда же, он и обличие менять может, и летать, наверное. Умел демон летать?

— Умел, но… — я совершенно растерялась. — Но он же демон, страшная тварь, и…

— А помнишь, ты как-то рассказывала историю о чудовище, которое превратилось в человека, когда принцесса его полюбила?

— Это было заколдованное чудовище, то есть, оно с самого начала было человеком, и вообще, уже поздно и пора спать! — разозлилась я. К сожалению, не всем чудовищам суждено стать людьми, и не все сказки идут по одному плану.

И не у всех сказок счастливый конец.

* * *

Прошло уже две седьмицы, а нового деревенского служителя так и не прислали. Жизнь шла своим чередом, если не считать слишком навязчивого общества Теда Гойба. Он подстерегал меня повсюду, куда бы я ни шла — в деревенскую лавку, на базар, на реку… махал рукой через забор у нашего дома. Расспрашивал о погоде, о настроении, о домашних делах, о здоровье, раздражая все больше и больше, с каждым сказанным словом. Уверенность в том, что все в его речах, от первого до последнего звука — абсолютная ложь, нашептанная, внушенная его и моими родителями, только крепла во мне день ото дня. Чем больше отец и мать объясняли, насколько замечателен, уместен и своевременен брак с юным ласом Гойбом, чем шире улыбался сам Теддер, чем приветливее кивала его родня, тем больше мне хотелось сбежать.

Но бежать было некуда.

Вот и сегодня, увидев издалека его кудрявую темную макушку, я свернула с кратчайшего пути до лавки и пошла в обход, вдоль темных и голых полей, которые на исходе светеня засеют розовым сладким картофелем. По дороге я прошла и мимо сиротливого, опустевшего домика служителя Томаса. Почему-то представилось, как туда въедет еще один шумный, назойливый и бесцеремонный тип, озабоченный демонами и тьмой, хотя, может быть, нам повезет, и домик так и останется пустовать, мы и без служителя не пропадем, и…

Я замерла, вглядываясь вперед. Еще вчера плотно закрытое и глухо зашторенное окно в домике было распахнуто настежь. На ветру колыхались новые светлые занавески.

* * *

Отчего-то мне становится тревожно, и эта тревога все нарастает по мере того, как я смотрю на открытое окно. Надо бы просто подойти, постучать в ворота, познакомиться с вновь прибывшим служителем — так бы сделала мама, так бы сделала Саня, да и все нормальные люди.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я отворачиваюсь и иду дальше, стараясь даже краем глаза не зацеплять ветхий забор или кособокую крышу. Прежний служитель Томас сам за ремонт уже много лет как не брался, но деревенские охотно и в разнобой ему помогали, в результате чего домик оказался весь в заплатках. Старые и новые доски в заборе чередовались, словно нарочно, черепица на крыше тоже отличалась пестротой — отпавшие плиточки заменяли новыми, не особо заботясь о цвете и даже размере… Дался мне этот дом и новый служитель!

В лавке было почти безлюдно. Полная и неизменно мрачная лавочница хмуро оглядела меня с головы до пят.

— Светлого неба, ласса Лия.

— Ну, светлого, — хмыкнула женщина, колыхнув полными плечами, укрытыми теплой вязаной шалью. — Невестушка…

… Даже один на один с тварью я не чувствовала себя настолько беспомощной и загнанной в угол.

Купив новые иголки взамен заржавевших старых и нитки для шитья, я направилась было к выходу. Хотелось спрятать лицо, закрыть глаза, никого не видеть, не слышать шепотков за спиной — хотя, может, и не было никаких шепотков, просто мне казалось, что каждый встречный и поперечный обсуждает, как наконец-то просватали болезную Вестаю.

— Тая! — окликнул меня знакомый голос, я обернулась на звук.

В локтях пяти от меня стояла женщина, тоже полная, округлая, но в отличие от лавочницы вся какая-то тёплая, уютная, согревающая, словно свежеиспеченный хлеб. Я окончила школу только в этом году, но, погруженная в свои мысли, не сразу узнала лассу — учительницу Слова и по совместительству школьную управляющую. А ведь словесные упражнения всегда давались мне неплохо — и чтение, и письмо.

— Говорят, ты замуж выходишь, Таюшка?

Да кто ж им всем разболтал, да и зачем? Впрочем, новости у нас всегда расходятся быстро. Можно подумать, ситуация какая необычная, или я последняя в деревне незамужняя осталась?

— Может быть и так, ласса Лиата, — пробормотала я, пристально глядя на земляную дорожку, где-то кто-то, видимо, обронил плошку с творогом. — Сложно пока загадывать…

Белые творожные комочки лежали сиротливыми облачками.

— Я ведь не просто так спрашиваю, Таюшка. В город переезжать не планируешь, учиться дальше не будешь?

Я удивилась. В город у нас уезжали нечасто. Денег в деревне особо ни у кого не водилось, на что же жить и учиться? Туда-сюда особо не накатаешься.

— Нет, ласса.

— В следующем году, говорят, детишек велят и с десяти годов брать. А у нас, сама знаешь, учителей мало, каждый на счету, занят с утра до ночи. Пойдёшь к нам в школу работать? У тебя голова всегда была светлая, даром, что молчунья такая, а умница, я тебя сразу разглядела. Умная, спокойная, добрая, младших братьев растить помогала, мне такую и надо. Сперва помощницей поработаешь, а потом и сама начнёшь. Другую бы девчонку молоденькую я бы и не взяла никогда, а замужнюю лассу с удовольствием. Опять же, лишний доход в семье никогда не лишний, — она улыбнулась. — Что думаешь?

… Может быть, и правда моя непутевая жизнь может наладиться? В деревне дел всегда по горло, а вот такой работы немного, любая в радость, а детей я люблю, с ними совсем не так, как со взрослыми. С детьми можно быть самой собой, быть честной, и при этом не опускать глаз. Выйду замуж, будет у меня всё как у всех, как надо, как нормально, как принято. Муж, дом, дети, хлопоты… А к Теддеру Гойбу — надо, наверное, заставлять себя называть его "Тед" — я привыкну. Ко всему можно привыкнуть.

… Привыкла же я даже к твари. Можно врать другим, но не себе — почти за две седьмицы лет — привыкла, смирилась. Кровь — невелика цена. И даже если тварь меня и не отпустит… что с того. Конечно, замужней женщине ночью из дома так просто не сбежать, но… Если твари нужна именно моя кровь, пусть поможет. Сделает так, чтобы Тед всегда спал, как убитый, в новолуние, например.

— Я с удовольствием попробовала бы, ласса, — говорит мой язык. — Благодарю вас.

Ласса Лиата довольно кивает, поворачивается, чтобы уйти, а я неожиданно для себя окликаю ее:

— Простите, ласса, а не знаете ли вы, приехал ли уже новый служитель?

Одному небу ведомо, откуда набралась храбрости задать вопрос, одному небу ведомо, зачем так важно услышать ответ на него. Что-то во мне изменилось в последнее время, вот только что и к чему?

— О, да, — внезапно оживляется ласса Лиата. — Действительно, со вчерашнего дня у нас новый служитель. Довольно молодой и, судя по всему, образованный, надеюсь, мне удастся привлечь его в школу, хотя бы раз в седьмицу, детям будет полезно, к тому же — мужчина. А кстати, вы непременно скоро с ним познакомитесь, перед свадьбой молодые обычно приходят попросить благословения неба, есть такой старый обычай.

"А перед казнью?" — хочется мне спросить. Но я все же беру себя в руки и молчу.

* * *

Каждый встречный и поперечный талдычет мне про скорую свадьбу. Теддер Гойб возникает то тут, то там, словно делать ему совершенно нечего. А между тем, у его отца большое стадо, присматривать за которым должен и сын. Да и хозяйство у них внущительное, и огород. Занялся бы делом, можно подумать, мы как-то лучше узнаем друг друга от этих неестественно частых пустых бесед ни о чем. Но я терплю. Отвечаю, киваю. Я умею терпеть. Только это, пожалуй, и умею.

— Вестая! — окликает мать, и я, против воли, вздрагиваю. Давно она не звала меня полным именем, и хотя само по себе это ничего не значит, все нутро наполняется тоскливым предчувствием. И оно, конечно же, не подводит.

— Знаешь, дочка, у нас так принято, чтобы парень и девушка, которые… — тут она спотыкается. Все верно, а что можно сказать? "Нравятся друг другу"? "Собираются вступить в брак"? Первое — откровенная ложь, а второе в нашей семье, по негласной договоренности, не произносят вслух, словно грязную ругань. Поэтому мать проглатывает половину фразы и просто завершает:

— Ходят испросить благословения у Светлого неба. А у нас как раз и служитель новый приехал, после ласа Томаса трудно, конечно, кого-то другого увидеть, я всю жизнь к нему ходила, то с хлебом, то за советом. Служитель Томас человек хороший, душевный, будем надеяться, и новый не хуже будет.

Может ли быть один человек лучше или хуже другого? Не знаю. Хороший или плохой человек Тед Гойб? Тоже не знаю. Он улыбается мне, болтает почти непринужденно, у него приятное лицо и любезные родители. Каким он будет мужем, какой будет жизнь с ним? Ложится в одну постель, видеть его лицо утро за утром, видеть его черты в детях, стареть рядом, делится горестями и радостями… Что мне делать, если от этих мыслей все внутри стекленеет, замерзает?

Мать говорит, что ходила к служителю Томасу за советами. Может, новый служитель посоветует чего-нибудь и мне?

* * *

— Шей.

Я уже привыкла даже к тому, чтобы звать тварь по имени, сложно было только начать, а теперь словно бы так и должно быть. Я заметила, что подобное обращение твари нравилось.

Она — нет, все же он — сидит на краю старого колодца, небрежно и даже грациозно. Высокий, тонкий, словно нарисованный беличьей кистью по холсту, совершенно неуместный на фоне деревянных разномастных домов. Чёрные длинные волосы откинуты назад, глаза полуприкрыты. Этот его облик мне неприятен. Нет, не так. Этот облик дезориентирует меня. Он слишком, неподдельно человечен. Он красив. По какому-то детскому убеждению тьма должна быть безобразна.

— Вот и ты, светлячок.

Сегодня глаза твари светятся зелёным, молодым кислым крыжовником.

— Я не смогу прийти в следующее новолуние.

Ночь очень тёмная, топкая, небо все в тучах, тяжёлое и низкое, звёзд почти не видно. Но светлое лицо Ш… твари словно бы сияет изнутри. Я вижу его гораздо отчетливей, чем хотелось бы.

— Почему? Договор нельзя нарушить, светлячок.

Даже его голос раз от раза утрачивает привычное свистящее шелестение, становится низким, чистым, как колокольный звон.

— У нас будет праздник в деревне. Снеговица. Он идёт всю ночь. Раньше я считалась ребёнком, и меня на него не брали. Теперь я взрослая… взрослый человек и должна буду присутствовать вместе со всеми. Вся деревня соберется, я всю ночь буду на виду.

— Я смогу найти тебя, где бы и с кем ты ни была.

— А если кто-то увидит?

Говорю, и вдруг меня пронзает ужас. Кто-то может увидеть, узнать, и тогда… Кто-то мог увидеть уже сегодня, сообщить служителям, и уже завтра с утра за мной придут, и…

— Что случилось? — тьма сразу же считывает напряжение моего лица и тела. Когда-то она, задавая вопрос, оборачивалась вокруг меня черным вихрем, словно живой змееподобный смерч. В этом человеческом облике она… он обхватил мое лицо руками и слегка развернул к себе. Даже на ощупь не отличишь от человека. Кожа гладкая, мягкая… теплая. Только дыхания его я не ощущаю.

— За… связь, — я не сразу подобрала слово, — с такими, как ты, у нас убивают, Шей. Я видела, как казнили молодую девушку, её сожгли заживо. Это было ужасно, мерзко, жутко, и мне… страшно.

Ирония в том, что никому, кроме него, я не могу рассказать о своих чувствах. Только слова не подбираются. Они словно бы обессиленные, вялые, лысые, слабые. Никак не отражающие чувств слова.

— Никто не тронет тебя, светлячок. Никогда.

— Кто меня защитит, — горько говорю я. — Родители мои ничего сделать не смогут, у них нет денег, нет важных высокопоставленных родичей или знакомых, братья ещё дети. Кому есть дело до того, что я была всего лишь маленькой глупой девчонкой, по детской дурости заключившей договор с тварью из Серебряного царства?

Глава 9

— Я никогда не дам тебя в обиду, милая.

— Но ведь ты обретаешь силу только по ночам? Только, если нет луны? — наверное, я сошла с ума, раз вот так запросто разговариваю с тварью. Задаю вопросы. Делюсь своими мыслями. А тварь отвечает мне. Как будто это в порядке вещей — беседовать, как я могу беседовать с родителями, хотя нет, не с ними — как я могу говорить с братьями или сестрой. На равных.

— Не только ночью, — голос твари словно исходит не из его рта, а раздается внутри меня. — Свет дневного и ночного светил мне неприятен, но если будет очень нужно, я приду к тебе. Если захочешь, позови меня, и я приду.

— Ты можешь столь… многое, управлять людьми, животными, даже погодой, даже возвращать жизнь, — слова опять даются с трудом, такое странное чувство, словно внутри живота что-то завязывается в крепкий узел. — Столь сильное могущественное существо. Зачем тебе я?

— У любой силы есть оборотная сторона, — в голос снова возвращается животный шелест, шуршание, будто по земле волокут тяжелый мешок. — Любое могущество на поверку оказывается слабостью. Не всё так просто, человечек Вестая Антария… Не всё так просто.

Голос твари всегда вводит меня в подобие сна наяву, лишает воли и власти над собственным телом. Я смотрю на неподвижное лицо с правильными чертами, чётко выписанное самыми чистыми красками, почти зачарованно — если не вслушиваться в этот змеиный хрип, если не знать… можно поверить, что рядом со мной прекраснейший из смертных, не иначе, как наследник королевского рода. Только эта иллюзия держится недолго. Зеленые радужки глаз темнеют, расплываются в голубоватых белках чернильными кляксами. Тварь наклоняется ко мне и проводит мягкими губами по шее — неуместно-чувственный жест, отчего вдруг кровь приливает к щекам. Кровь. Ей — ему — нужна только моя кровь.

Это не больно, но так же страшно, как и тогда, в первый раз, в далеком детстве. Животный инстинктивный страх заставляет меня отшатнутся, пусть на сотую часть локтя, но тварь улавливает это движение и обхватывает меня руками, пальцы скользят по предплечьям. Со стороны… со стороны, вероятно, могло бы показаться, что он — оно — ласкает меня. А он и ласкает — поглаживает, прикасается, сжимает, словно заглаживая причиненную боль. Этого не должно было быть. И пусть прикосновения твари нельзя счесть поцелуем или объятиями в человеческом смысле, но все же мне отчего-то безумно стыдно, словно я уже отдала ей то, что должно было принадлежать только любимому, только мужу. Первый румянец на щеках, первую пролитую кровь, первое жгучее тянущее внизу живота неясное потаенное желание.

* * *

— Почему ты меня боишься? — тьма — уже в своем истинном облике — сворачивается у меня на коленях пушистым клубом, чисто кошка. Я сижу почти на земле, на деревянной доске, бесстыдно вытянув вперед ноги, опустошенная, потерянная, уставшая.

— Ты… — говорю, почти не задумываясь, глухо, равнодушно. — Ты совсем другой. Чужой. Пьешь кровь. Маг.

— Разве комары не пьют кровь? — этот всхрип может сойти за смешок. — Разве люди не владеют магией?

— Кто-то владеет. Я нет. Моя семья нет.

— Но ты тоже… Можешь.

Тихо смеюсь.

— Всё не так просто, Шей. Чтобы овладеть магией, должна быть искра. Просто с искрой тоже нельзя магичить, надо ехать в город, получать специальный патент у верховного… — спотыкаюсь. Хочу сказать "служителя", но отчего-то произношу то самое слово, странное и пугающее, которое произносил старый Томас. — У верховного инквизитора. Потом нужно учиться долго.

— Ты хотела бы иметь в себе магию? — успокаивающе, усыпляюще шелестит голос твари. — Хотела бы?

— Наверное, — неожиданно для себя говорю я. — Но у меня искры-то нет.

— Зато у тебя есть я, светлячок.

Тьма мигом раздается, словно разбухает грозовая туча, охватывает со спины, сжимает ладони, и меня тут же передергивает от отвращения — линии на них наливаются чернотой, свиваются кольцами, как тогда, во сне…как тогда в городе, перед обмороком. Только сейчас это реально, словно черви ползут под кожей, переплетаются с жилами, скользят. Я вскакиваю, вырываюсь и трясу руками, стремясь стряхнуть их — и тьма разбрызгивается вокруг. Не тьма твари. Моя собственная тьма. Идущая из меня.

— Зачем мне это? — мой голос страшный хриплый и низкий. — Убери это из меня! Убери!

— Теперь это твоё, — шелестит тьма, пьющая мою кровь, обнимающая так сладко, так крепко. — Это было желание, теперь тьма станет твоей. Будь осторожна с собственной силой, светлячок.

* * *

Мать расчесывает мне волосы, медленно, неторопливо, уже горсти две, не меньше. Проводит деревянным гребнем по голове, словно я маленький ребенок. Эти немудреные действия вызывают во мне противоречивые, выбивающие из колеи чувства — и неловкость, и горечь, странный умиротворяющий покой. Давненько мы так не сидели… вдвоем, в тишине пустого дома. Телар в школе, Севера забрал с собой отец.

Мать никогда не баловала излишним вниманием тихую младшую дочку — всегда на первом плане была непоседливая проказливая Саня, потом родились младшие братья… сейчас эта простая ласка заставляла сердце сжиматься от застоявшейся непривычной нежности и печали. Сможем ли мы когда-нибудь еще побыть вот так, вместе? Замужняя женщина покидает родной дом, уходит в дом мужа. На свадебном обряде перед входом в новое обиталище ее накрывают с головой плотным покрывалом, чтобы она забыла обратную дорогу. Укутанную плотной белой тканью Саню муж перенёс через порог на руках…

Волосок к волоску заплетает мать две тугие толстые косы цвета жжёного сахара, чернит ресницы — по-простому, сажей. Хочет и губы подкрасить красным ягодный соком, но я отрицательно мотаю головой, и мать не настаивает. Саня иногда покупала настоящую косметику в городе, а мать и сама не пользовалась, и мне не брала. Да я и не просила.

Платье цвета топлёного молока вышито однотонными нитками того же оттенка. Я не вижу собственное лицо, но, судя по тому, насколько холодные ладони и ступни, кожа у меня совсем бледная.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Обряд получения благословения у неба кажется бессмысленным и глупым. К брачному ритуалу он отношения не имеет и формальных обязательств на нас с Теддером не налагает, просто дань старой традиции. Может быть, когда-то небо было более отзывчивым к бедам и заботам своих бескрылых детей? Не сомневаюсь, что оно слышит и видит все происходящее, только почему-то никогда не отвечает на человеческие мольбы. Один незначительный дождь загасил бы тот самый костёр на площади, но — нет…

Благословит ли небо наш союз с Теддером или проклянет — мы ничего не узнаем об этом.

К моему облегчению, жениха у ворот нашего дома нет, мы с матерью идём к домику служителя вдвоём, молча. Теддер ходит, заложив руки за спину, перед воротами служительского жилища. Я настолько не хочу его видеть, что начинаю пристально разглядывать все вокруг. Перед покосившимся забором убраны ещё несколько дней назад беззаботно валявшиеся кучи сухой травы и листвы, а сам забор радует глаз свежей синей краской. Похоже, новый служитель даром времени не терял, активно обустраивается на новом месте.

Теддер широко и с каким-то облегчением улыбается мне, словно боялся, что невеста и вовсе не придёт.

— Светлое утро, Веста! — никто и никогда не звал меня так, но поправлять Гойба я не спешила. Какая разница, так или иначе, имя ничего не изменит.

Мы подошли к воротам, ещё одно обновление — всегда распахнутые при старом Томасе, ворота были закрыты на задержку, а справа от входа висел внушительный на вид металлический колокол, длиной в пару моих ладоней. Мы с Теддером несколько мгновений смотрим на наше отражение, объединенное на блестящей металлической поверхности, — единственное, что действительно объединяет нас. Рука жениха потянулась и качнула тяжелую безделицу, раздался гулкий утробный звук, дверь домика приоткрылась, а я ощутила, как сердце ударилось о диафрагму и отскочило к горлу, дыхание перехватило. Еще до того, как на пороге показался новый деревенский служитель, я уже знала, уже чувствовала, что в традиционном одеянии — плотном синем плаще до пят, со сдержанной улыбкой и бесконечным терпением в серых глазах к нам выйдет лас Вилор, мой случайный спаситель, творец бережно хранимой глиняной чаши, последователь инквизитора, отправляющего на костер женщин, подозреваемых в связи с тьмой.

Моя первая и единственная любовь.

…Вспомнил ли лас Вилор потерявшую сознание девушку, которой не так уж давно подарил орехового цвета чашку, осталось неизвестным. В его спокойном и бесстрастном лице не шевельнулось ничего, ни единого мускула. Он учтиво кивнул нам — всем вместе и никому в отдельности, сделал приглашающий жест рукой и провел в дом. Я не чувствовала под собой ног и не помнила, как прошла двор, абсолютно пустой и чистый — помнится, при служителе Томасе там в изобилии были раскиданы деревянные поленца, какой-то садовый инвентарь, прочая разнородная ерунда. Нутро дома также преобразилось — он выглядел нежилым, а воздух, всегда спертый и словно бы старый, помолодел, посвежел, изрядно поднабравшись колкой искристой прохлады. Пусто и чисто, вдоль стен стоят деревянные скамьи, и мать чуть ли не силой усаживает меня. Она о чем-то говорит с Вилором, тихо, улыбаясь чуть заискивающе и слишком уж ласково, а тот молча слушает, и его лицо ничем не дает понять отношения к происходящему. Теддер жмется в углу и на меня не смотрит.

Словно во сне, я встаю, повинуясь жесту Вилора, и снова выхожу во двор, подставляя лицо небу — небо хмурится серыми тучами, оттенка вилоровых глаз. Он стоит перед нами, непоколебимый, как скала, а вокруг бушует ветер и хаос моих разодранных чувств. Вилор что-то говорит, но я будто не слышу, глядя только, как шевелятся губы мужчины — правильной формы, узкие, крепкие на вид. Вилор и Теддер… Я не хочу их сравнивать, но как не сравнить, если они вот так стоят передо мной? Оба примерно одного роста, высокие, Теддер даже чуть выше. Рядом с Вилором он кажется долговязым нескладным подростком, неловким и тощим. Вилор старше, шире в плечах, сильнее и словно бы тверже. Лицо Теддера для меня, словно набросок карандашом — так, слишком детальное изображение второстепенного героя, тут прыщик, тут волосок, тут бегающий взгляд и неуместная ухмылка. А в лицо Вилора я просто могу смотреть бесконечно, как в небо.

Детали и подробности обряда запоминаются мне с трудом — слова, которые механически повторяю, не понимая их смысла, пролитая на ладони ледяная вода из глиняного кувшина, внезапно попавший в глаза солнечный луч. Наконец, Вилор берет меня за руку, чтобы вложить в руку Теддера, на какой-то миг я сдавливаю его крепкую ладонь своими пальцами, и наши взгляды встречаются. Только серые глаза служителя столь же безответны, как и небо, которому он служит.

Глава 10

Отношение ко мне поменялось у всей деревни. После двенадцатилетнего молчания отвечать на приветственные кивки, пожелания, тёплые, а по сути ничего не значащие фразы оказалось трудным, я неловко улыбалась, кивала, мечтая испариться на месте. Все же отношение людей к человеку отнюдь не основано в первую очередь на его поступках, главное — кто он есть или кем кажется.

Но сегодня, столкнувшись у колодца с двумя без умолку болтавшими девицами, я изменила первоначальному плану тихо ускользнуть. Потому что бойкая рыжеволосая Альта и невысокая пухленькая Лекана говорили о Вилоре.

За последнюю седьмицу я видела его не менее семи раз, но ни разу не удостоилась от него ни единого личного слова, кроме традиционного приветствия. После нашего разговора по душам в городе, ощущать его отстраненность и холодность было так…больно.

Вилор развил активную деятельность в деревне. Познакомился со всеми жителями, учтиво, безукоризненно вежливо, чётко выдерживая дистанцию и не опускаясь до панибратства, разузнал о нуждах и проблемах, пригласил к себе — в первый, третий и пятый день седьмицы для бесед один на один, в шестой день для собрания всех жителей, кто может, вместе. Поприсутствовал на похоронах, достойно проводив в вечный небесный путь отжившего свое ласа Плитерса. Оказался мастером на все руки и, помимо спорого ремонта доставшейся развалюхи, поставил на ближайшем пустыре квадратную деревянную коробку, стороной локтей в пять, наполнил ее чистым речным песком, набросал деревянных гладко ошкуренных маленьких лопаток и глиняных плошек, так что теперь там с утра до вечера возилась разновозрастная деревенская малышня. Помимо прочих дел, новый служитель посетил школу — и остался весьма доволен, об этом с энтузиазмом поведал совершенно очарованный им Телар. Навестил деревенского целителя — и остался весьма недоволен, об этом поведала столкнувшаяся с Вилором Саня.

— Да и чему быть довольным, если ласу Гренору самому уже никакой целитель не поможет. Какие там лечебные травы, какая целительская магия, он слепой на один глаз и глухой на оба уха, да и к огненной воде без меры склонен. А про знахарку Таму говорить я ему не стала, что она нас всех тут лечит, а то мало ли… у неё же патента нет, а лас Вилор какой-никакой, а все же служебное лицо, мало ли… — Саня ловко пеленала притихшую Таниту. Белокурая племянница смотрела на меня неожиданно сосредоточенно, светлыми саниными глазами.

— Ну, какое совпадение, Таська, что мы с ним тогда в городе встретились! — радовалась сестра. — Правда, тогда на нем облачения целителя не было, да я сразу поняла… Как же нам повезло, такой хороший человек!

— Хороший, — согласно шепнула я, отчего-то потеряв голос. У нас говорят: раз — случай, два — игра случая, а три — судьба. Судьба ли столкивала нас или заигравшийся случай, но ничего поделать с собой я уже не могла.

Альта и Лекана, ещё в теплень этого года совершенно не замечавшие моего существования, приветливо машут благословленной небом невесте Теддера Гойба.

— Доброго неба, гхм, Вестая!

Они вдвоём создают столько шума, словно стая крикливых чернокрылых вороков, что-то рассказывая, о чем-то расспрашивая и в то же время не давая мне вставить и слова. До того момента, пока Лекана не произносит:

— Ох, ты же ходила к служителю Виталиту, Вестая! Была у него дома, да?

— За благословлением?! Была же, была?! — Альта даже подпрыгивает от возбуждения.

— Была, — неловко говорю я, — И в доме была тоже.

— И как там? Как?! Что?!

— Пусто, — я действительно не могу подобрать слова, хороша будущая учительница! — Пусто, чисто…лас тогда только приехал.

— О-ох, — нараспев произносит Альта. — Как бы и мне придумать повод заглянуть в гости!

Девушки дружно хихикают.

— Зачем?

— Ну, он такой хорошенький! Ладный, сильный, — голос у Альты мурлыкающий, чуть картавый, как у кошки на исходе светеня. — Наш лас Вилор. Знать бы, свободен ли… Не попытать ли мне счастья?

— Пытай, пытай, — хмыкает подошедшая со спины Лестара, замужняя, какая-то взрослая и солидная на вид, но по возрасту едва ли на тройку десятков седьмиц старше нас троих. — Да только дело это абсолютно зряшное.

— Почему? — Лекана поджимает пухлые губы, обиженно, как маленький капризный ребенок. Альта настороженно вытягивает шею, и я тоже, к стыду своему, замираю на месте.

— Да потому, что он служитель, а еще и, говорят, не простой, в Академии учился и с самим верховным чуть ли не дружбу водит, — снисходительно поясняет Лестара. — Им запрещено семью заводить. Порядки у них такие.

— Пра-авда? — почти хором огорченно тянут мои собеседницы, от их наивного непрекрытого разочарования мне почти смешно. — Да как же та-ак?!

— А вот так, — Лестара завертела тугой деревянной колодезной ручкой. — Думаете, просто так наш лас Томас никого себе не завел? Нельзя им, указ вроде даже есть такой, мол, семья от службы отвлекает и от призвания. И не только семью заводить нельзя, но и просто, — девушка понижает голос. — Какие-то отношения с женщинами иметь или даже побуждения к таковым — всё запрещено. Так что даже и не мечтайте.

"Такие не женятся" — вспомнились мне слова сестры.

Глава 11

Однажды Шей спросил меня, чем я занимаюсь, как проходит мой день. Мне стало почти смешно — какая ему разница, да и как же почти обещанное всемогущество? Не предполагает ли оно и всеведения?

— Могу узнать и сам, — подтвердила сытая, тяжело осевшая на коленях тьма. — Но хочу, чтобы ты рассказала.

Зачем? Впрочем, какая мне разница. И хотя договор не предполагал бестолковой болтовни "по душам" — забавное выражение с учётом того, что души у кого-то и вовсе нет, иногда я могла поддержать разговор. Хотя бы потому, что больше говорить было не с кем. Я рассказываю твари о том, что обычно встаю на рассвете. Если мать ещё не занималась завтраком, готовлю еду для всей семьи, проверяю, чтобы братья поели, а Телар ушёл вовремя в школу. Дальше дел все больше и больше, кормлю и навожу порядок у скотины и птиц (в нашем хозяйстве две коровы и козы, а так же индюшки и куры), готовлю обед, в тёплые урожайные месяцы занимаюсь огородом, мою дом, шью и чиню одежду, хожу стирать на реку, помогаю Телару с уроками, играю с Севером, если отец не берет его с собой, ношу воду из колодца… Отец нас с Саней и на рыбалку брал, и на охоту. Правда, я редко ходила, не могу я на это смотреть, слабая.

— Ты работаешь, как слуга или рабыня, — тьма скалится алыми всполохами, злится. — Почему так?

— У нас нет рабов, а слуги есть только у самых богатых горожан, — я пожимаю плечами. — Все так работают, все так живут — моя мать и отец, сестра, соседи. Это наша жизнь. Есть люди, которые не содержат сами огород и скотину: учителя, целитель и знахарка, служители неба. Мы приносим им еду и все необходимое в благодарность за службу. Так принято.

— Тяжело тебе, светлячок? — спрашивает тьма, тихо, словно ветер шуршит в ушах. — Почему ты никогда не попросишь помощи? Я могу помочь, только ты попроси.

— Это тяжело, но не трудно.

— Как так?

— Мои обязанности — это моя жизнь, мои дела, дела моей семьи, — я задумываюсь и замолкаю на полуслове. Еще в раннем детстве я поклялась ничего не просить для себя. Хотела бы я жить иначе? Да, быть свободной от договора с тьмой, быть свободной от участи стать женой Теддера Гойба. А работа… какая в ней печаль? Устают ноги от ходьбы, устают и мёрзнут руки от теста, речной воды, возни в земле и прочего, но это привычная, естественная, угодная небу усталость.

Сможет ли тьма понять меня? Да и зачем мне нужно это ее понимание?

— Если отказываешься принять мою помощь, попробуй помочь себе сама, — тварь словно просит меня. — Ты же знаешь, что моя сила живёт и в тебе теперь. И только ты ей хозяйка.

* * *

Снова, как и несколько седьмиц назад, мать вручает мне мешок с хлебом и отправляет в дом служителя.

— Вот ещё мешок с грязным, прополощи на реке, там от служителя сто локтей идти, всего ничего.

Я безумно хочу отказаться — не от стирки, от похода к служителю — но у нас, у меня так не принято. И я беру все и иду, как на казнь.

У ворот пару раз вдыхаю и выдыхаю, провожу пальцем по холодному металлическому боку колокола. Может, мне повезет, и Вилора нет на месте? Он же постоянно где-то ходит и что-то делает, неугомонный… впрочем, лучше побыстрее отдать и пойти. Или оставить пакет на воротах? Нет, нехорошо. Я трясу тяжёлый колокол, прислушиваюсь к непривычному звуку, заглядываю в щель между досок — никого. Разворачиваюсь, чтобы уйти, сбежать — и чуть ли не утыкаюсь лицом в грудь ласа Вилора. Он подошёл так близко, слишком близко.

* * *

— Благодарю за хлеб, ласса Вестая. Позвольте, я провожу вас, негоже юной девушке таскать такую тяжесть, — Вилор кивает на мешок с бельём.

— Ничего страшного, лас, — я надеюсь, что голос мой не дрожит и звучит так же сдержанно и отстранённо. — Мне недалеко, до речки.

— Я провожу, — никаких возражений он не приемлет, забирает мешок из рук, чуть коснувшись своими горячими пальцами моих замерзших. — Вы торопитесь?

— Н-нет, — ну вот, не хватало только начать заикаться.

— Я знаю короткий путь до реки, а не могли бы вы показать мне дорогу через лес? Люблю, знаете ли, ходить лесом. Надеюсь, эта просьба вас не смутит?

Вилор наконец-то смотрит мне в глаза, и я замираю.

— Я сохранила Вашу чашку, лас, — зачем, зачем, как глупо.

— Рад, что она не разбилась в дороге.

* * *

В лесу тихо и голо, деревья в хладень и морозь сбрасывают листья, а в светень отращивают вновь.

— Так значит, вы служитель неба, лас? В городе вы ходили без обычного облачения…

— Я не так давно избрал этот путь, — Вилор неизменно спокоен. — В ту нашу встречу облачение ещё не было мне положено.

— Отчего же вы не остались в городе? — грубо, бесцеремонно спрашивать об этом, проклятое любопытство.

— Мог остаться, но я сам попросил. Здесь как раз освободилось место…

Обдумываю его слова. Сзади послышался легкий шорох, я обернулась на звук и увидела лисицу. Зверей в наших лесах немало, охотятся деревенские умеренно, берегут лес.

Сначала мне показалось, что животное очень старое, рыжая шубка была блёклой, словно бы выцветшей до серости, местами плешивой, местами свалявшейся грязноватыми сосульками. Лиса как будто совсем не боялась нас, шла медленно, неуверенно, как по болоту, чуть потряхивая опущенной головой.

Вилор замолчал, уставился на зверя пристально, настороженно, потом громко, звонко хлопнул в ладоши.

Лиса не отпрыгнула, не дернулась, только подняла на нас мутные, бессмысленные глаза. С полуоткрытой морды свисала тонкая нить слюны.

— Жаль, ружья нет.

— Зачем ружье? Какой прок от убийства старой лисы?

— Она не старая, а больная. Пойдёт по лесу, других заразит. Таких отстреливать нужно и сжигать или закапывать.

Отчего-то мне подумалось, что он сейчас говорит совсем не о лисах.

Мы обошли лису по дуге. Я ускорила шаг, обогнала своего спутника.

Служитель неба и девушка, жизнь которой связала с собою тьма, вышли к реке в том самом месте, куда восемь лет назад приходила десятилетняя отчаявшаяся девочка Тая. Изменилось ли что-то к лучшему для неё с тех пор?

Я дошла почти до речной кромки, почувствовала приближение Вилора, но не повернула головы.

— Мокрый котенок вырос в прекрасную девушку, — тихо сказал Вилор. — Самую прекрасную из всех, кого когда-либо видело светлое небо. Жаль, что она уже…

— Когда ты вспомнил? — спросила я. От реки тянуло холодом, но и синий плащ Вилора обдавал им не меньше.

— Сразу, как увидел тебя в толпе во время той казни на площади.

— И ничего не сказал?

— Я не думаю, что твоей сестре нужно было знать, что тогда произошло. Да и… я готовился стать служителем, а ты была в таком ужасе от произошедшего…

— Я и сейчас в ужасе.

— Ты многого не понимаешь, Тая. Демоны дают людям силу и чернят душу. Нет ничего опаснее силы в злых руках. Эти люди выбрали путь тьмы, они совершали злые поступки, а могли сотворить еще больше!

Он говорит со мной, как с ребенком, глупой девчонкой, кинувшейся в речку. Слишком пафосно, напыщенно, словно с подмостков. Не знаю, какую силу давала казненным людям тьма, а лично мне она всегда давала выбор. Почти всегда.

Я закатываю рукава и отхожу на деревянный помост, чуть правее. Вилор смотрит на меня пару мгновений, потом так же подтягивает рукава синего плаща, выбирает рубашку из общей кучи и начинает стирать рядом. Никогда прежде не видела мужчину за этим занятием и невольно не могу сдержать улыбку. Краем глаза я вижу, что Вилор тоже улыбается мне. Внезапно ледяная вода начинает теплеть. Мгновение, другое, третье — она действительно почти теплая.

— Вода потеплела. Какое-то подводное течение? — удивленно спрашивает Вилор.

"Ты хозяйка своей силы", — говорил мне Шей. Что ж, кто-то может пускать эту силу во зло. Что касается меня, я не хочу, чтобы мой служитель сейчас замерз.

Глава 12

Я потеряла счет времени, пока мы с Вилором не перестирали на пару всю выданную матерью одежду, изрядно замочив собственную, смеясь и перебрасываясь какими-то незначащими фразами. Мне было так непривычно, так отчаянно хорошо рядом с ним, как никогда и ни с кем прежде, словно я наконец-то пришла туда, куда внутренне стремилась, рвалась все эти годы. Но одежда для стирки закончилась — слишком быстро — и Вилор легко и без вопросов подхватил отяжелевший узел.

— Послушай… — я решилась. — Я понимаю, что как служитель, ты должен поддерживать вашего главного…

— Его зовут Герих, Тая. Герих Иститор.

— Да, мне называли это имя. Но неужели всё братство неба не нашло способа… помочь людям, попавшим под влияние тьмы? Почему вы, или маги, они ведь тоже подчиняются вашему… ласу Иститору, не могут уничтожать демонов, оставив в живых человека?

Мне кажется, это так просто, так очевидно.

— Ну, я сам-то лично демонов не видел, — Вилор остановился, улыбнулся, но улыбка тут же пропала. — Но, знаешь, мне говорили, что они не могут существовать в нашем мире сами по себе. И сами по себе вредить не могут тоже. Демон находит человека, может быть, даже неплохого, но слабого, чаще всего среди женщин, обещает ей то, чего она хочет и начинает действовать ее руками. Завидует ласса смешливой соседке — насылает порчу на соседку, и та заболевает. Злится на грубую лавочницу — и у той портится весь товар. Опостылел муж и хочется избавиться от него — женщина убивает мужа.

Я смотрела на Вилора во все глаза. Он действительно верит в то, что говорит. Какая чушь. Они ошибаются. Они все заблуждаются!

— Зачем это нужно… тварям?

— Творить зло в их природе, но дело не только в этом. Так они питаются, так они становятся сильнее и больше, так твари могут существовать в нашем мире, постепенно проникая в человека и неразделимо сливаясь с ним. Неразделимо, Тая. К величайшему сожалению всего братства служителей.

— Откуда вам это известно? — я чуть повысила голос.

— Лас Герих знает о демонах всё. У него большой опыт в общении с людьми, которых поработила тьма, а таких людей не так мало.

Внезапно взгляд его чистых серых глаз смягчился.

— Не переживай, Тая. Уверен, тебе и твоей семье ничего не грозит. Я здесь совсем не долго, но, насколько могу судить, люди тут спокойные и мирные, не думаю, что в ком-то из твоих знакомых может поселиться демоническая тварь. Нечего бояться.

— Лас Иститор так уверен в своей правоте, и эта уверенность дает ему силы и право становиться палачом? И король одобряет это?

— Король понимает необходимость сопротивления тьме, Тая. Что касается ласа Иститора, я давно его знаю, очень давно, и могу безо всяких сомнений назвать его одним из самых решительных, умнейших и образованнейших людей нашего времени. Не волнуйся.

Мгновение, другое — он смотрит на меня так, словно вот-вот сделает шаг вперед, и я вижу, как на мгновение дрогнуло, исказилось его красивое спокойное лицо, но — нет. Вилор поворачивается, перехватывает узел с мокрой одеждой и идет вперед, короткой дорогой к дому.

* * *

Как-то так незаметно, всего за пару седьмиц Вилор Виталит, служитель неба, стал неотъемлемой частью моей жизни. На людях он мастерски демонстрировал отстраненно-вежливое участие, но наедине… наедине мы проводили не так уж и много времени — когда-то небо отсыпало нам горсть, когда-то две или три, что уже было удачей, но я видела, как менялся рядом со мной этот человек, становясь улыбчивым, близким и очень теплым. Я старалась больше не заводить разговоров о тьме и казнях, потому что ярость, ужас, негодование — сильные, тёмные по природе чувства, смешанные с какой-то едкой личной обидой, буквально разрывали мне горло. Но лас Вилор не был в ответе за то, что творил пусть и уважаемый им, но все же чужой, сторонний человек. Мне не хотелось тратить немногое отпущенное нам время на споры и возможные ссоры. Время убегало, словно песок сквозь растопыренные пальцы, что толку пытаться его удержать, между нами стояли скорая свадьба, черная тень на моей судьбе и его жизненный путь, не предполагавший близости с женщиной. Но иногда — особенно вот как сейчас, когда он стоял под предзакатным солнцем и не смотрел — откровенно любовался мной, мне хотелось поверить в возможность того, что все разрешится иначе. Свадьба не состоится, а в его жизни найдется место и для меня.

— Доброго ночного неба, Вестая, — так официально он обращался ко мне на людях или при возможности их появления. — Уже поздно, я провожу вас?

Я не успела ответить — откуда-то подбежал вихрастый рыжеволосый парнишка — сын соседки Гойбов, Алор Вентор, и запрыгал перед служителем, словно щенок перед палкой:

— Лас Вилор, лас Вилор, вас очень мать к себе позвать просила, у нее к вам срочное дело, а она сама прийти не может, маленьких не с кем оставить, а мне она не разрешает с ними сидеть!

— Срочное дело, Алор? — переспросил Вилор, а я в который раз поразилась, как быстро он успел запомнить всех жителей нашей деревни — довольно обширной. — Что-то случилось?

— Ну, как вам сказать, лас, — рыжие пряди волос мальчишки затряслись, а руки и ноги чуть ли не ходили ходуном от возбуждения. — Ничего такого, но у нас рожает корова.

— И… — только и проговорил будущий приемный отец рыжего или белого теленка дородной коровы семейства Венторов.

— Мать волнуется, отец-то в городе у нас сейчас, на заработки уехал.

— Но почему бы не позвать целителя или знахарку?

— Так лас Гренор наверняка выпивши, — бесхитростно говорит ребенок. — А к лассе Таме мать мне одному не разрешает ходить. Ну, пойдемте, пожалуйста, лас Вилор. Мать у меня страсть как боится одна оставаться, отец говорит, что хоть и привез ее из города уже сколько лет как, а она до сих пор доит корову, дергая ее за хвост!

— Э… ммм… Вестая, сожалею, но мне, видимо, придется пойти к… эммм… лассе корове.

— Ничего страшного, лас, — я изобразила вежливую улыбку. — Доброй вам ночи.

Вилор бросил на меня страдальческий взгляд и побрел за подскакивающим и непрерывно болтающим Алором. А я развернулась и пошла долгой дорогой лесом к себе. Мне хотелось слегка растянуть эту вечернюю встречу, такую короткую и такую… нежную. Еще раз вспомнить взгляд Вилора, его лицо в лучах закатного солнца, и…

Снизу послышался не то что бы писк — кто-то поскуливал в кустах, глухо, редко, и если бы сейчас не было такой, свойственной исключительно морозю тишины — я никогда не услышала бы этот стон боли и беспомощности. Но я услышала, и ребра заныли от нехорошего, гнетущего предчувствия. Покрутилась на месте, сделала пару шагов и наконец в полумраке увидела источник шума.

Деревенский кузнец с удовольствием делал капканы на продажу — на охоту у нас ходили нечасто, но любители были, особенно что касалось пушных зверей — лис, соболей и куниц. Для людей небольшие металлические ловушки не представляли опасности, разве что если совать в них пальцы, а вот любопытные лапки сжимали намертво. Несколько раз, натыкаясь на подобные сюрпризы, я палкой заставляла сработать хитрый механизм, а потом закапывала их в земле. Сейчас же я впервые увидела капкан с попавшей в него несчастной жертвой.

Это была лисица, небольшая, редкого черно-бурого окраса. Металлические, слегка заржавевшие челюсти ловушки, очевидно, раздробили кость на передней лапе. Меня замутило от вида лежавшего на земле и слабо сучившего тремя свободными лапами зверька, блестящей от крови пережатой и перемолотой четвертой, тяжело вздымавшихся боков. Вокруг не было никого, чтобы помочь и я заметалась в поисках палки. Это большая иллюзия, что в лесу, где полно деревьев с ветвями, крепкие палки имеются в изобилии. Мелкие и трухлявые — да, но быстро найти прочную ветку — большая удача. Удача не улыбалась мне в этот вечер.

— Шей, — позвала я, не особо рассчитывая на успех. — Шей, мне нужна твоя помощь! Шей!

Зверек приподнял голову на звук, посмотрел на меня мутно и равнодушно. Сердце кольнуло еще раз — мутный взгляд, слюна, словно кружево опутавшая морду — эта бедолага тоже болела, как и встреченная недавно её товарка. А если бы Вилор пристрелил ту — спасло бы это других?

Темнота постепенно сгущалась, но это была обычная неживая тьма. Почти две седьмицы до полнолуния, он не услышит меня. Ну и толку с тебя, тварь, жрущая кровь строго по расписанию, словно больной желудком! Я обхватила руками капкан, испугавшись на миг, что зверь меня укусит — но животное даже не дернулось. Плохо. Мне ни за что не разомкнуть металл, металл прочен и крепок, но и он может постареть. Вода, солнце, ветер — все, что природа может противопоставить человеку, желающему убивать тех, кто слабее его — но пройдут столетия, и любой металл рассыпется в прах…

Я опустила глаза. Насквозь ржавый, склизкий на ощупь полукруг окутывала тьма. Она уже не была столь упругой и ощутимой, как в прошлый раз, но она очевидно исходила от меня. Стоило потянуть полукружья капкана в стороны — и они развалились, беспомощно, без единой попытки удержаться друг за друга.

Зверь не вскочил, не побежал прочь. Лисица так и осталась лежать на земле, чуть поджимая искалеченную лапу. Слегка дернулся хвост.

— Эй, — тихонько сказала я. — Ну, чего ты?

Я протянула руку, все еще окутанную тьмой, и, преодолевая боязливость и страх, погладила пушистый бок. Видел бы Вилор вместе с этим своим умнейшим Герихом, как плачет над умирающей лисой прислужница тьмы, ведьма, заключившая договор с безликой тварью. Видел бы он, как черная мерцающая тьма исходит из ладоней его прекрасной невинной Таи — что бы он сделал? И смог бы он досмотреть до того момента, как обреченная на смерть лисица стала извиваться и хрипеть в сотворенном мною коконе, протяжно, жутко, словно все тени Серебряного царства кусали ее за хвост, а потом вскочила на четыре — четыре! — лапы и, бросив на совершенно изумлённую меня острый и ясный взгляд, бойко понеслась прочь.

— Что ты так долго, Таська, — прошептала мне мать на пороге. — Что-то случилось?

Я сказала правду — разве неполная правда перестает быть таковой?

— Лисица в лесу лапой застряла. Вытаскивала.

Мать погладила меня по голове и ничего не ответила.

Глава 13

Тем временем Теддера Гойба в моих буднях было до смешного мало, что, вероятно, волновало и его самого, и наших родителей. Но не меня. Иногда казалось, что если просто не вспоминать о нём, не встречаться на улицах, не смотреть ему в глаза — всё как-то само забудется, закончится, и не состоится эта нелепая ненужная свадьба.

В гости к Гойбам мою семью пригласили накануне Снеговицы — большого общедеревенского праздника, проходящего в середине морозя. Считается, что собираться на Снеговицу нужно с добрыми и чистыми намерениями по отношению к присутствующим, поэтому такие походы в гости не редкость — находящиеся в ссоре мирятся, знакомые и родственники выясняют нерешенные вопросы и всё в таком же духе.

Нас с Теддером посадили рядом за большим, обильно накрытым столом. Странное дело: не так уж и мало мы виделись, и столько раз вели какие-то разговоры, хоть и в основном на улице, на ходу, но с первого званого ужина он не стал мне ни ближе, ни понятнее, ни приятнее…

Вот и сейчас — я мучительно пыталась придумать, о чем бы таком заговорить. Хочешь — не хочешь, надо же начинать когда-то.

— Как жизнь, Веста? — спросил жених, с удовольствием набив рот отварным картофелем — несмотря на нескладную худобу, он явно любил поесть.

— Нормально, Тед-д, — я стараюсь, чтобы голос звучал не слишком тихо. — Вчера я… весь день помогала матери, а вечером… спасала лису.

— Спасала лису? — парень удивленно повернулся ко мне, привычно тряхнув каштановыми кудрявыми волосами, которые могли бы быть довольно красивыми, если бы он их чаще мыл.

— Лиса застряла в норе, — про капкан во избежании лишних вопросов я ему, как и матери, говорить не стала.

— Зачем?!

— Лиса застряла, а я ее вытаскивала.

— Лису?!

Не клеится у нас разговор.

— А у тебя как дела, Тед?

Парень с легкостью переключился и стал отвечать с полнейшим энтузиазмом: всем известно, что у его отца большое стадо, за которым требуется уход, а еще, хотя торговля в городе мясом и молоком вполне налажена и процветает, требуется постоянно поддерживать…

Я скоро перестала улавливать нить разговора, как ни пыталась, тем более, что разговором длительный монолог Теддера назвать было трудно. Он болтал очень быстро и очень невнятно из-за постоянно набитого рта, и слишком тесно ко мне прижимался. Я ощутила, как нагрелись мои лежащие на коленях руки и, бросив на них взгляд украдкой, почти безо всяких эмоций обнаружила набухающие чернотой линии. Торопливо поднялась, прижимая ладони к платью — Теддер удивленно осекся на полуслове.

— Что случилось, Тая? — мать смотрит на меня с недоумением и толикой недовольства.

— Прошу прощения, — я опускаю взгляд. — Сама не знаю, от чего, у меня безумно разболелась голова, мне бы пойти домой и прилечь…

— Так сильно? — недовольства становится больше, кроме того, теперь все присутствующие пристально разглядывают меня, но я стараюсь не обращать на них внимания.

— Да, мне очень жаль, но, наверное, мне лучше пойти. Мне действительно… очень жаль.

— Я провожу тебя, — отец поднимается, но Теддер перебивает его:

— Лас, позвольте мне проводить Весту.

Все какое-то время молчат, потом отец улыбается и кивает, а Теддер выбирается из-за стола и идет вслед за мной.

На улице мычат вдалеке коровы, лают собаки, воздух охлаждает лицо и мысли. Я немного успокаиваюсь, но потом новая колкая мысль появляется в голове. Совсем недавно мы так же шли в полумраке с Вилором — но все было иначе. Совершенно иначе.

— Теддер, ты действительно хочешь на мне жениться?

— Конечно, хочу, — он нисколько не задумывается, и я невольно морщусь. — Почему ты задаешь такой странный вопрос?

— Ты совсем меня не знаешь.

— Что я могу о тебе не знать? — снова это ничем не замутненное удивление. — У тебя хорошая семья, ты красивая и скромная, мне уже двадцать лет, зачем тянуть?

— Но… — я опять теряюсь, а ладони начинают зудеть от нарастающего… раздражения? — Нам предстоит всю жизнь с тобой прожить, возможно, завести детей, и…

Мы стоим у входа в мой дом. В окнах нет света и вокруг никого. Тьма царапает кожу, рвется наружу. С каждым днем ее становится больше. Мне есть о чем поговорить завтра ночью с тварью, если она изыщет возможность проникнуть ко мне незаметно.

— Вот про детей мне особенно нравится, — ухмыляется Теддер. — Именно к этому мы с тобой и приступим. Хочешь, прямо сейчас?

Внезапно он делает шаг ко мне и обхватывает руками, неожиданно сильно, придавливает к себе резким толчком и прижимается ко рту влажными мягкими губами. Оцепенение прошло, и я забилась, пытаясь вырваться или хотя бы увернуться. Его губы слепо шлепали по лицу, а руки суматошно шарили по телу.

— Хоть у тебя и не все в порядке с головой, то, что ниже — выше всяких похвал, моя Вестаечка…

Я уперлась ладонями в его грудь, и внезапно юного Гойба ощутимо тряхнуло. Он замер и скривился, словно у него резко заныл живот.

— Но, возможно, ты права… Подождем свадьбы или более удачного момента. Но как же сладко с тобой будет целоваться! До скорого. Непременно потанцуем на празднике.

Теддер ушел, и, когда его долговязая фигура скрылась из виду, я сползла вниз по стене и затряслась, словно от озноба.

* * *

Праздник Снеговицы отмечают у нас с давних времен. Когда-то климат Тиона, говорят, был совсем другим. После косного, который звался тогда иначе, гнобарем, потому как погода сильно дождивела и портилась, а покос проводили и вовсе в зленник, наступали тяжелые времена, небо гневалось на людские проступки и сыпало белым колючим снегом, который покрывал молочными плотными покрывалами леса, поля и деревни до самого светеня, а реку сковывало льдом. Вряд ли люди с тех пор встали исключительно на благой путь, скорее уж небо стало терпимее. Как бы то ни было, снега в наших краях больше нет, хладень и морозь, конечно, не радуют теплом, но и страшными морозами не грозят. Почти четырнадцать седьмиц в Тионе стоит прохладная и пасмурная погода, деревья голы, а спящая земля суха и крепко спит, местами подставляя небу изборожденные морщинами и трещинами черные щеки, а местами прикрываясь бумажной на ощупь буро-рыжей травой.

Как воспоминание о прошлом осталась Снеговица — единственный в году день, а точнее, ночь, когда в Тионе идёт снег. Если раньше падение обжигающе-холодных звёздочек считалось проявлением небесного гнева, то теперь наоборот — снега ждут как гарантии грядущего спокойного и мирного года, а в те редкие года, когда Снеговица остаётся бесснежной, тревожатся и ждут самых разных бед — от голода до войны…

Хотя Снеговицу и отмечают в самый разгар морозя, да еще и ночью, никто на нее слишком уж тепло не одевается. Так-то и руковицы готовят, и шапки — но большое скопление народа и горящие повсеместно костры обеспечивают возможность одеваться легко. У каждой девушки, достигшей совершеннолетия, у каждой женщины припасено особое платье — белое, голубое или серое, с вышивкой бисером в цвет ткани, как правило — в виде снежных звездочек, с широкими рукавами. Лассы в таких платьях похожи на птиц. Никаких теплых шуб — от холода защищают огромные пуховые платки примерно в четыре локтя длиной.

Я сшила себе платье на Снеговицу давно, еще в светень. Сшила быстро, а вышивала долго и с трудом, светлыми длинными вечерами, после учебы и рабочего выматывающего дня, исколов пальцы — рукоделие никогда особо мне не давалось. Платье терпеливо лежало, аккуратно сложенное в холщовом мешке, переложенное сухими веточками пахучей лерианы — чтоб отгонять всякую прожорливую мошкару. А вот теперь оно висит у меня перед глазами, ждет своего времени. Но никакого настроения надевать его у меня нет. Вся деревня ожидает праздника с нетерпением, а я…

Еще пару дней назад я думала, что боюсь пришествия твари. Боюсь вида собственной крови на белой ткани. Боюсь разоблачения на виду у всех. Но внезапно все переменилось — и сосредоточием моего страха и отвращения стал Теддер Гойб. Всего лишь человек, обычный человек с пустой улыбкой на губах и бессмысленной похотью в глазах.

Я не сказала ни о чем ни отцу, ни матери. Должна была бы сказать — но нет. Стыдно, мерзко. Да и что я им скажу? Тед пытался меня поцеловать? Ну, нравится жениху невеста, вот и пытался, хуже было бы, если б нос воротил. Да все только посмеются и шутки шутить будут. А как я им объясню то, до чего противны влажные прикосновения его мягких губ, словно достаешь из бочки с водой упавший и уже порядком размокший хлеб. И руки у него влажные, липкие, чужие.

Неужели все супруги нравятся друг другу сразу, вот так, когда узнают — это человек, с котором ты проживешь долгие годы рядом? Или после свадьбы происходит какое-то чудо — вот только что был чужой, чуждый, а теперь родной и единственный? Все, кого я видела, примирились, притерпелись и живут нормально, то ссорясь, то мирясь, то с улыбками, разговорами, то с криками, но… Может, со мной что-то не так?

В любом случае, сегодня бояться мне нечего. Кругом будет много народа, и Теддер Гойб не тронет меня.

* * *

Шум и смех, звонкие, как у детей, голоса мужчин и женщин. Почти вся деревня высыпала наружу и сам воздух словно бы искрится от улыбок и сверкающих глаз. Солнце потихоньку клонится к закату, а сам праздник начнется спустя примерно восемь горстей после него, ну а пока что вовсю идёт подготовка — места для костров огораживаются камнями, приносится хворост, бревна, на которых можно сидеть, маринованное с вечера мясо, вино и прочее достается из холодных погребов, печется свежий, горячий и пышный хлеб, голые ветви и стволы кустарников и деревьев обвязывают яркими цветными лентами.

Люди ходят группами, стайками. Радость и возбуждение сплачивают народ, и только мне опять всё не так и не в радость — думаю я с неожиданной злостью на себя. Людская толпа и костры снова всколыхнули воспоминания о городской казни.

— Красивая ты, Таська, — тихо говорит мать. Серебристое платье аккуратно обхватывает ее крепкую статную фигуру, ровно, без единой складочки, и мне вдруг тоже хочется сказать ей что-то хорошее, светлое. Но я молчу. — Взрослая совсем. Кто бы мог подумать, как быстро время пролетело… а все такая же нелюдимая.

— Я в лес схожу. На пару горстей, не больше, — прошу я.

— Ну, не затягивай. Мне твоя помощь нужна будет.

Конечно же, дело не в лесу, а в Вилоре, именно к нему я спешу, завернувшись в тёплый пуховый платок. Может быть, вышивать за эти годы я толком и не научилась, а вот врать умею в совершенстве.

У домика служителя никого нет, и я с облегчением тренькаю тяжёлым звучным колоколом. "Бам-м" — низко пропевает тот. Если Вилор дома, он выходит к двери не позднее второго бама. И Вилор выходит, а сердце заходится от нежности — он весь какой-то встрепанный, лохматый, домашний, на щеке едва заметный след чернил.

— Доброго вечернего неба, Тая…

Он открывает дверь, и я захожу во двор.

— Что-то случилось?

— Почему что-то должно было случиться? — я нервничаю и покрепче закутываюсь в платок.

— Ты пришла перед самым праздником…

— А ты на него не идёшь?

— Мне по службе не положено, Тая, — он произносит моё имя так, как никто иной, особенно, ласково. — Праздник Снеговицы служителями неба не поддерживается.

— Ты против?

— Не то что бы я лично против. Но видишь ли, присутствовать и не вмешиваться будет неправильно — в братстве не допускают употребление огненных напитков, да и считается, что тёмное небо требует покоя, а не шума и веселья. А вмешиваться будет и вовсе неуместно, побьют меня еще, — Он улыбается.

— Вилор, — говорю я, набравшись смелости, — Я не хочу выходить замуж за Теддера.

Веселье мигом пропадает из его серых глаз. Служитель молчит, стоит, прислонившись к двери, ждёт продолжения. И отчего-то с ним проще быть откровенной, чем с родителями. Чем даже с самой собой.

— Не хочу я за него замуж, никогда не хотела и не хочу, он не нравится мне нисколечки. Смотрит на меня так, что потом отмыться хочется. Вчера, — я торопливо закатываю рукав и говорю тоже торопливо, быстро, чтобы не пойти на попятную и договорить до конца. — Вот.

На запястье синяки, уже побледневшие, но еще заметные. Глаза Вилора темнеют, он берет меня за руку и подносит ближе к лицу, проводит большим пальцем по коже — и мурашки бегут по всему телу.

— Я поговорю с ним. Он не будет тебя бить. Никогда.

Я вырываю руку.

— Но я не хочу, чтобы ты об этом с ним говорил. Я не хочу замуж. За него — не хочу.

— За него? А за кого хочешь?

Мы стоим близко-близко, смотрим в глаза друг другу.

— Тая, — выдыхает Вилор. — Ты ошибаешься сейчас, ты…

Чтобы не испугаться и не пойти на попятную, надо действовать быстро-быстро и совсем не думать. Я поднимаюсь на цыпочки и целую Вилора в губы.

Глава 14

…Как странно, до нелепого странно все устроено у людей. Есть ты и есть другой человек, и действия, похожие одно на другое, словно фигуры одного и того же танца, но несмотря на то, что все движения одинаковы, в одном случае выходит волшебство, а в другом грязь и суета. Я не успеваю ничего обдумать, даже почувствовать толком, насколько все иначе, а Вилор уже делает шаг назад.

— Тая, ты заблуждаешься, во всем сейчас заблуждаешься. Я обязательно поговорю с этим юношей и его родителями, и если он не исправится, то и с твоими родителями, в конце концов, не единственный же под небом…

— Кем бы он ни был, я не хочу за него замуж. Я хочу с тобой.

Ну, вот и все, слова сказаны, и куда теперь отступать? Ноги словно приросли к земле, и в животе что-то скрутилось в тугой узел, а запястья онемели. Не нашлось так уж много желающих на молчаливую странную Таю, а таких — из достойной и обеспеченной семьи — и вовсе одного наскребли. Но что толку объяснять сейчас это Вилору. Он смотрит на меня снизу вверх и в глазах его нежность…и жалость.

— Тасенька…

Слезы подступают к глазам, близко-близко, но я умею не плакать о себе. Над лисой плакала, и над раздавленным светляком, и над малышом Севером, разбившим лоб о деревянный пол в свое время — но не над собой. И хотя я все еще стою очень близко, и не отвожу взгляда, голос Вилора доносится, словно издалека.

— Тасенька, мы с тобой всего несколько седьмиц знакомы…

Несколько седьмиц и восемь долгих бесконечных лет.

— Ты же знаешь, наверняка знаешь, нельзя мне, нам…

"Нам" — это не нам, это "им". Да, знаю.

— Если бы только… — он протягивает руку и гладит меня по голове, как ребенка, а я зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи, потому что сил хватает только на что-то одно — или прикосновение, или взгляд. — Если бы только… ни на кого другого не посмотрел бы, только на тебя.

А куда сейчас ты смотришь, Вилор? В небо?

* * *

Сумерки сгущаются, и язычки огня остервенело мечутся в кострах. По давней легенде земной огонь — подарок закатного жаркого неба замерзающим в ночи людям. Но я не особо верю в эту легенду. Для меня огонь — загадка. Он несет жизнь и забирает ее. Чтобы жить, он должен уничтожать — дерево или иную материю, которая ему по зубам. Впрочем, как и любой из живущих. Нет смерти страшнее, чем смерть в огне.

Но сейчас, здесь, никто не думает об смерти. Люди греются у костров, жарят мясо и хлеб. Окружают костер звенящими песнями и хороводами. Возносят кострам хвалы. Пламя отражается в глазах, словно внутри у людей поселилась его частица.

Мне не хочется есть и пить, и когда кто-то подносит бокал с огненной водой, я тихонько выливаю ее в землю. Запах резкий, вкус горький, и чего в ней только находят? Что касается забытья, то мелькающие во тьме силуэты, отблески пламени, отзвуки криков и песен пьянят сильнее любого зелья. Я планировала просидеть тихонько весь праздник на большом бревне возле высокой и старой, почти полностью почерневшей от времени березы, но внезапно шумная и стремительная стайка девушек, среди которых я узнала отчего-то только рыжеволосую Альту, подхватила меня, и со смехом буквально полетела, хлопая широкими рукавами. Меня словно внесло потоком в мир непрерывно куда-то перемещающихся и гомонящих при этом людей.

Люди постарше праздновали на просторном чистом поле — там и земля ровнее, и места больше, и снег — если небо соизволит — не пропустишь. А молодежь, навроде меня и Альты, бегала по кромке премыкающего к полю леса — свой отдельный костер на поляне, игры в прятки за деревьями, хоть и голыми, но с толстыми дородными стволами. Махнув на все мысленно рукой, я приняла из чьих-то рук обугленный прутик с пахнущим дымом ломтем хлеба на самом кончике, и глотнула теплого сладкого чая из кружки. При виде этой самой глиняной кружки — совершенно другой, конечно же, — руки снова противно задрожали.

"Не буду ни о чем думать, — решительно сказала я самой себе. — Только не в эту ночь".

Впрочем, сама ночь еще не настала, хотя темнота завистливо сгущалась над островками пламени. Скоро полночь, новолуние, тварь придет за своим…

"Не буду ни о чем сейчас думать".

Я все же не танцую. У нас в деревне есть пара умельцев играть на крыльцах — деревянном музыкальном инструменте со струнами из скрученных конских волос. Однако песни сегодня явно заглушали мелодичные переливы струн. Я вдруг поймала себя на том, что тихонько подпеваю.

— Тайка, а пойдем с нами в прятки! — кричит Мальша, девушка, с которой мы вместе ходили в школу. Я мотаю головой, но она весело хватает меня за руку и вытаскивает в центр поляны. Альте завязывают глаза, кто-то выкрикивает:

— Не дальше, чем на полторы сотни локтей! — и я уже бегу куда-то, словно ведомая самым древним человеческим инстинктом.

Инстинктом толпы.

* * *

Лес знаком мне с детства, каждое дерево, каждый куст. Но ночью, вот так, все кажется новым и неизведанным, словно оказываешься в чужом мире. Я отбежала не так уж и далеко, а все звуки и голоса стихли, и только сердце, не очень привычное к бегу, пульсировало и токало в груди. Я прижалась к шершавому холодному стволу и замерла, пытаясь успокоить дыхание.

Где-то совсем рядом хрустнула ветка.

* * *

Я застываю, точно зверь, на которого идёт охота. Странно, мне в действительности нет дела до игр и развлечений сверстников, но при близком звуке осторожных, словно бы крадущихся шагов по коже пробегает холодок и становится страшно. По-настоящему страшно. Я тихо-тихо отступаю, все еще прижимаясь к дереву, словно оно может защитить, уберечь. Потом решаюсь и намечаю новое дерево, к которому хочу перебержать, чтобы так, от ствола к стволу, вернуться в людное место. Отчего меня до сих пор никто не нашел? А может быть, и не искал..?

Шаг, другой, третий… Под ногами прелые, мягкие сырые листья, ветки и корни, нужно идти быстрее, осторожно, но идти. Не знаю, почему, но надо спешить, уходить. Еще шаг, еще… Меня резко хватают за локти, сжимают их за спиной и с силой дергают назад. Я поскальзываюсь на влажном лиственном ковре и падаю, а сверху наваливается тяжелое тело.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ноги путаются в длинном подоле, а платок оказывается на лице, вязкий козий пух попадает в рот и несколько мгновений я просто остервенело барахтаюсь на земле, ничего не видя и ощущая только, как промокает на спине платье. Жадные руки с крепкими мозолистыми пальцами проходятся по телу — животу, бокам, бедрам, проскальзывают под юбку, лихорадочно, суматошно оглаживают ноги. Потом тяжесть чужого тела придавливает бедра к земле, а руки резко перемещаются к горлу, я перехватываю их своей рукой, другой пытаясь стянуть с лица платок. Мужчина — а это, несомненно, мужчина, внезапно отвешивает мне сильнейшую оплеуху, даже сквозь преграду платка боль взрывается в голове подобно выстрелу из ружья, расходится волнами, как вода от упавшего камня. Я, разом оглохшая и онемевшая, скорее чувствую, чем слышу треск ткани платья от горла до талии, чужая рука проводит по груди, сжимает, сдавливает кожу, зубы ощутимо прикусывают шею, словно желая именно сделать больно. От него пахнет… несет резким запахом вина. Меня трясет то ли от невообразимо дикого ощущения чужих жадных пальцев на груди, на животе, то ли от невозможности пошевелиться — точно застрявший зверек, я совершенно теряю рассудок, дергаясь и извиваясь.

Внезапно мужчина издает резкий, какой-то детский крик и на секунду давление ослабевает, а я выскальзываю из-под него, как змея, и наконец стягиваю с лица ненавистный платок. Кругом темнота, черный дергающийся силуэт рядом. Почти не соображая, что делаю, я вытягиваю вперед руку — ладонь озаряется светом, белым лунным светом, точно призрачная свеча, только безо всякого пламени, освещая лицо и фигуру мужчины… нет, парня.

Теддер Гойб, мой незадачливый жених, сидит на земле, поскуливая и щурясь от белого света. Кисть его правой руки кажется почерневшей от крови — металлический капкан, точно такой же, как тот, из которого я вызволяла черно-бурую лису, крепко сжал его пальцы. Я, перепачканная, мокрая, задыхающаяся, не могу сказать ни слова, и только смотрю на эту черную руку. Внезапно парень издает еще один крик, скорее визг — капкан сам собой дергается и начинает клацать, чавкать острыми железными зубами, превращая пальцы в тошнотворное месиво.

— Убери это! Убери! Ведьма! — тонко и как-то плаксиво выкрикивает Тед, так визжит даже не свинья, — поросенок, которого режут, капкан улетает в кусты, брызги крови жениха расползаются по перепачканному платью. — Будь ты проклята небом, ведьма! Он отползает на несколько локтей назад, от меня, моей сияющей холодным светом руки, упирается спиной в поваленное дерево, поднимается, прижимая к груди искалеченную правую руку и помогая себе левой, и бежит — но не в сторону праздника и людей, а в противоположную, в глухой черный лес.

Свет, исходящий от руки, гаснет, всё вокруг погружается в темноту. Я так и сижу на земле, и только сейчас начинаю ощущать холод — он по-хозяйски подползает, вонзается в кожу через разорванное в лохмотья платье. Я закутываюсь в мокрый и грязный платок, прикрываю голую грудь, и сижу почти неподвижно, может быть, горсть, а может, и две. Ночной мерзлый воздух начинает колыхаться, сгущается, свивается в плотный непрозрачный шар. Полночь.

* * *

— Светлячок? — тьма охватывает меня, словно теплое шерстяное одеяло замерзшего ребенка. И я вдруг понимаю, что чувствую себя надежно и спокойно в этом черном глухом коконе. И не слишком хочу выбираться из него наружу.

— Шей, — говорю я беспомощно. По щекам катятся запоздалые слезы. — Шей…

«Шей, убей моего жениха, — вот что хочу я сказать на самом деле. — Ты был прав, и я не такая добрая, как хочу казаться, я злая, мерзкая, мне не нравится этот человек, он обидел меня. Каждый раз ты спрашивал меня, каково мое желание — мое желание, чтобы его не было, Шей, Шей, Шей…».

Хочу сказать, но не говорю. Отчаяние поднимается, как тошнота, внутри меня, готовится выплеснуться наружу.

— Светлячок?

Тьма согревает меня. Мокрая ткань высыхает, высыхают и слезы на щеках. Я приподнимаюсь и тяжело опускаюсь на поваленное дерево.

— Скажи, — неожиданно говорю я, голос хриплый и низкий. — У вас заключаются браки… там, в Серебряном царстве?

— Там… все совсем иначе. Нам не нужны браки. Мы не чувствуем того, что чувствуют люди. У нас нет души. У нас нет времени в человеческом понимании, мы не умираем, скорее исчезаем, не рождаемся, а появляемся. Здесь… я впитываю людские эмоции, чувства, желания. Меняюсь… Там мы не меняемся.

Тишина.

— Кто обидел тебя, светлячок? — спрашивает тень, оборачивается вокруг меня, клубится, как огромная змея.

— Шей… — у меня снова нет слов. Я так долго молчала о нем — перед родителями, братьями и сестрами, детьми и взрослыми, что он врос в мою душу, как сорняк, крепким ветвистым корнем. Я разучилась говорить, разучилась звать на помощь.

Тьма сжимается, и я снова вижу перед собой белокожего стройного мужчину, принца из книжки с детскими сказками. Он сидит передо мной на корточках, черные пряди мглистых волос касаются моих коленей. Серые на этот раз глаза смотрят на меня. Серые, как у Вилора…

Тварь не торопит, не требует, не берет то, что принадлежит ей по праву договора. Проводит рукой по щеке, по шее, на которой явно остался след укуса, спускается ниже. И я не отшатываюсь, не боюсь — эти легкие касания несут облегчение, лечат, снимают боль. В них нет желания.

* * *

Наверное, я и в самом деле сошла с ума. Этот безумный день и вечер, переходящий в безумную ночь, признание Вилору, прятки, бег по лесу, Теддер Гойб с его липкими грязными руками, боль, отвращение, холод и страх — все это слишком, и моя — именно моя — прекрасная терпеливая тварь на коленях передо мной… Ведьма, Тедд назвал меня ведьмой. Может быть, завтра утром уже все будут об этом знать. Может быть, они уже сейчас все об этом знают и идут сюда, потрясая огненными факелами — а чего тянуть, если костры уже горят.

В голову приходит шальная, бредовая, отчаянная мысль. Я пересиливаю себя и касаюсь руки твари. Горячая гладкая кожа. Полнейшая иллюзия.

Конечно, у тьмы нет рук, как нет и не может быть никаких человеческих чувств. Но Шей — называть его по имени сейчас, в этом пленительном облике проще — останавливается и смотрит на меня. Не торопит, не требует, не берет… Может, тоже сбежит от меня, как Вилор? Тот, кого я люблю, от меня отошел, тот, кого ненавижу, пытался взять силой, а тебя, тварь, я не люблю, но и страха и отвращения больше нет. Хороша ли я хотя бы для тебя, Шей?

Я прижимаюсь к нему, не смущаясь разорванного платья, подставляю обнаженную кожу и почти с удовольствием ощущаю легкий прокол, эйфорическое, болезненное блаженство. Нет, я точно сошла с ума. А потом беру его руку и кладу, прижимаю к себе, склоняюсь к его лицу — непроницаемому прекрасному лицу и целую.

— Ответь мне, Шей, как человек, пожалуйста, ответь…

И он отвечает, подхватывает меня на руки — сильным, плавным движением, так, будто мое тело ничего не весит — а жизнь ничего не стоит. Он мягкий, горячий, совершенно живой, настоящий, что ж, пусть так оно и будет. Пусть оно будет так. В какой-то миг ощущаю легкое головокружение и смазанные картинки сегодняшнего вечера снова проносятся перед глазами — Альта, девушки и парни, хороводы, костры, бег, лес, падение, боль, Теддер… А потом они смазываются, меркнут, стираются, и я погружаюсь в сон, прижимаясь к Шею, всё так же держащему меня на руках.

Собрав остатки сил приоткрываю глаза и смотрю в небо. С неба, кружась, совершенно бесшумно падают снежные звезды.

Где-то вдалеке люди кричат, радостно и громко.

Глава 15

Тая спит на руках у твари, а Шейашер, вторая тень престола Серебряного царства, смотрит на нее долго, и на красивом лице того человеческого существа, чей облик он принял, не отражается ничего. Впрочем, Шейашер сказал правду — пребывание в этом мире меняет его. С людьми, такими слабыми, переменчивыми, недолговечными, хрупкими — слишком сложно. Они безмерно все усложняют, придумывают правила игры, а потом до смерти боятся, что придется их соблюдать. Условия договора на сегодняшнюю ночь выполнены, кровь человеческой девочки поддержит его силы до следующего новолуния, он не обязан… он ничего ей больше не должен.

Шейашер смотрит и смотрит на девочку, тёмные ресницы на бледных щеках, кровоподтек на шее. Снежинки падают на ее лицо и руки. Возможно, ей холодно… Странное существо, совершенно не похожая на других, с ней пришлось действовать иначе. Он уже потерял счет годам и векам, но сейчас что-то изменилось. Ему не всё равно. Воспоминания девочки о сегодняшнем вечере вызывали смутное, но все же несомненное беспокойство, а эти нелепые прикосновения, одновременно взволновавшие и успокоившие ее… сами по себе для Шейашема они ничего не значили, но значили для неё, и чувствовать эмоции человеческого существа оказалось неожиданно приятно, они тоже насыщали ту пустоту внутри, что всегда мучила его в этом мире, почти как кровь…

Пара мгновений — и Вестая, маленький светлячок, спит в своей постели. Рядом спят ее братья, и Шейашеру хватает мгновения, чтобы их сон стал чуть крепче, чем обычно. Он излечил мелкие ранки девочки и исправил разорванную одежду. Это было лишним, не её желание. Но он сделал. И хотя можно погружаться в обычную спячку, ощущение некой незавершенности тревожит Шейашера. Тянет ещё остаться, что-то ещё исправить…

Черная тень выскальзывает из дома Вестаи и летит обратно в лес, слишком быстрая, чтобы быть заметной человеческому глазу. Теням из Серебряного царства не нужен свет, запах или звук, чтобы найти, но за время пребывания здесь Шейашер освоил способности видеть, слышать, обонять и ощущать. И теперь он идет, летит на отчетливый запах человеческой крови, страха и злобы.

Человеческий мальчишка бредёт, спотыкаясь, по лесу, прижимая к груди окровавленную, изуродованную руку. Шейашер мимолетно сравнил образ из памяти своей девочки с этим бледным грязным лицом. Ему не нужны ошибки.

Теддер Гойб, уставший от изрядного количества выпитой огненной воды, потерянной крови и боли не сразу понял, почему у него не получается идти дальше, словно бы он уперся в прозрачную, невидимую, упругую стену. Тело еще продолжает движение, не в силах остановиться и сменить первоначальную траекторию, а глаза отстраненно отмечают происходящие странности. Темнота сгущается, обхватывает, приподнимает над землей. Тысячеглазая, огромная, она щерится и скалится, просачивается под кожу, заползает в полуоткрытый рот, ноздри, широко распахнутые вытаращенные глаза. Тед судорожно кашляет, задыхается, давится этой тьмой, до крови яростно расчесывает зудящую кожу здоровой левой рукой, захлёбывается немым беспомощным криком и — тонет.

* * *

Я проснулась у себя дома, в собстенной постели. Даже не открывая глаз, знаю это наверняка — у каждого дома свой особый запах. Шерстяное одеяло узнаю на ощупь, мерное дыхание Севера и чуть прерывистое — Телара… Вчера он обиделся на то, что присутствовать на празднике ему не разрешили. Не проспал ли брат школу?

Впрочем, что-то новое в этом утре определенно было. Имея двух братьев, один из которых уже не уступал мне в росте, я никогда и ни при каких обстоятельствах не могла лечь спать голой. Что вчера произошло..? Как я попала домой? Не помню.

Воспоминания опрокинулись на голову, словно таз с речной ледяной водой. Я открыла глаза, пытаясь унять головокружение. Рассказал ли Теддер Гойб обо мне своим или моим родителям, и как они отреагировали, поверили ли ему? Что меня ждет..?

Я осторожно выглянула из своего шерстяного гнезда — никогда не могла спать нормально, вечно скукожусь, свернусь клубком, обернувшись всем, чем только можно. Братья спят и, судя по абсолютной, прерываемой только дыханием, тишине, родители спят тоже. Вероятно, еще очень рано, а спать не хочется совершенно, а ведь вчера ночью в полночь я должна была встретиться с Шеем… А я…

Лицо опалило жаром. Да быть такого не может, либо вчера я и впрямь сошла с ума, либо мне все приснилось. А Теддер? Я села в кровати спиной к братьем и осмотрела себя. Никаких синяков, ссадин, царапин, ничего, абсолютно ничего. Да как такое может быть?

Рядом с моей лавкой стоит большой сундук с одеждой. Открываю, достаю нижнюю рубашку, теплое серое платье, чулки, платок на голову… мигом задрожавшими руками извлекаю то самое нарядное белое платье, вышитое бисером, аккуратно сложенное. Абсолютно чистое. Абсолютно целое.

Этого не может быть.

Убираю платье обратно, торопливо одеваюсь и выхожу во двор. После праздника — если праздник тоже не был продуктом моего больного воображения — деревня погрузилась в сон. Впрочем, животные не спали — мычали, лаяли, мемекали, кукарекали, как положено. Мне было чем заняться, и я принялась за работу.

* * *

— Тася… — отец непривычно смущен, мнется на пороге. — Тася, поговорить надо.

Любопытная мордочка Севера просовывается между косяком и отцовской ногой.

— А ну, брысь отсюда, взрослый разговор будет, — прикрикивает на него отец, подходит ближе, присаживается на сундук и сразу приступает к главному.

— Не будет свадьбы, Тася. С Теддером… беда.

Сердце мое ёкает, а в горле встает комок. Шитье замирает в руках. Мне страшно смотреть на отца и смысл сказанных им слов доходит медленно.

— Что… с ним? — медленно, осторожно говорю я. — Он…

— Вчера на празднике никто не видел Теда с самого начала. Днём все в порядке было, а вечером как в воду канул. Правда, кто-то из ребят говорил, что вроде за столом еще был он, ну и… выпил, бывает такое у ребят, все ж рвутся попробовать. А вот потом — тишина. И дома не ночевал, пришел только под утро, грязный, весь в синяках, на одной руке пальцы — мать его плакала, страшное дело, говорит, словно медведь пожевал, но не это самое страшное, Тасенька. С головой у него совсем беда. Ничего не помнит, никого не узнает, говорит что-то невнятное, не своё, не наше, так — мычит что-то, то плачет, то хохочет, мать с отцом целый день с ним провозились. Сегодня вечером отправят к тетке его, отцовой сестре. Он из дома выходить боится, ни в какую. Может, и вправду медведь его напугал, хотя не ребенок же, взрослый парень… Не знаю, Тася. Мужики лес прочёсывать днем пойдут, что за тварь такая погрызла бедолагу, но свадьба… вряд ли теперь. Вот так одна ночь — и жизнь у парня наперекосяк пошла. Вот так.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Отец бросает на меня осторожный взгляд, возможно, он думает, что чудом заполучившая жениха болезная дочка упадет без чувств от такой трагической вести. Осторожно выходит, стараясь не шуметь, снова шикает на непоседу — Севера. А я сижу, глядя в пустоту, потрясённая известием, в голове крутятся слова Вилора: "Опостылел муж, и хочется избавиться от него — женщина убивает мужа…".

Это я, только я во всем виновата.

Глава 16

Мне надо, мне очень надо поговорить с Шеем, но попытки воззвать к нему остаются безответными. Тень не отвечает, то ли я не так зову, то ли новолуние все же является непреодолимо непременным условием, а значит, придется ждать еще четыре седьмицы. Никогда бы не поверила в то, что такое вообще возможно — я буду ожидать встречи с тварью и жалеть о том, что она еще так не скоро. Следующее новолуние будет уже в светень, все поменяется вокруг, и при другом раскладе я была бы уже замужней женщиной, но… Мне нужно знать, что же произошло в ту ночь. Рука Теддера целиком на моей совести, но безумие…что-то произошло.

Так или иначе, Тед Гойб был прав. Ведьма — раньше так называли у нас знахарок, занимающихся противными небу деяниями, ведающая о них — как извести нежеланный плод или отправить за горизонт нелюбимого супруга, или еще что-то подобное. Потом слово "ведьма" стало обычным ругательством в отношении женщин, и магическая отсылка практически стерлась, но мой неудачливый жених имел в виду именно ее. Ведьма, проклятая небом — вот кто я такая. И если бы он не связался со мной, не возжелал бы меня — ничего бы этого не произошло. А возможно, именно моя тьма каким-то образом и подогрела его желание. Разве раньше кто-то смотрел на меня такими глазами? И сама я, что я сама вытворяю… Стыдоба. Как теперь мне Вилору в глаза смотреть?

Впрочем, Вилор подобными сомнениями не терзался. Встретившись со мной спустя пару дней у колодца, он поздоровался совершенно так же, как и раньше, тепло и приветливо, настолько, насколько позволяли нам привычные маски, которые мы надевали на людях. Никакой неловкости, смущения, сожаления — совершенно ничего не затемняло его чистых серых глаз, и я в который раз подумала, не приснились ли мне все эти невозможные события, перевернувшие мою относительно устоявшуюся жизнь с ног на голову. Как выяснилось, "невозможными" они оказались только для меня.

— Я бы хотел пригласить всю вашу семью в город. Снеговицу там не отмечают, но через седьмицу в городе тоже будет большой и веселый праздник, посвященный завершению старого года и началу нового. Знаю, что город не пришелся тебе по душе, но уверяю тебя, в канун нового года ничего подобного ты не увидешь, — внезапно Вилор чуть понизил голос и добавил. — Я хотел бы пригласить именно тебя, но, боюсь, это сочтут неприличным и начнут судачить.

Меня? В город? На праздник, с Вилором?

— Я… поговорю с родителями, — неуверенно сказала я. — Не хотелось бы, чтобы у тебя были из-за меня неприятности или проблемы.

— Из-за тебя — никогда,

* * *

— Лас Виталит пригласил тебя на праздник? — мать смотрит на меня недоуменно.

— Не меня. Нас. Саню, Телара…

— С чего бы ему приглашать их?

— Я же говорила, мы еще в городе познакомились. Лас Виталит очень… доброжелательный.

— Ну, если только Саня захочет поехать… хотя куда ей, с малышкой-то на руках, — в голосе матери звучит сомнение. — Тая…

— Я на городских праздниках не была ни разу, — голос настолько беспечен, что мне самой не по себе.

— Лас Виталит — служитель неба, дочь. Им не положено…

— Знаю, — резко обрываю я — это ошибка, мать смотрит еще пристальнее. — Просто хочу поглядеть на праздник. После того, что случилось с Тедом, — я заставляю себя сказать это, и мне мерзко и от собственной лжи, и от чувства вины и жалости, которое я вижу на лице матери из-за этих слов. — После того, что случилось с Тедом, я не уверена, что кто-либо захочет в ближайшее время меня пригласить.

— Если только с Асанией, — сдается мать. Другого мне и не надо. С Саней можно попробовать договориться. Я все для себя решила и не хотела упускать ни единого мгновения.

* * *

Саня смотрела на меня во все глаза.

— Таська, ты с ума сошла, что ли?

— Я тебя никогда ни о чем не просила, — говорю я тихо, коротко обрезанные ногти впились в ладони, словно стараясь удержать руки от дрожи. Невероятно сложно не отводить взгляда. — Ни о чем и никогда, а сейчас…

— Тась, да я ради тебя все сделаю, но как же ты не понимаешь, ты — молодая незамужняя девушка, а он взрослый мужчина, который никогда на тебе не женится!

— Саня, я просто хочу сходить с ним на праздник, ничего больше.

— И он согласится?

— Это просто праздник.

— Не просто! — сестра дует на голову дочери, золотистые прядки разлетаются со лба. — Тася, мужчины это чувствуют.

— Что — это? — вести такой разговор мне непривычно… и неприятно. Стыдно. Но я не могу отступить.

— Мужчины чувствуют, когда рядом с ними влюбленная женщина. Влюбленная, значит, готовая на все, Вестая! И это очень… заманчиво. Такая власть развращает даже самых стойких, даже самых крепких духом.

— Речь идет только об одном празднике. Пожалуйста. Разве ты не знаешь, Саня, я… здравомыслящая.

— Честно? — отвернувшаяся было к дочери сестра снова поворачивается ко мне. — Не знаю, Тая. Ты всегда, кроме самого раннего детства была такая тихая, но тишина бывает разной. Иногда это тишина мирного утра пестреня, а иногда — затишье перед грозой.

— Саня…

— Ш-ш-ш, — укачивает крутящуюся хнычущую Таниту Саня. Влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо… — Ш-ш-ш, маленькая…

* * *

— Лас Виталит, вы же сможете приглядеть за Таей? — Саня выглядит совершенно спокойной, словно всё, что происходит — в порядке вещей. — Мне хотелось бы повидать подругу, которую я не видела уже пару лет, а всевозможные забавы, сказать по правде, мне безразличны.

— Конечно, ласса Асания, — Вилор неплохо скрывает удивление, поддерживая предложенную игру. — Не беспокойтесь, с Вестаей все будет в порядке. У нас спокойные праздники, служители неба курируют их. Никакой огненной воды на улицах, только музыка, танцы, угощения, актёрские представления…

— Служители поддерживают театр? — с некоторым сомнением переспрашивает Саня. — А я слышала, что был объявлен повсеместный запрет на проведение публичных спектаклей.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— С предложением запрета выступал король, — поправил сестру Вилор. — Была довольно неприятная история с постановкой, выставляющей королевскую семью… не в самом благовидном свете, да и… еще несколько скандалов по поводу… — Вилор замялся. — Отношений некоторых знатных людей и актерок, но лас Иститор, напротив, всегда поддерживал настоящее искусство. Так что именно он вернул театр людям.

Саня хмыкнула.

— Безусловно. Разве можно отказаться от такой прекрасной возможности наглядно показать людям, как именно им нужно жить! А шумные праздники так удачно отвлекают от публичных казней…

Я не вмешивалась в разговор, поскольку прежде никогда не видела театральных выступлений и даже не знала о том, что когда-то они были запрещены. Вилор, живший доселе в городе, конечно, был в курсе происходящего, но сестра… беспечная Саня, не особо любившая школу и учёные предметы, весёлая и легкомысленная, последние два года целиком поглощенная семейными хлопотами и заботами, иногда поражала меня глубиной и точностью своих суждений.

— Скажите, куда подвезти Вас, — предложил Вилор, и Саня, к моему удивлению, назвала точный адрес — я-то была уверена, что городская подруга — выдумка. Но вот большие резные ворота открылись, суровый привратник спокойно выслушал слова сестры, из двери внушительного каменного особняка выглянула аккуратная горничная, а через треть горсти выбежала молодая женщина с завитыми в локоны волосами и крошечным малышом на руках.

Саня пристально взглянула мне в глаза, а потом повернулась и защебетала со смутно знакомой мне девушкой, когда-то жившей в нашей деревне, а с удачным замужеством перебравшейся в город. Отчего-то я вдруг представила себе похожий дом, Вилора и себя в саду за металлическим узорчатым, где могли бы играть наши… Но еще один взгляд Сани, обернувшейся ко мне у самой двери перед тем, как зайти в дом, резко полоснул по несбыточным и глупым мечтам. Только праздник, один-единственный. Ничего более.

* * *

Как и в первую поездку, город поражает меня обилием незнакомых, сильных, кружащих голову запахов: медовых горячих отваров, которые варят прямо на улицах в огромных чугунных котлах и бесплатно разливают всем желающим, приторно-сладкий — запеченных в карамели с корицей яблок, выпекаемых на здоровенных чугунных сковородах блинов с домашним топленым маслом… от этих вкусных тягучих ароматов рот наполняется слюной. Всюду звучат голоса и смех, ругань, разговоры через перекрикивания… всего слишком, все громче, ярче, резче на порядок, чем то, к чему я привыкла. Мать дала с собой мне немного денег, и я прикидываю, что взять братьям — яблок или карамельных петушков, а может быть, и на то, и на то хватит?

Город принарядился, как идущая на смотрины девица и, несмотря на серость и зябкость, присущие морозю, выглядел нарядно и ярко: огромные разноцветные банты из шёлковых лент, выдувные шары из цветного стекла, ажурные расписные деревянные домики, подвешенные на веревочках к веткам. Кое-где на деревьях, правда за заборами, в садах домовладельцев можно было увидеть глазурированные пряники.

Вилор повел меня на пеструю шумную ярмарку, где, совершенно не слушая мои протесты вручил мне огромную чашку какого-то терпкого, сладкого горячего напитка и свернутый треугольником тонкий до дырочек блин с россыпью томленой красной винницы — болотной чуть кисловатой ягоды.

Внезапно я увидела чуть поодаль от торговых лавок россыпь людей в рабочей потрепанной, торопливо раскладывающих доски и сколачивающих их между собой в достаточно большой — пятнадцать на пятнадцать локтей деревянный постамент. У меня закружилась голова, а пальцы сами собой вжались в локоть идущего рядом Вилора, в ушах зашумело.

— Тая? — служитель развернулся. — Ты что, девочка?

— Ты же обещал, — прошептала я. — Никаких…

— А! — Вилор вдруг рассмеялся и приобнял меня за плечи. — Это совершенно не то, Тая! Это театральные подмостки, помнишь, мы говорили с Асанией — лас Иститор всячески поощряет искусство. Хочешь, останемся и посмотрим? Я думаю, горсти три до начала у нас еще есть…

— Хочу, — неожиданно ответила я. — Посмотрим.

И мы пошли дальше вдоль рядом с различными сладостями и красивой многообразной всячиной — от гребней для волос до конских упряжей.

Руку с моих плеч Вилор не убрал.

* * *

Перед синим одеянием Вилора люди расступались, одни — с доброжелательной улыбкой, другие — осторожно, отводя глаза. Впрочем, я не особо смотрела на людей. Проходить к самому краю помоста Вилор не стал, отыскав нам удачное местечко с краю, и расталкивать никого не пришлось — рядом со многими зрителями стояли дети — и все было видно.

Мне было интересно посмотреть на представление, несмотря на скептический тон Сани, несмотря ни на что. Толпа собралась внушительная, и от этого по телу вновь побежали тревожные мурашки — каким-то обостренным чутьем я вдруг уловила родство ощущений того, предыдущего раза и этого, казни и развлечения. Но вот прогудел нездешнего вида гонг из позолоченного металла, людской гомон стих, а на деревянные подмостки вскочили на удивление блекло и небогато одетые люди. Первые мгновения я совсем не могла вникнуть в происходящее, голоса казались то слишком тихими, то невнятными, а эмоции чересчур преувеличенными, но спустя примерно горсть втянулась так, что забыла и о своем спутнике, и о празднике, и о себе самой.

Актеров было около восьми, трое из них исполняли главные роли и практически не уходили с импровизированный сцены, иногда быстро и практически незаметно умудряясь поменять какие-то из аксессуаров, а остальные представляли собой второстепенных героев, вереница которых — слуги, учителя, родственники — совершенно сбивала меня с толку. Только к середине действа я поняла, что серые одежды артистов вовсе не говорили о бедности их владельцев — дело было в том, что на темном одноцветном фоне ярче смотрелись мелкие детали.

История повествовала о молодой девушке из бедной и жестокой семьи, которую по случаю взяли служанкой в знатный дом, прислуживать молодой богатой наследнице. Спустя какое-то время девочки подружились, и работница стала получать подарки от своей обеспеченной приятельницы. Каждая из актрис по-своему была весьма хороша собой, тоненькая светловолосая наследница и яркая брюнетка-служанка, с такой точеной и в то же время пышной фигурой, что обмолвка Вилора про скандалы стала казаться совершенно понятной.

Спустя некоторое время в доме появился жених — привлекательный и рослый молодой человек, гримаса самолюбования на лице котором на миг невероятно напомнила мне Теддера Гойба, прежнего Теддера, отчего сердце болезненно сжалось. А потом еще раз и еще раз — уже не из-за собственных воспоминаний, а потому, что красавец, явно симпатизировавший светловолосой невесте, очевидно приглянулся обеим девушкам. Однако ни богатая и крайне наивная златовласка, ни ее будущий муж не замечали заведомо обреченных чувств бедной служанки. А чувства тем временем разгоралиь, принося их обладательнице немалые страдания, в результате чего бедная девушка возненавидила как свою былую подругу, так и ее законного возлюбленного. Не в силах справится с обуревавшими ее страстями темноволосая красавица отправилась к жуткой ведьме, которая жила на окраине ее родной деревни.

Собственно, я уже понимала, как закончится представление, одобренное самим Герихом Иститором. И от этого понимания внутри растекался влажный липкий холод, даже горячая крепкая рука Вилора, сжимающая меня, не могла отогреть.

Брюнетка пошла за помощью и советом, но ей нечем было заплатить старой ведьме. Ее жалование было достаточно скудным, хотя в доме подруги-хозяйки ей не было отказа ни во вкусной еде, ни в красивых нарядах. И тогда ведьма предложила страдающей от зависти и ревности девушке сделку — кровь, которой старуха собиралась кормить прислуживающих ей демонов, за месть и любовь. И она, поколебавшись, согласилась.

Герой, изображавший демона, очевидно, был не в ударе, и порождение тьмы в его исполнении получилось не очень-то убедительное — черная, развевающаяся во все стороны ткань и громкие завывания могли скорее рассмешить, нежели напугать (хотя кто-то из детей моментально уткнулся в материнские юбки). Но вот брюнетка играла более чем вдохновенно — ее сомнения, ее страхи — и сменяющая их отчаянная ярость пробирали меня до костей. Позволив чудовищу напиться собственной крови, она приказала безжалостно убить свою бывшую подругу-хозяйку и сделать так, чтобы сердце украденного жениха воспылало к ней непреодолимой страстью. Однако в момент внезапной смерти невесты, настигшей ее как раз во время обряда бракосочетания, жених впал в такое отчаяние, что моментально воткнул кинжал себе в грудь (из толпы благоговейно внимавших зрителей послышались вскрикивания и сдавленные рыдания). Проводивший обряд служитель заподозрил неладное и стал выяснять все обстоятельства произошедшего…

Последние две трети горсти представления я провела с закрытыми глазами. Если бы была возможность, закрыла бы еще и уши, и нос… Имитируя обряд сожжения потерявшей разум от злости и ненависти девушки актеры соорудили небольшую, но очень правдоподобную глиняную куклу. Я взглянула, как оплывают в пламени костерка ее лицо и ручки, как красавица-хозяйка и ее жених бредут по голубой материи, символизирующей небо, чьей частью они стали, и снова крепко зажмурила уставшие от непрерывывного смотрения глаза.

Публика бурно и громко благодарила притомившихся актеров, бросая на сцену цветы и монеты. Очевидно, уже знакомые с подобными развлечениями горожане испытывали явное удовольствие от театрального представления, но я…я чувствовала лишь опустошение и усталость. И даже спустя пару горстей прогулок с Вилором по нарядным улицам, покупки сладостей братьям, вкусного ужина в городском трактире, на котором почти силой настоял мой спутник, я все еще не могла в полной мере отойти от действия и непонятных, спутанных чувств, вызванных им.

— Тая, ты не против, если я зайду кое-куда на четверть горсти? Мне нужно кое-что забрать, все-таки в городе я бываю нечасто…

— Конечно, делай все, что нужно, я подожду, — кивнула я. Вообще-то я была не против остаться одной и на более долгий срок, привести в порядок всполошенное сознание, в любом случае, веселиться мне уже не хотелось. До заранее обговоренной встречи с Саней оставалось примерно двенадцать горстей, и мы с Вилором направились вниз по одной из улиц, названия которой я не знала, да и не стремилась узнать.

* * *

Довольно скоро мы вышли к богатому и внушительному особняку из благородного белого камня. Дом Саниной подруги уступал ему раза в два. Аккуратный сад, окружавший его, выглядел ухоженным даже сейчас, в морозь, высокий забор с каменными колоннами и тонкой металлической резьбой — скорее для красоты, нежели для защиты. Вилор спокойно подошел к воротам, нажал на какой-то невидимый моему глазу рычажок — и ворота открылись, неторопливо и без какого бы то ни было скрипа и шума. Мне было неудобно глазеть по сторонам, и я опустила взгляд на чистую дорожку, ведущую к дому, щедро посыпанную мелким белым гравием.

Краем глаза я углядела стоящую скамейку и решительно направилась к ней.

— Я подожду тебя здесь, если можно.

— Если ты не против… — Вилор откровенно смутился и заколебался. Вероятно, не хотел объяснять родне, кто эта бедно одетая девушка, пришедшая с ним без сопровождения. А и правда, кто?

— Конечно, не торопись. У тебя очень красивый дом.

— Это не мой дом, а моих… родственников. Я быстро.

Вилор скрылся за двустворчатыми дверями, а я, наконец-то, решилась осмотреть дом, правда, так и не вставая с места. Здесь несомненно жили обеспеченные и образованные люди, обладавшие хорошим вкусом и большим достатком. Странно, что Вилор, имея такую родню, служит в глухой деревне…

Прошло действительно совсем немного времени, может быть, полгорсти, створки дверей распахнулись, и Вилор торопливо сбежал со ступенек.

— Пойдем!

Я поднялась, украдкой отряхивая и расправляя юбку, сделала было шаг навстречу — и вдруг в дверном проеме появилась еще одна фигура. Темно-синее одеяние я увидела раньше, чем лицо его обладателя.

Глава 17

Узкое умное лицо, цепкий, холодный взгляд тёмных глаз, аккуратная чёрная борода, седые короткие волосы… привлекательное, запоминающееся лицо. Лицо из моих кошмаров.

Гериху Иститору могло быть около шестидесяти, но с такой же вероятностью и лет на десять больше — или меньше. Кожа достаточно гладкая, почти без морщин, и по лестнице он сбежал так же легко, как и Вилор, но руку, протянутую во властном, коротком жесте, в изобилии покрывали темные старческие пятна. Его голос, хриплый, негромкий, но глубокий, полный внутренней силы, проникал, казалось, под ребра и ухватывал сердце, уверенно, как опытный мясник.

— Вилор, я не договорил.

— Прошу прощения, Герих. Я не один. Моя спутница торопится…

— Доброго вечернего неба, лас, — бормочу я, комкая в руках платье.

Увидеть Инквизитора сейчас, здесь, так близко, буквально на расстоянии четырех локтей, было выше моих сил. Хотелось отвести взгляд, сбежать, выскочить за ворота и нестись, куда глаза глядят, не разбирая дороги. Впрочем, вероятно, сейчас он — один или с Вилором — вернется в дом, и тогда я смогу уйти, вот только найду ли я Саню в хитросплетении улиц, площадей и переулков…

Инквизитор делает шаг, еще больше сокращая расстояние между нами, словно потеряв какой-либо интерес к молодому служителю, а через мгновение его цепкая узкая рука ухватывает меня за подбородок, вынуждая приподнять лицо. Я сжимаю зубы и смотрю в глаза своему страху.

"Совершенно обычный человек, совершенно, совершенно обычный"

— Вы так торопитесь, юная ласса? — его улыбка расцвечивает лицо, совершенно так же, как и у Вилора, но глаза остаются внимательными и при этом непронициаемыми. — А я вот с удовольствием пообщался бы с человеком, ради которого мой дорогой племянник первый раз в жизни отказался от небольшого ужина в узком семейном кругу. Не откажите ли в небольшой малости присоединиться к нам?

— Тая, это не обязательно… — начинает Вилор, в нем чувствуется раздражение и легкая, словно едва заметная тревога — не основное блюдо, но приправа, меняющая вкус всего. Я колеблюсь недолго. Может быть, очень скоро мне придется пожалеть об этом решении, но, живя в деревне, постоянно имея дело со звериным народцем и неоднократно сопровождая отца на охоте, я усвоила простую истину: догоняют того, кто убегает.

— Конечно, лас. Мои дела подождут. Сочту за честь быть Вашей гостьей.

* * *

Внутри дом точно такой же, как и снаружи — благородный, простой и богатый. Сдержанные цвета: серый, синий, белый. Я никогда не была в таких больших домах, не видела каменных столов, никогда вообще не сидела за подобным столом — просто огромным, накрытым белой хлопковой вышитой скатертью, уставленным такой необыкновенно тонкой и хрупкой даже на вид посудой. Еда выглядела необыкновенно… красивой. Именно это слово пришло мне на ум — овощи разложены ломтик к ломтику, мясо и хлеб нарезаны тонкими овалами, словно это не еда, а натюрморт. Я не знала, как правильно это есть, как правильно взять в руки то, чем это можно есть, но еще с детства крепко уяснила, что молчать, смотреть и слушать — лучший путь в любой непонятной ситуации. Не есть же я сюда пришла, да мне кусок в горло не полезет!

Так что я ограничилась чашкой — они были совершенно одинаковые, одноцветные, безликие. Хотелось спрятаться, стать невидимой, незаметной — столько лет у меня прекрасно это получалось, но Инквизитор следил за мной, пристально, внимательно, предельно вежливо — и в то же время неотступно.

— Как Вас зовут?

— Вестая, лас.

— Отчего же вы ничего не едите?

— На площади продавалось столько вкусных вещей, лас, — я говорю робко и простодушно, я ведь такой и должна быть — скромная, простодушная, деревенская девчонка, оробевшая от непривычной обстановки. — Я не удержалась, так что боюсь, в меня не влезет теперь ни кусочка. Но у вас очень вкусный напиток, так согревает.

— Это ягодный отвар, ласса. Так почему же мой племянник решил нести за вас ответственность?

Неожиданно. Я спотыкаюсь на полуслове. И краем глаза выхватываю лицо Вилора. Он как раз очень ловко обращается к вилками, ложками и ножами, но я замечаю, как напрягается жилка на его шее. Вилору не нравится наш разговор. Что именно? Почему?

Я не знаю, но должна отвечать.

— Мне кажется, лас Виталит такой человек, который несет ответственность за каждого, попадающего в поле его зрения.

Служитель хмыкает.

— Где ты нашёл такую девочку, Вилор?

— Вестая живёт в деревне, где я сейчас служу.

— Или ты служишь в деревне, где она сейчас живёт… всего лишь другой порядок слов, а какая разница, а? Попробуйте вот это мясо, ласса. Уверяю, что ничего подобного вы никогда не пробовали. Как вам праздник?

Я отвечаю, точно иду по незнакомому болоту — неловкий шаг в сторону и упадёшь, по горло провалишься в едкую жижу. Он видит меня в первый раз в жизни, а ведёт себя так, словно… словно уже подозревает в чем-то. Где я родилась, какая у меня семья, чем планирую заниматься, что думают и говорят в деревне о служении Вилора. Вопросы перемежаются с предложениями обязательно попробовать "вон то изумительное блюдо" или небрежными замечаниями о погоде. Лас Иститор словно бы весел и смотрит прямо, но мне, пожалуй, было бы легче, окажись он мрачным зловещим старцем.

— Так лас Виталит ваш племянник? — я не могу уже выносить этих раздавливающих слов.

— О да, единственный сын моей дорогой сестры, — я вижу, как дёргается Вилор, как застывает его лицо, но не понимаю причину этого недовольства. — Как вы, должно быть, знаете, своих детей по правилам нашей веры я завести не могу, поэтому он для меня как сын.

— И поэтому лас продолжил ваше дело? — как бы я не растягивала напиток в кружке, он закончился, и чашку пришлось поставить на стол, открывая лицо. Почему же Вилор молчит и не вмешивается в этот разговор, больше напоминающий допрос. — Трудно не проникнуться идеалами и идеями веры, если они окружают тебя с самого рождения…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- Любой мыслящий и заботящийся о человеческом благе рано или поздно приходит в нашу веру, ласса. Любой.

Я с трудом унимаю жаркую волну, поднимающуюся внутри, а ладони начинают зудеть.

Нет, нет, только не сейчас, не здесь. Я опускаю руки на колени, упираю в бедра, вжимаюсь в плотную ткань, на лице само смирение и доброжелательность, но внутри меня бушует огонь, требующий выхода.

— Сколько людей было сожжено с заботой об их благополучии, лас Иститор?

— Вестая… — перебивает доселе молчавший Вилор, но Инвкизитор с улыбкой качает головой и жестом — коротким, четким — требует молчания, не сводя с меня взгляда. Так может художник смотреть на картину.

— Пятьдесят три за прошедший год, — он почти шепчет, неотрывно глядя мне в глаза. — Тьма сильна, девочка, тьма близко, кто же сможет ее остановить, если служители неба опустят руки?

— Но… — я теряюсь от его непоколебимой уверенности в собственной правоте. — Выходит, если человек совершает злодеяния просто… от того, что он — плохой человек, его ждет судьба гораздо более щадящая, чем если он совершает их из-за… демонов, которые принудили его, которых, возможно и вовсе… нет?

— О, они есть, ласса, — служитель откидывается на спинку стула и делает глоток из кружки. — Не хотел бы пугать такую милую, юную девушку, но тьма находит все больше лазеек в человеческих душах, с каждым годом, с каждым днем. Принудить с сотрудничеству с ней невозможно, иначе наш мир давно бы исчез, превратившись в кормушку омерзительных потусторонних тварей. И если человек оступается сам по себе, он — заблудшая овца, которую можно вернуть в стадо, но если он открывается тьме, то становится оружием, невообразимо опасным и сильным оружием силы, о которой знают лишь единицы.

— Вы?

— Я не всеведущ, но я делаю, что могу.

— Борясь с людьми, а не с тьмой?

— Борясь во имя людей и светлого неба. Пятьдесят три жертвы во имя мира целого государства, ласса. Целого мира…

Внезапно лас Инститор улыбается совершенно другой, расслабленной и немного ленивой улыбкой:

— Как странно, до сих пор я ни разу не обсуждал ничего подобного с женщиной. Я буду рад еще поговорить с вами, милая девочка. Надеюсь, это не последняя наша встреча? Впрочем, я думаю, вы со мной согласитесь, что Вилору не стоит надолго задерживаться в вашем чудесном местечке, его, гм, энергия и способности могли бы пригодится в более многолюдном городе, например, соседнем Лардоне, где население сравнимо с Гритаком… Могу ли я надеятся, что вы переубедите его, ласса?

— Наше общение со служителем неба не имеет ничего общего с подобными разговорами, лас. Обычно это мы, жители, обращаемся за советом, помощью и подсказкой, а в ответ приносим хлеб, молоко, мясо… но не советы.

— Хлеб, молоко, сопровождение на городские праздники, как это мило, ласса… Знаете, он так категорично настоивал на своем назначении именно к вам, что я не знаю, что и думать, списал на юношеское упрямство, молодые люди могут иногда слишком романтизировать свое стремление служить людям… Вы замужем, ласса?

— Моя свадьба была расторгнута пару седьмиц назад из-за тяжелой болезни жениха, лас.

— Сочувствую, сочувствую, но на все воля неба. В любом случае вы всегда будете желанной гостьей в моей доме, не забывайте об этом!

Прием был окончен, и я поднялась вслед за Вилором.

Мне не терпелось покинуть этот дом, слишком большой, богатый, слишком пустой — непохоже, чтобы там жил кто-то, кроме самого Инквизитора и, возможно, нескольких слуг. Одна из них — молчаливая пожилая женщина с очень серьезным и даже немного торжественным лицом — начала убирать со стола посуду и еду, к которой почти что никто не притронулся.

Мы уже спустились с крыльца, как лас Иститор снова возник на пороге.

— Я надеюсь, ты все же примешь верное решение, Вилор. Довольно коров и древних празднеств, тебя могут ждать великие дела.

— Я уже всё сказал, — Вилор отвечает, стоя спиной к дому, его голос абсолютно ровный, безэмоциональный, никакой — и я чувствую, насколько он напряжен.

— Ни один разговор не может быть закончен, пока не дан единственно верный ответ. Ласса!

Я все же оборачиваюсь и бросаю взгляд на инквизитора. Внезапно я вижу пожилого человека, очень одинокого и уставшего, и седина в его волосах отсвечивает не благородной белизной, а болезненной желтоватой серостью, и на мгновение мое сердце сжимается не от страха и отвращения — от жалости.

— Ласса, я сказал, что всегда буду рад вам, но лучше бы вам какое-то время воздержаться от поездок в Гритак.

— Отчего же, лас?

— Несмотря на праздник, сейчас не самое спокойное время. Многие люди… болеют.

— О чем ты? — Вилор не выдерживает и удивленно, настороженно смотрит на дядю.

— Участились случаи заболеваний хладным мором, — служитель пожимает плечами. — Обычное дело для хладеня и морозя, но в этом году число заболевших явно превышает то, что было в прошлые годы и… не будем забивать прелестную головку твоей спутницы. В Гритаке много людей, много приезжих, сложно уследить за всеми. Надеюсь, зараза обойдет ваш светлый и прекрасный уголок. А мы должны лишь дождаться тепла и уповать на небо, — он снова улыбается. — До встречи, ласса.

Глава 18

Вилор идёт размеренным шагом до ворот, но, как только мы оказываемся вне поля зрения инквизитора, резко прибавляет скорость. Я еле успеваю за ним, кажется еще немного — и он сорвётся на бег.

— Вилор! — окликаю тихонько, и он останавливается, ждёт меня. Заправляет за ухо выбившийся локон, волосы у меня, наверное, совсем растрепались, а я и не заметила.

— Прости меня, Таюшка.

Я смотрю вопросительно, жду продолжения.

— Я не хотел тебе говорить о своих…родственниках, — хмыкает невесело. — Был уверен, что его нет дома. Знал, как ты к нему относишься…и как он встретит тебя, тоже предполагал.

— А как он меня встретил?

Вилор молчит какое-то время.

— Я думала, ты… уважаешь его. Восхищаешься…

— Уважаю и восхищаюсь, безусловно. Сейчас Герих уже немолод, но совершенно не растерял своей энергии и сил, а когда я был маленьким, был еще более… — мой спутник спотыкается на полуслове.

— Наверное, такая сила… подавляет?

— Еще как, — почти шепотом говорит он. — Еще как…но… все сложно, на самом деле.

Встряхивается, словно пес, выдыхает.

— Нам надо Асанию забрать, время впритык уже, — Вилор нерешительно протягивает мне руку. — Идем?

Я подаю руку, но Вилор внезапно проводит растопыренной рукой по моей голове, запускает пальцы в волосы, словно не в силах сдержать эту украденную на мгновение у неба нежность. И вдруг замирает, но еще больше замираю я: его пальцы натыкаются на узкий тонкий шрам, появившийся двенадцать лет назад, когда мы с тьмой заключили договор.

— Брат в детстве решил волосы мне подстричь, — это не я, не мой голос, я не могу врать так легко и естественно. — Нож на кухне схватил, и вот…

— Что ж целитель не залечил?

— Так ты же нашего целителя видел….

Мы снова спускаемся по незнакомым — или знакомым, но тут же забытым улицам, не быстро и не медленно, молча, и до дома подруги Сани останавливаемся только один раз, чтобы купить Северу и Телару карамельных петушков. Саня пристально оглядывает меня при встрече и, видимо, совершенно удовлетворенная осмотром, приветливо кивает Вилору и прощально машет подруге леденцами, которые забрала у меня из рук.

* * *

Домой мы вернулись затемно. Странно, я привыкла к физическому труду, к работе, но за целый день в поле не уставала так, как сегодня. Беседа с инквизитором полностью выбила меня из колеи.

Мать тоже выглядела уставшей — маленькая Танита приболела, капризничала целый день, и она почти ничего не успела сделать по дому. Север смирно сидел в углу — значит, уже набезобразничал и получил своё. Я строго свела брови, протянула ему миску с нечищенной картошкой и нож, пусть помогает, не маленький. Может, повезёт, и даже без замужества возьмут учительницей?

— Тая! — окликает мать. — Набери воды из колодца, вон в ту кастрюлю. Я невольно ежусь от холода — снаружи совсем похолодало. Почему-то в городе на улице мне было теплее, чем здесь, может быть, люди согревают пространство, или просто город навсегда оказался связанным для меня с кострами и проникся их жаром? Накидываю полушубок из овчины, который со дна сундука достала мать, сую ноги в растоптанные, грубо сшитые кожаные ботинки — отчего-то вспоминается, как бабушка в далёком детстве учила меня утеплять ботинки соломой и сухой травой. Выхожу из дому, иду к колодцу привычной дорогой, руки делают все сами, все те же действия, которые они выполняли множество раз. Можно возвращаться. Но вдруг что-то заставляет меня поднять голову. Я смотрю на черное небо. Посреди него омерзительным сырым блином, испорченной головкой сыра мерцает полная луна.

* * *

Жёлтое блюдце давит на затылок и одновременно словно сминает виски. Я застываю, придавленная к земле, миска с водой выпадывает из ослабевших рук и катится по земле — я знаю об этом, но ничего не слышу, нос и уши будто набили ватой. Точно кукла, сгибаюсь, поднимаю миску, заново набираю воду и бреду к дому.

— Тая, ты чего так долго? — голос матери доносится, будто издалека.

— Голова закружилась, — медленно говорю я, и вдруг вижу свою незастеленную еще лавку. Подхожу к ней, как была, в сапогах и полушубке, едва передвигая ноги, понимая, что мне задают вопросы, но не в силах разобрать ни одного слова. Мир вокруг меркнет, словно кто-то в светильнике прежде времени задул свечу.

* * *

Рано утром, буквально за пару горстей до рассвета, я проснулась, словно вынырнула из глубокой, отчего-то жаркой и темной речки. Полежала, не шевелясь, огляделась — и с огромным облегчением поняла, что я дома. Братья дружно сопели на соседних лавках, даже мать и отец, похоже, крепко спали, на улице еще молчали петухи. С некоторым недоумением посмотрела на полушубок, который так и остался на мне. А вот сапоги мать, видимо, все же сняла. Я потянулась, тело затекло, но не было и следа того недомогания, из-за которого вчера даже не нашла сил раздеться.

Тихо, чтобы не разбудить домашних, я вышла из дома, взглянула на небо с опаской. Того необъяснимого ужаса и отвращения, как минувшей ночью, я не чувствовала, но пробуждающееся за горизонтом солнце отчего-то нервировало, вызывало желание спрятаться, укрыться в доме.

Приближение человека я почувствовала до того, как услышала шаги — тревожные, торопливые. Обернулась, безошибочно определив, откуда спешит ранний гость — и увидела зареванную, небрежно и слишком легко одетую Асанию. К груди она прижимала увесистый свёрток.

— Саня!

Сестра, в отличие от меня, не спала совсем. Ночью у малышки Ниты поднялся сильный жар, кашель усилился, и испуганная, плохо соображающая, что нужно делать Саня изругала себя вдоль и поперёк за давешнюю отлучку.

— Таська, ты или мама, сходите со мной к лассе Таме, пожалуйста, — я смотрела на ее посеревшие, пересохшие от бессонной ночи губы. — Пожалуйста, пойдём прямо сейчас, я еле рассвета дождалась, она же маленькая совсем, горсти две как заснула только.

Я заглянула в лицо спящей девочке, посмотрела на ее покрасневшие щёчки, покрытые лёгкой розовой сыпью, слипшиеся светлые волосики на лбу. Неожиданно вспомнила, как доставала из капкана больную лису, но тут же отогнала от себя эти мысли. Если бы Шей… но две седьмицы с лишним остаётся до новолуния, стоило вспомнить отвратительно огромный вчерашний лунный диск. Нет, сама я не рискну прикоснуться к Ните, испачкать ее своей тьмой.

— Я пойду с тобой. мать и так устала, пусть спит и не тревожится, — решительно сказала я, но спохватилась, и спросила. — А как же Вад?

— Муж… — сестра замялась, глаза ее забегали. — Тоже устал, допоздна работал вчера, разбудить не могла, да так и не стала. Можно было одной пойти, но я боюсь, знахарка все-таки…. Спасибо, Тася.

* * *

Вообще-то при каждой более-менее крупной деревне есть целитель. В некоторых и по два встречается. В городах их, естественно, и вовсе много — можно выбирать, к какому и когда идти, сколько заплатить — у одних цена неизменна, другие берут, сколько не жалко. А нам особо выбирать не приходится.

Целителем стать не так уж и просто — одного желания и магической искры недостаточно. Великий инквизитор — когда-то эта фигура была бесконечно далёкой и абстрактной, а вот теперь стала более чем реальной и близкой — выдаёт патент. Без него заниматься целительской деятельностью нельзя. Сказать по правде, я не знаю точно, что нужно сделать для получения патента — заплатить? Сдать экзамен? Провести беседу с кем-то из служителей? Отучиться в Академии? У меня искры нет, вот и не интересовалась.

Магов у нас в королевстве немного, каждый из них с рождения до упокоения находится под строгим надзором культа неба и короны, каждый должен быть пристроен.

Логично, что более сильные целители попадают а города — там и платят лучше, и посетителей больше, да и вообще… Больше возможностей. А в деревни идут кто попроще, послабее. Тут уж кому как повезёт. Нам, например, не повезло.

Целитель наш, лас Белус Гренор, человек в целом неплохой, не склонный, как некоторые его коллеги к жестокости — поговаривали даже, что у целителей это оборотная сторона их дара — был слаб к разным жизненным соблазнам. К еде — как и служитель, в этом плане он находился на деревенском обеспечении, но особенно — к огненной воде.

…к последней — безо всякой разумной меры.

Впрочем, поначалу — еще в моем самом раннем детстве все было иначе. Лас Гренор и тогда был уже не молод, но подтянут, энергичен, женат, благополучен и, как говорили между собой мои родители, честолюбив. Однако, забеременев, жена его, совсем юная симпатичная горожанка, категорически отказалась от присутствия на родах своего мужа — еще чего, стыд какой. Поэтому целитель заранее договорился вести жену на роды в город. Только человек предполагает, а небо располагает. Седьмицы за три до предполагаемой и магически обоснованной даты лас Гренор отправился в соседнюю деревеньку, в которой случился падеж скота — целители могут лечить и скотину. Его магия предполагала все, кроме того, что старая деревянная табуретка развалится под потяжелевшей супружницей, а роды начнутся преждевременно и тяжело.

Вернувшийся к трагической развязке целитель навсегда разочаровался в себе, в своём искусстве и в жизни в целом. И теперь — шестнадцать лет спустя — постаревший, почти ослепший и оглохший, постоянно злоупотреблявший огненной водой — лас Белус жил в полном одиночестве, так как самоубийц и просто желающих идти к нему на лечение не находилось — бывали случаи, когда после его целительских практик ситуация становилась хуже, чем была изначально. Рассказывали о том, как один из дальних родственников Гойбов чуть ли не потерял ногу, одним словом, все быстро поняли, что к целителю ходить не стоит — целее будешь.

Да и то, что лас Гренор пытается от своих непосредственных обязанностей увильнуть, очень скоро стало очевидно всем. Деревенский староста Стэмер Чига в свое время даже ездил в город в надежде попросить замену, но в своём благом устремлении не преуспел.

Что бы мы делали, если бы не Тама?

Старуха Тама жила на отшибе, на юге — половинка ее ветхого домика находилась уже в лесу, а половина еще в деревне. Таких, как она, у нас называли знахарками. Знахарки ничему и нигде не учились, их знания и умения были результатом природных данных и жизненного опыта. Соответственно, патента от Великого инквизитора не было тоже, и это делало положение очень нужных и важных, зачастую жизненно необходимых в деревнях людей шатким и незаконным. Они как бы были, но их как бы и не было.

К Таме мы и пошли с Асанией. Честно говоря, страх перед ней моей отважной и обычно бесшабашной сестры был мне непонятен. Сама я знахарку никогда не боялась — в отличие от остальных она всегда относилась ко мне хорошо, хотя и виделись мы нечасто. С последнего моего визита прошло уже года три — я приводила сильно разрезавшего руку Севера. Сама я не болела ни разу, никогда и ничем, разве что в раннем детстве… еще до того, как заключила договор с тьмой. Может быть, договор с тварью предполагал здоровье жертвы, или сам Шей так меня берег… не знаю.

Домик у лассы Тамы (все звали ее по имени, несмотря на преклонный возраст, давным-давно за ненадобностью позабыв род) — старый, покосившийся, но опрятный. Настоящее жилище лесной ведуньи — кругом охапки сушёных трав и разная лесная мелочь — мох, береста, кора, орехи, грибы и ягоды. На деревянных досках, обмазанных глиной, сушатся неприглядного вида темные корни и сдувшиеся клубни. Небольшой огородик во дворе, не с овощами — с травами. Самодельная теплица в углу. Посреди грядок бегают куры и индюшки — Тама всегда держала домашнюю птицу, несмотря на то, что и ей от деревенских перепадало, как продуктами и вещами, так и монетами.

В такую рань кругом стояла тишина, но вот птицы уже сновали деловито туда-сюда. Грустно темнели голые чёрные грядки, сиротливо ожидавшие тепленя. На крыльце лежало не меньше четырёх кошек, туго свернувшихся в мягкие упругие клубки. Из косой деревянной будки выглянул хозяйский пес — и снова спрятался обратно. Пес был без цепи, старый, умный, с ухоженной лоснящейся шерстью. Зря воздух не сотрясал, понимал, что мы по делу.

Саня жалобно посмотрела на меня, и я нерешительно постучала в рассохшуюся дверь — не из-за страха. От неудобства перед ранним вторжением.

Знахарка открыла почти сразу же — словно стояла за дверью. Ее стройная, как у девушки, фигурка, ничуть не расплылась за последние три года, белоснежные волосы были заплетены в две длинные толстые косы. Темное простое платье в пол, фартук, пуховая шаль на плечах. Лицо почти без морщин. По своему даже красивая женщина.

…как и служитель — одинокая.

Тама оглядела нас, не выказывая ни дружелюбия, ни злости, ни раздражения. Сделала приглашающий жест рукой, посторонилась, пропуская вперед. Я прошла первой, Саня, чуть помедлив, двинулась за мной, и тут женщина вдруг заговорила:

— Отдай дочку сестре. Подождешь во дворе.

— Но… — Саня замерла на пороге. — Как же…

— Нормально, — усмехнулась Тама. — Будешь нужна — позовем. Сестра у тебя смелая, настрой у нее правильный, в моем деле это важно. А ты волнуешься, тревожишься, по-житейски это понятно, но тревога твоя, как волны, все с нужных мест на другие переставит, беспорядок наводит. Лишнее это. Подыши иди, воздух свежий.

— А Нита…

— Пока рано что-то говорить, посмотреть надо, — добродушно сказала старуха. — Я ж не всевидящая.

Асания поколебалась недолго, неуверенно взглянула на меня, на знахарку, и кивнула. Я осторожно взяла племянницу, даже сквозь плотную ткань ощутив жар ее тельца, присела на крепкую деревянную скамью. В избе было чисто и тепло, те же травы свисали пучками с потолка, на пол-избы — большая жаркая печь. Зря Тама сказала, что я смелая. Сейчас мне было страшно. Даже когда я читала — а порой, и сочиняла — братьям разные сказки про чудищ и монстров, мне казалось, что нет в битвах с ними особой доблести, чудища огромные, заметные, рано или поздно сдохнут — просто мечом махать надо сильнее и резче, или армию привести побольше. А вот болезни невидимы глазу, тут не помашешь.

* * *

Тем временем Тама развила активную деятельность — ополоснула руки из ковша над большой деревянной кадкой, раздела ребенка до легкой рубашки, осмотрела кожу, горло, глаза, помассировала точки за ушами, пальчики, пересечение ключиц… Малышка проснулась и таращила на нас голубые глаза, очевидно, решая нелегкую детскую проблему — заорать во все горло или обождать с этим делом еще немного.

Пока я, как могла, отвлекала и забалтывала маленькую Ниту, женщина грела на печке травяные отвары, добавляя в них мед или что-то еще — я не следила, по правде сказать. Мягкий ненавязчивый запах трав щекотал ноздри, под ногами крутились кошки, и я вдруг расслабилась так, как давно уже не позволяла себе. Здесь было хорошо. Спокойно.

— Я ведь не просто так сестрицу твою отправила, — вдруг сказала знахарка. — Посмотреть на тебя один на один хотела.

Я удивленно взглянула на нее — зачем это еще?

— Все эти годы ждала, когда дозреешь, когда подрастешь, когда… Солнце голову не печет, а, Вестаюшка? Луна не давит?

Холод. Ледяной холод. Ужас. Мигом ощутившая перемену Танита хнычет, ворочается, пытаясь вывернуться из моих похолодевших неловких рук, и знахарка кладет ей ладонь на лоб. Мигом замолчавшая девочка несколько мгновений смотрит на нее, а потом засыпает, тихо, глубоко вздохнув. Не просто закрывает глаза — мышцы расслабляются, и я ощущаю, как она тяжелеет у меня в руках.

— Пусть поспит немного, как раз и отвар поспеет. Зачем принесла ко мне ее, тЕмница? Сама бы справилась, разве не знаешь?

— Я… не понимаю, о чем вы.

— Понимаешь, ты умная девочка. Но и я не дура. И все вижу.

Я невольно бросаю взгляд на свои ладони — чистые, самые обыкновенные. Откуда она может знать?

— Как вы меня назвали?

— Темница. Та, что тьму приветила. Старое слово, теперь так не говорит уже почти никто. И за связь с тьмой сурово сейчас карают, слышала. Но ты не бойся, девочка. Я не расскажу, не выдам.

— Почему? — глупо спрашиваю я и спохватываюсь. — То есть, я хотела сказать…

— Потому что, — знахарка вытирает руки о застиранный выцветший фартук и поворачивается ко мне. — Тьма не равна злу. Или, если уж их приравнять… Тьма живет в каждом из нас, в ком-то от забредших в наш мир жителей Серебряного царства, кто-то с нею родился, кто-то получил в результате страданий и невзгод. Но один обуздал, другой поборол, а третий раскормил и растравил. Понимаешь, о чем я?

— Мне страшно, — говорю, словно признаюсь, я. — Я этого… не хотела.

— Верю, — просто отвечает женщина. — Верю и вижу. Но теперь уже поздно, девочка. Либо ты приручишь свою тьму, либо она тебя. Другого выбора у тебя нет.

— А… вы? — робко спросила я. — Вы… тоже?

— Каждый, каждый делает свой выбор в жизни, и не единожды, — Тама вытащила из печки тяжелый дымящийся ковш и поднесла его к лицу, прикрыла глаза, зашептала что-то. Я терпеливо ждала, покачивая спящую Ниту на руках. Наконец, беседа с отваром закончилась, и Тама сдула с повлажневшего лица прилипшую белую прядь. — И я его делала, Вестая, только ни тени, ни демоны ко мне не являлись. Молодая была, глупая, горячая. Искра у меня с детства горела, яркая, сильная, учиться хотела в городе, в целители пойти. Из дома сбежала — родители не отпускали. А в городе хватила лиха сполна — неопытная, красивая, бедная. Так меня там жизнь прихватила, не поверишь. Ни солнца, ни луны я не боялась, а тьма из глаз хлестала. Только не вышло ничего, ни учебы, ни патента, пришлось вернуться, с сыном под сердцем и с ненавистью ко всему миру. Долго я с этой тьмой боролась, Вестаюшка, долго. За нее на площади не сжигают, зато изнутри горишь, никто не видит, а боль страшная.

— А… сын? — мне не хотелось это спрашивать, вопрос сказался сам, и я тут же склонила голову. — Простите…

— А сына я в скудельный дом подбросила. Потом-то волосы на себе рвала, да поздно было, не нашла концов, и искра не помогла. Так что… ничего не бойся, девочка. Не самое страшное то, что с тобой приключилось. И хуже бывает.

— Может… — я снова заговорила, не успев ничего продумать. — Может, я могла бы вам помогать иногда? Приходить? У меня искры нет, но…

— А зачем тебе искра? — искренне удивилась знахарка. — У тебя теперь есть гораздо больше. Только не стоит тебе раньше времени силу свою светить. Служитель у нас молодой, смирный вроде, но кто знает, как оно обернется. Боятся не надо, но и лезть на рожон — глупость. Не спеши, девочка. Куда тебе спешить, молодая совсем еще. Но и силу свою не хули. Смотри.

Тама ухватила меня за руку — я вздрогнула от прикосновения прохладной морщинистой кожи, выдававшей возраст куда честнее лица, но женщина положила мою руку на голову малышки.

— Я не могу снять ее жар сама, только через отвары. Могу лишь направить целебную силу трав, попросить помочь, ускорить, если хочешь. Но ты…

— Нет! — отшатнулась я. — Не надо, она маленькая, чистая, а я…

— Она больная, а ты ее вылечишь. Добро будет. Не зло, Вестаюшка.

— Я не умею…

— Это мне надо уметь, — хмыкнула женщина. — А тебе — не надо. Твоя сила умная, не под нашим небом родившаяся. Умная, могучая, но слепая. Скажи ей, что делать. Укажи цель, покажи путь. И все.

Цель?

Я любила свою семью. То есть, конечно, не только — я любила еще и Вилора, но это были разные чувства. Вилор не был моим, да и не мог им стать, а Саня…Нита… Я зажмурилась, представляя, как тьма, которую подарил мне Шей, обретает облик то огромного черного сокола, то могучего дуба, то медведя. Сила, которая может помочь. Защитить. Уберечь. Спасти.

Добрая сила. Не светлая, но — моя. Добрая.

Меня заколотило, словно в ознобе, я открыла глаза, чувствуя, как мечутся под ногами, мурлыкая и вжимаясь в голени лобастыми головами кошки.

— Совсем не трудно, верно, девочка?

Знахарка сжала мое плечо, отпустила, резко подошла к двери и распахнула ее.

— Забирай дочку, Асания. Жар спал, отваром этим поить будешь утром, как встанет, и перед сном, на закате. Слабенькая она у тебя, но укрепить можно.

Саня просияла лицом, вложила в руку старухе мешочек с мелочью, как было принято.

— Небо храни тебя… Тая, ты чего стоишь, как столб?

Я торопливо принялась заворачивать Ниту в одеяла. Племянница взглянула на меня, остро, как-то слишком уж внимательно для младенца, а мне на короткий миг показалось, что в безмятежной голубизне ее больших круглых глаз мелькнула крошечная черная молния.

Но мне, конечно, это только показалось.

Глава 19

Я сижу в служительском домике за столом и комкаю в руках кусок упругой тёплой глины, как показывал мне Вилор. С сомнением поглядев на мои руки, он длинной суровой нитью отрезал от большого серого куска податливой тяжёлой массы кусочек поменьше. Его-то я сейчас и терзаю, отбиваю ладонями, чтобы прогнать лишние пузырьки воздуха, снова и снова.

В городе у Вилора был большой гончарный круг, с ножной педалью, настоящий, профессиональный, но сюда он его еще не перенёс. Здесь у него маленький, ручной — по сути, просто вращающийся диск. Для меня это не имеет значения. Мне нравится возиться с густым плотным материалом. Успокаивает.

И присутствие Вилора успокаивает тоже.

Он сидит на соседней скамье, пишет краткие положения грядущей через седьмицы служительской речи. Прошлый служитель, Томас всегда говорил, что на душу ляжет, иногда сбиваясь, иногда замолкая и перескакивая с одного на другое. Вилор не такой. Обдумывает, готовится, прикусывает кончик пера. Украдкой смотрю на него, на морщинку между бровей, на то, как он запускает пальцы в золотистые волосы. Но и Вилор на меня смотрит, бросает редкие острые взгляды, от которых мурашки бегут по коже.

Лепка с гончарным кругом мне не даётся. Одной рукой раскрутить, а другой придерживать, направляя глину, поднимающуюся, как маленький извивающийся смерч — на словах просто, а вот на деле… Все знаю, но не выходит никак.

В какой-то момент он незаметно подходит ко мне со спины, обхватывает ладони своими. Так гораздо лучше, только про лепку я сразу забываю. Пальцы Вилора, размягчившаяся влажная глина, мои пальцы — все смешивается, перемешивается, стираются границы. Я чувствую на щеке его тёплое дыхание.

— Кто научил тебя лепить? — спрашиваю я и мигом ощущаю, как напрягается, отстраняется мой напарник. Что я сказала не так..?

— Мама. Она редко выходила из дома, только послушать речи местного служителя. Часто лепила мне разные сказки, когда я был маленьким и показывала прямо у меня в комнате, перед сном. Лепила и сама разукрашивала.

— Твоя мама — родная сестра ласа Иститора?

— Да.

Странное ощущение, о матери Вилор говорит с нескрываемой нежностью, но этот разговор ему неприятен. Тьма делает меня чувствительнее, чем раньше — к интонациям, оттенкам эмоций, жестам.

— А где она сейчас? — я думаю о том, что мать Вилора должна быть еще не такой уж и старой женщиной. Но судя по той печали, что звучит в глубине его голосе, она вовсе не выращивает цветы в какой-нибудь деревеньке.

— Мама пропала много лет назад. Ушла на службу и не вернулась.

— Но…

— Тогда мне было лет семь. Я ничего не знаю. Герих уже в те времена имел немалые связи в городе, ее искали очень долго, но не нашли никаких следов.

Такое мне и в голову не могло прийти.

— Двадцать лет прошло, Тая. Что бы тогда не случилось, все это в прошлом.

Я молчу. Сочувствие очень плохо выражается словами. Но тьма внутри меня откликается на непроговоренный порыв.

— Отвернись на пару мгновений, — говорю я, сама не зная, зачем рискую. Вилор смотрит удивлённо — игривость и кокетство мне не свойственны, но повинуется и даже закрывает глаза, а я позволяю демонической силе тени вести свои пальцы. Только в конце чуть сминаю идеально ровный, гладкий кувшин с узким горлышком — ложь всегда выдают детали.

— Тася! Вот это да! Зачем тогда ты меня дурила?!

— Это случайность, — сейчас я говорю чистую правду. Вся наша жизнь — череда случайностей. И не больше.

Как-то незаметно я стала обращаться к тьме все чаще. Вот как сейчас — чтобы порадовать Вилора (я настояла на том, чтобы оставить кувшин у него) или чтобы выиграть несколько горстей для того, чтобы с ним побыть: тьма может быть отличным помощником в домашних хлопотах. Дело не в том, что я облегчаю себе жизнь — просто беру время взаймы у вечности.

Но сейчас в любом случае пора идти. Уже поздно, отведённое время давно вышло. Вилор льёт воду из ковша мне на руки, почти так же, как это делала перед осмотром Ниты знахарка Тама почти две седьмицы назад. И это снова возвращает меня к сказанным ею словам. Оказывается, есть человек, знающий обо мне правду. Почти посторонний, чужой человек — но принимающий меня, мою особенность, не осуждающий, не хулящий. Это возможно. Может быть, когда-нибудь и Вилор…

Стук в дверь заставляет нас замереть на месте. Обычно посетители служителя звонят в придверный колокол — и Вилор беседует с ними во дворе, у ворот. Могли ли мы не услышать глубокий, утробный колокольный звон?.. Да у нас и не принято беспокоить кого бы то ни было после заката без крайней необходимости.

В самом моем присутствии здесь нет чего-то преступного или крамольного. Но слухи появляются и по менее значительным поводам. Вилору слухи совершенно точно не нужны. Не успев ничего обдумать, я ныряю под стоящий у стены внушительный деревянный стол, накрытый чистой льняной скатертью, спускающейся до пола.

— Тая, чего удумала?! Тая?

Стук в дверь повторяется, и Вилор со вздохом идет отпирать дверь.

* * *

Еще до того, как я слышу легкие и звонкие шаги, шелест подола о порог, высокий и слегка томный голос, я понимаю — к Вилору пришла женщина. Скорее всего, молодая. Возможно, красивая… И так поздно. Зачем?

С каким-то опозданием осознаю, что я — далеко не единственное существо женского пола, имеющее возможность постоянно придумывать более или менее удачные предлоги, чтобы у него побывать. Некстати вспоминаются мои куда более разбитные и веселые ровесницы у колодца, их мечтания и вздохи, направленные в адрес молодого смазливого служителя. Эти мысли вызывают внутри какое-то новое, незнакомое, щемящее чувство. Тревогу. Вожделеющую тоску. Жадность. Злость.

Тьма внутри меня поднимает голову, как проснувшаяся змея: чужеродная, холодная сила.

"Не переживай, — внутри словно шепчет убаюкивающий мягкий голос. — Ты же знаешь, кто бы на него не покусился, мы сможем избавиться от любой, только пожелай. Он наш, никому не отдадим. Мы все можем…"

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Не можем. Я не могу. Надо гнать прочь эти страшные искушающие мысли.

"Так и повода пока нет"

Между тем, голос женщины звучит обеспокоенно и ничуть не игриво. Впрочем, есть в ее голосе какая-то наигранность, чрезмерная, немного раздражающая пафосность. Кто же она такая..? Из нашей деревни, совершенно точно, но вряд ли живет поблизости, знакомые интонации, но часто мы не встречались.

— Лас Виталит, прошу прощения за поздний визит… Мужу стало совсем плохо… Да, он болеет уже давно, возраст, да и хворей множество…он чувствует, что скоро путь на небо откроется ему, и хотел бы поговорить с вами, пока находится в сознании. Я, конечно, не буду мешать вашей беседе, все же это очень важно, поговорить со служителем в такое мгновение, нам так повезло, что вы у нас есть… Да, лас Гренор к нам заходил, но… да вы же знаете, лас Виталит! К тому же зна… знающие люди сказали, уже ничего нельзя сделать.

Теперь я понимаю, кто эта поздняя посетительница. Нилса, в девичестве Лиата, сестра нашей учительницы Слова, лассы Лии, действительно молодая и привлекательная. Как и сестра, округлая и пышная, но еще не такая полная, кокетливая девица, примерно ровесница Вилора. Она была замужем за дальним родственником Вада, мужа Асании — странный, неравный брак. Супруг Нелсы был старше ее седьмиц на шесть лет или чуть меньше, ситуация для нашей деревни из ряда вон выходящая. Нет, если, конечно, никто не против, препятствий такому союзу чинить не станут, но все равно — странно это. Брак, как говорили мне с детства, равноправный союз, а какое может быть равноправие, если жених невесте в дедушки годится?

Впрочем, не мое это дело.

— Конечно, я подойду, прямо сейчас, — говорит Вилор. — Прошу Вас, подождите меня у ворот, ласса. Мне нужно треть горсти, чтобы собраться.

Через пару-тройку мгновений ощущение от постороннего присутствия исчезает, скатерть задирается, а лицо Вилора оказывается прямо напротив моего.

— Мне надо идти… да ты и сама все слышала. Подожди с полгорсти и выходи, дверь захлопни.

Его губы так близко, и мне хочется поцеловать его, глубоко, так, чтобы он тоже знал — только мой, ничей больше. Тьма моментально щерится радостным предвкушением, и это заставляет меня сделать глубокий вдох: не хочу этих посторонних чувств, недобрых диалогов в своей голове, этой мучительной двойственности. Момент упущен — Вилор легонько щелкает меня по носу и выходит, быстро и без колебаний.

А я сижу под столом, как нашкодившее дитя. Опять ничего не узнав, ни на что не решившись.

* * *

В полумраке я подхватываю увесистый плетеный короб с чистым мокрым бельем — чистым благодаря тьме, разумеется. Как хорошо, что луна почти близка к нулю, и ее раздражающе-давящий серебряный диск не портит чистоту небосвода. Одна из кожаных лямок с легким щелчком лопается, и я еле успеваю ухватитить короб до того, как выстиранная одежда шлепнется на землю. Нести его на руках тяжело и неудобно. Тут тьма мне не помощник — в отличие от Шея, возможности моей собственной силы явно ограничены. Может ли она починить кожаный ремень?

К своему изумлению я вижу на тропинке знакомый женский силуэт — Саня? С ребенком? В такое время? Становилось прохладно. Морозь был на исходе, светень вот-вот наступит, да морозь сильными морозами нас не баловал, и все же…

— Темного неба, — я поздоровалась, от удивления, официально. — Куда это ты идешь? Куда это — вы идете?

Маленькая Танита воодушевленно размахивает руками в уморительных крошечных руковичках.

— Уснула не в то время, порядок дня сбился, вот и расшумелась под вечер… — Саня выглядит непривычно смущенной. — А Ваду опять нездоровится, вот я вышла горсти на четыре пройтись…

— Что-то слишком часто ему нездоровится, — бросаю я и вдруг понимаю, что попала в цель: что-то в Сане отзывается на мои слова, какая-то внутренняя тревога. Может быть, заклятие Шея дало сбой, и Вад опять обратился к бутылке..? Что ж, завтра новолуние, это можно будет исправить. Сама не зная, почему, я говорю Сане:

— Возможно, у Вада найдутся силы мне немного помочь? Ремень на коробе лопнул, сама починить не смогу.

— А отец не сможет?

— Да что случилось? — не выдерживаю я.

— Не знаю, — Саня вздыхает. — Вад какой-то…сам не свой последнее время. Раздражительный, беспокойный. Даже агрессивный немного… Раньше Ниту с рук не спускал, а теперь и не заставишь… И по дому все всегда делал, а нынче — в подполе бы дыры заткнуть, крыс развелось — тьма, а он ничего. Что ни попросишь — нездоровится ему. Не знаю, Таська. Может, я сама себе надумываю…

— Может, — говорю я. — Ну, я загляну на четверть горсти, если Вад и правда нездоров, настаивать не буду.

Саня провожает меня каким-то собачьим взглядом. Так смотрит сидящий на цепи пес, глядя вслед идущему с ружьем наперевес в лес хозяину — вспоминая молодость, свободу, простор и раж погони, понимая, что это больше уже никогда не повторится.

* * *

"Совсем от рук отбилась" — полушутя, полусерьезно скажет мать про мои частые и поздние отлучки. Впрочем, пока она — и все остальные — не связывает их с Вилором, пусть говорит, что хочет. Какая же бредовая глупость все эти запреты на заключение брака у служителей неба!.. Как будто можно отдаваться служению целиком, не имея семьи, не имея тыла, который страшно потерять, тех, за кого ежедневно возносишь молитву. Благословлять небо, отраженное в любимых глазах — это я могу понять. Но превозносить небесную гладь ради нее самой..? Что-то в этом есть неправильное. Или это мой женский взгляд? Ведь служителями неба становятся только мужчины…

Жаль, что лас Герих — явно не тот человек, с кем возможны дискуссии по внутренним правилам и устоям культа.

Я шла, прижимая к груди короб с бельем, как Саня прижимала к себе дочку. Каждому свое… Вад, очевидно, врет, притворяется, изображает болезнь, просто эта бессовестная ленивая образина свалила все дела и хлопоты на сестру под благовидным предлогом.

Свет в доме Асании не горел. Неужели и правда заболел и спит? Я поставила у дверей короб, который, кажется, стал тяжелее раза в три, и осторожно постучала в дверь. Тишина. Приоткрыла дверь и позвала нерешительно:

— Вад?

Тишина.

Куда он мог деться? Так глубоко спит и ничего не слышит? Вышел куда-то? Пошел за Саней и каким-то чудом не столкнулся со мной?

А самый главный вопрос — что я тут делаю? Лезу в дела чужой семьи, раз свою завести не удалось? Нарываюсь на ссору с матерью и ее вопросы о том, где и с кем я брожу?

Стоя на пороге, я огляделась. Птичник, где даже сейчас кто-то покряхтывал и подкудахтывал, амбар, используемые преимущественно как сушило для сена. Можно зайти туда и, пока никто не видит, призвать силу и починить-таки треклятый ремень. Я не выдержу снова тащить на руках эту тяжесть до дома.

Я подхватила свою ношу и подошла к амбару — небольшому сарайчику, забитому мягким сеном. У нас дома тоже такой есть, и мы с Саней, еще до ее замужества, иногда там ночевали, подстелив одно одеяло под себя, а другим укрываясь сверху, вдыхая дурманящий, ни с чем не сравнимый запах сена… Я ухватилась за кособокую дверь, еще вся в мыслях о прошлом, и только тогда пришло понимание какой-то неправильности происходящего. В сарае кто-то был. Не один человек. Как минимум двое.

Как во сне я снова опускаю многострадальный короб, слегка приподнимаю длинную юбку, чтобы создавать меньше шума. Тьма услужливо позволяет мне видеть в темноте отчетливее, даже не дожидаясь просьбы. Сейчас для меня это такая мелочь. Делаю пару бесшумных шагов вперед, сено шуршит под ногами, но этот звук теряется в других — целый ворох шуршащих, скрипящих, хрустящих звуков. Посреди раскиданного сена я вижу двоих лежащих обнаженных людей. И, к превеликому сожалению, знаю их обоих.

* * *

Кажется, в какой-то уже не детской книжке, одной из многих, которые когда-то ворохом привез из города отец — надо полагать, эта книжка попала к прочим по чистой случайности — подобная сцена была описано как "два обнаженных тела, придающихся порочной страсти". Раньше эта формулировка заставляла меня только досадливо поморщиться, но к настоящей ситуации она подходила как нельзя более кстати. Два обнаженных тела? Два. Одежда была свалена неаккуратной горкой прямо у входа, вероятно, впохыхах. Предающихся страсти? Что ж, наверное, это и есть страсть — все эти вздохи и выдохи, тяжелое, с присвистом, дыхание, резкие, торопливые движения. Откуда берутся дети, я в свои восемнадцать лет, имея двух младших братьев, безусловно, знала, как и то, что не только ради детей это все происходит. Но вот так видеть сам процесс доводилось впервые. И не то что бы я собиралась наблюдать…

И, кроме того, страсть действительно оказалась "порочной". Одним из участников действа был муж сестры, Вад собственной персоной. Женщина, разумеется, моей сестрой не была. Я узнала ее по длинным светлым волосам — ласса Нилса Джаммерс, чей пожилой муж сейчас на пороге смерти должен был отчитываться Вилору о совершенных в жизни грехах.

Могло бы быть даже смешным то, что она сейчас носила фамилию Вада.

Тьма внутри поднялась, откуда-то из желудка к горлу, и я беззвучно отступила назад, закрывая дверь плотно и медленно, в глубине души мечтая хлопнуть ею так, чтобы разлетелись в труху старые сухие доски.

Тьма требовала убить. Сейчас же, тут же. Обоих.

"Сарай загорится, — шептала она. — Сухое дерево, сухая трава — хорошо загорятся. Внутри есть щеколда, она будет заперта, но об этом никто не узнает. О тебе никто не узнает, ты уйдешь до пожара. Они не выберутся. Они мерзкие, отвратительные, грешные, пусть они умрут. Ради твоей сестры. Ради счастья твоей семьи. Пара-тройка горстей, их не успеют спасти. Это просто, пожелай, пожелай, пожелай…."

Тьма была убедительна.

Глава 20

Утро, предшествующее новолунию, застает меня во дворе у колодца. Солнце щурится, зло щерится из-за горизонта, словно прогоняет меня прочь. С какой-то обреченностью я вдруг думаю о том, что впереди светень, пестрень, теплень… яркие, солнечные, теплые месяцы. А я, как нечисть какая-то, буду прятаться под крышей дома, в тени. Как нечисть или — сама как тень.

После вчерашнего я почти не спала, но никакой усталости или сонливости не чувствую. Словно и не нужен мне больше сон.

Лучше бы наоборот. И ходила бы разбитая до заката, только бы не ощущать этой мучительной обреченной тоски — ну зачем я полезла в амбар, словно за руку кто-то тянул… Не знала бы, было бы проще. Как же поступить теперь?

А может, и вправду тянул? Тьма. Она и тянула, чувствовала.

Сколько сил потребовалось мне, чтобы не поддаться ее уговорам и просто уйти. А теперь я не знаю, что делать.

* * *

Мать все еще сердилась на меня за вчерашнее позднее возвращение. Но поскольку конкретного прямого повода высказывать негодование у нее не было — дела сделаны, а я — свободный и взрослый, в общем-то человек, ничья жена, ничья невеста… Она довольствовалась тем, что просто периодически высказывалась в пустоту — кошке, печке, сундукам с одеждой, как нелегка доля матери, воспитывающей больших, но непутевых детей, бродящих неизвестно где дотемна, и что скажут соседи, еще неизвестно. Возможно, не мучай меня мысли о Сане и ее неверном мерзавце-муже, завуалированные упрёки матери возымели бы куда большее действие, но сейчас… Я старательно мыла пол в избе, руки быстро выполняли знакомые действия, а голова шла кругом.

Сказать или промолчать? А если сестра не поверит мне? А если поверит?

У нас были не приняты разводы. В городе да, случались, но здесь — даже слухов таких ни о ком не ходило. И Асания, с малышкой Нитой, которой нет и года, окажется в центре невиданного скандала. Или не окажется, будет молчать и знать. И терпеть.

А может, она и сейчас знает, просто говорить не хочет? И поэтому смотрит на меня так потерянно и жалобно, как побитый хозяином старый пес?

Мне даже посоветоваться не с кем! Нет у Вестаи Антарии надёжных подруг, вообще нет никаких подруг, страшно подумать, как отреагирует мать, если узнает… узнает мать — узнает и отец, и что он может с Вадом сделать, и чем все это закончится?

Вилор? Он служитель неба, его обязанность — хранить секреты и тайны, давать советы в сложной ситуации… Он мой друг. Кажется.

"…Вот только сильно ли он тебе помог, когда ты так нуждалась в помощи и совете по поводу Теддера Гойба?"

Мысль мелькнула, внезапная, неприятная. И тут же потянула за собой следующую: Шей. Вот кто поможет. Новолуние. Желание. Одно твоё слово — и Вад бросит эту развратную лассу Лиату, предающуюся страсти в то время, как ее законный супруг прощается с жизнью. Вад снова полюбит мою сестру. Может ли это тварь?

Если может…

Тьма зашевелилась внутри снова.

"Если Шей в состоянии сделать так, что Вад снова воспылает любовью и страстью к Асании, почему бы и Вилору.."

Я подхватила тяжёлый таз с грязной холодной водой и как была — в одном платье, только сунув ноги в стоящие у порога ботинки — выскочила на улицу. Выплеснула воду на землю, чуть не замочив обувь.

Холодный воздух обдувал разгоряченные щеки. Солнце впилось в затылок, как гигантский комар. Я с трудом подняла голову — в висках сразу заломило. Не золотое солнышко, благословенный дар неба — раскалённый, сжигающий дотла огненный шар.

За эти чёрные мерзкие мысли я проклята? За мгновенное, но такое острое желание убить тех двоих в амбаре? Моё ли оно было? За острую горячую тоску по Вилору, из-за которой я готова принудить его, заставить, вынудить быть моим не по воле светлого неба, а по собственной эгоистичной прихоти?

День тянулся бесконечно долго. Вечером на закате я уже не могла усидеть на месте в ожидании полуночи. Кто бы сказал мне, что такое возможно, еще с пяток седьмиц назад… И когда я увидела во дворе Саню — на этот раз без дочери — мне захотелось застонать, завыть в голос. Я не была готова к разговору с ней.

— Ты к матери? — спросила я с надеждой. — С Нитой все в порядке?

— Да, в порядке… и к матери, и к тебе тоже, — сестра присела на край колодца, и я снова подавила внутри жалобный животный скулеж. Мне хотелось, чтобы она ушла.

А если я так и продолжу… меняться? Может, та кровь, которую годами пила тварь, в моем теле заменялась на что-то иное… холодное плавленое серебро, жидкий демонический туман. И я буду сама с годами становиться все менее человечной, постепенно окончательно теряя человеческий облик…

— Давай поговорим, — я опускаюсь на скамью. Саня — моя сестра. И она не должна страдать из-за того, что дура Вестая позволила так себя одурачить.

— Никаких долгих разговоров, — Асания улыбается чуть задумчиво и смущённо. — Просто… хотелось вас увидеть. Не знаю, почему. С утра хожу сама не своя, Таська.

Я смотрела на нее. В свете заходящего солнца её пшеничные волосы словно вспыхнули багряным маревом, будто алая корона обвила голову.

Мне стало страшно.

— У нас с Вадом ребёнок будет, — как-то беспомощно сказала сестра. — Еще один…

Я должна была что-то сказать ей, непременно должна была, но не могла. Поздравить… или, скорее, подбодрить. Утешить… Я подошла и обняла Саню за плечи, глядя на кровавую закатную полосу.

…Никогда еще небесный песок времени не сыпался так медленно.

* * *

Ночь приносит облегчение. Я дожидаюсь, пока уснут родители, уснут братья, весь маленький суетливый мирок вокруг. Останется тишина, темнота. И да придет тьма.

Я стою, опираясь ладонями о холодные каменные края колодца, глядя в его далекую гулкую глубину, думая, что Шейаршем, как обычно, подойдет со спины. И совершенно не ожидая, что упругое черное нечто ухватит мои расслабленные руки и потянет вниз. Еле сдержав крик, я вырвалась, отшатнулась, чуть не упала — и поняла, что кто-то подхватывает меня сзади.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Шей, что за шутки?!

— Разве люди не любят шутить?

— Не так, — глубокий вдох и выдох. — С чего бы это тебе вздумалось играть в человека?

— Играть? — тварь в облике высокого и худого черноволосого мужчины — не отличишь от настоящего, если в глаза не смотреть — притягивает меня к себе. Прохладные губы ищут пульсирующую жилку на шее. Полная, абсолютная иллюзия… Неожиданно в памяти проскальзывают увиденные намедни сцены — объятия обнажённых людей в амбаре, соприкосновения, дыхание, даже воздух — словно бы необъяснимым образом горячий и влажный. И это касание губ демонической твари, жаждущей только моей крови и жизненной силы, совершенно внезапно всколыхнуло во мне совсем иное желание. Не дожидаясь, пока Шей прокусит кожу — отчего-то тварь медлила, все еще проводя губами по шее — я развернулась и уставилась в эти глаза, меняющие цвет, странные, словно клубящаяся, ревущая река на дне пропасти. Глаза — зеркало души, а души у него не было, и что я надеялась в них увидеть?

— Не туда, — шепнула я, притягивая тварь к себе. Послушную, почти прирученную мною. Не отдельного человека, а словно бы отдельную часть меня самой. Знающую все мои желания, все страхи, всю подноготную… Что я делаю?

Шей лизнул нижнюю губу, и я ощутила легкий укол, боль — и ржаво-металлический привкус во рту, растворяющийся в поцелуе.

* * *

Отрезвление наступает внезапно, стоит только твари отстраниться от моего лица, от искусанных ноющих губ. Травяная зелень его сегодняшних радужек посверкивает, словно драгоценные камни.

Я сумасшедшая. Развратная. Я же люблю Вилора.

Если бы на месте тени был человек, он что-то бы спрашивал, выпытывал у меня. Строил планы, высказывал своё мнение, говорил бы обо мне, о себе, о нас. Требовал бы от меня чего-то.

Тварь не говорит ничего. Обхватывает меня гибкими человеческими руками — крепко, но не душно. Не мучает словами.

И по-своему мне хорошо сейчас. Безопасно.

— Расскажи мне о Серебряном царстве, — говорю я и тут же спохватываюсь, — То есть, это не желание.

— Ты не желаешь, но спрашиваешь?

Демоны, как с ним… демоном… иногда сложно.

— Люди порой разговаривают… просто. Задают вопросы, так, что это их ни к чему не обязывает. Это не считается за просьбу. Слишком… естественно.

— В Серебрянном царстве мы не говорим словами. Понимаем друг друга без слов. Трудно объяснить что-то вашими способами.

— Мы можем… поговорить? — неуверенно спрашиваю я. — Просто так, без… обязательств? Как люди.

— Раньше ты не стремилась к этому, — отмечает тварь. — Надо полагать, сегодня у тебя есть желание, которое важно для тебя?

— Да, — какой смысл скрывать?

— Это не связано с разрывом договора? — прикосновение рук тени становится чуть крепче.

— Нет, — как будто я не понимаю с первого раза. — Тут совсем другое…

— Что ты хочешь знать?

— Что-нибудь… Я же не знаю ничего. Почему ваш мир называют Серебряным царством?

— Это придумали люди. У нас нет такого названия. И серебра нет. Вероятно это связано с тем, как некоторые из обладающих искрой видели наш мир в своих провидческих снах. Для людских глаз он ярок. Сверкает. Хотя светил там нет.

— На что он похож, твой мир?

— На небо, — Шей поднимает голову и смотрит вверх. — На небо, в котором звезды крошечные и парят, роятся в воздухе, как насекомые, и сверкают, как светляки, только еще ярче.

— В школе нам говорили, что звезды огромны. Что солнце — это тоже звезда.

— Не звезды — светлячки. Повсюду.

Шей заправляет прядь волос мне за ухо, и я едва удерживаюсь от того, чтобы прижаться к нему щекой.

— Если там нет крови… нет земных существ, чем вы питаетесь?

— В центре нашего мира находится… — Шей, похоже, просто подбирает слова. — Может быть, здесь это называлось бы артефакт. У нас это так и именуется "центр мира". Он даёт нам силу. Это словно источник магии, без которого наш мир не смог бы существовать, как ваш — без солнца. Только без солнца, его тепла и света, вы умрёте медленно. Если погибнет центр нашего мира, мы исчезнем мгновенно.

— Но здесь…

— Тут иначе. Человеческая кровь заряжена большой силой для нас. И та магия, которая пропитывает ваш мир, тоже поддерживает подобных мне существ. Вы её не чувствуете, потому что она — часть вас. А теням приходится становиться хищниками. Впрочем, мы не убиваем ради еды. Берём — немного. Столько, сколько хватает поддерживать существование. Как и люди, мы хотим жить.

— Когда мы… ты заключал договор, ты говорил, что являешься второй тенью на престол. То есть, правители и государство у вас все же есть?

— Я подбирал понятные для тебя слова. Все же я давно пребываю в вашем мире. Магический договор не будет действовать, если я не представлю себя на вашем языке. У нас нет государства, подобного вашему. Есть очерёдность нахождения от центра мира. Чем ближе к нему, тем сильнее тень.

— Второй — это ведь достаточно близко?

— Да, — тварь легко теряет человеческую форму, оборачивается вокруг меня черной лентой. Но я все равно слышу ее шелестящий размерянный голос. — Это близко.

— Если ты был… сильный, почему ты не смог там остаться?

— Меня прокляли, — совершенно спокойно произносит тьма.

— Кто?! — мне казалось, что любое человеческое проявление тварям должно быть чуждо.

— Кто-то из тех, кому не хватало силы, кто стремился оказаться на моем месте. Прошло много веков, светлячок. Это уже не важно.

— Но разве ты не хочешь вернуться обратно?

— Хотел… когда-то. Но не мог. Здесь я слабее. Но этот мир, — тварь словно заколебалась, лента пошла волнами, словно водная гладь, то ли не зная нужного слова, то ли не желая его произносить. — Интереснее. Чувства. Ощущения. Эмоции. Правила. Люди. Их условности. Вкус. Запах. Осязание.

— Разве у вас нет условностей, — пробурчала я.

— Есть. Кровь нельзя отнимать силой. Только по договору.

— Договору, заключённому обманом.

— Я никогда тебя не обманывал.

Это был бессмысленный спор.

— Их было много… тех, кто давал свою кровь тебе?

— Да. В вашем мире я около семи столетий.

Это не укладывается в голове. Для меня это почти вечность. Шей видел мир, в котором не было городов.

Но я вдруг представляю себе… других. Бесконечную череду женщин, непременно молодых и прекрасных, подставляющих твари шею, губы… тело, душу. Отдающих себя за призрачную возможность обрести мнимое, опасное могущество или, как и я, заключивших глупую сделку. Или по иным причинам, о которым мне не хочется даже думать.

Мне должно быть их жаль, а я… я…

Я их почти ненавижу.

— И все они — те, кто давали тебе кровь — стали такими, как я…? — за семь столетий костры инквизиции культа неба могли пылать, не переставая.

— Какими — такими, как ты?

— Обладающими частью твоей тьмы?

— Нет, — тьма снова смотрит мне в лицо человеческими черными глазами, с человеческого лица. За исключением цвета глаз, свой мужской облик Шей не менял, и это почему-то злило. Мне не хотелось воспринимать его таким!

— Нет, — повторяет тварь. — Тьма сама выбирает свое хранилище, свой сосуд. Только ты. У меня — только ты. У других, возможно, был кто-то еще. Думаю, не больше одного. Это редкость. Не знаю. Мы не поддерживаем связь.

Меня охватывают чувства, стремительные, слишком… поглощающие, слишком… бессовестно радостные. Почти эйфорические. И только одна мысль остужает, как ледяной дождь, как внезапный град посреди тепленя:

— А вас, теней, много?

— Нет. Я не знаю точного числа.

— Меньше… пятидесяти?

— Гораздо.

Я стою, снова упираясь ладонями в края колодца. Гораздо меньше. И это может значить только одно. Из пятидесяти трех казнённых, сожжённых заживо за последний год доблестным служителем неба инквизитором Герихом Иститором большинство были невиновны.

Если вообще не все.

Глава 21

На полноценное осознание этого факта у меня нет сил. Не сейчас. Чуть позже. Когда моя тень растворится в ночи, когда я останусь одна.

И непонятно, что делать с ним, этим знанием. Герих Иститор не тот человек, с кем можно спорить или даже просто говорить — кажется, эта мысль последнее время слишком часто приходит мне в голову. И мне уже не спасти тех, кого уничтожил в своем стремлении очистить от демонической нечисти погрязший в пороке мир инквизитор. Однако я могу чуть-чуть помочь своей сестре. Если могу.

— Шей.

— Да, светлячок?

И от этого обращения, даже в чем-то нежного по сути, совершенно привычного — он называл меня так с первой встречи, застарело-болезненно что-то ёкает внутри.

— Тая.

— Что ты хочешь сказать?

— Меня зовут Тая. Зови по имени, не надо никаких… прозвищ. У нас, у людей, так принято. И это — тоже не желание.

— Чего же ты желаешь, Тая?

— Мою сестру разлюбил муж. Он встречается с другой женщиной. Ты можешь сделать так, чтобы он полюбил ее снова?

Вопрос задан, и я с трудом перевожу сбившееся дыхание. Жду ответа, понимая, что несмотря на весь ужас, весь стыд и страх от многолетнего общения с тварью, где-то в глубине души я всегда чувствовала себя… защищенной. Моя личная искра, данная не светлым небом, а тёмной судьбой. Магия. Мой собственный волшебник.

— Тот самый муж, который должен был перестать хотеть пить огненную воду?

— Да.

— Это сложное желание, Тая.

Внутри все обрывается. Он не может, не может, не может… Что мне тогда делать?

— Ты не в состоянии его исполнить?

Шей возникает прямо передо мной, глаза — бордовые, кровавые — смотрят на меня.

— Слишком размытое. Непонятное. Я могу сделать так, что он не сможет совершить акт соития со всеми другими женщинами, кроме твоей сестры. Но любовь? Вы, люди, одним этим словом называете слишком многое, сами не понимая, в чем суть. Вот ты — целовала меня, но не любила, верно? Откуда тебе знать, любит ли твой муж твою сестру? Или ту, другую женщину?

Я молчу, растерянная. Тварь никогда не была еще столь многословна.

— Я не могу выполнять столь неопределенные желания. Последствия могут оказаться непредсказуемыми. Про соитие, — меня передергивает от этого "научного" слова, хотя подобрать более приемлемый для себя вариант тоже не могу. — Это выполнить можно, если таково твое желание. Но…

Тварь смотрит, алые радужки в глазах — словно спелая вишня.

— Могу я спросить тебя?

Это что-то новое. Что-то изменилось — и то, что мы так говорим, так по-людски, и его вопросы ко мне, и я. Я тоже изменилась.

— Спрашивай.

— Ты никогда ничего лично для себя не просишь. Но чувствуешь себя вправе решать за других. Почему?

Вправе решать за других? Я?

Да что эта тварь понимает!

* * *

— Что это еще за новости?! — мать с отцом, наверное, смотрят на Саню в упор. Танита, скорее всего, лежит на меховом одеяле на скамье, Север машет над ее головой сложенной из бумаги фигуркой, похожей на птицу — и племянница улыбается, радостно агукает и гулит.

— Это надежный человек, в доме будет только она и несколько старых слуг, даже муж уехал, — терпеливо втолковывает сестра. Ее губы улыбаются, а глаза словно подернуты легкой дымкой, лицо припухшее — от беременности или от недавних слез?

— Риза обеспечена, ее муж — богатый человек. Да и для Таи было бы полезно немного проветриться. После той странной и трагической истории с Тедом, мне кажется, она немного… завяла. Да вы же все знаете Ризу, она лет с восьми была моей лучшей подругой! Тая сама двух братьев растила, с Нитой обращается лучше меня, нет, я серьезно, а у Ризы малыш того же возраста… Она болеет, целители назначили курс лечения. Если бы я могла, я сама бы ей помогла, а тут еще за такое приличное вознаграждение, что отказываться просто преступление… Да и всего две-три седьмицы. Тая уже взрослая, здравомыслящая девушка… Ой, мама, не закатывай так глаза, ты прекрасно знаешь, что мне до нее далеко! И ничего, выросла…

Я кормлю во дворе кур и индюков — в отличие от меня, птицы, похоже, рады солнышку и светеню. Не хочу слышать ничего из происходящего в доме — но я всё слышу. Тьма даёт мне всё больше и больше, с каждым днем. Подходящий сосуд… дрожь пробирает от макушки до кончиков пальцев.

Наш ночной разговор с Шеем несколько дней назад закончился… странно. Я спасовала перед его вопросами — иначе и не скажешь. Не решай все за других, решай за себя! Легко говорить, если ты всего лишь размытая бессмертная чёрная туча со сверхспособностями.

Что ж, я тоже могу желать чего-то для себя. Но у этого кажущегося всемогущества слишком много ограничений.

"Хочу немного пожить в городе", — сказала я. В самое пекло. Но оставаться здесь, ежедневно видеть Вилора после всего… для кого-то мелочь. А мне нужно было подумать. И кое-что еще.

Я ожидала какого-то мгновенного чуда — и совершенно зря. Но вот прошло несколько дней, и вот зашла в гости Саня, завела разговор с родителями про заболевшую подругу и ее просьбу найти помощницу на время отъезда мужа за неплохую плату, и эту гениальную идею отправить меня "резвеяться". Нужно будет обязательно спросить Шея, отчего она заболела, и если он это построил — вправить ему мозги. До следующего новолуния осталось три с лишним седьмицы.

Глава 22

Дом у Ризы, подруги Асании, был, конечно, меньше, чем у инквизитора, но все равно гораздо больше и богаче, чем наш деревенский дом, к тому же полон разных незнакомых удивительных вещей. Другие звуки, другие запахи. Другие ткани, еда, напитки, столовые приборы. Мне кажется, из трех предоставленных мне седьмиц, одну как минимум я могла бы просто ходить из комнаты в комнату, восторженно рассматривая все вокруг, благоговейно прикасаясь к окружающим меня предметам, а украдкой — вдыхать терпкие, более резкие ароматы тяжёлых темных занавесок, белых хрустящий скатертей, непривычных блюд и даже пряных и сладких духов, которых были у Ризы, но о которых жители деревни даже и не мечтали. А сколько здесь было книг! Целые полки загадочных бумажных сокровищ, даже рассматривать которые было как-то неудобно, не то что уж читать. Пару раз я воровато протягивала руки к матерчатым корешкам, но потом отдергивала руку.

Время работы и обязанности новой службы показались мне, по сравнению с привычными домашними делами и заботами от рассвета до заката, а зачастую и позже, совсем пустяковыми. Риза оставляла мне малыша — круглолицего темноволосого мальчика по имени Турен, вероятно, похожего на отца, которого я никогда не видела — сразу после завтрака, после чего уходила к целителю, а далее, как я подозревала, отправлялась по лавкам, подругам и просто на прогулку. Я ее понимала и не осуждала даже в мыслях. Какое бы право я на это имела? В конце концов, за мою работу мне платят, а посидеть с ребёнком, без приготовления еды и уборки (у подруги сестры в доме жили повар и горничная, не считая привратника и приходящего садовника) для любой деревенской девушки, имеющей младших братьев-сестёр — сущий отдых. После обеда Турен спал второй раз на дню, а вот уже потом возвращалась раскрасневшаяся от свежего воздуха Риза. Вероятно, отдых от постоянных хлопот материнства действовал на нее не менее благотворно, чем целительские процедуры.

Поэтому часа за два до заката я оказывалась совершенно свободна и предоставлена самой себе, чего не случалось уже очень и очень давно… Впрочем, о чем это я? Начиная с самого раннего детства я всегда была чем-то занята или находилась в раздумье, за какое дело примусь дальше.

В эти вечерние часы я бродила по городу, пытаясь снять инстинктивный страх перед ним, исследуя улицы, разглядывая торговые лавки, торговцев и выставленные товары. Доходила до той самой центральной площади — деревянного постамента для сожжения неугодных там не было. Видимо, его сооружали специально для подобных событий. Оставалось надеяться, что за время моей "городской" жизни мне не придется столкнуться с очередной попыткой ласа Гериха очистить мир от скверны, потому что я не могла быть уверена в том, что смогу контролировать себя и своевольную тьму в таком случае. Не так уж много времени прошло с того раза, как мы с Саней оказались на казни и повстречали Вилора, а для меня изменилось столь многое.

Перед отъездом к Вилору я, разумеется, зашла. Он не сделал ни малейшей попытки уговорить меня остаться, тем более, речь шла о таком коротком времени, но все же выглядел… огорчённым. И хотя нас не могли связывать какие-либо близкие отношения, хотя мы никогда и ничего друг другу не обещали, я все равно чувствовала свою тяжелую давящую изнутри вину и липкий, холодный стыд. Тем большую вину, чем отчётливее шелестел внутри строптивый назойливый голосок: если бы он ответил тебе тогда, если бы выбрал тебя, если бы кроме отрывистых, печальных и нежных взглядов и двусмысленных оговорок было бы что-то ещё! Сколько раз он оставался с тобой наедине, сколько возможностей упустил, ты ему не нужна. Не ему удерживать тебя на краю.

В прошлое новолуние я поцеловала потустороннюю бездушную тьму, а что будет дальше? Вот так и рождаются легенды о ведьмах — сильных, страстных и лишённых каких-либо нравственных устоев.

Я тряхнула головой, прогоняя лишние мысли. Что толку думать об этом сейчас?

На третий день моего пребывания в городе Риза пришла домой раньше. Я стыдливо захлопнула без спроса взятую-таки книгу, услышав её тихие быстрые шаги. Турен спал, как младенец с картинок уличных художников, облюбовавших одну из бесчисленных улочек города, на которую я наткнулась вчера, — глубоко и крепко, умильно посапывая, развалившись на спине — не то что тревожная Нита, моргающая от любого шороха…

Нет, я не завидовала Ризе с ее богатством, семейным покоем, ощущавшемся в каждой вышитой салфеточке, каждом уголке этого чудесного дома. Разве что самую чуточку. Может быть, умей я правильно просить свою тьму, могла бы получить что-то подобное. Но у этого подарка навсегда осталось бы горькое послевкусие, вяжущий неприятный привкус краденного, ненастоящего счастья.

Риза зашла на цыпочках, оглядела с улыбкой благостный домашний пейзаж.

— Как это ты все успеваешь, Тайка? Явно же сама порядок наводила, и застирала тут все, к тому же… А я с Реном часа три повожусь — и уже словно пару ночей не спала. И вроде пока в город не уехала, такая же была, а за полтора года совсем разленилась. Не спеши выходить замуж, Тася…

Едва удерживаюсь, чтобы не пожать плечами. Пока и выходить-то не за кого, было бы о чем говорить.

— Из тебя бы вышла прекрасная горожанка, — улыбается Санина подруга. — Можно, я тебя причешу?..

Прикосновения ее аккуратных рука и острых зубчиков большого деревянного гребня навевают щемящую ностальгию — о том, как меня причесывала мать или Саня, давным-давно, в детстве. И тут же, резкое воспоминание — о том, как мы с матерью готовились идти к служителю, просить благословения неба на союз с Гойбом.

…Нет, не хочу вспоминать. Убаюкивающие мерные движения усыпляют. Я прихожу в себя, только когда Риза легонько хлопает меня по плечу.

— На, посмотрись, — и протягивает мне еще одну роскошь городского мира — небольшое овальное зеркальце. Безупречно гладкая поверхность невероятно четко и беспристрастно отражает темные брови, удивленно распахнутые, как у ребенка, светло-карие глаза, немного курносый нос, лёгкую россыпь золотистых веснушек на нем и щеках, пухлые приоткрытые губы. Вместо привычной косы — волосы какими-то хитрыми завитками обрамляют лицо, делая меня старше, загадочней… строже.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Как жаль, что Вилор меня такой не увидит.

— Таська, — спохватывается Риза. — У меня просьба к тебе, если ты не против, конечно. На днях у нас день усопших прошел, но я же Рена кормлю, мне нельзя… можешь съездить? У мужа там и отец, и мать. Цветов бы отнести, фруктов…

— Конечно, — с готовностью киваю я. — Поеду прямо сейчас.

— Сейчас? — с сомнением говорит Риза. — До сада усопших седьмиц десять добираться, не поздно ли будет?

— Ещё даже не стемнеет, — как можно беспечнее говорю я. — Только мне бы помочь с вызовом экипажа.

* * *

Сады усопших в городе — совсем не те скромные захоронения, что в деревне. Здесь за порядком следят привратники, рядом для утешения упавших духом обычно строят служительский домик, для посетителей стоят аккуратные скамеечки, а на самих захоронениях есть деревянные таблички с краткой информацией о вернувшихся к небу.

Ещё не стемнело, но сумерки все же неторопливо сгущались, пространство постепенно заполнялось типичным для светеня густым влажным туманом. Посетителей было немного — со дня усопших, одного из семи дней в году, когда официально принято навещать умерших родственников — прошло всего несколько дней. В деревнях эти дни не соблюдают вовсе… Темные фигуры бродящих, стоящих или сидящих людей из-за тумана виднелись неотчетливо и казались духами, навещающими собственные могилы.

Место последнего приюта родителей Джада, мужа Ризы, я нашла без труда, хоть и не без помощи разговорчивого приветливого привратника. Подмела предусмотрительно поставленным кем-то облезлым веником, подравняла податливую рыхлую землю — больше для порядка, чем по необходимости — привратники явно не зря получали жалование. Разложила принесённые цветы и фрукты, выращенные в домашней теплице Ризы. Интересно, где берут их те, кому не так повезло?

Хотя, наверное, все просто — покупают привозные из тёплого Гриона, на рынке.

Когда я первый — и единственный до сегодняшнего дня раз — была в саду усопших, лет пять назад, вместе с родителями, навещая не помню уже кого — меня удивила эта традиция. Ладно, цветы, но фрукты — они будут гнить.

— Смотри! — сказал тогда отец, доставал пару спелых садовых груш, кладя их на землю и делая пару шагов в сторону. Спустя десятую часть горсти пара чернильно-чёрных, довольно больших птиц спикировала с какого-то из ближайших деревьев, ухватила лакомство и взмыла в небо.

— Их тут специально прикармливают, — пояснил отец. — Угощение вороки символически уносят в небеса, передавая усопшим и весточку о любви и памяти оставшихся на земле.

Соблюдая установленную традицию, я положила яблоки и груши на землю. Отошла. Стала ждать.

Птицы появились не сразу. Металлически хлопнули крылья, чёрные бусины глаз взглянули на меня — умно, с каким-то вопросом.

— Для родителей Джада Варина, — тихо сказала я. — С любовью от их сына, невестки и внука.

Птицы не улетали. Ждали.

— И если вы можете… передайте, пожалуйста, светлому небу, что я не хотела. Я не хотела!

Птицы посмотрели на меня без особой симпатии. Но фрукты схватили и полетели наконец. Не то что бы в небо — в сторону расположенного рядом парка. Но я все равно помахала им рукой.

…пару яблок я оставила в мешке. Не зная сама, для кого.

* * *

Почему-то уезжать отсюда не хотелось. Слишком здесь было спокойно, тихо, ощущение времени терялось напрочь, а туман размывал границы пространства. Экипаж я отпустила, так что никто и не торопил. Я пошла по дорожке вглубь. Помимо цветов на могилах, по большей части засохших, то тут то там стояли пустые каменные клумбы. В тёплые месяцы здесь будет действительно цветущий сад.

Иногда я наклонялась к холмикам, читая незнакомые имена, приписки от родных и даты, считая прожитые годы, сама не зная, зачем. Ни одно из этих имён не было мне знакомым и быть не могло, но я упрямо шла в глубину сада. Здесь не было уже никого, изредка пролетающие птицы, чёрные тени, разрывающие молочную пену тумана, не обращали на меня внимания.

Тут, в глубине сада, могилы были ощутимо старее, хотя и не слишком древние, деревянные таблички преимущественно потрескались и прочитать написанное можно было с большим трудом. Я достала оставшиеся яблоки, выбирая, кому бы их оставить.

Тьма внутри вдруг рванулась, заколотилась об рёбра, прося свободы. Вокруг никого, и я позволила эту маленькую вольность. Чёрная бесформенная масса спустя мгновение приняла облик птицы — и полетела вперед, то и дело оглядываясь. Звала за собой. И я пошла.

Две сдвоенные могилы ничем не привлекли бы внимание, если бы не нахально усевшаяся в проход между ними тьма.

— Что ты хочешь? — спросила я. В тишине голос прозвучал тонко и неуместно. Я присела на колени и прочитала табличку, на удивление целую и хорошо сохранившуюся:

"Римма и Алоиз Иститор. Дата смерти 17 день 652 года.

С любовью от преданных детей ваших Гериха и Отавии. Да примет Светлое небо вас в свои милосердные объятия"

Я перечитала еще раз, и еще, отчего-то долго отсчитывала прошедшие годы. Тридцать лет назад. Посмотрела на тьму. Птица оказалась безглазой — жутковатая подделка под реальность.

— Что мне с этим делать?

Иллюзорный ворок, разумеется, не ответил, а спустя пару мгновений и вовсе растворился в воздухе без следа.

Значит, мать Вилора, сестру Инквизитора, звали Отавией.

Что мне даёт это знание?

Уж скорее не даёт, а требует.

…оставшиеся яблоки я оставила там.

* * *

Вместо того, чтобы прямо из сада усопших пройти в небольшой проулок, где толпились экипажи "на заказ", и отправиться обратно в дом Ризы, я за воротами неожиданно для себя поворачиваю налево и иду вдоль ограды. Впереди виднеются каменные стены и кособокая крыша скромного служительского домика. У крыльца сидит несколько убогих — один безногий в странной конструкции, напоминающей гибрид лавки и садовой тачки, слепая женщина, оборванка с парой маленьких детей на коленях, еще один мужчина с копной нечесаных седых волос. Они — кроме слепой, безучасной ко всему, медленно раскачивающейся взад-вперед — впиваются в меня неожиданно цепкими взглядами.

— Ласса, не будет ли монетки? — хрипло говорит безногий, подаваясь вперед и чуть ли не соскальзывая со своего хитроумного средства передвижения. Дети бродяжки ковыряют грязными пальцами щербатые ступеньки.

Я отрицательно качаю головой, не зная, как добраться до двери. Стыдно сказать, но проходить мимо этих людей, более колоритных и притягивающих к себе взгляды, чем актёры на театральном представлении, было страшно.

Седовласый поймал мой неуверенный взгляд и неожиданно мирно сказал:

— А служителя Лирата сейчас нет. Вышел он. Погуляйте пару горстей, ласса, а там и служитель подойдет. А может, и монетка-другая сыщется…

Я с некоторым облегчением отступаю назад, поворачиваюсь, чтобы уйти — и новый голос больно ударяет между лопаток:

— Эй, темница…

Ухожу, чуть сбавив шаг, делая вид, что это относится не ко мне.

— Постой, темница…

Четверть горсти спустя я не выдержала и оглянулась.

Слепая женщина шла за мной. У нее не было не палки, ни провожатого, но она двигалась довольно уверенно и скоро, периодически касаясь обветренной рукой металлической ограды сада усопших. Остальные убогие так и сидели вдалеке на крыльце, не проявляя никакого видимого интереса ни ко мне, ни к своей товарке.

Черные с проседью волосы обрамляли худое бледное лицо с размытыми розовыми пятнами на лбу и скулах. Чёрная повязка плотно закрывала глаза.

Я остановилась.

— Вы мне?

Женщина сделала еще несколько шагов в мою сторону, и только потом ответила:

— Тебе, тебе. Одна ты такая.

— Вы меня не видите.

— Верно. Но чувствую.

— Что вы чувствуете? — я начинала нервничать. Женщина, возможно, не только слепая, но и с проблемами с головой. А "темница" — мало ли что она подразумевает под этим словом. Может, здесь так всех называют.

— Что вы связаны с этими… — слепая зябко передергивает плечами. — Из другого мира. Я знаю. Еще до того, как потеряла глаза, видела такую. От вас несёт холодом.

Мне действительно стало холодно — не от тьмы, от жуткого ощущения, навеянного ее словами. Захотелось уйти, и не было никакого любопытства или желания выспросить, что да как.

— Видели? — неопределенно сказала я — то ли задала вопрос, то ли повторила сказанное ею слово.

— Да, — нервно отозвалась женщина. — Давно, в детстве. Она жила с нами по соседству, не здесь, далеко отсюда. Деревня у нас глухая была, маленькая, бедная. Она лечила за еду. Люди приходили к ней, она завязывала им глаза, не подсматривали, значит, чтобы. Я была еще маленькая и повязка спала. Я увидела. Она призывала тьму. И эта тьма ее слушалась и лечила. От нее веяло холодом. Но она была хорошим человеком, — неожиданно заключила убогая. — Потом отчим мой перебрал с огненной водой и поджёг дом. Я лишилась глаз.

— Та женщина не смогла вам помочь? — тихо спросила я.

— О, ее пару лет как забили камнями, — буднично сказала незнакомка.

— Служители? — вырвалось у меня.

— Кто? — искренне изумилась женщина. — Нет, конечно. Да и не было у нас там служителей. Соседи. Подумали, что она прокляла их околевшую корову.

— Что вы от меня хотите? — разозлилась я.

— Исцелите меня, — жадно сказала слепая и сорвала с лица повязку. Я увидела бурое плетение сожженой кожи и зажмурилась.

— Не знаю, что вы там почувствовали, — начала я. — Но…

— Ты боишься, — сказала женщина. — Но я ничего не теряю. И ты ничего не теряешь. Я не расскажу о тебе.

— Я не целитель, — резко оборвала ее я. — Простите…

— Я слепая и бедная, — прошептала женщина и сделала несколько шагов. — Но я знаю многое и многих. Ты же не просто так пошла к служителю, темница? Что тебе было нужно?

Я молчу. Мысли мечутся в голове.

Не подослана ли кем-нибудь эта странная женщина? Абсурдная идея, но в это верится легче, чем в "холодом несет".

— Я никому про тебя не скажу, даже если ты откажешься, — настойчиво шепчет слепая и делает еще шаг ко мне. Теперь она стоит на расстоянии вытянутой руки.

— Я не целитель. Я не умею лечить!

— Целители, ха! Их искры обычно слабы. Все, в ком искра сильна, надежно спрятаны за стенами королевского замка, в темницах или дворце, в зависимости от степени их согласия отдавать свою силу на благо короне. Нет, наши целители не помогут мне. А ты… ты можешь всё исправить. Моя слепота — чудовищная ошибка судьбы. Тебе не нужно знать ничего, кроме того, что ты исправляешь несправедливость.

— Я не умею, — жалко говорю я, не знаю, как уйти, а где-то в душе — жалея убогую. Вдруг женщина хватает меня за запястья, резко и крепко — не вырваться.

— Что ты хотела узнать у служителя?

Я выдыхаю и вдруг отвечаю:

— Мне нужно разузнать кое-что о семье… инквизитора.

— Ласа Иститора? — переспрашивает женщина. — Но у него нет семьи. Служители неба не заводят семьи, это известно всем.

— У него были родители и сестра.

"А ещё есть племянник", — мысленно добавляю я к своим же собственным словам.

Женщина отпускает мои руки и цепляется за забор, словно сил стоять самостоятельно у нее больше нет.

— Я думаю, служитель Лират сможет помочь. Он любит книги, часто читает нам… вслух. Вроде бы даже пишет, ходит иногда туда, где много книг, не помню, как называется. Скажи ему, что хотела бы написать книгу, он поможет. У тебя гладкая речь, слышно, что не из города, но учёная, он поверит. Только это не та просьба. Подумай, темница. Если понадоблюсь, спроси обо мне здесь.

— Как вас зовут?

— Никто давно уже никуда меня не звал, — хрипло фыркает женщина. — Спроси слепую, поймут…

Глава 23

Служитель по имени Лират действительно появился примерно через две горсти. Сидевшие на крыльце разошлись, и я поднялась по ступенькам, не очень-то представляя, как следовать совету слепой женщины. Разве книги можно писать… вот так? Кто угодно? Разве такая, как я, в состоянии писать книги?!

…вот сказки и разные истории сочинять — пожалуйста. Служитель сразу поймет, что я самозванка, заподозрит неладное — о самом Инквизиторе расспрашивает! И кто знает, что случится дальше.

Так и не придумав ничего конкретного, я толкнула дверь домика и вошла. Книги действительно были повсюду — от пола до низкого потолка, плотными рядами расставленные по старым деревянным стеллажам. В домике было тихо, и я даже подумала в первый момент, что никого тут нет, а хозяин просто не в меру беспечен или доверчив, и просто оставляет жилище незапертым.

Кто-то хрипло рыкнул сзади, и я от неожиданности чуть не уронила стопку книг, высившуюся на маленьком столике, и, очевидно, не нашедшую места на стеллажах. Тьма внутри дернулась, пришлось судорожно сжать ладони, пытаясь удержать ее.

На меня смотрел не волк, не дракон или еще какая звериная махина, а самый обычный черный ворок, сидящий на заботливо смастеренной деревянной жердочке, словно курица на насесте. Птица приоткрыла мощный блестящий клюв и рыкнула снова, слегка поведя крыльями.

Красивое и сильное создание. Захотелось погладить блестящие ворочьи крылья, но такой, если клюнет — без руки останешься. Может, он тут как раз за сторожа и оставлен, вороки — птицы умные. Торопливо оглядевшись, я не выдержала и потянулась к птице тьмой.

Ворок не заорал, не рванул прочь, а только следил круглым глазом-бусиной за тянущимся к нему крылом, сотканным из черноты, столь походившей на его собственную.

Тьма поглаживала замершего ворока крылом, я прислушивалась к странному ощущению — своей-не своей конечности.

— Надо же!

"Крыло" моментально втянулось, я повернулась на голос и обнаружила приземистого, немного пухлого, пожилого лысоватого мужчину в традиционном синем одеянии. Служители начинают свой путь рано и остаются на нем, как правило, до самой старости. Я вдруг подумала, что Вилор был единственным молодым служителем из всех, встреченных мною в жизни.

— Первый раз вижу, чтобы Ворк так спокойно подпускал незнакомца. Вы ведь его даже погладили?

— В некотором смысле… — пробормотала я. — Доброго вечернего неба.

— Доброго, ласса. Служитель Лират к вашим услугам. Я так удивился, что забыл о приличиях. К тому же мне как раз сегодня привезли новые книги, и здесь совершенно негде сидеть… одно мгновение…

Он торопливо переложил стопку книг с единственного в комнате стула на стоящую тут же в углу кровать и сделал приглашающий жест рукой. Сам он остался стоять, прислонясь к стеллажу, глядя на меня сверху вниз.

— У вас так много книг, — сказала я, просто чтобы поддержать разговор.

— Это моя страсть, — просто ответил служитель. — Впрочем, к своему стыду должен признать — дел у меня здесь немного. А зачем пришли вы: за утешением или надеждой? — его взгляд был неожиданно проницательным, никак не вязавшимся с благообразной внешностью увальня.

— Ни за тем, ни за другим, лас, — в этом была своя правда. Ни на утешение, ни на надежду я не рассчитывала. — Но разве одно не подразумевает другое?

— В каком-то смысле, — кивнул лас Лират. — И все же одни хотят закрыть дверь в прошлое, другие — открыть в будущее, понимаете, ласса?

— Я хотела бы открыть дверь в прошлое. Точнее, слегка приоткрыть, насколько это возможно.

— Любопытно, — после некоторой паузы произнес служитель.

— С самого детства, — осторожно подбирая слова, начала я. — Я всегда интересовалась служением небу. Служитель в нашей деревне был очень… положительным, благородным и… вдохновляющим человеком. К сожалению, его недавно… не стало, — я вдавила ногти в ладони, мысленно прося прощения за эту небопротивную ложь. — И в честь его светлой памяти мне хотелось бы написать… книгу. О нем и, быть может, о других достойных, следующих данному пути.

— Книгу? — переспросил Лират. — Это очень… похвальная идея. Непростая, но, безусловно… И чем я мог бы вам помочь?

— Я была в саду усопших по личному вопросу и совершенно случайно обнаружила захоронения родителей ласа… Иститора, — я, опять же, мысленно зажмурилась. — И подумала, что не он ли есть достойнейший и наиболее вдохновляющий прочих на упорство во взращивании светлых сторон человеческой натуры и в борьбе с ее темными сторонами.

— Хм, — неопределенно поддакнул служитель.

— Просто не знаю, к кому обратиться, — сделала я максимально жалобное лицо. — Чтобы собрать немного общих сведений о предках Старшего Служителя, вероятно, людях достойных и неординарных, если у них такой сын.

— У вас хорошо поставлена речь, — внезапно сказал лас. — Где вы учились?

— Деревенская школа, — я подумала, что в мелочах врать не стоит. — Наша учительница Слова всегда хвалила меня, даже предлагала работу. Мой отец, несмотря на то, что далек от науки, любит книги и часто привозил их домой из города, и… у нас всегда было время для чтения, родители это приветствовали.

— Первый раз вижу такую мудрую девушку, — улыбнулся служитель, довольно искренне, как мне показалось, но его улыбка меня не успокоила. Вдруг сейчас он скажет, что знаком с ласом Герихом лично и предложит свои услуги в организации нашей беседы?

— Даже не знаю, что вам и сказать. Как вы сами понимаете, лас Иститор человек занятой и вряд ли сможет побеседовать с вами, — у меня отлегло от сердца, и я энергично закивала. — Но я знаю одного человека, который, возможно, согласился бы уделить вам время… если он еще жив и здравствует. Мы не виделись несколько лет, а он уже в летах. Когда-то служитель Ригель заведовал нашим архивом в Гритаке, и у него всегда была отменная память. Нынешний молодой человек на этой должности… молодой, конечно, для меня, а не для вас… довольно суров, насколько я знаю, да и в архив без бумаги с печатью какой-нибудь Академии или чего-то в этом роде вас так просто не пустят. Ригель отошел от дел по причине преклонного возраста, а голова у него работала отменно, впрочем, не знаю, как дела обстоят сейчас. Я мог бы написать ему пару слов и дать вам его адрес, возможно, он примет вас, ласса.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Была бы невероятно признательна, — возможно, это наилучший вариант — живущий уединенно старик, знающий многое… если он действительно еще жив.

Лас Лират достал откуда-то чистый лист и перо, и принялся писать, довольно-таки в неудобной позе, а я, не зная, куда деть свой взгляд, снова уставилась на домашнего ворока по кличке Ворк.

— Как вы так его приручили, лас?

— А у него крыло было перебито, — не отрываясь от бумаги, сказал служитель. — Не летает он, так-то.

Птица поглядывала на меня, а я на нее.

"Исцели меня!" — просила слепая женщина. И теперь мне казалось, что и ворок просит того же — не опускаясь до мольбы, а словно говоря — ты же можешь, что тебе стоит? Но рядом сидел лас Лират, и я, не удержавшись, смогла только снова протянуть руку и провести по мягким гладким перьям теперь уже собственными пальцами.

— Вот, — протянул мне сложенный вдвое лист мой нежданный помощник. — Здесь рекомендация от меня, а вот здесь, — еще один лист. — Адрес.

— Спасибо! — от души проговорила я.

— Да не за что, прекрасная ласса. Ведь и Ворк вас признал, а я верю, что птица к плохому человеку не пойдет.

И уже в спину мне бросил:

— Как вас зовут, милая?

— Альта, лас, — я называю первое пришедшее мне в голову имя.

— Принесите книгу, как будет готова, ласса Альта!

* * *

Риза готова была убить меня за долгую отлучку. Похоже, она действительно волновалась. Я, как могла, объяснила ей что-то, но мысли были далеко от нее и этого дома. Во что я ввязываюсь и зачем? Что даст мне информация о родителях инквизитора?

Разве это может приблизить меня к Вилору? Нет, вопрос надо ставить иначе — может ли вообще хоть что-то приблизить меня к Вилору? Ответ очевиден.

Но он мой друг.

Слово пришло на ум неожиданно, я попробовала его на вкус — друг. У меня не было как таковых друзей до этого, но, пожалуй, считать сероглазого служителя другом я могу. И я видела, что история с пропавшей матерью действительно огорчала его, а значит, попробовать помочь по мере сил — моя прямая обязанность. Убеждая себя подобным образом, я добралась до постели в выделенной мне гостевой комнатке и долго смотрела в удивительно белый, прямо-таки белоснежный потолок — совершенно невозможная вещь для маленького домика с печкой внутри. Наверное, это символизирует светлое небо, — с этой нелепой мыслью я и уснула.

* * *

— Я еще нужна тебе сегодня? — как можно небрежнее спросила я Ризу следующим днем, когда она вернулась и пригласила выпить чаю, пока Рен еще спит.

— Да в общем-то нет, а у тебя были какие-то планы? — в голосе Саниной подруги появилось любопытство. Совершенно ненужное мне любопытство.

— Планировала сходить в городскую оранжерею, — беспечно и при этом не слишком заинтересованно, вот так будет правильно.

— Туда бы в зленник идти или в пестрень, — задумчиво сообщает Риза. — Но сходи, конечно…

— И у меня к тебе просьба, — я опускаю глаза в пол. — Очень неловко, но…

— Да?

— Я понимаю, что в деревне это все будет невозможно, но… не могла бы ты меня причесать, как вчера? И, может быть, немного подкрасить… — румянец на моих щеках почти настоящий, вот только причина отнюдь не в смущении, а в беспокойстве. Я должна хоть как-то подстраховаться, стать хоть немного менее похожей на себя обычную.

— Конечно, — Риза смеется. — Понравилось? Да я тебя так принаряжу, мать родная не узнает. Только не ввязывайся ни во что, а то Асания меня убьет. Впрочем, ты выглядишь на редкость здравомыслящей девушкой, отчего-то хочется верить, что ты не побежишь на свидение с малознакомым сладкоголосым юношей.

… и, наверное, зря. Потому что во что-то я все-таки уже ввязалась, хотя и не с тем смыслом, который имела в виду Риза, и даже на свидание собралась, хотя, по утверждению ласа Лирота, мой сегодняшний ухажер уже стоит одной ногой в могиле.

Риза развлекалась со мной, как с куклой — или младшей сестрой, которой, насколько я знала, у нее не было. Укладывала волосы, подкрашивала ресницы, щеки и губы и даже одолжила одно из своих платьев. Все это заняло невероятно много времени по внутренним ощущениям, и когда я наконец вырвалась из плена ее заботы, то была уверена, что ни к какому старому архивисту..? Архивариусу? Заведующему архивом ласу Ригелю не попаду. Он будет видеть десятый сон.

Я смотрела в зеркало не менее трети горсти. Риза права, меня не узнать. Не то что бы я любовалась собственным умело подкрашенным лицом, хотя, надо признать, оно мне нравилось. Просто в таком собственном отражении мне виделась собственная другая жизнь, безработная жизнь обеспеченной, красивой и любимой женщины. Безопасная, спокойная, счастливая. Недостижимая.

"Зато у тебя есть черные крылья" — шепнула мне тьма.

"На них не полетаешь"

"Кто знает"

* * *

Вертлявый тощий кучер долго таращился на бумажку с адресом старого служителя.

— А вам точно надо туда, ласса? Далековато будет. Давайте с утречка, а, ласса?

— Мне сейчас надо, — беспомощно говорю я. Утро у меня занято, а идти пешком, судя по всему, слишком долго.

— Не поеду я, — уперся кучер. — Можете вон, у других спросить. Но, думаю, сейчас мало кто согласится. Ужин ведь скоро, ласса, дело святое. Разве что за двойную плату, тогда пожалуйста.

Двойная плата мне не подходит. Я уже собираюсь уходить, но что-то толкает меня в грудь. Рука моя поднимается, словно сама, и я легонько стукаю мужчину в грудь. Удивление на его лице сменяется странным неподвижным, сонным выражением. Тьма выползает, охватывает его за тонкую шею черной еле различимой удавкой.

— Сейчас, так сейчас, ласса. Через пару мгновений будем готовы, садитесь, — проговаривает возница, медленно, через силу, будто и сам не понимает, почему до этого отказался.

Я дожидаюсь, пока он отойдёт, и, теперь уже сама себя, со всей силы ударяю по щеке, резко, хлестко.

"Если ты будешь действовать без моего согласия, я пойду и сама сдамся Иститору или буду сжигать в костре по пальцу. Я не собираюсь никого ни к чему принуждать силой, понятно?! И ты меня принуждать не смей. Я решаю, что буду делать, только я!"

Тьма, разумеется, молчит. Как и нет ее.

— Едем? — полуутвердительно говорит кучер.

Мне стыдно, но в экипаж я сажусь. В конце концов, это его работа, а я за нее плачу.

* * *

Дом бывшего заведующего архивом служителей ласа Ригеля был довольно внушительным на вид — двухэтажная белокаменная махина. И — колокол на двери, мигом напомнивший мне о Вилоре, установившем подобный же агрегат. Я погладила прохладный металлический бок, прежде чем дёрнуть тонкий, привязанный к язычку канат.

Спустя полгорсти, не меньше, когда я уже раздумывала, не начать ли звонить повторно, дверь неожиданно распахнулась, и я увидела пожилого господина, с длинными седыми волосами, породистым, надменным лицом и невероятно ровной прямой спиной. Что ж, лас Лират мог не волноваться — у его знакомого явно всё в порядке, вот только вряд ли он захочет со мной общаться…

— Лас Ригель? — пробормотала я, судорожно пытаясь отыскать в кармане лист с рекомендацией.

Мужчина обвел меня холодным оценивающим взглядом и торжественно проговорил:

— А вы договаривались о встрече?

— Нет, но… — я торопливо протянула нашедшийся, к моему стыду довольно помятый лист. — Вот. Это письмо от служителя Лирата, там речь обо мне и причине, по которой мне необходимо обратиться к вам…

Мужчина взял бумагу двумя пальцами, как дохлую мышь, но не раскрыл.

— Пройдемте в дом. Я уточню у хозяина, согласится ли он принять вас.

… если таков слуга, каким же должен быть хозяин? Впрочем, то, что хозяин жив и в состоянии принимать гостей — уже удача.

Прихожая холодная и какая-то неживая, необитаемая. Очень пусто. Стены холодные, похожи на мраморные, никаких картин или зеркал, как в домах Ризы и Иститора. Пара диванов, вешалка для одежды, темный палас с коротким ворсом без рисунка. Проходит еще горсть тревожного ожидания, я мну в руках платье Ризы, непривычно острая на ощупь ткань впивается в кожу.

— Проходите, ласса. Хозяин вас примет.

Я поднималась на второй этаж, слегка придерживаясь перил — высота всегда меня пугала. Наверху сердце печально сжалось — пахло травами, затхлым запахом старости и болезнями.

Знакомый, тяжёлый запах. Седовласый важно приоткрыл одну из дверей, пропуская меня вперед, и запах усилился.

* * *

Мужчина, лысый, безусый и безбородый, полулежал в огромной кровати. Пара свечей, горевших на столике возле кровати, незначительно освещала эту тёмную комнату с глухо задернутыми портьерами. Одеяло было подоткнуто почти под самый подбородок, на нем, почти такие же белые, лежали худые, не в меру морщинистые руки с зажатым в них моим листом — похоже, лас так и не разворачивал его, и, соответственно, не читал. Что было неудивительно: длинные аристократичные пальцы старика тряслись постоянной мелкой дрожью, словно под ними была не ровная поверхность, а круп бегущей мерной рысью лошади. На голом и почти гладком лбу выступали капельки пота.

— Доброй ночи, дитя. Или еще вечер? — голос у него был странный: сильный и слабый одновременно, хриплый и в то же время звучный.

— Вечер, лас. Только-только сгущаются сумерки.

— Кто вы и откуда? Меня так редко кто-то навещает, кроме, разве что, некоторых братьев по служению.

Я хотела ответить, представить свою выдуманную легенду, сослаться на Лирота, но неожиданно для себя самой вдруг горячо сказала:

— Лас, отчего же служителям неба запрещено иметь семьи, жену, детей? Это ужасно несправедливо! Сейчас вы были бы не один, не встречали бы старость в одиночестве, вокруг вас были бы дети и внуки, которые заботились бы о вас. Почему такой жестокий обычай? Неужели близкие отвлекали бы от служения?

— О, дитя, все просто, — смех старика напоминал булькающее карканье ворока. — Браки и семьи запретил король, точнее, еще прадед нынешнего короля. Я видел точнейшую копию его указа в архиве.

— Зачем?! — мне захотелось опуститься на краешек неуместно огромной постели, но это показалось неприличным — нарушением личного пространства пожилого человека, и я просто сделала полшага вперед, упираясь коленом в край кровати.

— В то время, почти пятнадцать седьмиц назад, — голос старика чуть окреп, и он даже сделал попытку приподняться и принять более вертикальное положение. — У служителей неба была реальная власть, не то что сейчас. Времена были сложные, люди искали поддержку и находили ее.

— Почему сложные? — я придвинула вторую ногу к кровати.

— Так как раз война же прошла, та, которая называется Последняя война, — охотно заговорил служитель. — После войны многое пришло в упадок, в некоторых областях страны наступил голод, королю было сложно справляться с последствиями. Служители, каждый на своем месте, поддерживали, одобряли, наставляли, кое-кто и лечил, кое-кто из обеспеченных родов делился кое-какими запасами…

— Всего пятнадцать седьмиц назад запрета на семьи не существовало? — не поверила я, вспомнив о том, как говорил об этом Вилор — словно о непреложном законе бытия.

— О да. Но после его введения поменялось очень многое и довольно резко.

— Так в чем же суть?

— Во власти, моя дорогая, во власти. Чувство власти движет людьми — и страх.

— Не любовь? — я сама смутилась своего вопроса.

— Что есть любовь, как не ощущение власти над любящим и желание обрести ее над любимым? Все дело в этом, я полагаю. Служители неба ставили на свои места собственных сыновей, которым уже не нужно было работать над поддержкой народа, они получали ее по наследству — поддержку, доверие и власть. Силу. Впрочем, сейчас все может измениться.

Я насторожилась.

— Что вы имеете в виду?

— Нынешний Старший Служитель, лас Иститор, крайне импонирует королю. Эта его политика борьбы с тьмой не находит такого уж всеобъемлющего отклика в народе, хотя толпа всегда любит зрелища. И под знаменем скорой победы над демонами так просто избавляться от нежеланных лиц. Очень удобно и то, и другое — нет угрозы и есть взаимная выгода. Впрочем, не исключаю, что король действительно испытывает страх перед выходцами из Серебряного царства, страх, умело поддерживаемый и культивируемый. Власть и страх, дитя мое, правят миром. Так или иначе, всем известно, кого хотел бы поставить своим преемником Инквизитор.

— Кого же? — голос мой был тих, но то ли служитель услышал меня, то ли просто продолжил после небольшой передышки.

— Герихов племянник. Я мало что слышал о нем, но Герих любит его, как сына. Что, впрочем, неудивительно.

— Да? — я боялась сказать лишнее — или не сказать нужное, поэтому ограничилась невнятным выдохом.

— О, да. Родители Гериха были преподавателями в Академии, он получил прекрасное образование, блестящее. Но как они были строги! Я бы даже сказал, жестоки.

— И мать? — не удержалась я.

— Римма Иститор была невероятная женщина. Я знал ее, лучше, чем Алоиза, отца Гериха, хотя и его тоже видел. Она преподавала историю, а я уже тогда был заведующим архивом, и она несколько раз приходила ко мне за разного рода информацией. Не женщина — сталь, шпага, прекрасная, несгибаемая и ледяная. Не прощала ни одного промаха, ни себе, ни другим. Как-то я опоздал, на десятую часть горсти, не больше, но я до сих пор помню ее взгляд и ее голос, — что-то в интонации старика подозрительно дрогнуло. — Что уж тут говорить о ребенке? Кто бы мог подумать, что из такого тихого молчаливого мальчика выйдет второй после короля человек в стране.

— Возможно, кроме родителей, у него были еще… родственники? — осторожно предположила я.

— Сестра, — кивнул старик, и его острый непривычно гладкий подбородок дробно затрясся в такт кистям рук. — Отавия. Герих ее обожал, хотя она была гораздо младше, седьмицы на полторы лет, но это и понятно — должен же он был кого-то любить!

— Наверное, ему было жаль расставаться с ней, когда она вышла замуж.

Лас Ригель то ли закашлялся, то ли засмеялся:

— Замуж? Отавия никогда не была замужем. Да она и из дома-то не выходила. Герих берег ее, как зеницу ока.

— Но вы же говорили, у ласа Иститора есть племянник?

— Незаконорожденный, — старик споткнулся на сложном слове как минимум два раза. — Конечно, инквизитор пытался скрыть этот позорный факт, мальчик носит другую фамилию, но у меня в Архиве были сведения обо всех служителях и приближенных членах их семей. Отавия никогда не была замужем. Впрочем, — словно опомнившись, произнес лас Ригель. — Это все разговоры не для ушей молоденькой лассы, вероятно, самой еще незамужней…

— Я сочувствую ей, — быстро сказала я, не желая переводить тему на себя. — Как женщина женщине. Возможно, брат был столь строг, что ни один из женихов его не устроил. Я знаю не понаслышке, что такое строгий притязательный брат…

Правда, ему всего двенадцать лет, но да, Телар может быть довольно суровым. Временами.

— Однозначно, — снова затрясся в сухом кашле-смехе мой собеседник. — Брат был очень и очень притязателен… Вот только, знаете ли, ходили слухи, что ни один из женихов не устроил бы его, кроме него самого!

Глава 24

— В каком смысле? — растерялась я.

— Все это только слухи и сплетни, — прошептал, не то что бы от излишней таинственности, сколько скорее внезапно устав от разговора, лас Ригель. — Вокруг ласа Иститора их всегда было очень много. Говорили даже, что он приемный, можете себе представить. Все потому, что они с Отавией были совсем непохожи — смуглый черноволосый Герих, будто наемник из Гриона, и светловолосая белокожая Вия… Но так ведь случается. Да… Злые языки не щадили Гериха, пока он не стал Инквизитором. А сестра… что ж. Так или иначе, Иститор — служитель неба, не мог же он настолько презреть его законы и порядки. Вероятнее всего, все намного проще, и у Отавии действительно был… сердечный друг, возможно, из слуг или даже…

— Она и сейчас не замужем? — спросила я деланно-равнодушно, хотя и с ноткой формального участия.

— О, кто знает, — а вот сейчас с слабом голосе старика проявились загадочные интонации. — Ласса Отавия пропала много лет назад.

— Пропала? — притворно изумилась я. — Как же это может быть?! И ее так и не нашли? Вероятно, лас Иститор был обижен на нее за побег, поэтому и не искал, как следует…

— О, искал и ещё как, все королевство перевернул. Его горе видели даже слепые и слышали глухие. Он только-только тогда стал Старшим Служителем, а как об Инквизиторе, о нем заговорили несколько позже. Вот только все было без толку. Отавия бесследно пропала. Мальчишка её был еще маленький, не помню, сколько лет ему было, лет семь, да и она ненамного старше вас, ласса. Так что, думаю, врут сплетники, зря только небо гневят. Сбежала она не одна, а с другом своим, иначе не оставила бы сына.

— Разве мать добровольно бросила бы ребёнка, лас?

— Эх, моя дорогая, знали бы вы, сколько приютов для беспризорных да при живых родителях детей в свое время основали служители! Сам я всю жизнь провёл в архиве, пока руки мои не стали трястись так сильно, что я не смог переворачивать страницы, а в состоянии только просеивать муку. Но я знаю, сколько добра сделали иные из моих братьев. И то, что творят некоторые из них сейчас, не перебьет этого, так и знайте, ласса!

— Вы имеете в виду… — я замялась. — Костры?

— Я не верю в демонов из Серебряного царства, — прошептал старик. — Нет, не верю, все это сказки. Сейчас говорить так опасно, за подобные слова служитель может и места лишиться, было уже такое… Я никогда не видел их, и никто из знакомых мне братьев не видел. Но я знаю людей, что гораздо страшнее теней. Тень есть у каждого человека, милая. И я в своей жизни завидовал, ненавидел, желал… дурного. Дело не в этом. Свою тень можно приручить.

Его слова почти полностью повторяли слова знахарки Тамы, и я молчала, несколько ошеломленная этим совпадением.

Тем временем лас Ригель закашлялся.

— Подайте мне воды, милая, вон с того столика, только не полную кружку, а то расплескаю… Я непростительно заболтался, а ведь вы пришли по делу, и я даже не спросил, по какому, даже не спросил ваше имя…

— Сначала вода, — я поднесла кружку к сухим, узким и бледным губам бывшего архивариуса. Он пил, и в это время моя вторая рука скользнула к нему на гладкий, словно куриное яйцо, безволосый затылок.

Тьма тонкой струйкой полилась из пальцев, испаряясь черным облачком. Подбородок мужчины обессиленно упал на грудь, дыхание сделалось глубоким и мерным. Я аккуратно вытащила все еще сжатый между напряжённых пальцев лист, не удержалась, и слегка погладила пальцы — из них уходило напряжение и эта конвульсивная дрожь. Оглядела комнату, подошла к окну, решительно распахнула портьеры. Луна, вальяжная, масляно-жирная, как непромытая желтая сковорода, омерзительно скалилась на меня.

Пора уходить. Уже очень поздно.

* * *

Я беспрепятственно вышла из дома ласа Ригеля и только сейчас подумала о том, как буду добираться домой. Эта часть города была мне незнакомой. Никаких экипажей поблизости не наблюдалось, луна давила на затылок, словно гвоздь, и ее свет имел для меня горький ржавый привкус.

Идти под этим давящим раскраленным диском не хотелось. Я замерла на перекрестке каких-то незнакомых переулков, решая, как поступить — и вдруг услышала вдалеке приглушенный стук копыт и мерный перестук колес. Экипаж.

Что ж, возможно, мы сумеем договориться и без применения тьмы — я устала, ночное светило немилосердно опаляло голову опоясывающей болью, и этот внезапный приступ жалости к старику Ригелю, кажется, лишил меня последних сил. По крайне мере, тьма вела себя более чем смирно.

Экипаж наконец показался, по моим ощущениям, ехал он довольно медленно — вот и отлично, если кучер не торопится и не везет внутри какую-нибудь важную персону, возможно, соблазнится на небольшой дополнительный заработок. Я махнула рукой, еще и еще, и он остановился прямо посреди пустой и темной дороги.

— Что случилось, ласса? — закутанный по самые глаза мужчина слегка растягивал гласные, словно хотел скрыть заикание.

— Мой экипаж меня не дождался, — стараюсь говорить уверенно, но не понимаю, получается у меня это или нет. — Мне нужно попасть в… — называю адрес Ризы. Кучер молчит, смотрит — то ли на меня, то ли сквозь, я не ощущаю его взгляда.

— Ну, садитесь, — наконец протягивает он. — Не тороплюсь никуда, вам повезло, ласса.

Мужчина спрыгивает к козел, открывает передо мной дверь — довольно потертую, как, впрочем, и сама повозка. В тот момент, когда я делаю шаг вперед, от него отчетливо доносится запах огненной воды.

* * *

Я называю адрес, и кучер, равнодушно кивнув, захлопывает дверь. Внутри экипажа затхлый неприятный запах, но тепло, мерное покачивание, цокот копыт по мощеной камнями дороге немного успокаивает зародившуюся было тревогу. Облегчение приносит уже то, что поеденные молью шторки скрывают луну.

Мысли в голове крутятся неспешные и неприятные. Может, не стоит копаться в чужих грязных секретах? Вряд ли я смогу отыскать сбежавшую много лет назад Отавию Иститор, раз уж сам Инквизитор ее найти не смог. А узнать, из-за чего она сбежала, бросив сына… легче ли будет Вилору, если я это узнаю? Допустим, Инквизитор действительно испытывал неугодное небу влечение к собственной сестре, допустим даже, хотя думать об этом более чем неприятно, Вилор ему не племянник, а сын… Что это меняет? Смогу ли я сказать такое Вилору?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нет. Однозначно, нет. Незачем ему такое знать, незачем жить с таким грузом. Пусть все останется так, как есть… Но что-то меня беспокоило. Ощущение некоей недовыполненной задачи. Что ж, еще пару седьмиц я могу себе позволить искать информацию, а потом… что бы потом я не нашла, и в особенности, если не найду больше ничего, я перестану заниматься своим расследованием и вернусь в деревню.

И что случится дальше?

Вилор недолго пробудет служителем маленькой деревеньки, теперь-то можно сказать это точно. Любящий дядюшка продвинет единственного племянника, а это значит, что очень скоро Вилор будет далеко от меня, очень и очень далеко. Кровавую политику родственника он, разумеется, не продолжит, но это будет единственное светлое пятно во всей этой истории. А Вестая останется одна. Возможно, ей найдут-таки мужа, возможно, дело дойдет до свадьбы… Что это будет за жизнь?

"Но все могло бы сложится иначе, — услужливо подсказывает пробудившаяся тьма. — И он мог бы остаться с тобой. Ему нужно только немного помочь определиться с этим верным, наилучшим для вас обоих решением"

Я не успеваю мысленно ответить: лошадь сбавляет ход и экипаж начинает потихонечку тормозить. Так быстро..? Кажется, что в первую дорогу времени прошло куда больше. Я успеваю только мысленно отметить это несоответствие, как дверца экипажа открывается, впуская внутрь ночь и кучера. Запах огненной воды становится сильнее.

— Приехали, — невнятно то ли смеётся, то ли хрюкает мужчина и, не дожидаясь никакой моей реакции, запрыгивает в салон, ухватывая меня за плечи неожиданно сильно.

— Вы… — начинаю я, но он не отвечает, наваливаясь на меня всем телом, тяжёлым и вблизи пахнущим еще хуже, чем на улице. Я даже не успеваю толком испугаться его напору и массе, куда превосходящей мою — тьма вырывается, впивается моему противнику в приоткрытый слюняво-влажный рот, отчего тот, мигом меня отпустив, хватается за шею с протяжным и громким хрипом.

Все происходит почти мгновенно, в темноте я не могу видеть его лица, но слышу этот предсмертный, почти животный вой.

"Нет, нет, нет, нет, не надо, отпусти его, отпусти!"

Неожиданно дверца, к которой прижал меня возница, открывается, и я почти вываливаюсь на тёмную пустынную мостовую. Лошади тревожно перебирают копытами, всхрапывают, я подскакиваю на ноги и… не могу открыть дверцу. Она заперта. Как безумная, колочу по ней руками, шепча: нет, нет, нет… Вот только на эти мои слова не приходит никакого ответа.

Я оглядываюсь по сторонам — кругом темно, но в стенах некоторых домов пылают уличные факелы. На больших центральных улицах есть фонарное освещение, а на маленьких и заброшенных, таких как это, максимум можно встретить вот такой дикий неприрученный огонь. Мне это на руку. Я подбегаю к стене, вытаскиваю один из факелов, с огромным трудом расшатав его, практически прилипший к опоре.

К счастью, окошко в экипаже с моей стороны чуть-чуть приоткрыто, в образовавшуюся щель я дрожащими пальцами вытаскиваю край проеденной молью занавески и поджигаю ее. Тонкая ткань схватывается огнем на удивление хорошо.

Проходит буквально пара мгновений — и дверцы экипажа послушно распахиваются. Тьмы внутри больше нет. Я тяну без чувств развалившегося мужчину наружу, экипаж горит, но тушить его некогда. В багряных всполохах вижу бледные расцарапанные лицо и шею — вероятно, в борьбе с удушьем возница нанес себе эти следы сам. Жив или нет? Я не знаю, как это проверить, смотрю на грудь — поднимается или нет? — но ветер колышит ткань и волосы, и разглядеть не представляется возможным.

Экипаж пылает, скоро сюда сбегутся люди. Меня поймают и обвинят в убийстве или нападении…

Кучер повел головой в сторону и застонал, и вот тогда я бросилась бежать со всех ног, сама не зная, куда.

* * *

Чтобы умаслить абсолютно взбешённую и страшно перенервничавшую Ризу, я пару дней вообще не уходила из дома по вечерам, а в остальное время клятвенно обещала приходить до темноты. Но мысли мои были бесконечно далеки от сокровищ, имевшихся в моем распоряжении с лёгкой руки нежадной хозяйки — книг, мольберта с красками и прочего. Что, если кто-то видел меня? Что, если мужчина очнется и все вспомнит, и обратится к стражам, и вот тогда…

Тьма ощущалась внутри, тихая, присмиревшая, тяжелая. У меня закралось смутное подозрение, что человек, придумавший выражение "камень на сердце" имел в виду вовсе не печаль или горе, а был в схожем со мной положении. Именно "камнем", увесистым таким булыжником давила изнутри тьма, и понять причину этого чувства я никак не могла. То ли она злилась на то, что я не дала ей покончить с напавшим, к тому же — возможным свидетелем, то ли обижалась, что я выступила против нее, да еще и воспользовавшись огнем. Лас Иститор не зря выбрал именно этот способ борьбы с потенциальными одержимыми тенями и демонами. Тьма боялась огня.

Одним словом, я обещала Ризе быть примерной, я боялась разоблачения и тюрьмы, но остановиться уже не могла. На третий день своего добровольного заточения в доме подруги Сани совершить вылазку было просто необходимо — в связи с очередным чуждым деревенскому люду праздником Дня отделения земли от Неба лас Иститор на площали произносил традиционную нравоучительную речь.

Больше всего мне хотелось бы побывать в отсутствие хозяина в его доме, лучше всего, в рабочем кабинете — должен же у него быть кабинет? Сама не знаю, что я рассчитывала там найти. Да и затея была откровенно провальной. Я не опытная воровка, и в доме могут быть слуги… Нет, это слишком сложно. Но хотя бы прийти на площадь я могу. Лучше всего снова изменить внешность, но после ночного проишествия мне не хотелось снова выглядеть так же, как тогда.

* * *

Нужно было наладить внутренний диалог с тьмой и заручится ее поддержкой. Диалогом наши разговоры можно было назвать с натяжкой — у нее не было своего голоса, и все же некоторые ее реплики я как будто слышала. Впрочем, не исключено, что я просто потихоньку сходила с ума и говорила сама с собой.

"Ты снова выступила против, снова стала действовать в обход меня. А я говорила, что только я могу принимать решения"

Тишина.

"Но ты нужна мне", — небо, неужели я действительно так думаю?

Тишина.

"Ты нужна мне. Но я запрещаю нападать на кого-либо или убивать кого-либо без моего на то согласия! Послушай, мне нужно, чтобы инквизитор меня не узнал. Помоги мне."

Передо мной стоит закрытый шкаф со стеклянными дверцами — изящная, хрупкая, сложная мебель. Я не отражаюсь в них так отчетливо, как в зеркале, и все же вижу, как золотисто-карамельные косы наливаются темнотой.

Она действительно мне нужна. Черное бесформенное нечто, поселившееся внутри моего тела, своевольное, агрессивное, корыстное и безусловно лишенное каких-либо моральных пределов, думающее только о выгоде своего хозяина. Но это нечто — моё, часть меня. Моя слабость и моя же сила. Ее можно воспитать. Можно приручить — уже как минимум двое говорили мне об этом. И я не хочу с ней расставаться.

Глава 25

Сегодня народу на площади гораздо меньше, чем было во время казни той самой длинноволосой девушки. Меньше, но все равно довольно много. Это и хорошо — в толпе легче спрятаться. Но многолюдное шумное сборище пугает. Похоже, большинству все равно, на что смотреть и что слушать — проповеди или казни.

Я стою с краю — к моменту моего прихода речь ласа Гериха уже подходила к своему завершению.

Не думаю, что стоящий на помосте Инквизитор может разглядеть случайную знакомую племянника, к тому же тьма затемнила мои волосы. И все равно беспокойство зудит, как назойливый комар, словно я в самом деле пробиралась в дом инквизиторе и была поймана в момент изучения каких-то личных, невероятно важных и секретных бумаг.

Лас Иститор выглядел уставшим. Контраст черной бороды и белых волос казался еще более резким на фоне бледного лица, бесковных узких губ, черных, четко очерченных бровей. Но голос его, звучный, громкий, сильный, как и в тот раз, пробирал до костей.

— Как вам известно, когда-то на заре вечности всё было единым: земля и небо, луна и солнце, и не было мыслей, чувств и воспоминаний, потому что некому было мыслить, чувствовать и вспоминать. Но однажды Светлое Небо отделилось от тьмы, забрав с собой солнце, дарующее тепло и свет, и луну, вдохновляющую на мечты, порывы и страсти….

…вот луну-то, пожалуй, можно было бы и оставить тьме. Но моего совета Светлое Небо не спросило.

— И осталось великое безграничное Небо границей между миром тьмы и света… И стало Небу жаль сиять лишь для себя, накрошило оно серые тучи, и так появилась земля… И пошел Дождь Жизни, первый раз во Вселенной, и там, где касались его животворящие капли поверхности, прорастали древа, цветы и травы, возникали зверье и птицы, и прочая живность, появлялись люди. У тех же людей, кого отметило с рождения солнце своим сиянием, проявилась небесная искра, и им был дарована магия во благо мира и человечества.

Против воли, я заслушиваюсь известными, в общем-то, словами служителя. Представляю себе дождь и солнце, чьи лучи светятся сквозь падающие водяные струи. Радугу на небе. И людей, отмеченных волшебным небесным даром — улыбающихся, счастливых, промокших насквозь, но с сияющими глазами.

— Дождь Жизни лил и лил, и небо поднималось над рождающимся миром, растущим и прекрасным, оттесняя тьму. И стало тесно чудовищам и бесплотным теням, живущим в вечном промозглом мраке собственной ярости и ненависти, слишком тесно. Сначала они грызли друг друга от отчаяния, но будучи бессмертными, не могли избавиться от себе подобных. И в то скорбное мгновения открылись межмировые врата, и стали жители тьмы проникать в наш мир, а песок, отмеряющий горсти бытия, почернел. Но солнце, ясноликая луна и Светлое Небо оказателись непереносимы для жителей сумеречного царства, которого исстари прозвали Серебряным, ибо предки наши всегда чернили серебро, чтобы металл становился прочней.

Я смотрела на людей вокруг. Женщин было больше, молодых и пожилых. Мужчины, впрочем, встречались тоже. Все стояли вперемешку, бедные и богатые, простые и знатные. И смотрели на высокую, прямую, как деревянный шест, фигуру инквизитора, зачарованно, словно в чуть сжатых кулаках оратор крепко держал нити прикованных к нему внимающих взглядов.

— Быстро темные твари поняли, что наш мир губителен для их природы, распутной и мерзкой, и тогда стали они укрываться глубже, чем могли вообразить самые смелые мыслители и мечтатели. Чудовища спрятались в глубине человеческих душ, пустили корни и пили кровь, как мы пьем воду, ибо природа их смертельна и отвратительна. Но свет иных душ сравним со светом солнца. Стали твари искушать чистых сердцем людей, склоняя их к пороку и преступлениям, и пришло под Светлое Небо зло, доселе неведанное, дабы огорчать, тревожить и печалить его. Что делаем мы теперь? Мы боремся со злом, при этом руки наши связаны, ибо одна рука протянута к Небу в мольбе о прощении, а другая утирает слезы. Больно видеть молодых, прекрасных, полных жизни, но при этом открывшихся тьме, пропитавшихся ею, словно кровососущие пьявки, наполненные кровью.

Инквизитор замолкает, и тишина еще несколько мгновений висит в воздухе дымкой, плотная, забивающая лёгкие.

— Сегодня, в день, когда мы вспоминаем о том, что Небо отделилось от мрака во имя света, и отделило себя от земли во имя жизни и Дождя, давайте вспомним все то, за что мы могли бы поблагодарить нашего создателя! Пожалеем отсупившихся, но не будем щадить тех, кто хочет ввергнуть мир в первобытный мрак насилия, разрушительного гнева и едкой желчи, наполнявшей сердца мстящих, завидующих, убивающих и насилующих, грабящих и растлевающих, совершающих прочие злодеяния! Особенно важно это сейчас, когда учащаются случаи мора, справится с которым не могут иные целители, и все больше и больше людей встречается с Небом до срока. Преклоним же головы наши перед небом и его светилами, ощутим тишину внутри, поблагодарим отцом и матерей наших, позаботимся о детях и ни капли крови не отдадим врагам рода человеческого!

Сожжем и не отдадим. Все верно, господин Инкизитор, достопочтимый лас Иститор.

* * *

Речь служителя окончена, но люди не расходятся, напротив — выстраиваются в очередь, друг за другом. Служитель, за спиной которого, впрочем, стоят два плечистых хранителя со строгими, внимательными и одновременно отстраненными лицами, выслушивает просьбы или вопросы и дает краткий ответ. Что ж, так проще.

Я ухватываю за ворот беспризорного на вид мальчишку, пробегающего мимо. Вот кого речь великого Иститора оставила равнодушным, так это детей. Так себе магия.

Я неожиданно хмыкаю, и остатки невольного разочарования в себе развеиваются окончательно.

— Вы чего-о, я ничего-о не сделал, — привычно заныл паренёк, явно собираясь вырваться и драпануть, куда подальше и со всех ног. Но с Таей, воспитывавшей двух младших братьев, шансов на это у него не было.

— И очень плохо, — строго сказала я. — Надо бы кое-что сделать, монету получишь.

— А чего надо-то? — деланно-равнодушно говорит умудренный жизнью уличный ребенок. Впрочем, ребенок не так уж и мал, лет десять уже есть.

— Отнести записку одному человеку.

— Кому?

Я смотрю на своего случайного помощника. Взгляд острый, хитрый, старая одежонка, худой, как щепка. Жаль, но доверять ему сполна я не могу.

"Ничего с ним не случится" — волнами внутри расходится тьма.

Так-то оно так, но…

— Служителю, — я киваю на все еще стоящего на помосте ласа Гериха. — Лично передашь.

— Инквизитору?! — отшатывается мальчик. — Да вы, ласса, ум демонам в карты проиграли, не иначе. Его руки в крови по локти.

Надо же.

— Кто тебе это сказал?

— Мать…когда не пьет, она много чего мудреного говорит. К инквизитору сами идите! Я не пойду

— Ладно, — поколебавшись, говорю я. — Договорились…

Детское тельце, худое, но упругое, напрягается для решающего броска прочь из моих рук, но я успеваю раньше. Ухватываю одной рукой парнишку за затылок. Поворачиваюсь вместе с ним спиной к помосту.

— Иди к ласу Иститору. Передай письмо. Если он спросит, кто дал тебе записку, опиши… — я на миг задумываюсь. — Мужчину, стоящего рядом с ним. Свое имя, дом не называй, скажи, на улице живешь. Покажи монету, которую получил за услугу, — я вкладываю в грязные худенькие пальчики ребенка лист бумаги и припасенную монетку.

Что я буду делать, если инквизитор схватит беззащитного мальчика? Сможет ли тьма договориться с моей совестью, и дам ли я ей это сделать?

Куда тебя несёт, Тая Антария?

Мальчик безропотно кивает лохматой русой головой — захватившая его тьма не дает других вариантов, подходит к помосту, ловко огибая стоящих в очереди людей. Я слежу за ним издалека. От страха немеют пальцы. Спустя какое-то время мой юный помощник выныривает почти перед самым служителем. Какая-то женщина гневно заносит руку, то ли чтобы отвесить подзатыльник маленькому проныре, то ли просто собирается ухватить его за отросший вихор надо лбом. Лас Иститор делает шаг вперед, твердо перехватывает поднятую руку возмущенной просительницы, укоризненно качает седовласой головой, вероятно, взывая к терпению и порядку, наклоняется к мальчишке. Тот протягивает письмо.

Я не вижу столь отчетливо лицо ласа Гериха в этот момент и не могу прочесть выражение его глаз. Служитель спрашивает что-то, задает пареньку пару вопросов, демонстрирует ли тот полученную монету или нет — мне тоже не видно, уплотнившаяся череда вопрошателей заслоняет низкорослого мальчишку. Наконец — я почти упускаю это из виду — мой посланник легко спрыгивает с помоста и убегает в ближайшую подворотню.

На первый взгляд, никто не гонится за ним.

Не знаю, чего я ждала. Что инквизитор разгонит людей, терпеливо ожидающих своего кусочка общения с представителем Неба на земле, и побежит, подобно беспризорнику-оборванцу куда-то в закат? Произвело или нет на него впечатление мое коротенькое послание "Есть информация про Отавию Иститор. Помни о прошлом" — на лице служителя это никоим образом не отразилось.

Постепенно людская толпа редела. Оставаться на площади становилось небезопасным, несмотря на то, что я уже отходила к торговым лавкам с края, рассматривая товары. Я не должна рисковать более уже наделанных глупостей, но уйти сейчас… Вероятнее всего, лас отправится в свой огромный особняк, где в одиночестве станет предаваться воспоминаниям, которые бесцеремонно и бессмысленно разбередила я. Сплетни есть сплетни. Возможно, он действительно просто любил сестру, тем паче, что с родителями отношения не сложились.

Я ведь тоже люблю свою сестру и братьев. Если бы тот же Север был моим единственным другом, не захотела бы я оберегать его, может быть, сверх меры, а затем помогать его сыну?

Надо заканчивать этот балаган.

Лас Иститор, наконец, жестом отпустил одного из хранителей, и вместе со вторым спустился с помоста. Я пошла за ними, не зная толком, как правильно отругать себя — у нас принято отсылать к демонам, а куда пойти той, кто сама почти демон, кто связана с тенями и демонами кровью и плотью? Неподалеку от площади стоял небольшой домик — даже и не домик, скорее, просторная старая лавка с глухо заколоченными окнами. Здание казалось совершенно неприметным и стояло не у самой улицы, а чуть в отдалении. У двери в домик лас Иститор отпустил второго хранителя.

Я приготовилась к очередному долгому ожиданию — и напрасно. Чуть менее двух горстей спустя из двери — не из той, куда зашел лас, а из незаметной двери с другой стороны дома! — показалась неприметная фигура в коричневом плаще, с капюшоном, покрывавшим голову целиком, закутанная в шарф по глаза. Не ожидай я ласа Гериха, скорее всего, не признала бы Старшего Служителя в этом каком-то совершенно другом облике — сутулого, долговязого, торопливо шаркающего по земле старика. Я почувствовала, как лицо словно окутывает легкая дымка — тьма размывала мои черты для людей, делала меня незаметной, незапоминающейся. Темноволосая горожанка шла за инквизитором, локтях в тридцати сзади, ощущая себя по меньшей мере тенью из Серебряного Царства, ищущей добычу в этом мире света и добра. Отвратительного слепящего света и лживого добра.

* * *

То ли лас Иститор оказался отменным актером, то ли он сбросил свою маску и показал настоящее лицо, но узнать его в идущем передо мной человеке было трудно. Несколько раз он заходил в какие-то подворотни, один раз каким-то неведомым образом переменил плащ на бордовый — вывернул его наизнанку, что ли? Служитель заходил в крытые лавки и выходил через другие двери, путая следы, словно заправский шпион на королевской службе. Если бы не тьма, я давно бы упустила его — но тьма вела меня по следу, словно гончая.

Наконец, мы почти подошли к краю города, дома здесь были хоть и каменные, но маленькие и старые, бедность делала их кособокими и кривыми. Ноги гудели, и я почти сожалела о том, что служитель не взял экипаж. Вероятно, все же боялся быть узнанным. Или я все надумываю, и пожилой человек, "второй после короля" в Тионе просто гуляет по городу, не желая, чтобы случайные страждущие и любопытствующие донимали вопросами и требованиями советов и внеплановых благословений? Откуда же такая суетливая поспешность? И я шла, шла и шла, игнорируемая немногочисленными встречными людьми благодаря все той же тьме, словно бы размывавшей меня на холсте реальности.

Наконец-то наше суматошное пешее путешествие подошло к концу. Лас Герих решительно свернул к одному из десятка точно таких же неприметных домов с темными окнами, открыл ключом дверь — ключ он принес с собой, достал из складок плаща — и скрылся в темном проеме. А я подошла чуть ближе, не зная, что предпринять — бродить ли вокруг домика, точно сторожевая собака или попытаться зайти внутрь, или…?

А вдруг Отавия заперта там? Все еще жива и все еще там, обезумевшая, несчастная, жаждущая свободы? И поэтому столь могущественный человек крадется, как вор в ночи, на окраину, тогда как запросто — я уверена — мог бы прикупить еще один дом, более напоминающий королевский дворец в миниатюре.

… Что за бред мне приходит в голову.

Я обошла дом раза на три, убедившись, что дверь там всего одна и служитель не покинет его без моего ведома. Ставни окон были закрыты, внутри, вероятно, висели плотные занавески. Тьма внутри ежилась от бездействия, предлагая то поджечь строение — огня не в непосредственной близости от себя она явно не боялась — то придумать еще какое-нибудь непотребство, например, приманить и напустить через печную трубу крыс. А когда я категорически отказалась и от того, и от другого, недовольно притихла. Так мы и прождали три горсти с лишним. Я уже хотела уходить, так как нарушить данное Ризе обещание возвращаться до темноты через два дня после того, как его дала, было бы крайне некрасиво, но тут дверь открылась — я едва успела отступить в сторону — и лас, уже в темно-зеленом плаще, вышел, аккуратно запер за собой дверь, огляделся по сторонам и двинулся прочь.

Я заколебалась. Идти за инквизитором дальше более не представлялось интересным, сейчас он, скорее всего, движется к собственному дому. Его походка, стать разительно изменились — пропала суетливость, дерганность, он шёл торопливо, но куда спокойнее, чем сюда. Сделал то, что хотел? Убедился в чем-то? Просто отдохнул от тяжёлой длительной речи и общения со слушателями?

"Мне нужно проникнуть в этот дом незаметно, — мысленно обратилась я к тьме. — Не спалить его дотла, не разрушить стену, нельзя что-то повредить, это вызовет подозрения"

Тьма раздумывает недолго. Как и чем вообще она может думать, если у нее нет головы?..

…сегодня я просто кладезь уместных вопросов.

Подчиняясь ее беззвучным советам, я наклоняюсь к ближайшей лужице, коих в сырой светень тут изобилие, со вздохом зачерпываю липкую размокшую грязь. Несу ее в ладонях до двери домика — надеюсь, инквизитор не собирается внезапно вернуться сюда за чем-либо — и залепляю замочную скважину. У нас в деревне вообще таких нет, либо щеколды, либо навесные замки, а чаще двери вообще не запирают.

Но у городских, похоже, тайн куда больше. Я имею в виду тайны, которые можно спрятать за закрытыми дверями, а не похоронить в собственной душе.

* * *

Тьма проходит через мои ладони холодом, ночным дыханием морозя. И мокрая жижа начинает твердеть, леденеть, странным образом не обжигая потемневшие пальцы. Мгновение, другое, третье — и некогда напоминавшее глину вещество прочнее металла. Я делаю глубокий вдох и поворачиваю самодельный ключ. Дверь открывается со скрипом, как и любая старая расшатанная дверь, которой нечасто пользуются. Внутри затхлый воздух и темнота, но в темноте я теперь вижу лучше кошки.

Никого тут нет — ни плененной Отавии Иститор, ни каких-либо других людей, ни живых, ни мёртвых — это я тоже понимаю с первого шага. Облегчение затапливает меня, но с лёгкой, едва уловимой ноткой разочарования.

Да, это не жуткая тюрьма, не темница для невинных жертв, скорее — прибежище одинокого старца. Ковёр на полу. Кресло-качалка с мягким старым пледом и скамейкой-подставочкой для ног. Книжный шкаф, только книг в нем мало, в основном — какие-то бумаги. Шкаф, вероятно, для одежды. Я быстро прошлась по домику, все больше убеждаюсь в бессмысленности своего прихода, слежки и прочего. Обнаружила тесную уборную и маленькую заброшенную кухоньку, на которой, очевидно, давным-давно никто ничего не готовил, в очаге не было дров. Да тут и посуды-то не было никакой, разве что…

Я распахнула створку практически пустого шкафчика, чтобы рассмотреть небольшой предмет, привлекший мое внимание. Мысли витали где-то далеко, но внезапная находка заставила меня буквально врасти ступнями в пол. Я протянула руку и сняла с полки небольшую глиняную кружку, покрытую изрядно облупившейся розовой краской. С одной стороны кружки был нарисован цветок, явно детской рукой, с другой — старательно выведены сплетенные воедино буквы "О" и "И".

О.И. Отавия Иститор.

Глава 26

Эта находка словно снимает с глаз тонкую полупрозрачную вуаль умиротворения, невольно окутавшую меня. Я снова прохожусь по домику, но уже медленно, придирчиво, напряженно, разглядывая каждую мелочь, каждую деталь, оставив напоследок шкаф с бумагами.

В доме немало женских повседневных вещей. Старых, порой пыльных, но добротных, чистых и лежащих в порядке на своих местах. Костяной гребень для волос. Заколки и ленты. На кровати несколько вязаных зайцев — мама-зайчиха в платье, маленькие забавные зайчата, тоже в человеческой одежке. В шкатулке несколько украшений из жемчуга и серого турмалина, сразу напомнившего цвет глаз Вилора. Наверное, он похож на мать… В платяном шкафу висели запыленные старомодные платья, разноцветной горкой лежали шляпки, перчатки, в небольшом внутреннем сундучке — чулки, ночная сорочка. Судя размеру одежды, девушка была миниатюрной и стройной. Изящные туфли и сапожки, чистые, с несбитыми каблуками, почти что на детскую ножку.

Потом я все же открыла шкаф с бумагами. Несколько книг — сборник стихотворений, подходящих для девушек, пара не особо примечательных романов. И стопка черно-белых, слегка размытых рисунков, сделанных, видимо, углем, с едва заметными следами пальцев по краям. На всех — один и тот же человек. Одна и та же женщина. Вряд ли Отавия рисовала бы саму себя с таким исступлением и упорством, лист за листом. Но тогда…

На всех рисунках — десять седьмиц, не меньше — была изображена девушка, почти девочка, на вид — лет пятнадцати, впрочем, возможно, она была старше и намного. Очень милая, очаровательно непосредственная, чистый и светлый взгляд. Детский вид ей придавали немного пухлые щеки, слегка курносый нос, огромные, широко распахнутые глаза. Светлые пышные волосы. Лицо крупным планом — череда мастерски запечатленных выражений: удивление, задумчивость, радость, растерянность, сонливость. Рисунок, на котором девушка безмятежно спит, свернувшись клубком в кресле с книгой на коленях. Рисунок, где она что-то пишет, закусывая карандаш пухлыми мягкими губами. Да, это явно не рисунки самой Отавии, и так же очевидно, что на них нарисована она сама. На Инквизитора не похожа ничуть. Но с Вилором сходство есть — глаза, линия лба, пожалуй, нос.

Я присела в кресло, пытаясь призвать расползающиеся мысли к порядку. Вряд ли Отавия здесь жила, дом выглядет слишком пустым, холодным. Вряд ли служитель держал ее здесь взаперти. Но если так, зачем это все? И очевидно, что при всей моей любви к сестре и братьям, я не стала бы так методично изрисовывать стопки бумаг их портретами… Может быть, так лас Герих справлялся с переживаниями о ее исчезновении? Жаль, тут тьма не в силах мне помочь. Убить кого-нибудь или дом спалить — за милую душу, а в хитросплетениях человеческих отношений разбирайся сама, Вестая…

На сидении кресла лежала небольшая подушка, сидеть на ней было неудобно, и я в раздражении вытащила ее из-под себя. Подушка подозрительно хрустнула, и я просунула пальцы под наволочку. Еще одна пачка бумаг, не пачка даже, просто пара листов. Мне неожиданно стало душно. И страшно от тоскливого предчувствия беды.

На первом листке я вижу ту же девушку, лежащую — спящую? — на ковре. Непроизвольно опускаю глаза на ковёр под ногами — нет, рисунок другой. Одной рукой она обнимает вязаного зайца — игрушка прорисована плохо, но это явно папа-заяц из той же игрушечной звериной семьи, что и ушастые, сидящие на кровати. Все бы ничего, но девушка совершенно голая, и я чувствую, как пылают маками в полумраке комнаты мои щёки.

Ее тело прорисовано столь тщательно, не верится, что это могла быть только фантазия художника — скорее, плод кропотливой работы внимательного наблюдателя. Почти болезненная худоба, детская маленькая грудь, полуприкрытая тоненькой рукой, плоский живот, узкие бедра, изящные пальцы… Некоторые художники ставят в уголках полотен подпись и год, но здесь, конечно, ничего такого не находилось. Я отложила лист с рисунком и взяла другой. Пару мгновений бездумно смотрела на него. Потом посмотрела на третий. Вздохнула, испытывая огромное желание выбежать из этого места прочь, наружу, на свежий сумеречный воздух, никогда сюда больше не возвращаться и забыть своё расследование раз и навсегда.

Второй рисунок почти полностью повторял первый. Та же девушка, в той же позе лежащая на ковре, светлые волосы разметались по темному пушистому меху. Вот только большие детские глаза распахнуты и мёртво, бездумно глядят в пустоту, а из впалого обнаженного живота торчит рукоять ножа. Он чем-то похож на охотничий нож отца с рукоятью из рога оленя. Такие делали у нас из сброшенных животными в морозь рогов.

Третий рисунок — уже знакомые декорации, девушка с открытыми глазами всё так же лежит на ковре, ножа в животе уже нет, но теперь ее тело залито, даже как-то заляпано кровью, кровь тонкой струйкой течет изо полуоткрытого рта. Поскольку в распоряжении художника имелся только уголь, кровь была нарисована черными мазками на белоснежной коже девушки.

— Надо уходить, — мерные молоточки мыслей застучали в голове. — Темнеет. Обещание Ризе. Инквизитор. Может вернуться.

Что тебя так удивило, Тая? Ты и так знала, что лас Герих убийца, он послал на костер больше семи седьмиц невинных жертв. Тебе говорили, что он был одержим Отавией — и ты убедилась в этом. Этот дом, маленький храм ее вещей, эти рисунки в шкафу — подтверждение его страсти, его неумолкающей тоски. А последние три листа — не есть ли откровенное признание в убийстве? Вот — она еще живая, спящая или пребывающая без сознания, а вот — жестоко и безжалостно убитая.

Но все это — так себе доказательство. Воспримут ли его королевские стражи порядка? О, конечно, нет. Может, эти рисунки — лишь фантазии, ужасные предположения, кошмарные сны, наконец?

Тьма заколотилась о ребра, требуя идти, и я встала, не понимая, куда и зачем она меня ведет. Вышла из дома — сумерки были уже на грани темноты, вокруг никого. Что ей нужно? Непохоже было, что Инквизитор близко, я уже начинала ощущать оттенки призывов тьмы, не конкретные слова, конечно, лишь смутные образы, направление, но и это уже был прорыв.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Обошла дом, остановилось у высокого тёмного дерева. Вернулась к дому, в маленькой пристройке нашла ржавую и грязную лопату, снова подошла к дереву и начала копать. Земля уже не была такой промерзлой, но все равно с трудом поддавалась моим рукам, щербатый черенок так и норовил выскользнуть. Мне пришлось выкопать пару локтей, прежде чем я наткнулась на нечто, замотанное в темное ветхое тряпье, вытащила находку, закопала все обратно и, как могла, разровняла землю. Отошла к той стене, что смотрела на темный пролесок, а не на другие дома. Развернула сверток, присев на корточки.

Внутри куска мятой и мокрой ткани, вероятно, старого мужского плаща лежал вязаный папа-заяц, в курточке и смешных коротких штанишках. По серой шерсти, когда-то, несомненно, белой и мягкой, а теперь грязной, сырой и пахнущей землей, расползались засохшие темно-бурые пятна.

* * *

Риза ругаться не стала, хотя все было не так уж и плохо, и вернулась я даже не в ночи, а к ужину. И на этом самом ужине хозяйка дома была непривычно задумчива и молчалива. Мне тоже было о чем подумать, но свои собственные невеселые мысли я гнала прочь. Обдумаю все ночью, в постели. Я абстрагировалась, как могла, от проклятущего Инквизитора и его кровавых тайн, даже от мыслей о Вилоре, и постаралась быть улыбчивой, разговорчивой и милой. Перед Ризой мне было стыдно. Она действительно беспокоилась обо мне, словно о ветреной пустоголовой девчонке, впервые попавшей в город и потерявшей последние остатки разума, и теперь, вероятно, обижалась. Разговора не получалось.

Я подошла к ней после ужина, когда прислуга закончила убирать посуду со стола. Кажется, будет непросто вернуться к деревенскому ритму жизни — здесь было принято после еды не вскакивать и быстро мыть, убирать, готовить еду на завтра, а просто… жить. Заниматься своими делами. Разговаривать. Допивать чай, никуда не торопясь. Бесконечные запасы времени, как правило, уходящие в пустоту. Риза невидящими глазами смотрела в стену, сидя на небольшой аккуратной софе, предмету мебели, которому нет места в деревенском доме. Я, чуть поколебавшись, присела рядом.

Девушка вздрогнула и посмотрела на меня так, будто только увидела за весь вечер.

— Ты на меня сердишься?

— Что? А. Нет… — почти растерянно пробормотала она. — Просто…

Риза чуть наклонила голову к плечу и внезапно сказала:

— Думаю, спустя пару дней тебе лучше вернуться домой. Нет, дело не в тебе и твоих прогулках, — торопливо добавила она, увидев, как меняется мое лицо. — Дело в другом. У нас начали болеть люди. Мне тревожно.

— Лас Иститор… — мне стоило больших усилий произнести это имя как ни в чем не бывало. — Во время речи говорил об участившихся случаях мора…

— Говорят, такое уже бывало, повторяется раз в несколько седьмиц лет. Заразу приносят крысы, их тут довольно много. Я… не знаю, почему, очень тревожное чувство. Вероятно, из-за ребенка. И мужа нет рядом… Мой целитель сказал, что какое-то время не сможет заниматься со мной, все силы сейчас будут брошены на борьбу с мором. Я думаю, тебе лучше уехать. Все равно сейчас я буду дома, а тебе так… безопаснее.

Это был не вопрос, а утверждение, и не согласиться с хозяйкой и, по сути, работодательницей, я не могла. Но… но. Если я сейчас уеду, то в конце истории инквизитора не будет поставлено даже многоточие, не говоря уж о восклицательном знаке. Не знаю, что еще я собиралась найти и какие еще доказательства были нужны, чтобы окончательно поверить в то, что Отавия никуда не сбежала с загадочным "сердечным другом" или сама по себе, и сына не бросала, нет, она мертва, и убил ее никто иной, как Инквизитор Герих Иститор. В чем причина, я, вероятно, никогда не узнаю — ревность к кому бы то ни было, злость за ее отказ или просто неутолимая страсть, помрачение рассудка, но…

Смущало одно. Изображенной на рисунках девушке было лет пятнадцать, тогда как, по словам Вилора, мать исчезла, когда ему было лет семь. Поверить в то, что у Отавии — той, лежащей на ковре в чёрных подтеках крови — может быть семилетний сын, я никак не могла. И понять, что же произошло в действительности, лет двадцать назад — тоже.

А мне хотелось понять.

* * *

Риза истолковала мое молчание по-своему.

— Тая, конечно, я тебя не гоню, просто сейчас такая непростая ситуация… Я, правда, не знаю подробностей, но говорят, за последнюю седьмицу погибло почти полсотни человек. Не приведи небо, что-то случится, а я же несу за тебя ответственность, — она слабо улыбнулась.

Полсотни за седьмицу? Много это или мало?

— Я уеду через два дня, хорошо? Если ты не возражаешь. Помогу еще с Туреном, как и договаривались, а ты постепенно вольешься снова в свои трудовые будни, — я старалась говорить в меру беспечно, немного шутливо, но и меня начинало грызть какое-то нехорошее предчувствие. Нет, за себя я не волновалось — обещанию, данному мне Шеем когда-то о том, что "со мной всегда все будет хорошо" я верила без малейших сомнений — не мог он потерять просто так свою живую кормушку, исправно питавшую силы тени вот уже двенадцать лет. Хотя… что ему стоит найти другую? Может быть, менее строптивую и более жадную до исполнения желаний. Сейчас он связан со мной договором, который просто перестанет действовать в связи со смертью одной из сторон…

Тьма заворочалась внутри, гневно, влажно, словно бы сдавливая сердце и ребра. Ей было немыслимо, чуть ли не смертельно кому-то отдать своего создателя. И я вдруг подумала, что не могу отделить полностью ее чувства от своих собственных.

Так или иначе, у меня оставалось два дня на то, чтобы получить хоть какие-то ответы, и я решила хотя бы попробовать.

* * *

К дому Инквизитора я подошла в полдень, честно отвоспитывав Турена все утро и дав возможность Ризе пройтись по каким-то лавкам, что, впрочем, не улучшило ее настроение — по слухам, которыми щедро снабдили ее болтливые торговцы, губительный мор пришел не только в Гритак, но и в соседний Лардон, и, возможно, не только туда. Люди, из тех, что послабее — хворые, старые, бедные — сгорали буквально меньше, чем за седьмицу. Всеведущие лавочники пугали жуткими описаниями заболевших — идущая изо рта пена, судороги, видения и помрачение сознания… Я слушала ее торопливые пересказывания вполуха, больше раздумывая над тем, что мне сейчас предпринять и, так ничего и не надумав, просто отправилась к дому ласа Гериха, благо в городе теперь ориентировалась довольно неплохо. Уже знакомые мне каменные высокие колонны показались издалека. В прошлый раз я не имела возможности рассмотреть изящную металлическую резьбу ограждения, да и мое внимание было целиком сосредоточено на Вилоре, а теперь увидела, что везде было изображено солнце. Металлические лучи причудливо переплетались, и отчего-то даже при взгляде на эти черные светила, голова начала гудеть. Это огромное величавое здание так контрастировало с маленьким домишкой, склепом воспоминаний об убитой девушке. Я сделала еще пару шагов — и замерла. Перед большими двустворчатыми воротами — вполне достаточного размера, чтобы в них мог проехать экипаж, толпился народ. Человек двадцать замерших мужчин и суетливо перетоптывающихся и перешептывающихся женщин, разношерстная небольшая толпа — и все чего-то ждали, приглушенно переговариваясь и не отрывая взгляда от входных дверей огромного дома Старшего Служителя Неба.

Глава 27

Я подошла ближе. Что все это значит? Чего хотят эти люди? На месте ласа Гериха, если он, конечно, дома, толпа, ожидающая перед воротами, меня, несомненно, насторожила бы. Но прошла четверть горсти, еще четверть — никто не появлялся на посыпанной белым гравием дорожке, ни слуги, ни сам хозяин, двери огромного дома были наглухо закрыты. Я колебалась, не зная, как поступить, и вдруг среди множества лиц увидела одно знакомое — пожилая лавочница, в лавке у которой частенько за последнюю седьмицу с лишним брала леденцы и карамельки. Она меня привечала, и я вдруг решилась — высветлила обратно затемнённые тьмой волосы и решительно двинулась вперед.

— Доброго неба, ласса Крия!

— Вестаюшка? — женщина узнала меня сразу и сделала попытку улыбнуться и даже похлопать меня по плечам, безуспешно отодвигая в сторону мрачного мужичонку и полную женщину, тоже с довольно кислым лицом.

— Иду мимо, смотрю, вы стоите, люди собрались… Случилось что-то?

— Здесь дом Старшего Служителя Неба, — чуть понижая голос, сказала ласса. — Самого ласа Иститора.

— Да вы что?! — я уставилась на дом с самым что ни на есть впечатленным и простодушным выражением лица, которое не раз использовала за последние дни.

— Именно! — важно кивает головой торговка. — Мы ждем его уже горстей шесть.

— У меня в деревне люди тоже любили приходить к служителю, за советами и благословениями, — мирно продолжаю я. Простая деревенская девчонка, любящая поболтать… Мне нет нужды оглядываться по сторонам, тьма следит за всем сама. Если Инквизитор появится на горизонте, я буду знать об этом раньше прочих.

— У нас так не принято, милая, — криво усмехается ласса Крия. — Служитель наш — главный над всеми, важная шишка, хоть я и помню его маленьким пацаненком, тебе по пояс! Но сейчас он тут всем заправляет и всё вершит, так что к нему не попадёшь на беседу. Но сейчас — дело-то особое. Слышала, небось?

— О чем? — мысли лихорадочно крутятся в голове. Помнит ласа Иститора маленьким! Помнит…

— Так о заразе! — торговка чуть отходит со мной в сторону. — Неспроста это, Вестаюшка. Гневается небо на нас. Люди, они, конечно, всегда болеют, это верно, но сейчас что-то из ряда вон…У соседки моей отец умер, да так быстро, не поверишь, пару седьмиц назад его видела, все нормально было. У брата сын заболел, к целителям водили, те только руками развели. Говорят, крысы заразу несут, только я не верю. У брата моего отродясь никаких крыс не водилось. Это Светлое Небо что-то сказать нам хочет, предостеречь или наказать за грехи наши, не иначе. А звери от людей подхватили, шерстяной брат завсегда от рода человеческого страдает.

Ласса перевела дух.

— А, так вы у ласа Гериха благословения попросить хотите?

— Благословения, защиты… чего угодно, лишь бы толк был.

— Кто попросить, а кто и потребовать! — неуверенно и от этого пискляво и зло выкрикнул какой-то мужчина, стоявший поблизости от нас и, вероятно, от нечего делать внимательно слушавший наш разговор.

Я понизила голос.

— Всё же лас Иститор такой занятой, такой важный большой человек… Неужели он снизойдет до простых людей?

Торговка только пожала круглыми плечами.

— Неужели вы и впрямь знали его в детстве?

— А как же! — неожиданно словоохотливо отозвалась ласса. — Соседями мы были, ну, почти. Они и тогда побогаче были, хотя, конечно, не настолько. Лассу Римму, Герихову мать, вся улица боялась. Строгая была, только глянет — аж поджилки тряслись. Ну, это до того, как дочка у ней родилась, Отавия. Лас Алоиз, тоже сухарь еще тот, так в ней просто души не чаял. Вот что с людьми любовь делает, пусть и родительская любовь, совсем другие люди стали.

— У Служителя есть старшая сестра?

— Была. Младшая. Почему старшая-то? — удивлённо смотрит на меня ласса Крия.

— Просто вы сказали, что отец и мать Служителя изменились после рождения дочери… и я подумала…

— А-а… Изменились, это верно. Гериха-то они еловыми ветками с малолетства стегали, за каждый проступок, — ласса качает головой. — Так бывает иногда. Не готовы, может, были к дитю-то, молодые, глупые. Дочка родилась, когда мальчишке уже лет двенадцать было, другие люди, считай.

— А почему вы говорите "была"?

— Ну, так пропала ж она, про это все знают. Отавия вообще, как родители умерли, как сына родила, редко людям показывалась. Раньше-то часто забегала, по-соседски, весёлая такая, озорная, смешливая… Но потом… жаль девочку.

— Почему?

— Тебе сколько лет? — вдруг спросила женщина.

— Восемнадцать.

— Не замужем?

— Помолвлена, — неожиданно для самой себя ответила я и почувствовала, как женщина чуть смягчилась.

— Когда она в твоем возрасте была, Вилору уже годик был, не меньше. А не замужем. Многие думают, что в городах к этому проще относятся, но это не так. И стыдно, и страшно, и дальше-то как жить — непонятно. Родителей нет, мужа нет, сама девчонка, да еще и младенец на руках. У меня с двоюродной племянницей похожая история была, — ласса сжала на груди руки, похлопала себя по предплечьям. — Сломанная жизнь, что и говорить.

— Родители умерли, но с таким влиятельным братом…

— Ну, тогда лас Герих еще не был настолько влиятельным. Да даже если бы и был… На еловых ветвях не цветут маргаритки, Вестаюшка, и яблочек они не дадут. Иногда не знаешь, что и хуже, когда вовсе родных нет или когда такие, как скала несгибаемая. Я бы на месте Отавии за помощью к нему не пошла.

— Но сейчас вы как раз пришли. За помощью.

— Я пришла не как к родственнику, а как к духовному лицу, — хмыкнула ласса Крия. — Быть посредником между людьми и Небом — обязанность Старшего Служителя, а со своими обязанностями он всегда хорошо справлялся. И как брат он предоставил Отавии дом, слуг, уход, и в деньгах она не нуждалась. Но молодой девчонке, попавшей в трудную ситуацию, нужно совсем не это. Ей было в тягость с ним жить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Почему вы так уверены? — тихо спросила я. Тьма шумела в моей голове, как бескрайнее море. Мне казалось, что этот шум разносится повсюду, едва слышный, убаюкивающий, уговаривающий людей быть чуть откровеннее, разговорчивее, чуть доверчивее, чем они могли бы.

— Она ко мне приходила, назадолго до исчезновения, — тоже тихо откликнулась женщина. — Не то что бы именно ко мне, к дочке. Они дружили когда-то, ровесницы почти были. Говорила о том, как запуталась в себе, в жизни. О том, как устала жить в золотой клетке.

— Сбежала и бросила сына?

— Сына она любила, хотя один раз сказала, что ненавидит его отца. И ее можно понять, бедняжку. Да и история та темная, мы и спрашивать-то боялись. Одно дело, когда любовь. Другое — если снасильничал кто. Шестнадцать лет девке всего, вот кого на костер бы отправлять, так это мерзавцев таких. Иногда мне казалось, что она сбежала с первым встречным, чтобы забыть это все — и ребенка, и брата, и начать новую жизнь. Лория, дочка моя, сказала, что у нее был мужчина, но и с ним было все трудно. Да это и понятно. Порченый товар, да и брат не в меру ревнив и строг. Так что, Вестаюшка, жизнь — сложная штука. Ты, главное, голову всегда на плечах держи и семь раз подумай, прежде чем кому-то "да" говорить.

— Ревнив? — переспросила я.

Ласса закатила глаза.

— Грязным слухам я не верю, просто люди есть такие… Много чего болтали. Хотя, конечно, смотрел на нее Герих порой так, что… Знаешь, — тьма зашумела громче. — Иногда я думаю, что с этой его борьбой с демонами и женщинами, которые отдались им, дело-то иначе обстоит. Это он сестре своей мстит. Ее ухода простить не может.

Может быть, и мстит. Только маленькая поправка — не было никакого ухода, и месть началась с самой Отавии. Непонятно только, почему убитая девочка на рисунке такая юная. Если Отавия родила Вилора в семнадцать лет, на момент смерти ей должно было быть двадцать четыре года. Девушка на рисунке была куда младше.

Тьма предупреждающе взвыла внутри, заскреблась, и я стряхнула невеселые мысли.

— Ох, спасибо за разговор, ласса Крия. Да мне пора. Забегу к вам на днях за карамелью. Надеюсь, лас Служитель замолвит за нас словечком перед Небом.

Ложь, ложь, сколько лжи. Как легко она мне дается.

Попрощавшись с болтливой — не без помощи тьмы — лавочницей, я торопливо отхожу в сторону и снова наблюдаю издалека. В своем парадном синем облачении служителя и в сопровождении двух стражей лас Иститор подходит к воротам. Вряд ли он тушуется толпы, которая за время нашего разговора с лассой Крией увеличилась раза в три. Стоит спокойно, прямо. Что-то говорит. Мерный гул его голоса доносится и до меня, даже те, кто не присоединился к вопрошающим, невольно замедляют шаг и поворачивают головы. А я… я торопливо обхожу дом по кругу. В таких больших зданиях не могут быть только парадные ворота.

Калитку для слуг, разумеется, запертую на замок, нахожу легко. Что делать дальше? Здесь довольно тихая улица, но мое проникновение незамеченным не останется. По крайне мере сейчас, днем. А если попробовать вернуться сюда ночью?

Я просто иду вдоль ограды, почти закрыв глаза, прислушиваясь к себе и тьме внутри. В одном месте останавливаюсь. Там, за сплетенной паутиной чугунных солнц, небольшая деревянная беседка, вокруг которой стоят полукругом какие-то незнакомые мне пышные хвойные деревья, полностью скрывающие происходящее за ними от сторонних наблюдателей. Да. Здесь, здесь. Я шагаю взад и вперед, чтобы окончательно убедиться. Пальцы леденеют, по спине пробегают мурашки.

Тьма, в отличии от меня, не знает сомнений, страхов, не испытывает неуверенности. Палитра ее чувств — от страсти до ярости — не знает полутонов. Мы учим друг друга, проникаем друг в друга все сильнее с каждым днем. Я не знаю, как это остановить, и еще меньше знаю, хочу ли это останавливать. Потому что быть сильной, быть смелой мне нравится.

Я заказываю экипаж и еду к домику ласа Лирата. Приказываю подождать меня у входа в сад усопших, до дверей кривенького обиталища служителя иду пешком. На ступеньках все так же сидят убогие и нищие, все новые, ни одного знакомого лица. Но приветственная речь все та же, с теми же интонациями, жалостливыми и хитроватыми одновременно:

— Ласса, не будет ли монетки?!

— Будет, — отрезаю я. — Мне нужна слепая. Чем быстрее, тем лучше.

— Да мы тут все, прекрасная ласса, и слепые, и глухие, и хромые, — захихикал самый разговорчивый, довольно молодой парень с изборожденными старыми зажившими язвочками лицом. — Как вам угодно, ласса…

— Мне угодно поговорить со слепой. Скажите, что пришла ласса, которая пишет книгу.

Я едва замечаю маленькую невзрачную фигурку, скользнувшую вдоль стены от ступенек прочь. Спустя почти полторы горсти, во время которых убогие разглядывают меня, а я разглядываю землю под ногами, за спиной ощущается чье-то присутствие. Я отхожу прочь, а слепая женщина, как и знахарка Тама, называвшая меня темницей, идет за мной, ориентируясь то ли на звук шагов, то ли на движение воздуха.

— Я исцелю тебя, — выдыхаю, потому что такие обещания — совсем не в духе Вестаи Антарии. — Но мне нужна помощь.

— Какая? — коротко отвечает женщина. Никаких приветствий, реверансов и лишних слов.

— На заднем дворе у Инквизитора кое-что закопано. Мне нужно, чтобы вы выкопали это. Сегодня ночью, мое время на исходе. Если оно действительно там есть. И сказали мне, верны ли мои догадки. Нужен человек, который сможет помочь в этом.

— Во дворе у Инквизитора Иститора? — переспрашивает слепая. — Ты уверена, темница? Что там может быть закопано?

— Тело убитого им человека, — отвечаю я.

* * *

— А не слишком ли много берёшь на себя, темница? — чуть насмешливо спрашивает слепая женщина. — Знаешь, что убил, знаешь, где закопал… что ж к стражам не идёшь?

— Доказательств маловато, а человек большой, — в тон ей отвечаю я. — Разобраться нужно сперва. Убедиться самой. Это все давно было, почти три седьмицы лет прошло. Ничего стражам я не докажу.

— А ты изменилась, темница, — вдруг сказала моя собеседница.

— С чего бы вдруг?

— Холода больше стало. Ладно, что толку болтать, — женщина резко оборвала саму себя. — Говори еще раз, что требуется и когда.

Я объяснила, как могла, довольно путанно, потому что, честно говоря, сама не знала толком, что именно мне нужно.

— Проникнуть за ограду, на личную территорию самого инквизитора, да еще и в компании с тобой… Это может многим грозить. Ключей у тебя же нет? В дом не вхожа?

— Нет. Но дверь я открою.

— Конечно, откроешь, — кивает женщина. — Что ж. Двое придут, к пятому дому по той же улице. Будут в час после полуночи. Имен не скажу, не надо тебе их имена, да и им твое без надобности.

— Они будут знать… про меня?

— Конечно, нет, темница, что за глупые вопросы? Никто не должен знать про тебя, люди болтливы, трусливы и ненадежны, слухи распространяются быстро. Будь осторожнее. И я буду молчать.

— Вы тоже придете?

— А какой от меня там прок? Да и далеко это, добираться трудно. Я тебя завтра буду здесь ждать. Несколько часов ничего не решат.

— Не боитесь, что обману, сбегу?

— А ты пообещай, — тихонько, но жадно произносит слепая, ведя в мою сторону носом, как животное. — Я знаю, тьма не нарушает обещаний.

Договор. Теперь и я заключаю с кем-то договор. Сама. Мне не страшно раздавать обещания, но я понимаю, что в чем-то уподобляюсь Шею, и от этого — мороз по коже. Впрочем, я никого не обманываю и передо мной — не ребенок. И завтра все исполнится и завершится.

— Обещаю, что приду завтра и излечу тебя, если смогу, — говорю я. Внутри сворачивается комок, тугой, тяжёлый, упругий. Ощутимый.

— Буду ждать, темница.

* * *

Вечер мы говорили с Ризой обо всем помаленьку, потом пожелали друг другу спокойной ночи. Напряжение чуть притупилось, чего нельзя было сказать о причине, его вызвавшей: судя по всему, мор только начинал свое скорбное шествие по Гритаку и его окрестностям. Целители предупреждали всех о признаках болезни: жар во всем теле, ломота в костях и мышцах, спутанность мыслей и ощущений, порой — неконтролируемое слюноотделение изо рта. В тяжёлых случаях жар был очень высокий, начинались судороги и — все на откуп небу.

Как обычно. В итоге, знахарка ли, целитель ли, но окончательно решает лишь небо, незрячее, высокое, далекое от мира почитающих его двуногих.

И вот, в отведенной мне "гостевой" спальне я в темноте неподвижно сидела на кровати, ожидая полуночи. Часа пешком должно было хватить, чтобы добраться до дома инквизитора.

Тьма внутри возбуждённо булькала, как закипающий на огне суп. Ее радовало исполнение обязательств по договору. Радовало, что мы идём куда-то, что я буду к ней обращаться, и она может размяться, вырваться наружу из тесной клетки моего тела. Что луна убывает и лишь седьмица осталась до новолуния. Тьма ждала встречи с тенью, как хозяина — преданный пес.

Шей. Сколько лет я боялась и ненавидела его. И вот — один-другой разговор, один-другой поцелуй, от чего до сих пор предательски краснеют щеки. У людей так тоже бывает, наверное, когда одна встреча переворачивает жизнь. Вот только Шей — не человек. Странно, что он находится в нашем мире так долго, и при этом тогда, в моем детстве, был совсем другим, нежели сейчас, меньше двух седьмиц изменили его больше, чем сто седьмиц… Или мне так только кажется?

Я не должна об этом думать.

В полночь тьма сообщает, что в доме все спят. Я выхожу, бесшумная, как призрак, — тьма расстилается чернильной лужицей, мягким ковриком под ноги, ни одна половица не скрипит, двери открываются, словно немые голодные рты. По темным улицам иду без малейшего страха — никто не сможет меня остановить, никто не увидит, никто не обидит — уверенность в этом абсолютна, непоколебима. Кажется, будто в свете немногочисленных фонарей на широких улицах и редких смоляных факелов в стенах домов узких проулков я не отбрасываю тени. Я сама — немного тень.

Смотрю на высокий дом, почти что замок, статные каменные колонны, спящие солнца ограды. Все белое в ночи кажется темно-синим. Луна, бледная, словно обкусанная крысами, вяло глядит на меня с неба.

— Осуждаешь? — шепчу я ей. — Я чувствую смерть своей тьмой. Он убийца. Он близок к мужчине, которого я люблю. Я хочу знать правду, только и всего.

Два силуэта отделяются от стены обговоренного пятого дома. Совершенно одинаковые по росту и комплекции, словно братья-близнецы. Луна бесстрастно плещет свет на их головы. Нет, не братья, один старше, бородат и смугл, второй — тот самый молодой, с изъеденным какой-то кожной хворью лицом.

— Доброго ночного неба, ласса, — в этой слишком церемонной фразе щербатого сквозило ехидство.

— Доброго, — кивнула я. — Вы знаете, что мы будем делать?

— О да, ласса. Работенка понятная. Один только вопрос. Что с собаками будем делать?

— С собаками? — недоуменно переспросила я. В тот единственный свой визит к служителю, никаких собак я не видела и не слышала.

— Мы насчитали четырех. Здоровые твари. Обычное дело, ласса, стерегут, днем в будках держат, а ночью выпускают.

Об этом я не подумала. Впрочем, за себя, опять же, я не боялась. Но вот "наемники"… Тьма сгущается за нашими спинами, уплотняется, вздыбливается, щурится, щерится и скалится, скребет стальными когтями по земле. Горячо дышит в спину.

— У меня тоже собачка есть, — сказала я тихо, так тихо, что мужчины, должно быть, не расслышали. — Они договорятся.

* * *

— Ждите меня здесь, — говорю я. — Я открою калитку и уберу собак.

— Так может и остальное всё сами сделаете? — паясничает болтливый младший парень, похрустывая суставами пальцев. Я запоздало вспоминаю, что не видела в руках мужчин ни лопат, ни мешков. Словно в ответ на мои мысли болтун нагибается и поднимает с земли тяжёлый холщовый мешок, явно с необходимым для копания инвентарём, достаточно компактным для того, чтобы дать вместе с ним деру в нужный момент.

Внезапно щербатый, еще мгновение назад смотрящий на меня с ухмылкой, резко меняется в лице. — Мы подождём, ласса, — тон совершенно другой. Инстинктивно оборачиваюсь- никого за спиной. Что он во мне увидел? Не знаю.

"Вы изменились" — сказала незрячая женщина. Может, в один далеко не прекрасный момент все вокруг будут смотреть на меня — вот так? Словно вместо глаз — черные провалы и клубки змей вместо волос… А вдруг так оно и есть?

Я отбросила глупые мысли и пошла к неприметной задней калитке. Замочной скважины не наблюдалось, но, с трудом просунув руку сквозь узкие металлические прутья, я смогла нащупать внушительный навесной замок.

Проделать прошлый фокус не удастся. А я настолько доверяла тьме, что даже не удосужилась проверить, как открывается вход.

Думать пришлось недолго. Я все еще держалась за узкую холодную металлическую "ручку", когда почувствовала, как что-то потекло по пальцам, словно кровь, но боли не было, совсем. И вдруг руки высохли, разом, а вот гладкая дужка показалась влажной, рыхлой и какой-то склизкой, а потом она переломилась в моей руке, будто размокший сухарь, замок глухо упал на землю. Я поднесла к лицу пальцы. Пахло ржавчиной и чем-то гнилым, болотным.

Жаль. По мне так, визит должен был оставаться максимально незаметным, но теперь…

При открытии дверь предательски скрипнула, а я чуть не вскрикнула, когда темная крупная рука преградила ей путь.

— Ну, что же вы, ласса, — укоризненно пробасил второй из моих сегодняшних безымянных помощников. — Замки вскрываете, любо-дорого посмотреть, а про масло и не подумали! — мужчина ловко смазал металлические сочленения, очевидно, маслом из компактной масленки, открыл уже почти смирившуюся со своей участью дверь и поднял с земли замок, недоуменно его разгядывая. — Как это вы его? Чем?!

Отвечать я не стала, зашептала о другом

— Я же просила подождать!

— Чего подождать? Пока вас тут на кусочки разорвут? У вас даже оружия с собой нет, ласса, я оружие нюхом чувствую!

Я услышала псов чуть раньше остальных, они не лаяли, как деревенские мохнатые брехуны, не рычали — на их взгляд, при проникновении на частную территорию в предупредительных угрозах уже не было необходимости. Несколько упругих гладких, почти вольчьих по габаритам туш метнулись в нашу сторону. Я даже не успела испугаться, рывок был слишком внезапным и слишком быстрым.

Тьма выросла на их пути, как стена. Я уже видела ее в этом зверином образе, но никогда раньше она не была столь… материальной, столь реальной, безумно правдоподобная иллюзия, совершенная. При желании я могла разглядеть черные короткие острые шерстинки, легкую желтизну на оскаленных клыках, чуть ближе к розовым деснам, почувствовать влажный собачий запах, ощутить под пальцами напряженно-вздыбленную холку. Уши стояли торчком, как у волка, верхняя губа оттопырилась.

Мои спутники попятились, псы присели, не группируясь для нападения — желая стать незаметнее. Люди видели внешнее, звери же чуяли стороннюю, чужую им суть демонического создания, боялись ее на уровне инстинктов, в разы превосходящих по силе всю людскую выучку. Я шагнула вперед и положила-таки руку на холку — древний способ демонстрации власти и контроля. Псы, чуть поскуливая, легли на животы, прижали головы к лапам, уши к голове — почти синхронным жестом. Бедром я ощущала горячий литой мускулистый бок потусторонней псицы.

— Идемте, — позвала я. Тьма осталась у входа, сторожить. Мужчины прошли рядом.

— Экая тварюга, — уважительно произнес наконец бородатый мужчина. — А вы, ласса, дамочка с секретами. Замки за четверть горсти вскрываете, пес у вас такой, хоть на волка с ним ходи… Было, наверное, что с инквизитором не поделить.

— Мы пришли, — оборвала я пустую болтовню. — Стойте, я… вспомню место.

На этот раз мои спутники замерли, как вкопанные.

Я прошла к беседке, выглядящей хоть и целой, но совершенно заброшенной. Действительно, было невозможно представить сидящего на деревянных скамейках ласа Геринга, предающегося мечтам или просто праздно отдыхающего. Прикрыла глаза. Тьма, сторожившая псов у калитки, продолжала одновременно являться и частью меня, моей сущности, позволяя видеть, чувствовать глубже, тоньше, проникать за грань. И сейчас, ступая по стылой земле, будучи практически незрячей, но при этом парадоксальным образом двигаясь даже более уверенно, чем обычно.

Смерть ощущалась холодом, морозцем по коже, и я невольно вздрогнула, вспомнив, что именно по "холоду" отличала меня от других слепая. Постояла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Обернулась к неподвижно стоящим, но пристально наблюдающим за мной мужчинам.

— Здесь.

Они так же молча подошли, опустили мешки на землю, достали лопаты — широкие, увесистые, с короткими черенками и принялись копать. Неудобный инструмент. что и говорить. А я смотрела по сторонам. Дом казался безмолвным, пустым, но живые в нем присутствовали, несомненно — я ощущала их покой, несколько суетливый, тревожный. Луна, слабеющая, полуспящая, устало дышала в затылок сквозь тонкую ткань повязанного на голове платка. Пару раз вдоль ограды процокали лошади — нахохлившиеся кучеры не поворачивали голов в нашу сторону, путники-пассажиры за плотно занавешенными шторками, должно быть, спали.

— Ласса… — тихо произнес бородатый. — Тут что-то есть.

* * *

— Что же? — ровно спрашиваю я. Сердце колотится, судорожно, неровно, я понимаю, что все это — только обманчивые ощущения тревожного тела, но все равно — мне кажется, что у меня дрожат даже волосы на голове.

— Кости, ласса. Человеческие кости. Вы были правы.

Спустя бесчетное количество горстей — на самом деле, их было не больше четырех-пяти, но они тянулись, как густая сосновая смола, мужчины осторожно извлекли на лунный свет человеческие останки, к некоторым из которых прилипли выцветшие затвердевшие кусочки холщевины. Вероятно, тело было завернуто в мешок, который с годами сгнил, а вот сами кости сохранились неплохо. Все, что смогли, мужчины сложили в свои мешки, а потом принялись закапывать землю обратно, изредка поглядывая на меня. Я прислонилась спиной к деревянному столбу беседки. Может быть, инквизитор и приходит сюда — предаваться воспоминаниям и вести мысленные беседы с убитой им девочкой — для меня она не могла восприниматься женщиной, матерью, так как ее почти детское лицо с рисунков было единственной данной мне иллюстрацией Отавии Иститор — но сказать по правде, поверить в это было трудно. Скорее, столь близкое к дому, огороженное от остального города высоким забором, захоронение казалось ему надёжным.

Я думала о Вилоре. О том, что не смогу рассказать ему отвратительную правду о его рождении и судьбе его матери, убитой сумасшедшим отцом — я уже не сомневалась, что именно лас Иститор был отцом своего же племянника. Не зря Отавия говорила лассе Крие, что ненавидит его…

Имеет ли право Вилор знать правду? Могу ли я решить это за него?

Но инквизитор продолжает убивать. Прикрываясь тьмой и демонами, пользуясь поддержкой и защитой короля, оскорбляя Светлое Небо — убивать женщин, невинных или оступившихся, виновных лишь в том, что обида и ревность имеющего власть над их жизнями безжалостно судьи так и не были утолены за двадцать этих лет. И что? Я должна что-то сделать? Пойти против инквизитора и короля, не имея доказательств? Вот уж нет.

— Человек, который сможет рассказать вам что-то об этих костяшках, будет в Гритаке послезавтра.

— Я уезжаю завтра.

— Другого такого у нас нет, ласса.

По большому счету, никакой всезнающий человек мне не нужен, я и так все знаю. Но… не оставлять же Отавию… вот так. В холщовом мешке.

— Да. Я хотела сказать — хорошо. Пусть он посмотрит и напишет мне… я найду способ получить информацию. И… я бы хотела, чтобы потом, после осмотра, всё было захоронено в саду усопших.

— Это как раз не проблема, ласса.

Я посмотрела на землю, которую мужчины только что перекапывали. Они постарались все пригладить, разровнять, как было, но следы их деятельности все равно были заметны. Завтра инквизитор будет знать, что его посещали гости. И что его тайна перестала быть таковой.

* * *

К саду усопших я пришла ранним утром, так и не сумев уснуть ночью. Мне не было страшно, хотя, совершив немыслимую наглость — проникнув во владения самого инквизитора — я, будучи к тому же связана с тьмой, мягко говоря, рисковала и продолжала рисковать жизнью. Но единственный вопрос, действительно терзающий меня, был — говорить что-либо Вилору или нет. Сегодня или в крайнем случае завтра я увижу его. Увижу, увижу, увижу…

На ступеньках было пусто. Слепой женщины нигде не видно. Мысленно я обругала себя, что не договорилась с ней о конкретном времени. В домике у служителя Лирата царила тишина — я немного постояла у двери, прислушиваясь. Подошла к низкому окну, тихонько толкнула незапертую, слегка прикрытую створку — и увидела ворока.

— Светлого неба, Ворк, — шепнула одними губами, помня о небольших размерах домика ласа Лирата — его кровать должна быть совсем рядом. Птица, не моргая, смотрела черным круглым глазом.

Я протянула руку, ладонь послушно налилась чернотой. Гладила черные блестящие крылья, маленькую круглую голову. Хорошая птица, умная, хорошая… Раньше, говорят, их использовали как почтальнов, да и на охоту можно брать… Если бы ты был здоров, дружок.

Тьма струилась, сливаясь с перьями.

— Пришла, темница?

Я обернулась. Осторожно закрыла створку окна.

— Пришла. Кстати, вы не назвали своего имени, а я своего, так что по сути, официально наш договор не действителен. Но для меня это не важно.

— Просто ты еще молода. Тебе что-нибудь нужно? — вероятно, она волновалась. Она — да, а я, к своему искреннему удивлению, нет.

— Нужно укромное место, где нас никто не увидит.

— Даже не знаю, — с явным сарказмом произнесла слепая. — Но в саду усопших никого не должно быть, посетители приходят позже, смотрители еще спят. Идем туда.

Входная калитка открывалась не ключом — щеколду нужно было повернуть каким-то хитрым образом, что моя спутница проделала с привычной ловкостью, очевидно, не в первый раз. В саду действительно было пустынно и тихо, но я шла и шла вглубь, а незрячая женщина — за мной, вероятно, прислушиваясь к звуку моих шагов, не задавая никаких вопросов. Вороков не наблюдалось. Мы дошли до могилы родителей Гериха, а я вдруг подумала, что если бы они действительно оказались ему неродными — в конце концов, никакого внешнего сходства с Отавией у инквизитора не было — все было бы хоть немного, но проще.

Слепая женщина с выжженной душой стояла за мной. Я чувствовала ее спиной. Мне не было нужды прикасаться, класть руки на глаза. Тьма потянулась, хищно, жадно, обхватила ее лицо, превращая его в кокон, отыскивая в телесной памяти прежние ощущения. Мне казалось, что из меня живьем тянут жилы.

…Это было сложнее, чем с лисой, чем с Саниной дочкой. Больнее. Мне казалось, тьма в этот раз была скорее посредником между мной и женщиной, орудием, а все силы, которые понадобились ей, словно отрывались от моей собственной плоти. Я опустилась на колени, сквозь мокрые ресницы глядя на табличку с именами Риммы и Алоиза Иститор. Буквы расплывались в глазах.

* * *

Трудно было сказать, когда я пришла в себя и головокружение, раздражающее мельтешение черных точек в глазах отступило. Где-то вдалеке раздавались голоса, и я встала, не без труда, но и без особых проблем. Отряхнула юбку — руки нехорошо тряслись от слабости — и медленно побрела назад. Женщины, чье имя я так и не узнала и в чьи глаза так и не посмотрела, нигде не было видно. То тут, то там бродили посетители, редкие, озабоченные собственными заботами и горестями. Пара-тройка вороков пристально следила за увесистыми мешками в их руках.

У выхода я столкнулась со служителем Лиратом.

— Светлого неба, милая ласса Альта! — обрадовался он. — Как поживает ваша книга?

— Приходится прерваться ненадолго, к сожалению, — вздохнула я. — Я вынуждена уехать из города на какое-то время. Родные переживают из-за мора.

Служитель посерьезнел.

— Да, мы все будем молить Светлое небо о скорейшем избавлении от напасти. Вам удалось навестить ласа Ригеля?

Мы немного поговорили о служители-архивариусе и моей гипотетической книге, о море и молитвах небу, а потом я сказала, что вынуждена поторопиться. И это была почти правда — Риза могла вызвать мне экипаж уже на сегодня.

Лас Лират попрощался со мной, а потом неожиданно крикнул вслед:

— А ведь чудеса-то иногда случаются, ласса Альта! Слава Небу.

Я обернулась.

— Что вы имеете в виду, лас?

— Ворк, если помните, мой домашний ворок со сломанным крылом… Он сегодня взлетел, ласса. Вы представляете? Полетал пару кругом над домом, потом вернулся, и снова улетел…

Я подняла голову в небо. Солнечный свет ударил в мою и без того больную голову, черные мушки заплясали снова.

— Это действительно чудо, лас. Я очень и очень рада.

Глава 28

Никогда еще раньше я не отсутствовала дома так долго. Две седьмицы — казалось бы, мелочь, но я вдруг поняла, как же соскучилась по ним по всем. И Север, и Телар словно вытянулись, подросли, и мне казалось, что никаких купленных мною гостинцев не будет достаточно для того, чтобы передать то, что я чувствую. Я приехала днем, уставшая безмерно после бессонной ночи и утреннего эксперимента с тьмой и слепой женщиной, и сразу погрузилась в шумную суету повседневности: помогала матери по дому, возилась с братьями, рассказывая им о городе, была оживлённой и радостной. Изо всех сил старалась быть. Заработанные в городе деньги собиралась отдать матери, но та не взяла. Так я и завязала их в мешочек и убрала в сундук — тратить пока было особо некуда.

— Как там Саня?

Мать неопределённо пожала плечами.

— Ей… нелегко.

— Самочувствие плохое?

— И по самочувствию, и в целом.

— Можно, я к ней схожу?

Мать посмотрела на меня как-то странно, и мне стало не по себе.

— Сходи. Не задерживался только.

— Конечно.

Я и не собиралась задерживаться. Но…

Но выйдя от Сани — действительно, уставшей, погасшей, потяжелевшей, округлившейся не только на живот, но и на лицо, я, сама не знаю, как, оказалась у ворот Вилора. Остановилась, разглядывая знакомую до мельчайших трещинок деревянную поверхность.

Разумеется, Вилор не обладал даром предвидения, и некому было сказать ему о моем приезде, да и вернулась я на седьмицу раньше обещанного… Вилора вообще могло не быть дома, или — волна бессмысленной ревности обожгла меня, как молодая злая крапива — он мог быть не один. И все равно, мне не хотелось звонить в придверный колокол. Я стояла и ждала, глупо, молча, сама не зная, чего.

Дверь открылась неожиданно, резко — я не успела испугаться. В том особенном перламутровом полумраке светеня серые глаза Вилора казались почти серебряными, с нотками черноты.

— Тая… — почти растерянно говорит он. — Тая, приехала…

Он стоит по одну сторону от порога, я — по другую.

Все так же молчу, и Вилор, наконец, делает шаг в сторону, одновременно с почти робким приглашающим жестом.

Но я не могла даже шевельнуться, словно приклеилась к земле. И просто смотрела на него, а сумерки, казалось, сгущались, темнели, словно сквашивалось молоко.

Вилор ухватил меня за руку, буквально втащил во двор, закрыл дверь на щеколду. Притянул к себе, ожидая, должно быть, что я уткнусь лбом ему в грудь. Но я продолжала молчать и смотреть ему в глаза, ощущая острую необходимость какого-то безумного выплеска, нелепой выходки… Но ничего не делала, никуда не бежала сломя голову с диким криком. Стояла. Молчала.

Вилор протянул руку, погладил меня по щеке, запустил пальцы в волосы, обхватывая затылок, подтянул к себе и поцеловал, легко, не по-настоящему. Не так, как мне бы хотелось. Не так, как я целовала Шея…

Мы замираем, глядя друг на друга совсем-совсем близко.

Моя тьма просит меня вмешаться. Всего чуть-чуть, одно движение… и Вилор будет совсем другим. Таким, как мне надо. Ему и самому будет проще.

"Никогда, никогда, никогда его не трогай! Что бы ни случилось. Никогда".

— Пойду, — выдохнула ему в губы. Хотела. Но не смогла — вот тогда он меня и поцеловал.

* * *

Седьмица до новолуния прошла сумбурно, тревожно. Весть о городском море дошла до нашей деревни. Я рассказала все, что знала, и, как фактически очевидца событий, стала внезапно довольно популярна. Каждый хотел спросить, а как это "там, у них", и любые сказанные мной слова воспринимались с огромным интересом, жадно. Вспоминали нездоровых лисиц и бродячих больных собак — оказывается, зараженное животное видела не только я. Попытались воззвать к целителю — но без толку. Знахарка Тама, единожды встреченная у колодца, была хмурой и даже мрачной, говорить со мной не захотела.

Меня это все не трогало.

Каждый день, приближающий к новолунию, словно увеличивал громкость звенящего внутри меня колокола. Дело было не в Шее, это я, я ждала поступающего новолуния. Тьма томилась от бездействия. Я тоже томилась. С прошлого новолуния, казалось, прошла вечность.

С нашего поцелуя с Вилором, после которого я, словно… мокрая кошка, выбежала с его двора прочь, миновало две — три вечности.

Я так и не пришла к определённому выводу по поводу инквизитора. Рассказывать Вилору или нет? Дождаться ли весточку от того самого "знающего" человека? Или спросить у Шея?

Конечно, можно, даже нужно спросить. Не рыскать ночами, раскапывая старые могилы, а просто получить всё необходимое в готовом виде от своего демона. Всё это оплачено. Всё это я заслужила.

Одна маленькая деталь — я никогда ничего не говорила Шею о Вилоре. Глупость, странность. Я не должна ничего своей тени, кроме крови. Но как-то так вышло, что мне хотелось развести их по разным мирам.

В день, предшествующий встрече с тенью, нервозность и беспокойство достигли пика. Руки дрожали с самого утра, а мать, глядевшая на меня с недоумением, повторяла всё по два раза — с первого я решительно ничего не понимала.

Миску, выпавшую у меня из рук перед обедом, за полпальца до пола подхватила тьма. Я судорожно оглянулась — но ни мать, ни сидящий в двух локтях от меня на скамье Север, казалось, не заметили этого.

"Надо увидеть Вилора. Сегодня. Надо, обязательно", — мысль ударилась в голову изнутри, назойливая, необъяснимая — и с ней я ходила до вечера, с кем-то разговаривала, что-то делала, улыбалась, отвечала, брала и переставляла предметы… Всё смазалось, кроме понимания необходимости нашей встречи. Времени до полуночи оставалось все меньше, струна внутри болезненно натягивалась, грозясь порваться вместе с чем-то жизненно важным. Но мать, словно почувствовав мои преступные намерения, давала мне все новые и новые поручения, так что освободилась я за десять горстей до полуночи.

Но даже тогда — братья вертелись на своих лавках, хихикая и перешептываясь, родители обсуждали что-то приглушенными голосами. Нечего было и думать, чтобы уйти незаметно, а времени оставалось все меньше и меньше — во время встречи с Шеем я должна уже быть далеко от Вилора. И тогда я выпустила тьму, а вместе с ней пришла тишина.

"Простите", — прошептала я, а тьма внутри ширилась, пенилась, норовила выплеснуться наружу.

* * *

Тьма ведёт меня, словно пьяную, к домику Вилора. Открывает щеколду. И лишь тогда, стоя во дворе, я немного прихожу в себя и ужасаюсь. Что я тут делаю. Что я вообще делаю. Прихожу за восемь седьмиц до полуночи к служителю, стою, полуголая — платье я накинула на ночную рубашку, босые ноги вставила в сапоги — в его дворе.

Вилора в доме нет. Это я чувствую, как и приступ удушливой паники, но потом понимаю, что он все же где-то рядом. За домиком служителя — небольшой амбар. Кажется, при ласе Томасе там, как и в других амбарах, хранили сено. Неизвестно, зачем амбар с сеном был нужен нынешнему служителю, не державшему никакой скотины. Я мигом вспомнила Вада, которого застала в сарае с женщиной — и краска залила щеки. А если и Вилор…

Подошла и резко распахнула дверцу.

Вилор действительно обнаружился внутри — в стене имелось крепление для факела, довольно опасная затея, с учетом того, что в амбаре действительно осталось сено, о котором, вероятно, забыли деревенские. Мой служитель был один, полностью одетый, словно собрался уходить или только что пришел, хотя, возможно, просто замерз — синий плащ, черная рубашка и брюки. Расставлял глиняные чашки в узкий самодельный стеллаж.

Увидев меня, он тоже вспыхнул — то ли от неожиданности, то ли от смущения, словно я застала его за чем-то постыдным. Я захожу, закрываю дверь за собой — внутри неожиданно тепло, не хочется впускать ночную прохладу.

— Не говори ничего, — быстро сказала я. — Не надо, я знаю все, что ты хочешь сказать. Я не должна была приходить, это безрассудно, глупо, неправильно. Меня никто не видел, никто не знает, что я здесь. Я ничего от тебя не прошу, ничего не требую. Давай, я помогу чашки расставить.

Довольно смелое заявление, с учетом того, что руки все так же дрожат. И голос тоже дрожит. И всё, что я говорю — полный бред. Я пришла именно просить. А может быть, даже требовать, не имея для того никаких оснований. И оба мы это знаем.

Но чашки мы расставляем довольно быстро, и ни одна из них не разбита в итоге — уже хорошо. Теперь мы совсем близко друг от друга. И я снова начинаю говорить, смирившись с тем, что эти безнадёжные, стыдные, предательски-откровенные слова будут сегодня сказаны, словно опять — набрала камней потяжелее и ныряю, где поглубже.

— Я люблю тебя, Вилор. Сразу, как тогда, на речке увидела, поняла, что я — твоя. А вот ты — не мой, и моим никогда не станешь, я понимаю. Но я больше молчать не могу. И жить так, рядом с тобой, и в то же время без тебя — тоже. Рано или поздно, ты уедешь, а я выйду замуж. У нас тут все выходят, а я знаю, что если не с тобой, то неважно с кем коротать эту жизнь. Родителям важно будет, они мне мужа найдут, год — другой спустя… не важно. Я тебе не нужна, так, как ты мне, но все же я знаю, что я тебе нравлюсь. Чувствую, как время уходит, словно песок, каждая горсть приближает твой отъезд. Разреши мне… Пожалуйста.

Перевожу дыхание. В полной тишине мы стоим друг напротив друг друга. Отсветы огня за его спиной подсвечивают мое лицо, его светлые волосы.

— Тая, мне нельзя…

— Ты меня не любишь, — я обнимаю Вилора за плечи, встаю на цыпочки, чтобы коснуться губами лица. — Но я тебе нравлюсь. А ты мне нужен, очень-очень-очень нужен. Сегодня. Сейчас.

Время бежит, как напуганный выстрелом конь. Вот только Вилор об этом не знает, не чувствует так, как я.

— Девочка моя, Тасенька… — шепчет в ответ Вилор, целует мне волосы, макушку. — Конечно, люблю, сразу понял, что не смогу уйти от тебя, как увидел тогда, на речке. Ты еще ребенком была, худенькая, бледная, а глаза горят, непокорные, яркие, и такая боль в них…Я все эти годы тебя вспоминал, а как увидел в городе, понял, что не смогу, как бы Герих не просил остаться. Но нельзя, Таюшка, не со мной, не сейчас, пойми, пожалуйста… Я служитель Неба, мы клятву даем, я жениться на тебе не смогу, даже если уйду, нас клеймят на всю жизнь, но все должно измениться, когда… А если ребеночек будет, Тая, Тая…

Вилор пытается расстегнуть ворот, но пальцы и его не слушаются — и он просто рвет рубашку, показывая мне клеймо служителя, как у рабов в соседнем Грионе — полумесяц над костром. Несводимое даже магией, горячее под моими пальцами… а тьма могла бы вывести его, я знаю. Знаю, но сказать не могу.

Что он теряет, кроме своего служения, думаю я, мысли лихорадочные, ненормальные, раскаленные, как угольки. — А если никто не узнает, даже если со мной что-то случится, никто же не узнает про него, он не пострадает. Меня, меня муж, если будет он когда-нибудь, убить может, меня родители проклянут, и ребенок — мне его носить, не ему… А я про него никому не скажу, даже под пыткой.

Может быть, это любовь моя такая, может, это тьма, окрепшая иномирная сила, скручивает все внутренности в один тугой комок. Что у меня есть такого, что я могу предложить ему, что переломит все страхи, все важные, неоспоримые причины оставить меня сейчас и уйти, кроме меня самой..?

Вилор смотрит, и серые глаза его сейчас, как предгрозовое небо. Вот-вот разразится буря. И я отступаю, неотрывно следя, как разочарование, горечь и… облегчение сливаются воедино в этих безднах, где мне нельзя утонуть и остаться. Но я отступаю только для того, чтобы он лучше видел меня. Протягиваю руку к наспех заплетенной косе — длинной, как и у всех девушек в деревне, почти до бедер, — развязываю ленту и освобождаю туго спеленутые волосы, они рассыпаются волной жидкой тягучей карамели. Распускаю шнуровку на платье, свободном и просторном, как и все наши платья, оно соскальзывает с плеч и падает на солому, устилающую пол. Распускаю шнуровку на ночной рубашке, идущей следом. Вышагиваю из просторных, слишком больших для меня сапог. Босыми ступнями стою на соломе, не чувствуя холода.

Стою. Просто стою. Но мне кажется, что тьма за моей спиной распахивается, как огромные черные крылья. Что сделает, что скажет мой служитель, если увидит их?

Вилор смотрит на меня, замер, рука все еще на вороте разорванной рубашки.

Я делаю шаг вперед, но и он тоже, одновременно со мной, делает шаг навстречу. Обхватывает за плечи, словно размазывая карамель волос по голой спине. Целует — глубоко и влажно, а я смеюсь ему в губы, вцепляясь руками в синий плащ, потому что знаю — я победила, пусть только на сегодня — но победила. Он никуда сегодня не уйдет, он мой.

Факел в стене гаснет, будто сам, но я-то знаю — это моя тьма как-то смогла погасить его, преодолев свой исконный страх огня.

Вилор расстилает плащ на соломе, бережно опускает меня, на мягкую — на удивление — теплую ткань, — или это мое тело поддерживают незримые крылья? Снимает рваную рубашку. Проводит рукой по моей груди, животу, бедру, мне немного щекотно и прохладно от его рук. Заглядывает в глаза, а я не могу перестать улыбаться.

Тишина прерывается только звуками поцелуев… и гулким, оглушающе громким звоном придверного колокола.

Мы вздрагиваем. И меня с головой охватывает предчувствие беды. Тьма, притаившаяся в глубине амбара ёжится, ощетинивается сотнями острых убийственных игл.

— Не открывай…

— Тая, — Вилор, словно опомнившись, садится, его лицо растеряно, а дыхание сбилось.

— Не открывай. Нет тебя здесь, никого нет. Пусть они уходят! — мне страшно, чудовищно страшно, холод проползает через солому, впивается в босые ступни, в кисти рук, в сердце. Но Вилор уже вскакивает на ноги, натягивает порванную рубашку, вытряхивает пару соломинок из волос, на его лице тоже видна тревога. Уже очень поздно.

— Я только посмотрю, — он укутывает меня в плащ, целует легко и отрывисто. — Подожди, я быстро.

— Нет! — я хватаю его за руку. — Не надо, пожалуйста…

Новый звук колокола разрывает воздух. Еще. Еще и еще…

Хлопает дверь сарая. Я стою рядом с ней, в темноте, но вижу все, совершенно каждую вещь, каждую черточку, лучше, чем днем. И слышу. Слышу шаги Вилора, хруст песка, земли и камней под его ногами. Тревожное перетоптывание человека и его лошади за воротами. Фырканье коня. Чужой человек. Один. Не из нашей деревни.

* * *

— Лас Виталит, прошу прощения за беспокойство в позднее время. я помощник служителя из центрального корпуса культа в Гритаке. Для вас срочная информация.

— Я вас слушаю, — отрывисто произносит Вилор.

— Сегодня днем на ласа Иститора совершено покушение. Нападение на экипаж.

— Что… с ним? — голос Вилора чуть срывается. Я слышу это.

— Два выстрела, в сердце и голову. Ведется расследование. Состояние тяжелое, он еще жив, но целители ни в чем не уверены. Лас Иститор приходил в сознание, просил срочно позвать вас. Как понимает, счет идет на доли горстей…

— Я еду, — коротко говорит Вилор. — Мне нужно несколько мгновений, чтобы собраться.

Я опускаюсь на колени, кутаюсь в плащ, внезнапно ощутив невообразимый холод внутри. Солома колет мои голые голени, волосы, прижатые плащом к голой спине, щекотят кожу.

Вилор заходит стремительно, падает рядом, обхватывает меня руками.

— Таечка, я должен ехать.

— Почему? — я почти не слышу свой голос.

— С Герихом… беда. В него стреляли. Всё серьезно и может закончится… фатально.

— Вилор, — я изо всех пытаюсь сохранить здравость рассудка. — Ты многого не знаешь о нём. Я…

— Тая, — он прижимается раскаленным лбом к моему ледяному лбу. — Я должен ехать. Какие бы у нас разногласия не были, я не могу не проводить его в последний путь, не выслушать его волю, если Небо позволит нам поговорить… Пойми меня, пожалуйста, Тая…

— Не надо, — сказала я, но так тихо, одними губами, что Вилор не услышал — и о том, что он не услышал и всё-таки ушел я поняла только по звуку хлопнувшей двери. И всё-таки договорила ему вслед. — Не уходи. Пожалуйста…

* * *

Не знаю, сколько я так сидела на соломе, голая и замерзшая, под синим плащом служителя. Он не согревал нисколько. Тьма выползала из всех углов, её, как казалось моему воспаленному сознанию, становилось все больше и больше… Не знаю, плакала ли я или просто застыла, забыв о том, как будут беспокоиться отец и мать, забыв о том, что скоро новолуние, забыв о страшных тайнах и секретах, о том, что я не сказала Вилору, о том, что в городе небезопасно… Я замерзала, несмотря на то, что ночь вовсе не была холодной, а внутри меня горело ледяное стылое пламя. Тем сильнее, чем тише становился стук копыт лошади, увозившей Вилора в зараженный мором демонов Гритак.

Тьма разбухала, текла вокруг жидкой черной магмой, словно река, в которой Вилор не дал мне утопиться восемь лет назад. Что мешает утонуть в ней сейчас?

Кажется, я схожу с ума. Ледяное пламя смешивается с тьмой, повсюду вспыхивает слепящий свет. Ничего не видно. Полночь… мне наплевать на полночь. Голос Шея доносится словно издалека, зовет. Единственное, за что еще я могу уцепиться.

Я не понимаю, что отвечаю ему, и есть ли Шей вообще в маленьком амбаре рядом с жилищем Вилора. Не понимаю, пробует ли он мою кровь, или я сама кромсаю острыми ногтями кожу запястья, чтобы она текла по коже, повторяя движение черной магмы вокруг. Не понимаю, что говорю тени, и что он отвечает мне, и почему удерживает мои руки, и мой ли голос твердит, что я хочу его, демона из Серебряного царства, сейчас и здесь. Я не знаю, во сне или наяву перебираю темные длинные волосы, сбрасываю со своих плеч проклятый синий плащ и обнимаю Шея, то ли мечтая, чтобы Вилор вдруг оказался на его месте, то ли уже не желая этого.

Глава 29

Дурные вести не заставили себя ждать.

Деревенский староста Стемер Чига собрал жителей деревни на срочное собрание через день после того, как уехал в Гритак Вилор. Сказать по правде, это время прошло, как в тумане.

Отрезвление от охватившего меня ночного безумия наступило утром, резко, как гроза в пестрень. Я проснулась в собственной постели, не понимая, где нахожусь, не помня, как и чем закончился предыдущий день, а когда воспоминания — отрывистые, смазанные, путанные — стали приходить, одно за другим, хлопая, словно мокрое полотенце по лбу, захотелось завыть в голос и расцарапать щеки. Что я наделала. Зачем, зачем, зачем…

Но мне уже не десять лет, и топиться на речку я не пойду. Торопливо, украдкой посмотрела под одеялом. Лежу в теплой ночной рубашке, и на руках, и на ногах нет никаких следов, жаль, что не вижу собственного лица. Впрочем, о чем это я. Вилор просто не успел оставить следы, а Шей…

А Шей может мертвых с Неба вернуть. И он всегда излечивал любые ранки на моем теле. И то, что я чувствую себя совершенно такой же, как день назад, не ощущая никакой боли, ни малейшего неудобства, и лежу в своей кровати, как ни в чем не бывало, для тени из Серебряного Царства ничего не стоит. А вот воспоминания…

Что ему до моих воспоминаний. Для него это было лишь пунктом договора, сумасбродным желанием — его всегда удивляли мои желания… Я поймала себя на этой мысли и зло усмехнулась. Хороша ты, Вестая, распутная, бесстыжая девка, нечего сказать! Пришла к одному, а теперь страдаешь по другому, по демонической иномирной твари, пившей твою кровь двенадцать лет?

Сама виновата.

Небо, как стыдно, как же стыдно, как… больно.

"Ничего не было, — сказала я мысленно. — Ничего. Вилор уехал, а остальное — бред. Сон. Вилор уехал, ты оделась, встала и ушла к себе"

И до следующего новолуния у меня есть чуть больше четырех седьмиц, чтобы убедить себя в этом.

* * *

Лас Стемер смотрел на деревенских очень и очень мрачно. Люди взирали на него с ответной мрачностью. Они не привыкли к тревогам.

— В Гритаке моровое поветрие, — говорил Стемер. — Сначала думали, обойдется, но зараза идет дальше. Я слышал, есть заболевшие в соседнем поселении.

— Это в котором? — визгливо выкрикнула ласса Ивира, пожилая и очень громкогласная женщнина.

— В том, что в семи горстях по левому пути.

— А-а, — успокаиваясь, пробасила ласса. — А то у меня в том, что по правому, дочка живет.

— Уже погибло много людей, — повысил голос староста. — В Гритаке перестают хоронить и начинают сжигать тела прямо на улицах.

Внимающие люди как-то разом замолчали. Конечно, воцарившаяся тишина не могла быть абсолютной, скотина и птица продолжали вскрикивать, всхрапывать и издавать другие привычные уху звуки, где-то шумел ветер, громко смеялись и кричали дети. И все же мне показалось, что мы стоим в пустой гулкой каменной пещере.

— Заразу разносят крысы, — продолжал лас Стемер. — И вам не обязательно их трогать или даже видеть. Она в воздухе, невидимая глазу, но ощутимая телом.

— Нет крыс в моем доме и не было никогда! — лас Агавия гневно взмахнул рукой. — И не будет!

— Сначала начинается жар, — продолжал, не обращая внимания на старика, Стемер. — Потом ломота в костях и боль в мышцах. Подкатывает слабость, а дальше становится хуже и хуже.

— И что делать? — чей-то тревожный голос, я не разобрала, чей. Впрочем, задать этот вопрос мог любой из присутствующих. Он просто застыл в обращенных на старосту глазах.

Тот помолчал.

— Ничего, — с явной неохотой продолжил лас. — Говорят, целители в городе не справляюся, вытягивают хворь с огромным трудом и из единиц. Случись что — из города нам тут точно не помогут. Да и свои… Гритак, думаю, на днях закроют до окончания мора, так что…

Я оглядела толпу. Целителя Гренора не наблюдалось, как и нашей знахарки. Впрочем, неудивительно. Оба они избегали людей, правда, каждый по своим причинам. И вдруг до меня дошел смысл услышанных слов. Гритак закроют. Гритак с Вилором закроют. Он не сможет вернуться, он останется там, в зараженном городе без возможности уехать… А я даже не буду знать об этом.

Мысли метались в голове, суматошные, судорожные.

— Если кто заболеет, из дома не выходить, — проговорил после паузы староста. — Будем молить Небо о прощении и поддержке.

— А где же служитель? — раздались голоса. — Где лас Виталит?

— Он в отъезде, — староста вздохнул. — Неотложное дело, пришлось уехать посреди ночи. Лас Вилор ко мне чуть ли не в полнось постучался, предупредил. Жаль, что его нет сейчас с нами, но будем надеятся, он вернется до того, как закроют границы. Впрочем, может, все обойдется.

Меня кольнула обида, неоправданная, эгоистичная. Время, чтобы заехать к Стемеру, Вилор нашел, а чтобы попрощаться толком со мной — нет…

Что ж. Я подожду, день или два. И если закроют город, если он не вернется… Я сама поеду за ним. И верну его, пусть даже с помощью ненавистной тьмы.

* * *

А еще через день "закрыли" не только Гритак, но и нашу деревню. Стражи прибыли рано утром, и под их пристальными взглядами деревенские перегородили две основные дороги вбитыми в землю деревянными колышками, обвязанными красными и серыми лентами. Лас Стемер снова собрал нас и объявил, что перемещения из одного населённого пункта в другой без особых разрешений временно запрещены, а кроме того, закрывается школа, и детям положено находиться дома. Впрочем, сидеть по домам настоятельно рекомендовалось всем.

В обед же в деревне заболело сразу трое. К вечеру их стало пятеро. Говорили о внезапно проявившемся жаре, доходящем до бреда, ломоте, слабости и неприязни к свету. О последнем — почти шёпотом, с оглядкой.

Пятым из заболевших был лас Гренор. И хотя от нашего целителя, чрезмерно злоупотреблявшего огненной водой и совершенно равнодушного к проблемам находящихся под его попечением людей, никто не ждал реальной помощи, сам факт его болезни вызвал настоящую панику.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Отсутствие Вилора в деревне пугало жителей деревни еще больше. В это тревожное время люди нуждались в поддержке, а без целителя и служителя они ощущали себя осиротевшими слепыми котятами. Что изменило бы присутствие представителя Неба? Что так, что так — на прямой разговор оно все равно не выйдет, от болезни не излечит.

Я, Телар и Север сидели дома, переделав все возможные дела и развлекая друг друга играми, беседами и разного рода рукоделием, вот только мысли мои были настолько далеко от братьев, что я едва ли понимала смысл как их, так и своих собственных слов.

Вилор.

Вилор в городе.

А я ведь знала о море, знала о том, куда он отправился, и так, о Небо, так постыдно потратила свое желание. Поддавшись глупой обиде, думая, лелея лишь собственную заботливо выпестованную, по большей части надуманную боль. Обиде и, чего уж там таить от себя самой — сладострастной, порочной тяге, не имевшей никаких оправданий. Тогда как могла — да нет, должна была — сделать так, чтобы Вилор просто остался.

Но я думала только о себе. И если с ним что-то случится… я поеду в Гритак. Завтра же, вечером. Никто не остановит меня, а попробует остановить — им же хуже. Тьма со мной.

После принятого решения всегда становится легче, с этим я и уснула.

К утру заболевших стало одиннадцать. Деревня притихла, замерла, словно безоружный охотник в лесу, прислушивающийся к усиливающемуся реву медведя-подранка.

В полдень в дверь постучали. Мать с отцом, сидящие за столом, тревожно переглянулись, а я вскочила и побежала к двери. Глупая надежда безо всяких оснований сдавила сердце.

За дверью стояла знахарка Тама. Белые косы спускались на грудь.

— Доброго дневного неба, ласса, — мать встала за моей спиной, настороженная, даже ощерившаяся, как защищающая нору волчица.

Знахарка кивнула, не отрывая от меня тёмного завораживающего взгляда.

— Вестая, — я поняла, что она скажет, стоило только деревенской ведьме произнести мое имя. — Там люди болеют. Пойдем. Надо помочь.

— Вы с ума сошли? — мать вышла вперёд, встав между мной и знахаркой. — Никуда она не пойдёт. Люди болеют, при чем тут моя дочь?

— Угомонись, Аркана, — ласса Тама словно нехотя перевела взгляд на мать. — Ты дочь-то свою хоть видела или только свое в ней отражение? Сила у ней, искра. Лечить может. Кому много дано, с того и спрашивают. Что поделать.

Я в ужасе смотрю на знахарку, хотя она и не сказала про тьму, но… но никакой искры у меня нет и не было, и матери это прекрасно известно, и…

— Замолчи, — шипит мать таким голосом, который я никогда у нее не слышала. — Не тебе, демоново отродье, судить, что моя дочь должна и кому.

— Все равно она уйдет, Аркана, — седовласая женщина прислоняется к косяку. — Дверь закроешь — в окно выскочит. Кому сила дана, себе не принадлежит и тебе тоже. Целительница дочка твоя, молодая, сильная, не то что Белус, ее хворь не возьмет. Отпусти ее, Ара. Не удержишь.

Мать молчит, и я молчу. Потому что все это ложь, и от мучительного убийственного стыда горит лицо. Не целительница, а ведьма, как выразилась мать — демоново отродье. И действительно ушла бы в окно, только не жизни спасать, а бежать за мужчиной, которому я не нужна.

Странно, что слова об искре не удивили мать. Словно она это… знала. Догадывалась.

— Что скажешь, Тая? — вдруг говорит она, бесцветно и устало. — Пойдешь?

— Пойду, — свой голос я тоже не узнаю.

— Что происходит, Ара? — раздается голос отца.

— Ничего, Тар, — откликается мать. — Все… Все в порядке.

* * *

Весь день мы с Тамой ходим по деревне из одной избы в другую, под отвратительно-ярким солнцем, гневно ударяющим в виски, словно гремящее металлическими музыкальными дисками.

Может, не будь этих двенадцати лет, которые я провела в тени (несмешной каламбур) ощущая себя проклятой из-за договора с тварью, сейчас мне было бы тяжело выносить эти взгляды своих же соседей, полные подозрительного, давящего предубеждения. Но я умею не обращать внимания на взгляды.

— Как вы себе это представляете? — тихо говорю я знахарке. — Все увидят. Кто-нибудь да увидит.

— Люди у нас неплохие, но довольно темные, — отвечает Тама. — Суть работы целителя им непонятна. Они ждут чуда, колдовства. Я буду твоим прикрытием, девочка. Это не твоя забота.

И она прикрывала, уводя заботливых родственников, окуривая избы тлеющими сухими травами "злобоносными для здравящих", закрывая меня плотным пологом, позволяя тьме без угрозы разоблачения набухать и шириться под ним.

— Ты моя помощница, стой смирно, глаза в пол, — усмехаясь, говорила Тама. — Я буду делать и говорить многое, все для отвода глаз. Иначе никак.

Лечить эту хворь… тяжело. Муторно. Долго. Она — словно иголки в стоге сена, словно впившиеся в кожу дворовой псицы блохи, семечки на клубнике. Даже тьма, такая сильная, такая быстрая, моя сообразительная верная тьма уставала, протестующе давила изнутри на ребра, уплотнялась, болезненно прогрызаясь сквозь кожу. Спустя двадцать горстей я почти не держалась на ногах от безмерной усталости, а мы побывали только у троих, самых тяжелых, и к одному из троицы, пожилому ласу Римору, я бы зашла еще завтра, неуверенная, что справилась до конца.

Тем временем число больных росло. Глядя в их лица, изможденные, раскрасневшиеся, горячие, скривившиеся от боли, у кого-то наблюдая судороги и пенистую слюну, текущую из уголка воспаленного рта, я содрогалась от страха. За семью. За Вилора. Просто так.

Оказавшись рядом с домом Вада и Сани, я зашла к ним. Сестра спала, Вад что-то строгал на заднем дворе, положив небрежно замотанную в одеяло Ниту в самодельную выносную люльку. Я перебросилась с ним парой ничего не значащих фраз, с трудом выжав их из себя, погладила племянницу по белокурой головке. Тяжесть на душе не проходила. Тревога, тягостное, тоскливое ожидание неизбежной беды.

Домой я возвращалась под утро. Тама довела меня до развилки и ушла к себе — до следующего полудня, прямая, как ветка, будто и не уставшая вовсе, даже несмотря на свой преклонный возраст. Мне оставалось лишь завистливо вздохнуть.

Усталость пьянила, тьма, словно высохшая, выгоревшая внутри, отдавалась во рту горьковатым желчным привкусом. С новолуния прошло только пять дней. Я не хотела об этом думать, но невольно считала оставшиеся до следующего дни. Остановилась перед своим домом, растягивая время возвращения, несмотря на усталость.

Одно тянет за собой другое. У меня должна была быть простая и обычная жизнь. Все это какая-то страшная ошибка. Ладони саднило, голова кружилась, а предрассветное небо, серебристо-розоватое, казалось, смотрело с сочувствием.

Я остановилась у колодца, заглянула внутрь, словно пытаясь разглядеть свое отражение — безуспешно, конечно. Провела пальцами по пылающим губам, отгоняя непрошенные жаркие воспоминания.

Может быть, единственные, которые будут в моей жизни. Стоит ли так уж сожалеть о них?

Чьи-то руки ложатся мне на плечи — выбившаяся из сил тьма пропустила подошедшего. Или не почувствовала ввиду отсутствия угрозы? Мне не было нужды оборачиваться, я сложила голову ему на плечо, слезы набежали на глаза — и отступили.

— Почему ты здесь? Почему не спишь?

— В деревню пришел мор, — отвечать на вопрос я не стала. — Как ты смог вернуться?

— У меня есть разрешение.

— Кто его тебе подписал?

— Я сам себе его подписал.

Я обернулась и уставилась в глаза Вилора.

— Что с ласом Иститором?

— Герих уже на Небе, Тая. Я не успел приехать.

…Не нужна была тьма, чтобы почувствовать невыносимую, глубоко угнездившуюся боль в его словах.

— Расскажи, что произошло.

— Семья одной из, — Вилор сглотнул. — Казненных женщин. Покушение, два выстрела в упор. Он никогда не заботился об охране, ходил по городу, словно обычный человек.

"Служителю неба, заботящемуся о своем народе, а не сжигающему его, нет нужды заводить охранников", — хотела сказать я, но промолчала.

— Когда я приехал, он еще дышал, но в сознание так и не пришел. Его больше нет, Тая. Я всю жизнь так стремился быть свободным, и вот его больше нет, и никогда уже не будет. Я не чувствую тоску или горечь потери, Тая… Я чувствую пустоту. Безмерную пустоту. А в городе свирепствует мор, невозможно устроить нормальные похороны… Люди боятся, очень боятся, Тая. Болезни, смерти, тьмы.

— Почему тьмы? — вырвалось у меня, и я прикусила язык, но сказанного — не воротишь.

— Люди уверены, что мор вызвали приспешники тьмы. Потому что больные тяготятся светом. Потому что столь стремительная и сильная эпидемия не могла зародиться под Светлым Небом.

— А что думаешь ты?

Вилор словно оборвал сам себя.

— Какая разница, что я сейчас думаю? Необходимо сделать все возможное, чтобы жертв было меньше. Я оставил кое-какие распоряжения в связи с отъездом сюда, но… людям нужен новый служитель Неба.

— И кто же им станет? — я спросила, глядя, как бледно-розовая полоса на небе постепенно приобретает малиновый оттенок. Спросила просто для того, чтобы прервать затянувшееся молчание — мне не было нужды в ответе, я и так его знала.

— Герих оставил завещание…

— Которое должен утвердить король…

— Которое король уже утвердил, еще несколько седьмиц назад.

Мы снова посмотрели друг на друга. Вилор отвел взгляд первым.

— Ты будешь достойным, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал и не срывался. — Я верю, ты справишься. Почему ты… приехал тогда? У тебя, вероятно, немало дел.

— Просто непаханное поле.

— Ты не должен был приезжать.

— Не должен.

— Но ты приехал.

Вилор сдавил мои плечи сильнее.

— Да. Официально я вступаю в должность через три с половиной седьмицы.

— Три седьмицы, — повторила я. Малиновое марево ширилось, гадко скалилось с высоты.

Глава 30

Тама снова заходит за мной в полдень. Родители да еще теперь и братья в молчании провожают нас взглядами. Что они думают? Переживают за меня, осуждают "отрыв" от семьи и тесное общение со странной знахаркой, тревожатся за будущее?.. Я не знаю. И думать об этом нет ни сил, ни времени.

Заболевших людей все больше. Все больше достаточно близких, знакомых людей, словно невидимая петля все туже затягивается вокруг горла. Мне уже нет дела до соседских взглядов и пересудов, праздные мысли о том, как я буду здесь потом жить, отступили вместе с неверием в это самое "потом". Смогу ли я? Хватит ли сил? Успею ли?

К вечеру тьма сдувается, как кузнечные меха, но одновременно — я это чувствую — становится сильнее, искусней. Уже в полной темноте Тама, откуда-то безошибочно знающая, где нас больше всего ждут, приводит меня в просторную и тёплую избу семейства Гойбов.

С тех пор как по причине пошатнувшегося душевного здоровья Теддера Гойба наш брак с ним стал невозможным, я ни разу не оказывалась настолько близко с его родителями. Лицом к лицу, глаза в глаза. Конечно, мы пересекались в лавке, во дворе у Вилора во время его служительских речей и прочее, но все это было не то, не то, что сейчас, когда отец Теда, лас Горин, мой неслучившийся свёкор, открыл нам дверь и замер в проходе, осунувшийся, усталый и старый, с посеревшим от бессонницы, тревог и возраста лицом.

Винит ли он меня в произошедшем с сыном? Никакого повода, никаких доказательств моего воздействия на него не было, и все же по лицу мужчины я видела — винит. Знает что-то или просто чувствует.

Да что там говорить, и сама себя винила. Я так и не узнала, что сотворил с моим горе-женихом Шей в ту праздничную ночь, но какой спрос с демона, уверенного, что по-своему действует на благо подопечной темницы и по справедливости? Один раз после я заводила с ним разговор о Теде, но получила категорический отказ. Но могла бы быть настойчивее… Могла бы обозначить желанием, а не просьбой, вместо того, чтобы…

— Глая больна, Горин. Пропусти нас, — я заметила, как властно может говорить обычно тихая и незаметная знахарка, как легко она, ни с кем не водившая дружбы или просто близкого знакомства, называет жителей по имени. В этой уверенной властности было что-то неуловимо знакомое, и старший лас Гойб подчинился, молча пропуская нас, хотя и с явной неохотой. Неужели из-за меня?

Воздух внутри обычно такой уютной, чистой и свежей избы отдавал болезненной спертой затхлостью. Я знала, что Теддера здесь нет, что уже несколько седьмиц он находится у каких-то родственников в дальней деревне и, вероятно, никогда не вернётся назад, но все равно огляделась украдкой. Тишина была под стать воздуху — болезненная и сдавленная.

Только сейчас я словно бы осознаю слова Тамы: "Глая больна". Ласса Глая — мать Теддера.

Ее тело осталось столь же дородным и внушительным, но округлое лицо пылало нездоровым румянцем, вызванным жаром, полуоткрытые глаза незряче смотрели в потолок. Тьма ощерилась внутри, насторожилась. Болезнь жадно вгрызалась в перегруженное и без того слабое, нездоровое сердце женщины, и мое, словно бы в ответ, тревожно екнуло.

* * *

…Еще никто и никогда не умирал у меня на руках — а она умирала. Мягкие, потрескавшиеся губы безвольно приоткрылись, я чувствовала дыхание лассы Гойб, медленное, прерывистое, угасающее. И удержать ее не хватало сил, или умения. или еще чего-то — в конце концов, я оставалась лишь человеком, и моя тьма — слишком слабая и маленькая, чтобы бороться со смертью на равных. Тама перехватила мой отчаявшийся взгляд, отошла от ласа Гойба, сгорбившегося в углу избы на лавке, и присела рядом у лавки больной, положила ладони на горячий лоб. Тьма закружилась у ее ладоней, сливаясь с хрупкой недовыстроенной силой целительской искры старой женщины. Знахарку тьма признавала за свою, помогала. Отец Теддера на нас не смотрел, его обреченное горькое смирение читалось в каждой клеточке уставшего тела, морщинах на лбу, прижатых к глазам ладонях.

…Я рефлекторно отшатнулась, услышав торопливый тревожный скрип открывающейся двери. Тама же даже не шелохнулась, продолжая держать ладони на голове умирающей, нашептывая что-то неслышно себе под нос. Тьма под ее руками рассеялась, слишком медленно — или мне так только показалось? Я подняла взгляд на вошедшего и замерла, застыла под этим серым, холодным, непроницаемым и почему-то чужим взглядом. В двух шагах от нас, в привычном синем облачении Служителя Неба стоял Вилор. И выражение его лица мне не понравилось.

— Тая? Ты что тут делаешь?

— Она помогает мне, — произнесла Тама практически тем же холодным, невыразительно-стылым голосом. — Кто-то же должен мне помогать в борьбе со смертью. Небо не слишком-то слушает нас, служитель. Самим справляться приходится. Тая, передай мне целебный отвар.

Она наконец-то взглянула на Вилора, снизу вверх, и я вдруг поразилась их неявному прежде и столь очевидному сейчас сходству. Несмотря на разный цвет волос и глаз, на разность мужских и женских черт… линия лба, нос и эта непримиримость, которую раньше в Вилоре я не видела.

Не хотела видеть?

— Ласса, позвольте поговорить с вами наедине, — Вилор смотрит на пожилую знахарку. — Сейчас.

— У меня тяжёлая больная, лас, — почти равнодушно проговаривает та.

— Это не требует отлагательств.

— На ваше усмотрение и совесть, лас.

Тама поднимается и строго говорит мне:

— Борись, девочка. Кто, если не ты… теперь?

Я ничего не понимаю. Больше Вилор не удостоил меня ни словом, ни взглядом. Они выходят, а я не успеваю и слова сказать — мать Теддера внезапно сотрясают сильные судороги, и тьма снова кружится между моим и ее телом, стараясь сделать хоть что-то, удерживая на грани.

* * *

Тама так и не вернулась. Вилор не вернулся.

Но дыхание лассы Глаи потихоньку выравнивалось, жар немного спал, и я перевела дух, обнаружив, как трясутся мои пальцы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- На, — неожиданно услышала я голос над головой и, подняв глаза, обнаружила ласа Гойба, протягивающего мне чашку с чем-то горячим и пахнущим травами. Не самый приятный аромат, но в желудке совсем пусто, и я принимаю подношение с благодарностью.

— Спасибо, лас.

А потом, совершенно неожиданно для себя:

— Мне жаль, что подобное приключилось с Теддером.

— Мне тоже жаль, — в голосе старшего Гойба нет насмешки, одна бесконечная усталость. — Он… он ведь обидел тебя, Тая?

— Почему… — начинаю я, мне совсем не хочется вымещать отношение к жениху на его отца. Особенно в таких обстоятельствах. Пусть лас Горин и дальше думает о Теде хорошо. Но пожилой мужчина только качает головой:

— Я знаю своего сына. И знаю, какой он… каким он был. Скажи, — лас Гойб опускает голову и стискивает руками колени. — Он что-то сделал с тобой?

Мгновение я не понимаю вопроса, а потом жарко краснею:

— Нет, нет, что вы. Действительно, случалось, когда Теддер вел себя несколько… но… ничего такого…

— Хорошо, — коротко ответил лас Горин. — Прости, просто я чувствовал себя виноватым перед тобой. За сына. Все сложилось так, как сложилось, но я рад, что хотя бы у тебя не случилось ничего… непоправимого.

Я порывисто хватаю мужчину за руки, но так и не могу ничего выговорить.

Так и выхожу из домика Гойбов, с пылающими щеками. Непоправимое…

За годы общения с Шеем я почти отвыкла от этого слова.

* * *

Выйдя наружу, я растерянно замираю. Куда идти, к кому? Домой не хочется, ноги едва держат. Чуть помедлив, направляюсь к домику целительницы. О чем с ней говорил Вилор?

Можно было бы и к нему пойти, но мне отчего-то страшно. Какая глупость, но общаться, разговоривать со знахаркой будет куда легче. Вероятно, дело в том, что Тама знает о моей тьме и принимает ее. Общаться с тем, кто принимает тебя целиком, само по себе как отдых. К моему удивлению, знахарка оказывается у себя, одна. Ее домашние птицы суматошно снуют туда и сюда по двору. Я стучусь, и дверь распахивается почти мгновенно.

— Хорошо, что пришла, Тая. Я уже боялась, что не зайдешь, — деловито говорит старая женщина. — Проходи. Я должна кое-что рассказать тебе.

Тама хватает меня за руку и тащит за собой. Ее морщинистые руки совсем холодные, почти ледяные, и я невольно вздрагиваю.

Почему холод обычно ассоциируется со смертью, а огонь — с жизнью? Я бы со своей стороны предпочла бы умереть от холода, а не от огня.

— Слушай! — сурово и даже торжественно провозгласила знахарка. Впрочем, некоторая суетливость портила поистине королевские интонации, но я все равно тревожно замерла, а Тама уперла палец в оживленно снующих, несмотря на темнеющий воздух, кур.

— Запоминай! Это — Пеструшка, а это — Светенька, а это — Карамелька, а это…

— Подождите, — попыталась я ее прервать. — Но…

Но Тама продолжала тащить меня по двору, что-то показывая, оглашая клички и привычки дремливых кошек и прочих своих питомцев, а потом завела в избу. Внутри царил беспорядок, и, хотя и раньше там было слишком много вещей, спонтанно разложенных по всем поверхностям, сейчас это была хаотичная, болезненная спонтанность. Словно хозяйка просто доставала всё и отовсюду, доселе хранимое, но враз переставшее быть нужным.

— Вы собираетесь переезжать? — перекричала я поток наставлений и указаний: кого как зовут, кого чем кормить, что и для чего нужно. — Остановитесь, я все равно ничего не понимаю и не запоминаю.

Мне вдруг подумалось, что Вилор действительно мог предложить Таме переезд в Гритак. Наша — а по мнению всей деревни, ее — целительская деятельность была безусловно удачной. За те несколько дней, пока мор ходил по деревне, мы не потеряли ни одного больного. В городе же, несмотря на многочисленных целителей, смертность была удручающей. Пост Главного Служителя Неба — я настойчиво отгоняла от себя слово "Инквизитора" — требовал от Вилора заботы прежде всего о месте его пребывания.

И все же сейчас он здесь. Со мной…

Предположение, на мой взгляд, было вероятным, хотя и неприятным. Впрочем, я каждый раз убеждала себя не думать о Вилоре ничего наперед. Неприятно, видите ли. Вилор ничего, ничего мне не должен. Против воли я снова вспомнила то, как мы расстались тогда, в новолуние. Неужели чувство стыда станет моим постоянным спутником? А если Вилор решит вернуться к тому, на чем закончилась наша встреча, до наступления очередного новолуния? И хотя мы не связаны браком, и я точно так же ничего Вилору не должна…

Светлое Небо, опять мои мысли заняты не тем.

— Послушай меня, Тая, не надо сейчас распросов, нет времени, — настойчиво продолжала Тама. — Переезд или не переезд, мне некому передать все здесь, ты же знаешь. Некому, кроме тебя. Я уже стара. Мне жаль, что я не успела ничему тебя толком научить, но тебе это и не нужно. Береги свою силу, Тая, только от тебя зависит, чем она станет. Хотя, и на одну силу тоже нельзя полагаться.

У меня невольно задрожали губы.

— Почему вы это мне сейчас говорите? Что произошло? О чем вы говорили с Вилором?

— Вот как? — знахарка проницательно посмотрела на меня. — "С Вилором", не ласом Виталитом? Ох, девочка. Мне так жаль.

— Ласса, ответьте, — я испугалась.

— Проклятая кровь, — прошептала знахарка. В свете узких тонких свечей, горящих на столе избы, ее кожа показалась высохшей серой глиной. — Что я могу сделать — теперь? Что ты можешь сделать? А я-то гадала, кому ты свое девичество отдала, но что теперь поделаешь.

— Ласса..

— Молчи. Твой инквизитор не так прост. Будь осторожна, девочка. И никогда никого не проклинай. Особенно себя саму. Плохо это кончается.

— Ласса! — умоляюще воскликнула я.

— Я сделаю все, что смогу для тебя, девочка. Не бросай мой дом, хорошо?

Глава 31

Так ничего толком и не добившись от Тамы, я побрела прочь. Вокруг было тихо и пусто, так непривычно тихо и пусто для вечера подходящего к концу светеня. Люди забросили дела и заперлись по домам, кто — выхаживая больных, кто — просто поддавшись иллюзии, что родные стены защитят от напастей. Ничего не стоящей иллюзии.

Присмотревшись, я могла увидеть болезнь в воздухе, повсюду — бесчисленные черные мушки, мельчайшие, но от того не менее опасные, смертоносные. Даже моя тьма не могла целиком уничтожить их, проникающих сквозь любые стены и двери. Ступая по притихшей деревне, я думала, куда пойти. Домой? Или снова навестить Саню, мы так и не поговорили. Или узнать, кто еще нуждается в срочной помощи… Суматошно собирающаяся куда-то знахарка на мои вопросы ответила только, что теперь я должна прислушиваться к себе и всё решать самой.

Почти наугад я зашла еще в две избы, откуда отчётливо несло подступающей смертью. Меня охватило какое-то отстраненное равнодушие, ни страдающие от жара люди, ни их измученные, перепуганные родственники не трогали — как ни странно, лечению это не мешало, даже напротив. И только потом, сжимая на груди подрагивающие руки, пошла к Вилору.

Чуть помедлив, стукнула-таки в колокол. Привычные действия вызывали оторопь, щемящую тревогу. Вилор открыл спустя чуть ли не полгорсти.

Взлохмаченные золотистые волосы, серые глаза — мягкие, теплые краски. Синий плащ на их фоне казался таким холодным, отталкивающе-ледяным.

Вилор не сказал мне ничего, и я прошла, радуясь тому, что отстраненное состояние сохраняется и никакие воспоминания не разрывают голову. Прошла всего седьмица с того момента, как я точно так же пришла сюда, мечтая совершенно о другом, не испытывая и сотой доли того смятения, как сейчас, но время, очевидно, умеет замедлять свой бег.

Ни здороваться, ни говорить о каких-либо пустяках я не стала.

— О чём вы говорили с лассой Тамой? — надо не повторять прежних ошибок и не демонстрировать близость к кому бы то ни было.

Вилор молчал, стоя очень прямо, равно, в какой-то почти военной позе.

— Сейчас тяжелое время, Тая.

— Я знаю об этом.

— Людям нужен целитель, профессиональный, знающий целитель, а не неграмотная знахарка, неизвестно где берущая свою силу.

— Но целителя у нас нет! И в это время, когда без целителя и без знахарки люди начнут умирать целыми избами, ты выражаешь какое-то недовольство?!

Я не верю тому, что слышу.

— Тая, — Вилор сжимает мое плечо. — Тая, целитель будет, приедет через несколько дней.

— Через несколько дней для кого-то будет уже поздно!

— Поздно будет, если мы не поймем, откуда берется мор и что вызывает его!

— Почему об этом спрашиваешь ты? Разве не дело целителей решать вопросы о причинах? Крысы, крысы же обитают повсюду, заразу разносят они, разве не в этом ответ?

— Крысы! — Вилор презрительно хмыкает и делает шаг назад. От меня.

— У тебя есть другие предложения?

Его потемневшие глаза смотрят словно бы сквозь меня.

— Тая, почему ты пошла с ней? Почему именно ты?

Сглатываю, но Вилор ждет ответа.

— Ласса Тама сказала, у меня… есть способности к лечению.

— Искра? У тебя? — он оглядывает меня так недоверчиво, что мне на миг становится по-детски обидно от того, что любимый человек совсем не верит в меня. А он смотрит так, словно знает наверняка — нет у меня никакой искры.

Небо, я не хочу ему врать. Не могу и не хочу. Но…

— Слабая, очень слабая. Я только помогала.

— Что она делала? Как именно лечила заболевших?

Чуть поколебавшись, я начинаю говорить. Продуманного ответа на этот вопрос у меня не было и пришлось сочинять на ходу. Не слишком подробно, но и не уклончиво, в меру заинтересованно, в меру равнодушно. Спрашивает — я отвечаю, нет никакого подтекста у его вопросов, нет и быть не должно.

— Надеюсь, ничего особенного в этом всем нет? — небрежно произношу я. — Ведь так, Вилор?

Молчание.

— Тяжелые больные поправляются. Еще ни один человек не умер.

Молчание.

— Вилор!

Мой служитель стоит передо мной, густая синь воздуха сливается с цветом плаща. Я пытаюсь поймать его взгляд.

Луна выныривает из-за тучи, еще не полная, но даже её слабый свет заставляет морщиться, ломит виски. Не поддерживай меня сейчас тьма, я бы осела на землю.

— Я видел тьму, — почти прохрипел Вилор. — Я видел тьму вокруг этой женщины, Тая. Я ее почувствовал.

* * *

— Ты о чем? — шепчу я в ответ враз пересохшими губами. — Вилор, что ты такое говоришь? Я не знаю человека светлее, добрее, самоотверженнее…

— Это не образное выражение, Тая! Эта знахарка — приспешница теней и демонов из Серебряного царства. Я видел, чувствовал… и я еще не верил Гериху, осуждал его за…

— Она спасала людей! — почти выкрикиваю я. — Что за бред…

— Это не бред, Тая, — Вилор хватает меня за руки, и я вздрагиваю от этого ледяного жёсткого прикосновения. — Теперь я знаю наверняка. Тьма наслала на людей мор, и ни ты, ни я не представляем даже, сколько их, ее проводников под Светлым Небом. Ни ты, ни я не знаем, что случится с этими излеченными людьми дальше, Тая! Якобы излеченными… Возможно, они станут такими же поборниками тьмы, мы же и понятия не имеем, как демоны заражают людей! Возможно, они умрут, только позже, в ужасающих муках, во много превосходящих мор, или…

— Остановись! — я почти заорала, обрывая поток сумасшедших бредовых слов. — Не сходи с ума… Инквизитор был параноиком, убивавшим невинных людей во имя своего безумия, но ты!

— Безумия? — переспросил Вилор. — Тьма существует. И она зло, Тая, она не может не быть им.

"Почему?" — хочу я спросить. Но не говорю.

— И что теперь? — горько говорю вслух. — Разведёшь костер у себя во дворе?

— Тая…

Мы снова смотрим друг на друга. Лунный свет почти невыносим. Вилор делает шаг вперед и обнимает меня за плечи. Пытается обнять, но я отступаю.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Я пошла домой. Я устала. А что делать завтра, Вилор? А если завтра заболеет кто-то из моих родных или я сама? Что ты скажешь, навещая меня в саду усопших? Что я могла умереть позже — в ужасающих муках — и ты избавил меня от этой судьбы?

— Не говори так…

— Уезжай, — говорю я, не отрывая взгляда от его белого лица. — Зачем ты приехал? Мы боремся с мором. А твое место — на площади, там, где стоял инквизитор Герих Иститор, сжигая людей с позволения короля!

— Тая! — Вилор все же хватает меня за плечи, сильно, до боли сжимая кожу. Я слишком привыкла к его пассивной мягкости и замираю от неожиданности. — Ты не понимаешь… Герих, возможно, был не прав в своих методах, но он — он тоже видел. Это страшно, Тая, если бы ты могла меня понять! Тьма должна быть уничтожена, нельзя допустить…

— Твой Герих — убийца. Ты хочешь сказать мне, что не слышал, никогда не слышал никаких слухов про свою мать?

— При чем здесь моя мать? — выражение его лица непередаваемо, и страх вдруг снова резко колет в сердце. Мы одни здесь, совершенно одни, никто не знает, куда я пошла, люди попрятались по домам, а лицо Вилора…

— Я так мало прожила в городе, но успела услышать, что говорят. Будто Герих свою сестру…

Вилор встряхивает меня так резко, что зубы стукаются друг о друга, я прикусываю щеку и ощущаю ржавый вкус крови на языке.

— Не смей повторять эту чушь, — теперь в его голосе звучит даже не злость — ярость. — Не смей. Герих любил мою мать, у него никого, кроме нее, не было.

Слова, вертящиеся на языке, словно бы сливаются с кровавой слюной. Я проглатываю и то, и другое.

— Мне нужно идти. Отпусти.

Вилор притягивает меня к себе и целует в сомкнутые губы.

— С тобой ничего не случится. Клянусь Небом. Отдохни.

Мой уход больше похож на бегство.

Глава 32

В собственном доме последнее время я ощущаю себя привидением. Беззвучна, незаметна, а если кто-то встречается со мной взглядом, то тут же его отводит в сторону, даже Телар, даже Север. Словно два последних дня я не ходила со знахаркой по больным, а приносила в жертву новорождённых телят во славу теней из Серебряного царства.

Вероятно, Шею бы это показалось забавным. Зачем ему телята? Кровь животных теням почему-то не подходит. Только человеческая. Да и чья-то смерть "во славу" не порадует. Тень никогда не отличалась излишней жалостливостью, но и не была ни бессмысленно жестока, ни кровожадна — неплохой каламбур.

Мать оставила ужин. Я пожевала холодные овощи с мясом, привычно прислушиваясь к дыханию спящей семьи. Спят. Не ждут. И это вызывает облегчение — и затаенную обиду.

Во что ты превратила свою жизнь, Тая? Почему бы тебе не потратить желания, исполняемые тенью, разумно и на себя? Вернуть то, что было — с родными, с Вилором… Уверена, Шей в силах исправить его воспоминания — или помочь с доказательством моих слов. Вот только что делать со своими сумбурными мыслями, со своей памятью?

Я легла спать, а встала еще до рассвета, словно прошел десяток горстей, не больше. Может, так оно и было, но мне хватило. Отломила кусок подсохшего хлеба, запила водой и решительно вышла из дому. Тама никуда не уедет, а Вилор со своей полученной в наследство паранойей ничего ей не сделает и не скажет, я и моя тьма позаботимся об этом. Надеюсь, я не опоздала.

* * *

Во дворе знахарки со вчерашнего вечера, казалось бы, ничего не изменилось. Но я недоуменно замерла на пороге. Что-то было не так.

В ноги мне ткнулась черная худая и длинная кошка, гладкая, как бычий рог.

— Светлого неба, Светенька… — я погладила ласкающееся животное. Против воли подумала, что переселить к нам многочисленных кур, петуха Гнобаря — ох и подходящее имя — будет не так уж сложно, хотя петуха можно отдать Сане, а то с нашим драку затеят. Против кошек мать тоже возражать сильно не будет, не прокормим их, что ли… Я тряхнула головой, как всегда делала, прогоняя нежеланные, но такие назойливые мысли, постучалась, раз, другой, третий, и, не дождавшись ответа, вошла.

В избе знахарки было тихо и — я впервые обратила на это внимание, очень и очень пыльно. Крошечные пылинки кружились, мягко мерцали в серебристых полосах бледного утреннего света. Светенька прошмыгнула за мной и теперь терлась об ноги.

— Ласса? — позвала я. — Ласса Тама, вы здесь?

И вот тут доселе молчавшая тьма пронзительно взвыла внутри, заскреблась когтями о ребра, сдавила легкие. Я понеслась в комнату, прямо в сапогах, отпихнув кошку, и увидела полулежащую на скамье знахарку.

И сразу поняла, что она мертва.

Длинные белые волосы, непривычно распущенные, спадали до пола, обрамляли худое лицо с широко открытыми ослепшими глазами. Разгладившаяся кожа лица похожа на оплывший свечной воск. Женщина лежала на спине, заострившийся подбородок глядит в потолок, из полуоткрытого рта стекала белесая, уже запекшаяся на щеке пенная слюна. Одна рука лежит на груди, другая словно вытянута вперед.

В абсолютном безмолвии я подхожу ближе, ломая бесконечные узоры зависших в воздухе пылинок. Тьма вырывается наружу и кружит над мёртвой, словно сотканный из дыма ворок.

Моей слабой тьме победить смерть не под силу. Но Шей, Шей мог бы… Взметнувшаяся было надежда обрывается, стоит мне коснуться прохладных затвердевших пальцев знахарки. Прошло куда больше горсти, даже Шей уже ничего не сможет сделать.

Я опустилась на пыльный пол и затряслась, как от озноба, обхватив руками колени. Ни горя, ни даже страха не чувствовалось, совершенно, одно отупляющее оцепенение и непонимание, что делать дальше. Я снова провела пальцами по руке женщины, по сути чужой мне, но ставшей на удивление близкой за несколько дней, и вдруг задела край намертво сжатого в кулаке бумажного листа.

С трудом слегка разжала пальцы и вытащила один за другим два смятых серых листка.

На одном из них было написано чётким и крупным, как у ребёнка, почерком:

Ухожу к Светлому Небу добровольно и в здравых помыслах, страдая от неизлечимой болезненной хвори. Все имущество свое оставляю Аркане Антарии в уплату старого долга.

Всё. По низу листа — размашистая подпись. Чуть помедлив, я положила листок под сжатую руку знахарки.

Тама не хотела подставлять меня напрямую и упомянула долг — уверена, несуществующий, — и не меня, мою мать. Она всё продумала, насколько могла, и уже вчера речь шла не о переезде, а… Для женщины, имеющей искру, знающей травы, не так уж трудно расстаться с жизнью — приготовить отвар и усилить его действие. Но почему?.. Зачем? Не было у нее никакой "хвори".

Я разворачиваю второй лист. Он пуст. Глупо смотрю на него, а потом призываю горестно поникшую тьму. Бумага нагревается, и буквы цвета пожухлой, высохшей травы проступают на белом полотне, как по волшебству:

Лучше самой.

А спустя пару мгновений проступают новые буквы:

Беги, темница.

И, опять-таки, всё. И вот теперь мне хочется реветь, реветь от бессилия, от осознания произошедшего и невозможности что-то изменить.

Или хотя бы понять. Она могла рассказать мне гораздо больше, и не сказала ничего.

Она могла не бросать меня сейчас.

…черная Светенька тычется в руки лоснящимся гладким лбом.

* * *

Смерть знахарки Тамы обнаружили к обеду. До этого времени я продолжала ходить по деревне и лечить людей, демонстрируя наугад взятые из избы Тамы пучки трав и какую-то склянку с интригующе темным содержимым. Стеклодува в деревне лет десять как не было, за стеклянными изделиями люди ездили в город…

Думать о чем угодно, только не о событиях последней седьмицы.

Деревенский староста лас Стемер нашел меня в избе лассы Вентор. Проблем с тем, чтобы найти себе пациента, у меня уже не возникало: по сути, можно было уже заходить в любую избу, заболевшие находились везде. Староста расспрашивал меня о знахарке, я отвечала, умолчав лишь о нашем последнем вечернем разговоре, а внутри плескалась тяжёлая гулкая пустота. Может, тьма делала меня бесчувственной, нечеловечески бесчувственной?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Что ж, сейчас это к лучшему.

Вечером, под пристальным взглядом растущего лунного ока я добралась до колодца и присела на каменный бортик. Сколько раз на этом месте мы встречались с Шеем в новолуние. А все началось со случайно раздавленного Саней светляка…

Я сжала пустые пальцы, и словно наяву услышала голос тени: "Светлячок". Слезы вдруг хлынули потоком, и я заскулила в прижатый ко рту кулак, сползая на землю.

Нарыдавшись вволю, я кое-как встала и пошла — но не домой, к Сане. Точно, как привидение. Нормальные люди сидят по домам — я смотрела на смазанное мерцание пламени свечей за окнами, то ли завидуя, то ли просто отмечая все менее доступное мне простое семейное счастье — собраться всем вместе дома вокруг толстой домашней свечи, ничего не скрывая, просто радуясь жизни.

"Если бы не ты, этого счастья было бы куда меньше"

Я обхватила себя руками, словно баюкая притаившуюся внутри тьму, и так и шла, стараясь не расплескать ее.

Подойдя к домику Сани, я услышала надрывный крик Таниты и вздрогнула. Я никогда не слышала, чтобы моя беспокойная, тревожно-трепетная, но в целом довольно смирная племянница так кричала, словно… Я бросилась бежать и вбежала в избу к сестре, на мгновение оглохнув от разрывающего перепонки стука встревоженного сердца.

Внутри домика сестры было темно. Я схватила на руки сидящую в колыбельке, охрипшую от крика Ниту, прижала ее к себе — в насквозь промокшем теплом одеяльце, прилипшими ко лбу светлыми волосиками. Она выгибалась в моих руках, отчаянно всхлипывая, и тьма зажгла свечи на столе, даже не спрашивая моего согласия.

В доме сестры я бывала не раз, но никогда не открывала сундуки, не знала, где Саня хранит вещи. Впрочем, вещицы Таниты отыскать было нетрудно — прямо под ее люлькой стоял небольшой сундучок. Я быстро переодела девочку, то бормоча, то напевая что-то успокаивающее. Где Саня, где Вад?! Что произошло? Девочка, вероятно, голодная… Но чем сейчас накормить ребенка, которому нет и года?

Тьма вырывается наружу, оборачивается черным зверем — то ли собака размером с телёнка, то ли чёрная рысь. Нита, пугающаяся и кур, и ягнят, смотрит на нее завороженно, тянет ручку к безглазой лобастой морде.

Легкое касание тьмы — и раскрасневшаяся, измученная Нита спит в своей кровати. А я, оглядываясь по сторонам, иду в другую комнату, сама не зная, зачем, уверенная, что там просто никого быть не может — никто не позволил бы Ните кричать так сильно.

Но комната не пуста. На лавке, под тяжелым меховым одеялом, мягко огибающим округлый живот, неподвижно лежит моя сестра.

* * *

В первый момент я думаю о самом худшем — нет, даже не думаю, просто столбенею перед её неподвижным, как маска, лицом. У меня подкашиваются ноги, а тьма гневно и хрипло рычит за спиной. Но, опускаясь на колени перед неподвижной, горячей, как печка, Саней, я все же слышу ее спутанное неровное дыхание. Очевидно, ей очень и очень плохо — никогда и ни при каких обстоятельствах Саня не оставила бы дочь одну, без присмотра. Но где же Вад?

Тьма снова гулко рыкает, мотает головой — в доме никого больше нет, ни живых, ни мёртвых. А если бы я не пришла?

Чувство вины затопило меня с головой. Я не увидела сестру в тот раз, когда заходила к ней, понадеявшись на слова ее мужа, и никто из семьи не зашёл к ней, зная о том, что ей требуется поддержка и помощь… Да я больше думала о Вилоре, чем о ней, и помогала сторонним людям, тогда как Саня…

И эта вина давила и топила меня, пока повинующаяся мне тьма, положив громадные черные — невесомые на самом деле — лапы Сане на грудь, уничтожала мельчайшие черные мушки моровой заразы.

Я старалась не спешить, быть осторожной и бережной, чтобы не потревожить ни сестру, ни неразрывно связанное с ней, не рожденное еще дитя. А поняв, что мои глаза почти ослепли от чудовищного напряжения, а руки трясутся, села на пол, и тьма тоже отползла на пару шагов.

Жар Асании чуть спадает, но мне не легче. Чувство вины — что ж, с ним можно будет жить, еще один камень в тот холщовый мешок, который я тащу на себе все эти долгие годы. Но страх? Что делать с ним?

Я боюсь не справиться. Боюсь ошибиться, сделать что-то не то, навредить Сане или ее малышу, сейчас или после — Вилор прав, я ничего не знаю о последствиях воздействия тьмы. Вдруг когда-нибудь что-нибудь…

И я одна. Только сейчас я понимаю это со всей оглушающей недвусмысленной ясностью — теперь я совершенно, абсолютно одна. Не у кого спросить совета, некому поплакать, никто не подбодрит меня. Что ж, ты поздравь себе, темница — сколько раз отмечали твою самоотверженность, и вот — ты думаешь только о себе, не жалея женщину, умершую в том числе и для того, чтобы защитить тебя.

— Шей! — заскулила я, — Шей, Шей, Шей…

Его не было. Три седьмицы до новолуния, и для меня — именно меня — никакой опасности, конечно, он не придет. Но как безумно я хотела увидеть его сейчас!

Тьма, моя тьма, замерцала, послушно принимая такой знакомый облик — бледная кожа, длинные черные волосы, она изобразила даже некое подобие глаз на прекрасном лице — черные провалы без белков, но даже так — я поднялась и шагнула к этой манящей иллюзии, чуть трепещущей черным размытым ореолом.

— Шей…

Мне хотелось обнять его, по-настоящему, ощутить под руками живую прохладную кожу — я знала, как это бывает, я знала, насколько полноценно человечным может он быть для меня. Прошла всего седьмица с безумной прошлой встречи, но казалось — целая вечность, бесконечная череда седьмиц, и стыд, отчаяние, отвращение к себе размылись, забылись. Он почти утянул меня на самый край, он же и держал сейчас на нем, не давая сорваться. Это было совсем другое чувство, не то, что к Вилору — затаенная дымная нежность, сейчас я вдруг испытала пьянящее возбуждение, осознание того, как много могла дать мне тень. Почти столько же, сколько и — не могла дать.

Я прижалась к тьме в облике черноволосого демона и приказала черным крыльям обнять, обхватить себя — передышка затянулась, пора было продолжать лечение.

И в этот миг услышала странный звук — то ли всхлип, то ли стон, то ли свист. Бросила резкий взгляд на сестру — но Саня лежала все так же неподвижно, с закрытыми глазами. И тогда я обернулась к двери, медленно-медленно, ощущая, как развеивается образ Шея, как тьма втягивается внутрь.

На пороге стоял Вилор. Смотрел на меня. Смотрел на меня…

Глава 33

Вот и всё.

Вилор ничего еще не сказал, не шевельнулся, даже лицо его осталось совершенно… неискажённым, а эта мысль бьется в моей голове, как металлический язычок колокола о толстые металлические стенки.

Вот и всё. Вот и — всё. Всё! Всё!

После всех бесчисленных слез, тревог, переживаний последних дней мне хочется смеяться. Хохотать. Я закусываю губу, не давая рту растягиваться в сумасшедшей кривой ухмылке. Мне уже ничего не объяснить ему, служителю Светлого Неба, наследнику — и верному наследнику! — Инквизитора Гериха Иститора. Вилор никогда не поймет меня, не простит, не примет. Может быть, и вреда не причинит, но… Но как мне теперь — жить? Куда жить?

— Вилор… — я шепчу, понимая, что никогда, никогда он по-настоящему не слышал меня, не услышит и сейчас. — Вилор, послушай меня… Просто послушай.

Он молчит. Стоит на пороге. Непроницаемые серые глаза — предгрозовое небо. Глядеть — не наглядеться. Не налюбоваться.

— Это случилось давно, очень давно. Я была еще ребенком, Вилор, ничего не понимала, не знала, на что соглашалась! А потом оказалось, что я не могу разорвать заключенный с тенью договор. Я не хотела ничего плохого, я… помогала. Людям. Своей семье, тайно, конечно. Делала все, чтобы никто не узнал. Ненавидила себя. Ненавидела тьму. Проклинала. Тогда… на речке… Я поэтому хотела умереть, Вилор.

Он вздрагивает, едва заметно. Но продолжает молчать, а по лицу словно скользят тени проплывающих в глазах мглистых туч.

— А ты спас. Спас меня тогда. Я восемь лет ждала тебя. Каждый день, каждое новолуние, когда тень приходила ко мне. Мне было страшно, плохо, стыдно, но я никогда…

Я обрываю сама себя. Да, раньше я никогда не желала ничего плохого, но в последнее время все стало меняться. С праздника Снеговицы…

Все изменилось. И я уже не та невинная чистая девочка, которой служитель неба подарил глиняную кружку.

— Вилор, — голос мне изменяет, срывается на какое-то жалобное блеяние. — Я не хотела этого. Я не хотела!

— Сейчас я видел ту тварь? — безэмоционально неожиданно ровно спрашивает Вилор, и мне становится еще страшнее. Но одновременно с этим вспыхивает какая-то безумная надежда. Вилор — не лас Иститор. Он другой. Он моложе, добрее, искреннее, он… просто другой.

— Только ее человеческий облик. Тень может принимать такой вид. Если захочет.

— Но как..?

— Это не… это моя тьма, Вилор. Она появилась во мне, тень… тень приходит только в новолуние, а тьма… — я набираю воздух и выдыхаю. — Она со мной всегда. Помогает мне, слушается. Может лечить людей, — не только, конечно, но об этом всё же потом.

— Я спасала жизни больных людей, Вилор! — последнее прозвучала донельзя жалко.

Он опустил взгляд на скамью.

— Что с твоей сестрой?

— Мор. Я лечила ее… она умирала.

— В объятиях твари?

— Вилор, не надо, — нет, больше я не могу оправдываться и мямлить. — Я ничего не могла изменить. Я старалась примириться с ней, приручить ее по-своему. Что еще мне оставалось?! Двенадцать лет молчания! Некому рассказать, ни одному живому существу… А потом я поехала в город и увидела твоего Гериха, который жёг людей, не задумываясь, а тьмы в них не было, ни крошки тьмы, ни капли, кому, как не мне это знать! Он жег невинных людей! Ты встаешь на путь убийцы…

— Заткнись, — резко бросает Вилор, и тьма вдруг выбрасывается наружу косматым чернильно-черным зверем. Рычит, утробно, зло, безглазо скалится.

— Убери это, — Вилор не показывает ни явного страха, ни оторопи, но теперь и его голос срывается почти на свист.

— Ты должен выслушать меня, — я не отвожу взгляда от его лица, а тьма стоит рядом, вздыбленная, ощерившаяся. Потом отступает к сестре, кладет ей на грудь лапы, а Вилора опять передергивает — от отвращения. — Выслушать до конца, так или иначе. Я… не просто так поехала в город, мне нужно было узнать правду, и я узнала. Лас Иститор… действительно убил твою мать. Он был одержим ею. Каждую седьмицу инквизитор читает проповедь в храме Светлого Неба, но его сердце обретало покой в другом храме, маленьком домике на окраине, где он все эти годы хранил вещи лассы Отавии, и рисунки, рисунки ее мертвого тела. Тела, которое он для всех искал, но на самом деле закопал в своем саду, рядом с тем домом, где мы были. Если ты позволишь мне, если поверишь, я покажу тебе всё… её останки, его рисунки, её любимого плюшевого зайца… Ты сможешь похоронить свою мать и оплакать. Её, не его!

В грозовом безмолвии серых глаз вспыхивает грозовой раскат.

— Откуда ты знаешь про зайца?

— Иститор спрятал его, закопал, а я нашла. С помощью тьмы нашла. Плюшевый заяц в штанишках… весь в крови. Прости меня, Вилор, я не хотела, чтобы ты знал, видит небо, я не хотела. Но раз все вышло так… правда наполовину — тоже ложь.

— Правда? — горько переспрашивает Вилор, чуть оступая к стене. — Я любил тебя, с первого взгляда полюбил, ребёнком ещё, восемь лет только и думал о тебе. Хотел сохранить твою чистоту. Я уже все продумал. Мы были бы вместе, Вестая… Этого ты хотела? Этого хотела тварь? Приворожить, дождаться удачного момента. Стать ближе к Старшему служителю Неба, верно? Я был так удивлен, что моя невинная светлая девочка предложила мне себя, но Небо уберегло меня от грязи тьмы, от… — он не договоривает, не оговаривается ни единым звуком, но даже так я понимаю, как и кем он хотел назвать меня.

— Я не хотела этого! — сама не замечая этого, перехожу почти на крик, захлебываюсь словами, словно речной водой — часть глотая, часть сплевывая. — Я не хотела! Ненавижу себя, ненавижу всю свою жизнь, ненавижу тьму, будь она проклята, я бы вырезала ее из себя, вырвала, ненавижу, Вилор, я хочу вернуть все обратно, Вилор, я люблю тебя, не смотри на меня так, я не хотела…

Мне кажется, что от моего крика может вспыхнуть шкура под ногами, лопнуть стекла — и что-то действительно лопается внутри, тонкое, невосполнимое, звонкое, как хрустальная паутина, как отданное демону девичество, наполняя меня сосущей головокружительной пустотой. Тьма… её больше нет рядом. Её больше нет, кажется, даже внутри. Но она, конечно, сейчас вернется, не может не вернуться, потому что Саня, Саня больна. Не может она не вернуться. Мы нужны Сане…

— Вилор, сейчас мне нужно вылечить сестру. Давай договорим обо всем утром. Я всё тебе расскажу. Про тень. Про тьму. Про Гериха Иститора.

И Вилор вдруг… так странно, тихо улыбается мне. Словно в одно мгновение все вдруг изменилось для него, словно он что-то понял. Почувствовал.

Поверил?

Он делает шаг ко мне. Неуверенный, медленный шаг — но делает. Еще и еще. И я, не в силах противиться — тоже. Утыкаюсь лбом в его грудь, ощущаю теплую, сильную руку, скользящую от спины к затылку. Немею, застываю от этой немыслимой, уже неожидаемой ласки.

— Тая…

Именно так. Не "Вестая" — Тая. Как раньше.

— Как же я раньше не понял, Тая…

Рука прижимается крепче, я отрываюсь от груди и запрокидываю голову, глядя в его лицо, которое так близко, что кружится голова.

— Мор в городе начался, когда ты приехала туда, Вестая Антария. Тогда все и началось. Мор. Череда смертей.

Мгновение — я все еще смотрю на Вилора, не понимая смысла произнесенных им слов.

А потом внезапная, резкая, лишающая сознания боль пронзает затылок, шею, расходится по телу, сжигая изнутри дотла, как молния.

Глава 34

Время тянется, я потеряла счет мгновениям и дням. Еда — ломти хлеба и иногда мясо, вода — появляются как бы сами собой во время коротких периодов болезненного мутного забытья. Уборной служит отчего-то набитое соломой ведро. Кругом одна только солома, больше ничего. Нет даже воспоминаний о том, как я приходила сюда к Вилору, как Шей пришел ко мне потом. Хотя всё это было именно здесь.

Безусловно, тьму родом из Серебряного царства не остановила бы толстая цепь от лодыжки до вбитого в стену металлического кольца — и откуда только взялась? Вероятно, специально привезена, из города. Тьму не смутили бы крепкие амбарные стены и запертая на ключ увесистая деревянная дверь.

Вот только тьмы больше нет.

И её я винить не могу. Я бы тоже ушла от себя, если бы могла. И единственное, что еще держит, заставляет есть, дышать и ждать — мысли о сестре и Таните. Даже лишённое тьмы тело излечивается быстро — опухшая от металлического браслета лодыжка после мимолетного сна заживает, как и разбитые в кровь о непробиваемые стены амбара костяшки пальцев.

Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Иногда — что я умерла, но Небо не захотелось принять темницу, потому что резонов держать меня здесь у Вилора нет. Может быть, к лучшему, что я не успела показать ему последнюю обитель Отавии. Вдруг это место однажды станет моим собственным склепом, а моя скорбящая семья будет приходить к очередному служителю, не подозревая, что-то где-то тут и закопана пропавшая непутевая дочь?

Глупые, спутанные мысли. От отсутствия какой-либо деятельности я говорю с тьмой. Зову ее, прошу прощения, просто рассказываю что-то, ни на мгновение не веря в то, что она придет. Но ощущение пустоты, неправильной, саднящей, не проходит. Словно отрезали руку, словно выкололи глаза. И я сама как те убогие, что сидели у служительского домика ласа Лирата. Впрочем, им было проще. Они держались друг друга. А я осталась одна.

Мне нужно дождаться очередного прихода Вилора. Продержаться любой ценой.

И я держусь.

Не знаю, что он делает со мной, может быть, подсыпает что-то в еду или воздействует другим способом, но перед его приходом я практически теряю сознание. Как-то и чем-то он же заставил меня отключиться в доме Асании… и это не был простой удар по затылку.

А самое страшное, что я всё ещё верю ему. Хотя бы в том, что он не оставит больную сестру и ее маленькую дочь умирать от болезни и голода, как бы и в чем бы ни винил меня.

Впрочем, во что еще мне верить?

Сон начинает окутывать меня, давить на голову, плечи, глазницы. К слову сказать, для сна приготовлены валяющиеся на соломе одеяла. Эта словно бы нехотя вырванная забота настораживает. Зачем. Для чего. Может быть, удостоверившись, что тьмы больше нет, Вилор всё же выпустит меня? Рассчитывает, что я буду молчать? Что никто не ищет меня? Что должность Старшего Служителя и покровительство короля позволят ему делать все, что заблагорассудится?

…И я ведь буду молчать.

* * *

За сколько-то дней — или седьмиц мгновений, посадив добрую дюжину заноз и раскровив даже мозоли на пальцах — я-таки отковыряла небольшую дощечку в стене амбара. Сквозь образовавшуюся щель потоком хлынул яркий солнечный свет, чуть не вызвавший приступ удушья и тошноты одновременно. Подобная реакция тела неожиданно обрадовала меня, меня, так стремившуюся избавиться от проклятия тени. Но сейчас… я хотела, да, безумно хотела вернуть всё, как было. Ненавистная прежняя жизнь, исполнение договора, тьма со всеми ее искушениями и соблазнами, столь близкими ее природе, ее сверхъестественная сила — я хотела вернуть это всё.

Слишком поздно.

Дождавшись, когда солнце немного поблекнет, я снова выглянула в дырку и чуть не подавилась собственным криком от ужаса. Прямо на меня из дыры смотрел чёрный круглый нечеловеческий глаз. Однако, глубоко вдохнув и выдохнув, я вдруг поняла, что глаз самый обычный, просто действительно — не человеческий. Глаз принадлежал вороку — большому, черному, блестящему, такому неуместному здесь — пару раз вороков я видела в лесу, но в самой деревне..?

И вдруг в голове словно что-то щелкнуло, и я сдавленно прошептала:

— Ворк…

Птица, каким-то образом удерживающаяся на деревянной стене амбара на уровне моего лица, просунула голову в щель — но даже для ее обтекаемого, масляно-блестящего тельца отверстие явно было маловато. Как он нашел меня? Зачем прилетел?

Ворочья голова спряталась, и я прижалась глазом к дыре. Теперь я видела не голову, а когтистую черную лапу умной птицы. И к этой лапе был узкой тесьмой привязан свернутый в тугую трубочку бумажный лист.

Сердце заколотилось еще быстрее. Ворк прилетел не просто так, он принес послание. Но как, от кого… я, как могла, просунула руку и, сдирая почти до мяса кожу на запястье, ухватилась на миниатюрный свиток. К птичей лапе он был привязан довольно крепко, кто ж знал, что у меня не будет ни ножа, ни возможности задействовать вторую руку…

Спустя немыслимое количество времени тесьма все же ослабла и свиток выпал в изрядно окровавленную кисть. Стараясь не запачкать кровью бумажный лист, я сползла на корточки и развернула свиток. Прочитала. Еще и еще. Задумалась.

Сонливость смело напрочь, но дело было не в послании — Ворк, исцеленный тьмой ворок, несущий в себе ее крупицу, словно пробудил меня ото сна. Я снова выглянула — и снова встретилась взглядом с птицей. Она не улетала. Ждала чего-то.

— Ворк, — шепнула я. — Ворк, я заперта.

Птица смотрела. Молчала.

— Я очень хочу отсюда выйти. Но не могу…

Ворочий глаз исчез. Я выдохнула.

Небо, я же могла написать ответ на листе, хотя бы пальцем, хотя бы собственной кровью и попробовать отправить ворока за помощью, я…

Снаружи снова возникло какое-то движение, и в узкую щелку протолкнулся тяжелый металлический ключ.

* * *

…Неужели Вилор так непредусмотрительно оставил ключ в замке? Или птица просто принесла какой-то ключ, случайно оставшийся в случайном ближайшем доме? Я схватила ключ — он показался обжигающе-холодным — и подошла к двери. Вставила в скважину и провернула с тихим скрежетом, от которого внутри все перевернулось. Амбарная дверь открылась.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Свобода дыхнула прохладным вечерним воздухом, мягким полумраком конца светеня, предвкушающего приход зленного. Тишина. Почти круглая, убийственно-желтая луна.

До новолуния еще седьмицы две? Так много? Да быть такого не может, не могла моя вечность взаперти уместиться в какие-то семь дней!

Ворок прыгнул на дорожку передо мной, посмотрел вопросительно. Вероятно, тьма все же влияла на понимание и создавала между нами определенную связь. Или я все же наделяла птицу не присущим ей разумом, хотя нашёл же он меня. И ключ принёс.

К сожалению, только один ключ. Цепь на лодыжке отпиралась другим, который мой некогда так искренне любимый тюремщик, вероятно, носил с собой. Длины цепи хватило, чтобы пройти пару локтей от порога амбара. Вокруг царила безумная жадная тишина, поглощающая, казалось бы, любые звуки. Деревня казалась вымершей. Я набрала воздуха в грудь, чтобы закричать, позвать на помощь, но тяжёлая ладонь, появившаяся откуда-то сбоку, легла на рот, а потом меня втолкнули обратно.

— Как ты открыла дверь? — прошептал Вилор мне на ухо, опалив кожу горячим, каким-то сладким дыханием. Удивительно, но несмотря на цепь, похищение, заточение, нелепые и обидные, мягко говоря, подозрения в моей причастности к мору, я не могла вот так сразу возненавидеть его. Да что там, я не могла даже толком испугаться.

Глупая, глупая Тая.

* * *

Мы стояли в амбаре, по щиколотку в соломе, и я не кричала. Вилор каким-то образом умудрился закрыть дверь, вдавил меня в себя, гладкая синяя ткань облачения терлась о лицо. Я не сопротивлялась. Наверное, со стороны могло показаться, что это объятия влюбленных.

— Как ты открыла дверь?

Я не ожидала вопроса. Разговора. Такого нормального, привычного голоса. После всего это казалось слишком ненормальным. Абсурдным.

— Я же ведьма, Вилор. Забыл?

Теперь он отстранился, отшатнулся, но разглядеть его лицо в темноте толком я не могла, словно с тьмой часть способностей все же пропала, ушла от меня.

— Ах да, если бы забыл, я бы не сидела здесь, прикованная цепью, как бешеная собака, на которую жаль даже патрона.

Вилор молчал.

— Как ты принес меня сюда? Удара по голове не было, отчего я потеряла сознание? А впрочем, ответ очевиден. Искра. Ты тоже владеешь искрой, как Тама. Она не приходит к тебе во снах? Она покончила с собой из-за тебя, Вилор. Ты обвинил ее в связи с тьмой, а она была просто одаренной, как и ты сам. Только Тама помогала людям, а ты…

— И я помогаю.

Это было сказано с непоколебимой, абсолютной уверенностью. Что значат мои слова против этой каменной твердыни? Когда Вилор успел воздвигнуть ее?

— Вилор, ты осуждаешь мир теней, совсем не зная его. Они… они совсем другие, это верно, им чужды наши представления о добре и зле, но…

— И именно поэтому ты… — Вилор оборвал и себя, и меня. — Молчи. Я не буду это слушать. Я знаю, что одержимые демонами сочувствуют им. Герих предупреждал меня.

Герих… Я вдохнула, выдохнула. Не нужно его злить. И говорить о демонах, что-либо объяснять, высказываться про Инквизитора — себе дороже. Если Вилор владел искрой — мысль об этом пришла внезапно и, судя по всему, оказалась верной, — то моя "связь" с тенью не осталась для него тайной, хотя и не сразу.

— Зачем ты меня здесь запер? — наконец спросила я. — Чего ты ждешь?

Вилор вдруг резко, порывисто снова прижал меня к себе. Я не сопротивлялась. Что уж врать самой себе — таким он привлекал к себе даже больше. Так я хотя бы могла ощущать его чувства — не ту непреодолимую страсть, конечно, не стоило и мечтать, но даже эта властная злость с примесью смятения и ревности, будоражила. Волновала. Требовала подчиняться — и самую капельку провоцировать. И пусть в этом подчинении было больше невольной игры, я не против была сыграть.

Что мне еще оставалось.

— Сосуды тьмы должны умереть. Тьма должна уходить из этого мира, это моя обязанность, как человека. Как служителя. Как Старшего служителя. Как преемника Гериха, — прошептал Вилор, гладя меня по волосам, спутанным, пыльным. — Но ты… Ты выглядешь так… Так смотришь… Я не знаю, как. Просто не знаю. Тьма может быть очень хитрой, она знает, на что давить, Герих понимал это, как никто. Но он никогда не поддавался ей, а я…

Он говорил, говорил что-то бессвязное, смысл сказанных им слов ускользал от меня, но Вилор склонялся все ниже, все ближе, с каждым словом, словно действительно не мог остановиться. Его пальцы скользили по скулам, шее, лбу, над верхней губой. Может быть, такая я — грязная в прямом и переносном смысле, изможденная, неправильная, нравилась ему даже больше привычной тихой покорной Таи, простой славной девочки, смотрящей на него с неизменным трепетом. Что ж, мы стоили друг драга.

Трепета во мне действительно поубавилось. И когда Вилор поцеловал меня — сам, так, как мне хотелось, жизненно хотелось еще всего седьмицу назад — я смогла отступить и спросить:

— Вилор, что с моей семьей? Родители ищут меня? Что с моей сестрой?

Глава 35

А Вилор опять молчит.

— Вилор, то, что мор начался после того, как я приехала в город, это же полный бред, — я снова пытаюсь зачем-то оправдаться и объясниться, хотя, вероятно, надо было действовать иначе и играть на его телесном влечении ко мне, возможно, даже попытаться соблазнить. Так поступила бы та ведьма, которой мне предписывалось быть — и была бы права. — Неужели ты можешь думать, что я хотела…

— Ты — не хотела, — перебивает он. — Но тьме внутри тебя нужны смерти. Нужно уничтожение этого мира. Только для этого она и проникает сюда!

— Не за этим, — выдыхаю я. — Им здесь плохо, они с трудом переносят солнечный и лунный свет, им требуется кр… — я проглотила лишнее слово. — Тени попадают в наш мир не по своей воле. По крайне мере, некоторые. Они просто выживают. Как могут.

Руки Вилора сжимаются на моих плечах.

— Ты не веришь мне, — констатирую я.

— Тебе бы поверил. Но это говоришь не ты.

— Что с моими родителями? Этот вопрос точно задаю я, тени нет до них дела.

Вилор слегка отводит глаза, и я ощущаю напряжение внутри, как натянутую от живота к голове веревку. По мере усиления натяжения внутренние органы словно смещаются, выворачиваются наружу.

— Что происходит в деревне?

— В деревне мор, — глухо отвечает Вилор. — Люди болеют. Из города приехали два целителя. Лучших целителя. Тем, кому возможно, они помогут. Твоим родителям — помогут.

— Они больны? — я ощущаю, как сердце сбивается с ритма.

— Я был у них сегодня. Они в сознании и жар спадает.

Я смотрю на него. Ему нет нужды врать мне сейчас. Нет нужды — уговариваю себя.

— С детьми помогают Гойбы.

— Они… спрашивали обо мне?

— Да.

— И что ты сказал?

— Что ты тоже больна. Что я увез тебя в город.

— И они поверили?

Вопрос можно понимать двояко. И про болезнь — я же с шести лет ничем не болела! — и про особое внимание служителя.

— Тая, только слепой мог не видеть, как я к тебе отношусь.

Я почти смеюсь, губы, за время заточения в амбаре, покрывшиемя корочкой, как река в морозь, болезненно трескаются.

— Рискнул своей безупречной репутацией непорочного служителя? Зря ты недооцениваешь слепых, Вилор. Иногда они видят больше зрячих. Ну так, я опять повторюсь, что ты собрался делать со мной? Будешь держать здесь вечно? Каждый раз норовя сорваться?

— Сорваться? — переспрашивает Вилор, почти завороженно глядя мне в глаза.

— Тебя же тянет ко мне. Даже зная о тьме, ты все равно не сможешь не приходить. Не смотреть на меня. Не хотеть прикоснуться.

— Расскажи мне о Герихе, — резко перебивает Вилор и отворачивается. — О том, что узнала. Если узнала.

…И я рассказываю. Почти все. Не называя имен и максимально опуская подробности, которые могли бы позволить Вилору отыскать моих невольных помощников.

— Где этот дом? — отрывисто интересуется Вилор. И больше не говорит ничего. Не задает вопросов. Не спорит.

— Ты знал! — это понимание приходит ко мне так же ошеломительно ясно, как и тогда, про искру. — Ты… знал! Что твоя мать мертва! И то, что Герих убил ее — тоже!

— Герих не убивал мою мать, Тая. Я… я сам видел, как это случилось. Все произошло совсем не так.

— Как видел? — тупо говорю я. — Когда?

Вилор опускается на землю, и я присаживаюсь рядом, плечом к плечу. Если бы не эта цепь, наш разговор мог бы быть доверительной беседой двух друзей.

Вот так оно, Тая. Объятия, как у влюбленных, разговоры, как у близких. Только цепь все портит, правда, похоже, лишь для неудачливой темницы.

— Мне было семь лет. Мать… я очень любил ее, как и любой ребенок. Она была добра ко мне, да и любила, наверное… по-своему, но потом, много позже я начал понимать, что все было не так просто. Да, Герих не хотел, чтобы она выходила из нашего дома, но только потому, что с ней было сложно… она убегала. Пропадала неизвестно где. У нее были мужчины, много, большинство из которых не принадлежали к… благополучным людям. Мать даже не могла сказать точно, кто был моим отцом! Герих просто не хотел больших неприятностей.

В тот вечер мы были вместе. Тот незнакомец… ворвался к нам и убил мать. Ударил в живот ножом. А Герих убил его, не знаю, откуда он появился, но было уже поздно. Мать он похоронил в саду усопших под чужим именем. Те останки, что ты нашла в саду, это останки ее убийцы.

— Кто ее убил? — услышанное не укладывается в голове.

— Один из ее любовников, надо полагать. Много лет прошло, да и я был почти ребенком, внешность уже стерлась из памяти. Мужчина… средних лет, волосы… темные, да, — голос Вилора спотыкается, а он сам вдруг встает и поворачивается, будто собираясь уйти.

Этого просто не может быть.

— Этого не может быть, Вилор, — озвучиваю я вслух. — Это невозможно.

— Почему?

— Герих соврал тебе, — говорю ему в спину. — У твоей матери вряд ли были любовники… другие. Она же была совсем молоденькая, когда умерли родители. Ласса Отавия оказалась целиком во власти старшего брата. Он был одержим ею, как после — тьмой и борьбой с тьмой. После смерти родителей лассы Отавии Герих удерживал ее почти так же, как делаешь сейчас ты. Только вместо цепей у него был ты. Самая надёжная цепь. Ласса Отавия не могла сбежать, бросив тебя.

— Я видел! — Вилор разворачивается и смотрит на меня. — Я сам видел…

— Послушай, — я безумно устала от этого бесконечного и бессмысленного разговора. — Я не договорила. В городе я договорилась с некими людьми… они не знают, кто я и чьи это кости… так вот, я договорилась об исследовании.

Вилор замер на месте, в проеме открытой двери. Луна светит ему в лицо, отчего кажется, будто его золотистые волосы сияют собственным светом.

— Там женский скелет. Молодой женщины. Это все, что они смогли сказать, но… Это точно не твой загадочный незнакомец. Мне незачем тебе врать. На служителе Иститоре полно смертей, я не стала бы просто так вешать еще одну. Просто хочу, чтобы ты знал… и не шёл его путём. Отпусти меня, Вилор.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Но я видел! — Вилор разворачивается ко мне, резко, и теперь лунный свет давит ему в затылок. — Я помню!

— Я не могу знать наверняка, — мне так жаль его, хотя жалость — опасное, ненужное чувство. — Но у твоей матери не было искры, ведь так?

Вилор непонимающе смотрит мне в глаза, какой-то по-мальчишески растерянный, словно воспоминания снова вернули его в седьмицу лет.

— Думаю, искру ты унаследовал от отца, — теперь уже взгляд отвожу я. — Человеку, владеющему искрой, не составит труда внушить что-то перепуганному семилетнему ребёнку.

Не есть ли он такой и сейчас? Вот только в семь лет он вряд ли мог посадить кого-то на цепь.

— Я могу помочь тебе вспомнить, — говорю совсем тихо. — Ближе к новолунию. Я…

— Ты так хочешь, чтобы Герих оказался злодеем? — невесело хмыкает Вилор. — Потому что он казнил твоих соплеменниц?

— Каких соплеменниц, о чем ты? — мне действительно хочется его ударить, встряхнуть, сделать хоть что-либо. — Шей говорил, возможность приживания тьмы в человеке — большая редкость. Таких как я, в нашем мире единицы, раскиданные во времени и пространстве. Я достоверно слышала только об одной, и та уже давно мертва. А остальные, они просто женщины, не идеальные, которые, вероятно, завидовали, ревновали, изменяли, влюблялись, бросали кого-то, ссорились, делали ошибки… Не ведьмы, не прислужницы демонов.

— Шей?

Небо, просто вырвалось. И это единственное, что он услышал.

— Кто такой Шей?

Я не хотела больше врать Вилору, да и времени придумывать у меня нет.

— Тень. Это его имя.

— Ты зовешь тварь по имени?!

— Зову. Эта, как ты говоришь, тварь, не сделала при мне ничего плохого. Наоборот. Помогала. Каждый раз.

— Я помню историю с твоим женихом, — медленно произносит Вилор. — Мне кажется, то, что с ним произошло, трудно отнести к "ничего плохого". Он потерял рассудок.

— Я просила помощи у тебя, но вот тебе было на меня наплевать. А Шей, — я почти мстительно отмечаю, как темнеют глаза у Вилора при произнесении этого имени. — Шей меня спас. Может, перегнул палку, но если бы не он, не тьма… Теддер просто в лесу меня бы…

Не могу произнести это вслух.

— Теддер, значит, не пришёлся по душе, а тварь…

Вилор делает полшага назад, ее лицо словно бы леденеет, а я понимаю, что все испортила, если только можно что-то испортить в моей ситуации.

— Сначала я пришла к тебе. Ты был мне так нужен, а ты опять меня оттолкнул. Теддеру, значит, отдал бы, а тени — нет? — говорю я почти беззвучно, потому что слова не имеют смысла, потому что сама я себя оправдать не могу. Я хочу сказать ему это, а еще то, что я, если тьма вернётся, или Шей по моему желанию могли бы помочь ему вспомнить. Но какой смысл?

Внезапно, совершенно внезапно, Вилор толкает меня прямо на солому, так что я больно стукаюсь одновременно затылком и локтем, и нависает сверху. Одной рукой придавливает за шею, достаточно сильно, чтобы ощущалась нехватка воздуха, но дышать я еще могу. С трудом. С хрипом.

— И как тебе было с тварью, Тая?

Я не знаю, зачем, почему, как. Что-то внутри вдруг щелкает, словно на мгновение тьма возвращается, охватывает меня целиком, наполняет своей силой, своей злостью, не нуждающейся быть обузданной, не ждущей оправданий, не боящейся ничего и никого. И я широко улыбаюсь, по пересохшим треснувшим губам, по седьмицу немытому лицу течет тоненькая струйка крови. Ее слабый, неуловимый ржавый запах, такой привычный, почти пьянит.

— Очень хорошо, Вилор, — шепчу я. — Мне с тварью. Очень и очень хорошо было. Она честнее людей.

У него горячее, но свежее дыхание, его тело на моем — непривычная тяжесть, которая могла бы быть такой приятной, такой родной.

— Тогда скажи спасибо своей твари за свою сестру, — шепчет Вилор почти мне в рот. — Ее ты не спасла, ведьма. Она умерла через семь горстей после того, как ты к ней пришла.

И я просто смотрю ему в лицо. И только сейчас ощущаю, как трудно дышать, хотя вряд ли к этому имеет отношение рука молодого инквизитора на моей шее.

Глава 36

Время не ощущается. Ощущается только колючая ломкая сухая солома.

Та же солома. Тот же амбар. Еда, которую я почти не ем, а то, что ем, на вкус как солома. То же ведро для отправления естественных надобностей, которое очищается ежедневно, что не вызывает больше неловкости или стыда. Та же цепь, только теперь больше, чем на треть, вбитая в землю тяжелыми металлическими колышками. Чтобы я не сбежала… или не удавилась.

Вилор беспокоится напрасно. Я не предпринимаю никаких попыток выбраться — из этой тюрьмы или из собственного тела. Просто лежу и смотрю в потолок. Или сплю. Сплю почти целыми сутками.

Больше я не стараюсь отследить приход Вилора. Наоборот. Делаю все, чтобы не увидеть его и не услышать. Тишина, наступившая внутри, прекрасна. В ней нет скуки, мыслей, чувств, переживаний, сомнений, тревог, отчаяния, горя. После того самого дня, когда я разорвала кожу на руках и лице в клочья отросшими за седьмицу с лишним ногтями, тишина пришла как спасение, как утешение, как награда. Я благодарила за нее Небо.

Иногда мне снились сны, от которых просыпалась с неизменными дорожками слез на щеках, сжимая в кулаках клочки проклятой соломы. Дни и ночи сливались воедино. Текли, текли, текли…

Один из снов я запомнила.

Мы с Саней совсем еще дети, мне лет шесть, Сане восемь, а брат младенец, ему еще даже не придумали имя. Стоит пьяно-теплый пестрень, сладко пахнущий бесстыдно цветущими поздними яблонями и вишнями. Кусачая мошкара мерцает в темном ночном воздухе, ведь на чернильно-синем небе только россыпь белоснежных звезд, а от луны остался лишь печальный матово-пепельный ободок.

Саня звонко хохочет, ее светлые распущенные волосы хорошо видны даже в такую пору. Я сердито сжимаю губы — почему она все время дразнит меня?! Конечно, она же старше на целых — я отгибаю пальцы с короткими, неровно обстриженными ногтями — вот, на целых два года! Но все равно бегу вдогонку за сестрой по саду, стараясь не попортить всё еще черные, слепые пока грядки. Мать отругает. Она бы и сейчас отругала за голоногую беготню малолетних дочек по ночному саду, но у нас гости. На пару горстей, пока взрослые не хватились, мы с Саней предоставлены сами себе.

Я нахожу сестру у колодца, она сидит на корточках, держа прямо перед лицом сомкнутые посверкивающие ладони. Вся моя сердитость немедленно пропадает — неужели Саня наконец-то поймала упавшую с неба звездочку? Я подхожу, а сестра смотрит на меня светлыми чистыми глазами и шепчет, тихонечко-тихонечко, и оттого особенно волшебно:

— Светляк…

Я прижимаюсь глазом к ее рукам, сомкнутым в цветочный бутон — Саня действительно поймала светляка, маленького, но самого настоящего, светящегося белым донниковым мёдом. Крохотные крылышки стучатся о ее ладони.

— Дай мне!

— Вот еще! Мой. Смотри так! — Саня ревниво сдвигает пальцы плотнее.

— Не раздави!

— Сама знаю… а ты не лезь!

Мы толкаемся, препираемся, подержать живого светляка сейчас кажется самым желанным на свете. И вдруг я почти удивленно смотрю на свои руки, уже готовые дернуться, ухватить сестру хотя бы за запястья, замираю, не в силах пошевелиться — и крепко обнимаю Саню за талию, прижимаюсь щекой к ее спине в застиранном выцветшем платье, к мягким светлым волосам.

— Таська? — удивленно шепчет сестра. — Ты чего, Таська?

— Я люблю тебя, — говорю я и смотрю в безлунное небо, мягкое на вид, как единственное мамино бархатное платье. — Санечка, я очень, очень тебя люблю.

От неожиданности Асания расцепляет руки — и освобожденный светляк тут же взлетает в небо, как настоящая звезда, возвращающаяся обратно домой. Я сжимаюсь, ожидая окрика сестры, но Саня просто обхватывает меня за плечи, и мы глядим вдвоём наверх, пока мать не начинает кричать откуда-то из глубины:

— Тая, Саня — домо-ой!

* * *

Когда внезапно открывается дверь и на фоне ночного неба я вижу силуэт Вилора в мягких складках синего служительского плаща, я даже не пытаюсь подняться, только невольно щурюсь. В руке у Вилора горящий факел, который он закрепляет в стене высоко над соломенным ковром. Его приход оставляет меня восхитительно безразличной. Хочется верить, что скоро он уйдет и заберет с собой этот ненужный, раздражающий глаза свет.

Однако взгляд мимолетно отмечают тонкий, как нить, лунный серп над головой Служителя. Новолуние наступит уже завтра.

Но и эта мысль, проходная, мимолетная, не задевает ничего внутри.

К сожалению, Вилор не уходит. Судя по пустым рукам, ни еду, ни воду не принес. Значит, пришел с разговором.

Зря пришел.

Он явно не знает, с чего начать, а я продолжаю пересчитывать трещины на потолке. Их ровно сто двенадцать. Можно начать отсчет с конца.

— Мор ушел из деревни и почти ушел из Гритака, — нарушает молчание Вилор. Смотрит на меня, я перевожу взгляд с потолка на его лицо и смотрю в глаза. Пламя факела потрескивает убаюкивающим приятным звуком. Вилор кажется осунувшимся, изможденным, похудевшим. Раз в два-три мгновения на его словно постаревшем лице с легкой непривычной щетиной, дергается левый уголок губы, отчего кажется, будто он безуспешно пытается улыбнуться.

— Я возвращаюсь в город для вступления в сан и Служения Небу.

В моем мире нет больше этого города. Ничего нет за пределами сухих деревянных стен амбара, соломы, трещин на потолке, сто раз пересчитанных звеньев цепи. За неимением более интересной картинки я продолжаю смотреть на Вилора. И замечаю вдруг, что то, что я принимала раньше за отсветы пламени факела, — собственный цвет его кожи, лихорадочный, с нездоровым пунцовым румянцем на щеках и лбу.

У Вилора жар. И стоять, и говорить, очевидно, ему тяжело. Но он стоит, словно не замечая собственного недуга.

— Я забираю тебя с собой.

— Уже выстроил мне темницу там? Прикупил новую цепь, понадежнее, потяжелее? — голос, отвыкший от говорения за последние пару седьмиц, неузнаваем. Мертвый, хриплый, чужой голос.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Отпустить тебя я не имею права.

— Так убей.

Вилор смотрит на меня измученно, со звериной тоской. Неловко хватается рукой за дверной косяк.

Зря он пришел. Своими ногами я никуда не пойду, а унести меня у него сейчас не хватит сил. Впрочем, откуда мне, знать, может, Вилор пришел не один?

Словно отвечая на промелькнувшую мимолетную мысль, за спиной служителя, так и не закрывшего за собой дверь, я вижу еще один человеческий силуэт. И еще. И еще…

Глава 37

На мгновение я представляю себе безмолвных служителей в синих плащах с капюшонами, наброшенными на головы, хладнокровно повинующихся любым приказам нового Инквизитора. Сооружающих костер во дворе служительского домика. Обнаженную худую девушку с длинными волосами цвета жженой карамели, привязанную к деревянному шесту. Телара и Севера в вожделеющей толпе за забором.

Но никаких плащей на пришедших не оказалось. Точнее, некое подобие накидки было на первом вошедшем, отчего сперва он действительно показался мне служителем, и судорога невольного отвращения прошла по телу, разбивая блаженное равнодушие.

Но я ошиблась.

Потеснив Вилора, на пороге амбара стоял наш деревенский староста лас Стемер Чига. Невысокий, но крепкий лысоватый мужчина, на пару лет постарше моего отца, с суровым выражением на неизменно обветренном, смуглом лице.

И люди, стоящие за ним, к служителям отношения не имели. Все мужчины, все наши, деревенские, я хорошо знаю каждого: лас Гойб, лас Вентор, другие…

Отца среди них нет.

Несколько мгновений лас Стемер обозревает открывшуюся перед ним живописную картину: Вилор с мутным взглядом, я, грязная, потрепанная, как на сто раз штопанная-перештопанная потасканная детская игрушка, сидящая в соломе на цепи.

— Что здесь происходит, служитель Виталит? — глухо спрашивает староста. Остальные молчат. Никто не кидается ко мне с криком, с желанием немедленно освободить. На лице Стемера нет ни негодования, ни возмущения. Одна мрачная глухая сосредоточенность.

— Я, приказом короля возведённый в должность Старшего Служителя Светлого Неба, забираю с собой эту девушку, — почти равнодушно произносит Вилор, не делая ни шага, ни жеста. — Противодействие мне карается законом.

— Куда забираете и по какой причине? — тем же ровным без эмоциональным голосом отвечает лас Стемер. — Если ласса Вестая совершила какое-то преступление против властей, людей или Неба, ее семья имеет право знать об этом. Приказом короля.

— Вы не ее семья.

— Мы временно представляем ее семью. Лас Антария уполномочил меня решать вопросы, связанные с его дочерью

На мгновение мне кажется, что Вилор вот-вот потеряет сознание, но он продолжает стоять, а голос его так же твёрд.

— Ласса Вестая обвиняется в пособничестве противной Светлому Небу и нашему миру тьме и демоническим тварям, вышедшим из Серебряного царства, приведшему к смерти нескольких человек, в том числе, ее сестры. Её дальнейшую судьбу будут решать служители Неба.

Тишина. Глухая бесконечная тишина, хотя я слышу неровное дыхание Вилора, переступание других мужчин с ноги на ногу, даже, кажется, постукивание языка колокола о толстую стенку. И внутри этой поглощающей звуки жути зреет мой внутренний вопль.

— Доказана ли ее вина?

— Да, — так же каменно произносит Вилор. — По указу короля свидетельство Старшего Служителя не нуждается в дополнительных подтверждениях и достаточно для приговора. Я сам, своими глазами, видел тьму рядом с ней и внутри нее. Она виновна. Она уедет со мной.

Словно в уши набился свалявшийся гусиный пух: слова Вилора и ответы ласа Стемера доносятся точно издалека, смысл слов теряется. Что-то разрывает меня изнутри, то ли смех, то ли рыдания. И когда Вилор делает неуверенный шаг ко мне, до поры до времени лежащее на самом дне отчаяние бунтарски вздыбливается и вырывается наружу пронзительным визгливым воем, нечеловеческим криком. Вбитая в землю кованая цепь, как огромная живая змея, вырывается вверх обезумевшей разъяренной гадюкой, вместе с куском дерева вырывается из стены и лопается звеньями. Деревенские в ужасе шарахаются в стороны, а я стряхиваю с плеч почерневшие волосы. Тьма разворачивается крыльями за спиной, а через мгновение встаёт между мной и Вилором рычащим свирепым безглазым зверем.

А потом вставленный в специальное крепление на стене амбара горящий факел оказывается в руке Вилора. И летит прямо в мягкий, по колено, ковёр из сухой соломы.

Стебли вспыхнули мгновенно, и я оказалась по колено в огне. Повалил дым, удушливый, черный. Зло, беспомощно взвыла тьма, вжимаясь в мои ноги, как перепуганный зверь, сбивая с ног, роняя в огонь. Пламя охватило деревянные стены, сразу стало нечем дышать. И только единственная мысль осталась, одуряюще ясная, очевидная: пусть тьма и вернулась, слишком поздно, она не сможет помочь. Проклятый лас Герих был абсолютно прав в выборе способа убийства подозреваемых в сговоре с тенями. Знал ли он наверняка или это всего лишь случайное совпадение, но тьма панически боялась огня, и теперь могла лишь жалобно скулить, путаясь под ногами. Загорелось мое платье.

Сколько тайн унес с собой в могилу служитель неба лас Герих Иститор.

Боль от ожогов заслонило удушье.

Не так я представляла себе свой костер. Впрочем, вот тебе и инквизитор, его зажёгший, вот и безмолвная толпа, молча лицезреющая мою бесславную мерзкую смерть.

* * *

Если я и теряла сознание, то ненадолго, то погружаясь в болезненное, рыхлое забытье, то выныривая из него, жадно глотая чистый и свежий воздух. Кто-то держал меня на руках, кожа горела, и при этом я чувствовала пронизывающий ночной холод по всему телу. Пожар за опаленными веками уже не полыхал, по крайне мере, так близко.

Глаза открылись с трудом.

И я не увидела ничего.

Нет, не ослепла, просто над головой было темное небо.

— Очнулась? — меня слегка развернули, и сквозь дымку проступило суровое лицо ласа Стемера. — Стоять сможешь?

— Да, — говорить тоже было тяжело. Староста поставил меня на ноги, придерживая за плечи. На мне была его накидка-плащ — платье сильно обгорело, нелепо торчали грязные голые ноги. Тело ныло и болело, но кажется, обошлось без серьезных ран. То ли быстро вытащили, то ли тьма все же смогла как-то меня защитить. Может быть, произошедшее было лишь игрой воображение, бредом после отравления дымом? Мы все еще были во дворе служителя. Вокруг, казалось, не было ни души, сарай еше горел, и дым столбом уходил в небо. Стоя рядом со мной, Стемер был совершенно невозмутим. После того, как мои волосы почернели, и не от копоти, после появления тьмы, после всех обвинений, брошенных инквизитором…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Что произошло, лас?

— Ты жива.

— Лас, пожалуйста… Я ничего не знаю. Мои родители живы? Про сестру… это неправда, лас, и…

Мужчина чуть тряхнул меня за плечи.

— Живы родители. И братья. Хотя народу немало погибло, без Тамы и без тебя-то. Меньше слушать чужих было надо… Я тебя с рождения знаю, Тая. И мать твою, и отца. Ты невестке моей еще в начале мора жизнь спасла, помнишь? Мы тут все — свои, а он, — лас словно бы сплюнул в сторону служительского домика. — Приблудный, демоны его подери. Что бы не случилось там, никто из наших не заслужил… такого. А вот он… если бы мою дочку три седьмицы кто в сарае продержал, я бы на вилы его и спалил бы самого. Да судя по всему, он и так скоро сдохнет.

— Мне нужно сказать ему… — я сглатываю. — Мне нужно. Где он?

— Ребята слегка бока намяли, да в его же дом и кинули, — пожимает плечами Стемер. — Иди, девочка, кто тебя остановит… такую. А после еще пару слов скажу. Кто бы знал, что все так обернется… Пойду, мать твою успокою. Хватит с нее одной потерянной дочери.

* * *

В домике темно и тихо. Свечи, стоящие на столе, я не трогаю. Вероятно, долго еще буду шарахаться от открытого живого огня. Но мне и так видно все. Тьма ползёт ко мне из угла на брюхе, жалкая, слабая, виноватая.

Но и я виновата перед ней.

Вилор лежит на полу локтях в пяти от меня. Намяли бока — это слабо сказано. Похоже, у него сломан нос, и, возможно, ребра, лицо заплыло свежей синевой. Вряд ли он видит, слышит меня сейчас. Последняя жертва жадного мора.

Если бы он только что-то мог понимать, сам факт его болезни должен был снять с меня какие бы то ни было обвинения. Я никогда бы не позволила ему умереть. Ненавидела за все, винила во многом, разрывалась от боли из-за его предательства. Но все это меркло перед тем, что он умирал. И моя тьма была слишком слаба, чтобы сделать хоть что-то.

Никаких слов сказать ему не нашлось. На полу валялись осколки разбитых глиняных кружек. Я подняла один из осколков, погладила шершавый бок.

— Ты такой человек, светлячок.

Я улыбнулась сквозь слезы собственной галлюцинации.

— Как же иначе. Ты тоже теперь чуть-чуть человек, Шей.

— Возможно.

— Так по-человечески нарушаешь договоренности. Новолуние наступит только завтра.

— Не в этом человек, Тая. Новолуние именно сегодня. Просто луна слишком не хотела покидать небосвод. Но даже если бы новолуние было бы завтра, я пришел бы. Я нужен тебе. Ты такая странная. Всегда была странной. Не такой, как другие.

Тьма сгущается внутри комнаты служетеля. Вилор хрипло втягивает вмиг загустевший воздух, а я ощущаю, как пульсирует внутри кровь. Шей. Мой Шей.

— А ты всегда был мне нужен. Я не странная, Шей. Глупая. Жадная. Мне хотелось иметь так много, целиком, сразу. А в итоге осталась ни с чем. И ни с кем.

— Я уже не смогу вернуть твою сестру.

— Знаю. И не прошу.

— А чего же тогда ты хочешь?

Тень обхватывается меня со всех сторон разом — и жар кожи спадает, тяжесть, боль, усталось в теле моментально уходят. Только в теле. Свечи на столе вспыхивают, но даже не глядя на них, я ощущаю, насколько отличается от обычного их холодное белесое пламя. Краем глаза я вижу, как Вилор приоткрывает воспаленные моровым недугом глаза и глядит на меня.

— Спаси его, — на одном выдохе говорю я. — Спаси его, Шей.

— Он хотел тебя убить! — тьма вдруг сжимается моментально вспыхивающей яростью, такая знакомая, но куда менее бесстрастная, чем обычно, черноволосая фигура выступает вперед, сине-фиолетовые, точно сливы, глаза с отвращением глядят на инквизитора, задыхающегося у моих ног. — Он хотел сжечь тебя на огне!

— Пусть так. Спаси его.

— Пожелай его смерти, Вестая Антария, я дам ему самую мучительную из смертей или самую легкую, на твой выбор, я…

— Спаси его, — говорю я. — Сегодня новолуние, я в своем праве.

— Нет. Не его.

— Выполняй договор, демон, — мой голос теперь похож на шипение, сиплый, страшный. — Сегодня новолуние. Выполняй договор!

— Тая… — просит тень, столь пленительная, прекрасная, подвластная мне тень, умоляет. Тень хочет защитить меня, отомстить за меня, уберечь от людей — какая ирония! — Тая, Тая…

— Соблюдай договор! — я уже ору, срывая и без того слабый голос.

Моя внутренняя тьма поднимается с живота, разрастается, черная, бесконечная бездна, многолапое чудовище, встающее за моей спиной. Руки трясутся, я вся трясусь.

Шей склоняется над Вилором, у того нет сил отшатнуться и весь его немудреный, единственно подвластный ему протест заключается в плотно закрытых глазах.

Вилор не хочет видеть меня такую. Вилор ненавидит меня. Вилор хотел меня убить. Почти убил. Вилор, который говорил, что любит меня… Шей его вылечит. Вылечит, и мы расстанемся навсегда. Тьма, которую я приручила, вырастила на собственной крови, целовала, ласкала до звёзд в глазах. Демонова тварь, которую я почти научила творить добро, хоть и из-под палки.

Судьба, неисправимая шутница, хохочет в своих небесных просторах. Хотя, судьба слепа. А Светлое Небо немо и глухо.

Вилор привстает, опирается на руку. Его бледное влажное лицо не кажется лицом умирающего, глаза теперь широко распахнуты. От него больше не веет жаром. Царапины, ссадины, синяки сломанные ребра и нос — Шей излечил всё. Хорошо.

— Здоров, — говорит, как выплевывает, Шей и делает легкий пасс рукой. — До рассвета не сможет двигаться и говорить. Дальше решай сама. Я бы не поручился за то, что он не продолжит охоту на тебя.

— Жизнь за жизнь, Вилор, — говорю я. — Ты спас меня тогда. Я вернула долг и больше ничего тебе не должна.

Шей поворачивается к нам спиной. Делает шаг к двери.

Хочет уйти, как человек. Уйти?

— Договор, Шей, — шепчу я, оседая на деревянную скамью. Договор — это все, что мне остается, всё, что нам остается. — Возьми. Возьми меня.

Мне вдруг становится безумно страшно. Страшнее, чем в огне. Я хватаю какую-то острую деревянную щепку, лежащую на полу и царапаю себе ключицу, наугад. Шей застывает в дверях — то ли от слышного только ему звука расходящейся кожи, то ли от такого же ржавого запаха крови. Запаха, который всегда сводил его с ума.

— Договор разорван, человек Вестая Антария. Ты просила отпустить тебя. Ты свободна, — тень растворяется, а кровь течет по моей коже, словно слезы, часть впитывается в платье, в плащ, часть капает на пол.

Кап.

Кап.

Кап…

Глава 38

Деревенский староста Стемер Чига почти по-хозяйски заглянул в служительский домик с факелом в руке, невозмутимо оглядел очередной живописный пейзаж со мной в главной роли: неподвижный инквизитор на полу, я, окровавленная, в разорванном платье, с перекошенным и перепачканным лицом.

— Еще живой? — кивнул он в сторону служителя. — Ну, это ненадолго…

— Утром он придёт в себя. Отпустите его, — теперь уже мой голос невыразительный, деревянный, монотонно рубит высохшие слова. — Пусть уходит. Отпустите его.

— Вылечила-таки? Проблем он нам учудит — полное ведро, — хмыкает Стемер.

— Проблем не будет, — твердо обещаю я.

Почему-то я абсолютно уверена в том, что Вилор навсегда забудет небольшую деревеньку, в которой восемь лет назад вытащил из реки какую-то глупую девочку, а потом несколько месяцев прожил простым служителем. Шей вряд ли упустит такие детали.

Тьма, притихшая было в углу, скалится на старосту сотнями черных клыков, сверкает звездочками по всему угольному телу.

— Уже совсем здоров, как погляжу? Отпустим, какого демона марать руки и душу, а тут он нам на кой, — совершенно спокойно кивает лас Стемер. — Но и ты, Тая, лучше уходи. Не место тебе теперь тут, особенно, когда столько народу знает, мало ли. Такие, как ты, не должны с простыми людьми жить, ты уж пойми и… прости. Мы что могли, то сделали, а дальше сама решай.

Я вытираю рукавом с лица слезы и грязь, приказываю крови остановиться — и чувствую, как затягивается слабая ранка. За двенадцать лет я привыкла давать свою кровь тени и теперь ощущала себя неоправданно, неправильно целой. Внезапно я подумала о том, где будет добывать кровь без договора Шей. Найдет себе другого, другую? Заключит новый договор и…

И я никогда больше его не увижу. Буду ждать каждое новолуние, ждать, ждать, ждать — и не дожидаться. Бесконечными горстями, седьмицами, годами. Или все будет иначе, и однажды я посмотрю на темное небо с пепельным матовым лунным ободком — и не почувствую ничего, совершенно ничего?

Тьма мягко прижимается к ноге, я кладу руку ей на холку. Можно приказать ей уйти, спрятаться, но… Пусть остается. Какая теперь разница. Кто еще меня защитит? Я больше не смотрю на Вилора, на теперь уже бывший его дом, на сгоревший амбар, слепо щурившийся обугленными досками. Тьма ведет меня прочь столь уверенно, столь твердо, что можно идти с закрытыми глазами и не споткнуться ни разу. По пути я встречаю многих. Кажется, вся деревня выстроилась живым коридором, молчаливым, натянутым канатом, по которому я иду в родной дом в последний раз. Я не вижу ни одного лица, но чувствую каждого. Останавливаюсь только один раз, увидев среди наблюдателей бледного и опухшего, как утопленника, мужа Асании — Вада Джаммерса.

Живого и невредимого. И в его устремленном то на меня, то на тьму взгляде, практически единственном из всех, царит неподдельный страх.

И к нему единственному я подхожу ближе.

— Ты ее предал. Ты ее бросил. Тебя не было рядом. Ненавижу. Ни с одной женщиной больше ты никогда не будешь. Будь ты проклят.

Я не знаю, что заставляет меня произносить эти жуткие слова, вызывающие такое странное чувство внутри — смесь тревоги и одновременно сладострастного покоя, словно один за другим обрубаются нити, держащие меня тут. Нет больше никаких нитей.

Страх в глазах Вада сменяется откровенным ужасом, но больше я на него не смотрю.

* * *

Тьма не соглашается подождать на улице, и спорить с ней я сейчас не хочу. Первое, что мне бросается в глаза на родном до последнего камушка, до каждой травинки дворе — в глаза и под ноги — Светенька, чёрная кошка знахарки Тамы. Значит, её немудреный наказ выполнен. Интересно, куда все же дели петуха…

В доме темно и тихо, но я отчего-то знаю, что мать не спит. И, заходя в дом, вижу её, только её и сразу. Мать спиной ко мне укачивает причмокивавшую, что-то лепечущую Таниту. Спустя мгновение она оборачивается, видимо, почувствовав мое присутствие.

В отличие от остальных, мать смотрит только на меня, не на тьму. Словно и не видит. Не замечает стоящего рядом чудовища. Черных спутанных волос. Крови на грязном, полусожженом платье.

За эти три самые страшные седьмицы в её жизни, когда она потеряла старшую, любимую дочь и чуть не потеряла вторую, перенесла тяжелейший моровой недуг, мать словно высохла, стала ниже ростом, почернела лицом и побелела волосами. Но стояла она прямо, ровно, кутаясь в серую пуховую шаль, и крепко держала Таниту на руках. А я смотрела на неё, ощущая, как умирает во мне что-то последнее, слабое, трепещущее. Совершенно не нужное, но родное, живое.

Вероятно, лас Стемер уже рассказал ей всё, он или… так или иначе, мать не задала мне ни одного вопроса.

— Я ухожу, — говорю я. И мать медленно кивает, укладывая Ниту в колыбельку.

— Вещи твои собраны. Мешок под лавкой.

— Когда собрала?

— Еще в тот день, когда Тама тебя увела.

Я неловко повела рукой, тьма под ладонью молчала.

— Это не похоже на искру.

Мать не ответила. Запахнула плотнее шаль на груди.

— Деньги, что ты в городе заработала, мы не тратили. Завернула в зелёное платье.

Я кивнула. Подошла к колыбельке.

— Кто принёс Таниту?

Мать пожала плечами и отвернулась. Я смотрела на спящего ребенка, такие знакомые золотистые завитки надо лбом.

— Таниту я заберу. Здесь сплетни пойдут, все на нее оборачиваться будут, да и тебе тяжело. С братьями хлопот полно, но они все же мальчики, им проще.

— С ума сошла?! — мать все же развернулась ко мне, бесстрастное выражение спало с её изможденного лица. — Куда младенца потащишь, в ночь, в неизвестность?! А если эти опять за тобой придут, куда её денешь?!

Тьма рычит, обнажая черные треугольные зубы, но мать словно и не слышит ее, и не видит.

— Справлюсь, — говорю я. — Ты же знаешь, что я права. Здесь ей жизни не будет. А там — одно Небо знает. Саня была бы не против.

Саня…

Я умылась, переоделась в сухое, теплое, чистое, переплела влажные волосы в косу. Съела поданный матерью холодный ужин — мне почему-то показалось, что она каждый вечер так его оставляла, каждый вечер на протяжении трех седьмиц, и внутри что-то заныло, на глаза набежали слезы. Поцеловала спящих братьев напоследок в шелковистые светлые макушки. Посмотрела в лицо молча сидящему на скамье сгорбившемуся отцу. Взяла на руки безмятежно спящую Таниту, не подозревающую о столь резких переменах в ее собственой жизни. И пошла лесом в сторону, противоположную Гритаку.

…Тяжелый мешок с вещами тащила тьма.

Глава 39

Финальная

С маленькой Танитой на руках, довольно тяжелой, надо сказать, но к счастью, крепко спящей, я шла, по собственным ощущениям, бесконечно долго. Странное дело, усталости как будто и не было, переживаний, слез, тревог, страданий — ничего этого не было, внутри поселилась одна бездумная серая пустота. Тьма то бежала за мной волком, то летела над головой вороком, я не смотрела на нее, но всегда чувствовала ее присутствие. Иногда я сама ощущала себя летящей птицей — прочь, куда-то вглубь лесов, дальше и дальше от деревни, Вилора, воспоминаний, прошлой жизни.

Конечно, с маленьким ребёнком на руках совсем обойтись без людей я не могла.

Иногда мы выходили на дорогу и останавливали экипажи, чьи возницы забывали о странной лассе с ребенком сразу же, как я их покидала. Заходили в деревни за едой для Ниты и ночлегом, два раза останавливались на небольших постоялых дворах. Тьма была рядом. Грела и чистила воду в реках, подсказывала путь, подталкивала встреченных людей к нужным решениям.

Когда я наконец-то набрела на подходящую деревню, прошла почти седьмица, время близилось с закату. Тьма прижалась холкой к бедру, недобро глядя на поселение. Обычная деревня, не лучше и не хуже. Не самая маленькая. Аккуратные домики. Редкий лай собак. Прочий бытовой шум.

За эту седьмицу Тьма старательно поработала над внешним видом, таким, чтобы не пугал людей до обморока. На домашнюю псицу она, конечно, не очень-то еще походила, скорее все же на диковинную помесь рыси и чёрного волка, но зубы уже вполне смахивали на собачьи, да и глаза имелись, узкие, неестественно маленькие, но все же лучше, чем ничего. Облик зверя слегка менялся от горсти к горсти, но я надеялась, что больше никто этого не замечает.

В нужную мне избу я постучалась не без внутреннего трепета. Странствия были не по мне. Хотелось остаться. Остановиться. И там, где я подумывала жить, не хотелось бы начинать с принуждения тьмой.

Нита проснулась и стала тихонько хныкать.

Мужчина, открывший мне дверь, чем-то неуловимо напоминал нашего старосту Чигу: не внешностью, у этого были густые русые волосы с изрядной примесью седины, борода лопаткой, а взглядом: цепким, хмурым.

— Что за печаль, ласса?

Его взгляд скользнул по Таните, примотанной ко мне шалью.

— Денег не дам, а вот накормить…

— Я не за тем, — перебиваю, стараясь, чтобы голос звучал посолиднее и поувереннее. — Не требуется ли в деревне знахарка, лас? Я умею лечить.

— Не требуется, — отрезал мужчина и сделал шаг назад, но в этот момент из-за его спины выглянула худенькая остроносая женщина.

— Что ты такое говоришь, Грем! Нам очень даже нужна знахарка, а ты даже ничего не выяснил…

— Выяснять у бродяжки с ребенком на руках, да еще и на закате? — недобро хмыкнул неприветливый лас.

— После мора вы не скоро дождётесь целителя из Гритака, — сказала я. — Ничего плохого у меня в мыслях нет и простите за беспокойство в столь поздний час. Но вы правы, есть ребенок, он голоден, и мне срочно нужно найти крышу над головой и какую-нибудь еду на ужин. Я готова работать так много, сколько это будет нужно.

— Чем это ты собралась лечить? — подозрительный лас оглядывал мешок у моих ног. — Да пока травы нужные найдёшь, да пока обустроишься…

— Я заговоры знаю. Я буду полезной, лас. Проверьте меня.

Мужчина нахмурился и явно собирался сказать что-то против, но тут снова выступила вперед женщина:

— Если сможешь помочь, останешься у нас. Жили у нас и целитель, и знахарка, но как мор начался — всем приказано было в город ехать, да там они, судя по всему, и останутся. А дом знахарки сейчас пустой стоит, он тёплый и вещей много осталось, на первое время хватит, — тараторя без умолку, женщина схватила меня за руку и решительно потащила вглубь дома, небрежно бросив своему грозному, но такому послушному мужу. — Снаружи подожди. Светлое Небо, какая ты молоденькая! Сколько же лет тебе? Как твоё имя?

— Ве… — я спотыкаюсь на самом простом вопросе и продолжаю неожиданно для самой себя. — Висания. Можно Саней звать, — глупо, но мне почему-то хочется продолжить жизнь сестры хотя бы как-то… хотя бы так. Хотя бы в имени, которое будут продолжать произносить вслух. — А лет мне двадцать, ласса, — я надеялась, что почерневшие волосы меня состарят, но, видимо, зря.

— А на вид так совсем дитя. Одна растишь? — кивнула женщина на Таниту.

Я хотела что-то сочинить, чтобы не выглядеть в глазах этих незнакомых мне людей гулящей девкой, но передумала и просто пожала плечами. В конце концов, замужняя знахарка — это и звучало-то дико.

Женщина настаивать не стала. Выкричала девочку лет тринадцати, отдала ей капризничающую Ниту, наказав умыть и накормить ребёнка. Девочка смирно кивнула, и я тоже, испытывая странное противоречивое чувство: и тревогу, и признательность, и нежную горечь воспоминаний о себе и Сане в таком же возрасте.

— Сможешь вылечить?

Жена старосты сбросила туфлю и сняла чулок. Правая ступня была обмотана тряпкой. Пальцы на ноге распухли и имели неестественный серовато-синий цвет.

— Кастрюлю с кашей уронила, ладно, хоть с остывшей, — пояснила жена старосты. — Тряпкой крепко перемотала, еле в сапог влезла, да и закрутилась, дети, муж, хозяйство, через день только вспомнила… Сможешь помочь?

— Сложно, — призналась я. — Плоть уже почти мёртвая.

— Попробуй хотя бы, — взмолилась женщина. — Страсть как не хочется калекой быть. Останешься у нас, и никто тебя не тронет, в деревне мой Грем главный, как скажет, так и будет. А Грем сделает все, как я захочу, даже не заметит. Что тебе нужно для лечения?

Я вздохнула.

— Погасите свечи и занавески задвиньте плотно. Лучше всего закройте глаза. Моя искра любит темноту.

* * *

Новая жизнь не стала слишком лёгкой, хотя и невыносимой ее тоже назвать было нельзя. Деревенские привыкали к вновь пришедшей знахарке долго и не без труда, но в конце концов всё наладилось — более или менее.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Новая деревня оказалась довольно большой и густонаселенной, больше, чем мне показалось тогда, при первом взгляде на нее в полумраке. Был здесь и свой кузнец, и стеклодув, и лавка с городскими товарами. Правда, после такого краткосрочного, однако разрушительного и злого мора привычный ход жизни был существенно нарушен, но ненадолго.

Работы было много, и с людьми, и со скотиной — знахарка обычно отвечала еще и за хворую деревенскую живность, от кур до коров. В целях поддержания легенды первое время я частенько бродила по лесу и собирала травы, благо, начавшийся зленник изобиловал различной зеленью и первыми цветами. Какие-то травы, конечно, просто знала, какие-то собирала по подобию тех, что увидела в оставшемся от прежней знахарки доме. Заваривала больным безвредные травяные чаи и отвары, на ходу придумывая заговоры и приговорки.

Меня привычно, по старинке, побаивались — но и благодарных людей было тоже немало. Дом починили, построили добротную будку для тьмы — исполинской "собачке" удивились, но особо к ней не присматривались. Приносили продукты и разные нужные в быту мелочи. Правда, даже самые доброжелательные отношения нельзя было назвать дружескими — не будет нормальный человек приятельствовать со знахаркой, ведьмой, ведуньей…

Танита, к счастью, росла довольно спокойным ребёнком. По лесам я носила ее с собой, примотав к спине своеобразный короб, который, по моей просьбе, сплел старший сын старосты Гремера. И к тем больным, что не могли прийти ко мне сами, брала малышку с собой.

Однажды, примерно полгода спустя после моего появления в деревне, выходя из дома бабушки лассы Пиланы, красивой русоволосой женщины старше меня на седьмицу лет, мы столкнулись с ее маленьким сыном, потянувшимся к крошке Ните. Дети смотрели друг на друга с интересом, мальчик неуверенно потеребил круглые вязаные шарики-помпоны на Нитиной шапке — такие научила меня вязать мать.

— Отойди! — окрикнула мальчика ласса Пилана. И добавила тихо, но я услышала. — Ведьмино отродье…

— Услышу хоть раз что-то подобное в адрес своей дочери — прокляну, — сказала я. — Вся деревня бесплодной останется. Моя дочь — не я, искры у нее нет. За меня ответа она не несёт.

Женщина побледнела от ужаса и попятилась, хватая своего ребенка за руку. А я вздохнула. Никто и не обещал, что будет легко. Да и Тама была права. Иногда последствия своих проклятий мы осознаем слишком поздно.

* * *

/четыре года спустя/

Я возвращаюсь к себе, чувствуя безграничную усталость — целую ночь и день провела на ногах, работая с коровьим стадом, подхватившим какую-то на редкость хитрую, цепкую хворь. Усталость при лечении животных не та, что от людей, мягче, теплее, но она есть, давит на плечи. Не будь этой ночью новолуния — уже бы свалилась. Но в это время тьма особенно сильна.

Тороплюсь домой. Дочка весь день одна. Правда, за неё я спокойна, моя тьма — самый надёжный охранник. И все же, Ните только пять лет.

Несмотря на разительное внешнее сходство с Саней, светлые волосы и голубые глаза, задорно вздернутый курносый нос и круглые мягкие щёчки, по характеру малышка была совершенно иной. Молчаливая, очень серьёзная, улыбалась редко, говорила мало. Сидит вон на поваленном дереве — оно у меня вместо скамейки — читает одну из книг, что мне привез из города староста, а на ветке над головой, в трёх-четырёх локтях сидит наш ворок. Пару лет назад Ворк опять как-то нашёл меня да так и не улетает. Умная птица.

Читать Нита любит, уже год как выучилась, да ещё и беззвучно, только губами шевелит — хотя вряд ли понимает сюжет, детских книг здесь нет. Но ей нравится сам процесс сложения букв в единое слово, а слов в предложение.

В объятия ко мне не кинулась, но книгу отложила, подошла и уткнулась лбом в ноги, а я потрепала ее по волнистым пшеничным прядям.

— Мама…

Сердце внезапно словно бы захлебнулось от болезненной, горькой, щемящей нежности и — вины, и я присела на корточки, обнимая Таниту за худенькие плечики.

И вдруг замерла. В руке девочки был крепко зажат большой красный леденцовый петушок на деревянной палочке.

— Нита, откуда это?

Она смотрит на меня непроницаемым взглядом. Глаза как омуты, чёрный космос за голубым небосводом — избитое сравнение из дешёвых книжек, но глаза моей девочки для меня скрывали за собой бездонные глубины недетских мыслей, знаний… Может быть, тьма так изменила ее?

— Лас оставил.

— Какой лас? — осторожно продолжаю спрашивать я.

— Высокий…

— Ты его уже видела раньше?

— Да. Один раз.

Никто из деревенских не стал бы угощать просто так знахаркину дочку городской редкой сладостью. Обижать девочку не обижали, ни делом, ни словом, видно, крепко запомнив брошенные мною слова о возможном проклятии (о которых я сразу же пожалела, но сказанного не воротишь), но и своей не считали. Если только дурное отчего-то не задумали… но и тьма молчит. Не тревожится.

— Я же говорила тебе, ничего не брать у посторонних! — как трудно не повышать голос, когда тревога колотится внутри, словно зверь в силке.

— Он не посторонний, — Нита преспокойно засовывает в рот петушиную голову. Отвечает точно на реплику, на вопрос. Никакой девчачьей болтовни "ни о чем".

— Так ты его уже видела?

— Да. Он приходил. Поздно, очень поздно, когда тебя долго не было. Ходил вон там, за забором.

— Ты выходила из дома, одна?!

У меня бывали ночные вызовы. И в новолуние — были тоже, вот как этот… Но я и понятия не имела…

Внезапно мне становится не то что бы страшно — холодно. Словно ледяная крошка сыпется за ворот.

— Он спрашивал… твоё имя? Обещал что-то сделать для тебя? Говорил про… договор?

— Нет, — Танита выглядит совершенно спокойной. — Он знает, как меня зовут. И он приходил к тебе.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

— Этот лас… что-нибудь еще сказал?

— Да. В тот раз молчал, а теперь сказал. Он еще вернётся. Он сказал — о-бя-за-тель-но, — тщательно и почти по-детски выговорила дочка.

— Когда?!

Нита поворачивается ко мне. В ее больших голубых глазах черными молниями скользит живая бездонная тьма. Девочка складывает большой и указательный пальчики вместе.

— Когда луна будет во-от такая…

Эпилог

Брат кузнеца, лас Тимор, сделал нам с Нитой во дворе качели. Почти такие же, как были во дворе моего родного дома — деревянная дощечка на длинных веревках. Только в отличии от отцовских у этих качелей была еще и спинка, так что кататься на них без особого страха могла не только Нита, но и я, большая трусиха касательно любой высоты и скорости. Я искренне поблагодарила улыбчивого молодого ласа и грешным делом подумала, что его доброжелательность выходит за рамки простой благодарности деревенской знахарке. И при определённых моих стараниях я могла бы… Но эти крамольные мысли так и не взросли в моей душе, не дали даже слабых ростков. Потому что именно сегодня наступало новолуние.

И я не знала, чего ждать. Чего — или кого.

За четыре года моя жизнь успокоилась, отстоялась, как мутная вода. Но страхи, сомнения, желания — никуда не делись, просто осели на дно. Хотела ли я там и оставить их — или взболтать все к демонам? Не знаю.

Стала ли моя жизнь счастливее без визитов тени?

Я уложила Ниту спать и вышла на улицу.

Пестрень, любимый месяц в году, несмотря на активные и выматывающие работы в поле, подарил довольно тёплую и тихую ночь. Я вышла раньше полуночи и совершенно не знала, чем себя занять. Два одинаковых ворока кружили в небе — живой, самый обычный Ворк и сверхъестественная потусторонняя тьма, принявшая столь полюбившийся ей в последнее время птичий облик. Я достала из кармана пару сухарей и свистнула. Ворк спустился почти мгновенно, ухватил угощение сильным мощным клювом. Тьма безглазо понаблюдала за ним пару мгновений, а потом неожиданно тоже спустилась и клюнула хлеб, как и ее настоящий собрат. А я села на качели, оттолкнулась ногами от земли и взмыла вверх. И первый раз в жизни не испугалась.

Мы меняемся. Многое в нас меняется — само по себе или под влиянием обстоятельств. Однажды я поняла, что та цена, которая когда-то казалась непомерной, вполне мне по плечу. Что мечта, которую можно лелеять в душе годами, лопается вмиг, словно пузырёк на отваре из мыльного корня. Что между подлунным и надлунным миром разница не так уж и велика.

Я хотела увидеть Шея снова. И хотела, чтобы он остался, пусть даже наши встречи будут такими редкими. Но договор разорван, а кроме собственной крови мне нечего дать ему, у меня нет ничего нужного ему.

И все же тьма схватила хлеб, а Шей меня целовал… А потом пропал на четыре года.

Тогда зачем приходил сейчас?

Качели несутся все выше и выше к чёрному небу с тусклым пепельным ободком проклятого ночного светила, выстроившего мою жизнь от края до края. Так высоко и быстро я не могла бы разогнаться сама. А мне не страшно.

— Чью кровь ты пил эти годы, Шейашер?

— После расторжения нашего договора я вернулся в Серебряное царство. Там мне не нужна кровь.

— Ты смог вернуться?! Но как?

— Ты была особенная, светлячок. Смогла принять силу. И сила тебя признала, прижилась. Так получилось, что ты можешь силу не только принимать, но и давать.

— Я дала тебе силу вернуться… обратно?

— Да.

— И все же ты снова здесь.

— Да.

…А я-то думала, кого мне напоминает Танитина манера разговаривать. И я невольно подстраиваюсь под нее. Под них.

— Зачем ты вернулся?

Качели вдруг замирают в самой верхней точке, и я в невольном ужасе цепляюсь руками за верёвки. Притяжение земли совсем не ощущается, воздух словно держит меня на ладони.

Шей молчит. Нет, я уже не боюсь упасть, даже если он меня отпустит. Я боюсь, что он мне не ответит.

— Снова хочешь заключить договор?

— Нет.

— Снова нужна… кровь?

— Нет. Пока нет.

— Тебя оттуда… выгнали?

— Нет.

— Можешь вернуться обратно, но ты здесь? Зачем, Шей? У меня больше нет желаний, которые ты мог бы исполнить.

И это правда. Тень не вернёт мне Саню. Не изменит прошлого. Не почувствует ко мне того, что я к нему чувствую. Просто не сможет. Такова ее иномирная природа.

— Пребывание в этом мире изменило меня, — говорит Шей словно в ответ на мои горькие мысли. — Кровь — это еще не все, светлячок.

— Знаю, — говорю я, ощущая, как медленно, бережно опускаются вниз качели, а руки, совершенно человеческие на ощупь, гладят меня по волосам, отодвигая их в сторону. Губы скользят по шее.

Не кусает.

Целует.

Целует…

Конец

Content

Ефимия Летова
Три седьмицы до костра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39 Финальная

Эпилог