Альфред Мэхэн

Роль морских сил в мировой истории

Предисловие

Целью данной работы является исследование истории Европы и Америки с упором на влияние морской силы на ход истории. Как правило, историки не изучали морские факторы. Они не проявляли к ним особого интереса и не владели специальными знаниями. Как следствие этого, глубокое решающее влияние морской мощи на важнейшие проблемы оставалось незамеченным. Этот вывод даже еще более справедлив в отношении конкретных событий, чем для общей тенденции развития морской мощи. Легко, в общем, утверждать, что мореплавание и господство на море являлись и являются важным фактором мировой истории. Гораздо труднее выявить и показать их реальное воздействие на определенном этапе. Тем не менее, пока этого не сделано, признание значения этого фактора в общем остается неопределенным и несущественным. Такое признание не опирается, как это необходимо, на подбор конкретных примеров, которые дают четкое представление об упомянутом факторе наряду с анализом конкретно-исторических условий.

Любопытную иллюстрацию тенденции преуменьшить влияние морской мощи на исторические события можно извлечь из мнений двух ученых Англии, которая более, чем другие страны, обязана своим могуществом морскому фактору. «Дважды, – пишет Арнольд в своей «Истории Рима», – была засвидетельствована борьба величайших гениев человечества с ресурсами и институтами великой страны, и в обоих случаях эта страна выходила победительницей. Ганнибал семнадцать лет боролся с Римом, Наполеон – шестнадцать лет с Англией. Усилия первого потерпели крах в сражении при Заме, второго – в битве при Ватерлоо». (Наполеон в битве при Ватерлоо имел 72 тыс. против 68 тыс. англичан, а затем, после подхода пруссаков к вечеру – менее 70 тыс. против 130 тыс. у Веллингтона и Блюхера. Масштабы этой битвы не идут ни в какое сравнение с решающей кампанией периода Наполеоновских войн – войной 1812 года, когда Наполеон вторгся в Россию, имея около 450 тыс. в первом эшелоне и 160 тыс. в резерве (против 220 тыс. русских), а покинул пределы России с менее чем 20 тыс. И в дальнейшем именно русские были основной силой войск, сломивших силу Франции, а 18 марта 1814 года взявших Париж. Битва при Ватерлоо лишь подвела итог под попыткой снова захватившего власть Наполеона вернуть былое величие («сто дней») и несравнима по масштабам и значению ни с Бородинской битвой (135 тыс. отборных войск у Наполеона против 132 тыс. русских, в том числе 21 тыс. необстрелянных ополченцев), ни с Битвой народов под Лейпцигом, где армия союзников (до 300 тыс.) разбила наполеоновскую армию (в последний день четырехдневной битвы – до 200 тыс.). – Ред.). Сэр Эдвард Кризи, процитировав этот фрагмент, добавляет: «В этом уподоблении двух войн следовало бы обратить внимание на одну вещь. На сравнение римского полководца, который в конечном счете разгромил великий Карфаген, с английским полководцем, который нанес последнее решающее поражение французскому императору. Сципион и Веллингтон занимали многие годы важнейшие командные посты, но действовали вдали от главных театров войны. Одна и та же страна явилась ареной становления военной карьеры каждого из двух полководцев. Это была Испания, где Сципион, как и Веллингтон, успешно сражался и победил почти всех второстепенных полководцев противника, перед тем как противостоять самому главному победителю и завоевателю. И Сципион, и Веллингтон вновь добились доверия соотечественников в военном искусстве, поколебленного прежде рядом отступлений, и каждый из двух завершил свою долгую и опасную войну сокрушительной и полной победой над предводителем и ветеранами войск противника».

Никто из этих англичан не упоминает более поразительного совпадения, заключавшегося в том, что в обоих случаях победителям сопутствовало преобладание на море. Господство римлян на море заставило Ганнибала совершить длительный и опасный поход через Галлию (и, прежде всего, Альпы. – Ред.), где он потерял более половины своих воинов-ветеранов. Это позволило консулу Публию Корнелию Сципиону, послав большую часть своей армии с берегов Роны в Испанию, перерезать коммуникации Ганнибала, а самому встретить врага на р. Треббии (где вместе с консулом Семиронием Лонгом был в 218 году до н. э. разбит. В дальнейшем в 211 году до н. э. погиб в Испании. Этого Сципиона часто путают с Публием Корнелием Сципионом Старшим (ок. 235–183 до н. э.), вытеснившим карфагенян из Испании и победившим Ганнибала в 202 году до н. э. при Заме. – Ред.). В ходе войны римские легионы доставлялись по воде свежими и невредимыми на всем пространстве между Испанией, где находилась база Ганнибала, и Италией. В то же время исход решающей битвы при Метавре (207 году до н. э.), связывавшийся с расположением и переброской римских армий во внутренних районах страны относительно войск Гасдрубала и Ганнибала (Нерон, действуя своей армией против Ганнибала, оставив против него заслоны, поспешил с 7-тысячным отборным отрядом на помощь Ливию, действовавшему против Гасдрубала, и тот был разбит. – Ред.), в конечном счете был обусловлен тем, что младший брат не мог доставить необходимые подкрепления Ганнибалу морем, но лишь сухопутным путем через Галлию. Вот почему в решающий момент две карфагенские армии оказались разделенными расстоянием, составляющим протяженность почти всей Италии, и одна из них была разгромлена скоординированными усилиями римских полководцев.

С другой стороны, историки морских войн не слишком утруждали себя поисками связей между всеобщей историей и их конкретными темами исследования, в целом ограничивая себя функциями простых хроникеров морских событий. Это меньше касается французов, нежели англичан. Одаренность и сноровка первых побуждали их к более глубокому проникновению в причины конкретных результатов и внутренней связи событий.

Однако, насколько известно автору, пока отсутствует работа, которая посвящена трактовке той проблемы, которая здесь рассматривается. А именно оценке влияния морской силы на ход истории и процветание государств. Поскольку другие исторические исследования войн, политики и социально-экономических условий государств затрагивают морские факторы лишь мимоходом, а в целом трактуют их негативно, настоящая работа имеет целью выдвинуть интересы борьбы за преобладание на море на передний план, не обособляя их, однако, от сопутствующих причин и влияний на общую историю, но показывая, как эти интересы изменяют историю и как они меняются сами.

Рассматриваемый период определяется с одной стороны 1660 годом, когда фактически началась эпоха мореплавания (она началась гораздо раньше, в конце XV – начале XVI века, но, поскольку великие морские плавания и открытия до середины XVII века были сделаны португальцами и испанцами и, позже и меньше, голландцами, французами и англичанами (а также, естественно, русскими – на севере), автор делает такой вот выверт, искажающий историю. – Ред.), поддающаяся четкому определению, и 1783 годом с другой, когда завершилась американская революция. Пока нить всеобщей истории, на которую нанизывается последовательный ряд морских событий, изначально слаба, следовало бы предпринять усилия с целью представить ясный и точный план. Выступая как морской офицер, полностью удовлетворенный своей профессией, автор без колебаний отвлекался от вопросов морской политики, стратегии и тактики. Но поскольку технические термины здесь не используются, есть надежда, что эти вопросы, изложенные просто, будут интересными для непрофессионального читателя.

А.Т. Мэхэн

Декабрь 1889 г.

Введение

История морской силы в значительной степени, хотя и не исключительно, есть повествование о конфликтах между странами, взаимном соперничестве, насилии, часто переходящем в войны. Глубокое влияние морской торговли на богатство и силу стран ясно осознавалось задолго до того, как были обнаружены подлинные законы их возрастания. Для того чтобы собственный народ получил непропорциональную долю таких преимуществ, предпринималось все возможное с целью лишения обладания этими преимуществами других народов – либо относительно мирными законодательными мерами на основе монопольного права, либо, когда они не достигали цели, посредством прямого насилия. Столкновение интересов, озлобление, вызываемое попытками соперников добиться таким образом большей (если не всей) доли преимуществ в торговле, в том числе в отдаленных неосвоенных регионах, вели к войнам. С другой стороны, войны, возникавшие по другим причинам, значительно меняли свой ход и содержание в зависимости от преобладания на море. Поэтому история морской мощи, включая все, что имеет тенденцию способствовать власти людей над морем или посредством моря, является главным образом военной историей. Именно в этом аспекте она и будет рассматриваться (в основном, хотя и не исключительно) на последующих страницах.

Исследование военной истории прошлого (такое, как это) представляется существенным для корректировки полководческих идей и искусного ведения войны в будущем. Среди военных кампаний, «достойных изучения честолюбивым солдатом», Наполеон называет войны Александра Македонского, Ганнибала и Цезаря, которые не знали пороха. Профессиональные историки, по сути, согласны в том, что, хотя многие условия войны меняются от эпохи к эпохе в зависимости от совершенствования оружия, имеются определенные доктрины исторической школы, которые, оставаясь неизменными и, следовательно, пригодными для универсального применения, могут быть утверждены на уровне всеобщих принципов. По этой же причине изучение морской истории прошлого может быть сочтено поучительным благодаря иллюстрации законов морской войны, которые действуют, несмотря на огромные перемены, вызванные совершенствованием вооружения ВМС научными достижениями прошедшего полустолетия и использованием пара в качестве движущей силы.

Вдвойне необходимо, таким образом, критическое исследование истории и опыта морских войн в эпоху парусного флота, потому что в то время, как эта эпоха дает поучительные уроки для современного применения и оценок, паровой флот до сих пор не создал истории, которая могла бы дать при ее изучении решающие ориентиры. (Напомним, что книга написана в 1889 году, и испано-американская и Русско-японская войны – впереди. – Ред.) Об эпохе парусного флота мы располагаем большими знаниями, подтвержденными опытом, об эпохе парового флота неизвестно практически ничего. Поэтому учения о морских войнах будущего почти целиком носят предположительный характер. И хотя предпринималась попытка подвести под эти учения более солидный фундамент посредством уподобления парового флота галерному флоту, двигающемуся при помощи весел и имеющему продолжительную и хорошо изученную историю, было бы лучше не увлекаться такой аналогией, пока она не прошла всестороннюю проверку практикой. Это уподобление действительно отнюдь не поверхностно. Общее свойство парового судна и галеры состоит в способности двигаться в любом направлении, независимо от ветра. Такое свойство резко отличает эти классы судов от парусного судна. Последнее может следовать ограниченному числу курсов, когда дует ветер, и остается неподвижным при его отсутствии. Но при всей разумности наблюдения сходных явлений разумно также искать явления, отличающиеся друг от друга. Потому что, когда воображение влечет к обнаружению сходных черт (что является одним из наиболее приятных увлечений), возникает склонность относиться с раздражением к любой нестыковке во вновь обнаруженных параллелях, и поэтому можно просмотреть такую нестыковку или отказаться ее признать. Так, галера и паровое судно имеют общую, хотя и развитую в неравной пропорции, упомянутую важную особенность, но они различаются как минимум в двух отношениях. И, обращаясь к истории галеры для извлечения уроков боевыми кораблями, использующими паровые двигатели, следует постоянно иметь в виду эти различия, равно как и сходство, иначе будут сделаны ложные выводы. Движущая сила галеры при ее эксплуатации неизбежно и быстро ослабевает, поскольку люди (гребцы. – Ред.) не могут выдерживать столь напряженные усилия продолжительное время. Вследствие этого боевые тактические действия могут продолжаться лишь ограниченное время[1]. И опять же в период существования галер наступательное оружие не только использовалось для ближнего боя, но почти целиком предназначалось для рукопашной схватки. Эти два условия диктовали необходимость стремительного нападения друг на друга, однако не без попыток искусного маневрирования с целью отойти назад или обойти противника, за которыми следовала рукопашная схватка. Из такого стремительного броска и такой свалки респектабельные, даже выдающиеся военно-морские эксперты нашего времени единодушно выводят строгие правила боевых действий флота с современным вооружением. Выходит нечто вроде свалки на Доннибрукской ярмарке (Доннибрукская ярмарка близ Дублина, проводимая с 1204 года, – синоним беспорядка и распущенности. – Ред.), при которой, как свидетельствует военная история, трудно отличить друга от врага. Какую бы ценность ни представляло такое мнение, оно не может претендовать на историческую основательность только потому, что галера и корабль с паровым двигателем, независимо от их различий, могут двигаться в любое время прямо на противника и иметь носовой таран. До сих пор это мнение остается всего лишь предположением, относительно которого не стоит спешить с окончательными выводами, пока реальный боевой опыт не прольет на него больше света. До этого имеет право на существование противоположный взгляд. Он состоит в том, что схватка между численно равными флотами, в которой военное искусство сведено к минимуму, не самое лучшее, что может быть сделано при наличии сложного и мощного оружия нынешнего века. Чем более уверен в себе адмирал, тем эффективнее боевая тактика его флота. Чем лучше его капитаны, тем реже возникает для него необходимость ввязываться в подобную схватку при равенстве сил. В таком беспорядочном бою все вышеупомянутые преимущества теряют значение, главную роль играет случай, а флот не отличается от скопления кораблей, никогда не взаимодействовавших прежде[2].

История учит, что иногда свалки уместны, а иногда – нет.

Далее, у галеры есть явное сходство с кораблем, имеющим паровой двигатель, но она отличается от него другими важными свойствами, которые не сразу бросаются в глаза и поэтому реже принимаются во внимание. В корабле с парусным вооружением, наоборот, бросается в глаза его отличие от современного судна. Черты сходства, хотя имеющиеся в наличии и легко обнаруживаемые, не очевидны и поэтому менее заметны. Это впечатление подкрепляется ощущением абсолютной немощи парусного корабля в сравнении с кораблем на паровом двигателе, из-за зависимости первого от ветра. При этом забывают, что тактические уроки сохраняют силу, когда парусник ведет бой с ему подобным кораблем в равных условиях. Галера не теряла боеспособности из-за штиля и потому снискала в наше время больше уважения, чем парусный корабль. Тем не менее последний заменил галеру и сохранял превосходство над ней вплоть до эпохи применения пара. Корабли под парусами и с паровым двигателем объединяет способность наносить урон противнику на расстоянии, а также возможность маневрировать неограниченное время без потерь в живой силе, выделять большую часть экипажа для боевых действий, а не для гребли веслами. Эти свойства, по крайней мере, настолько же важны и тактически значимы, как и способность галеры двигаться во время штиля или против ветра.

В процессе обнаружения сходства возникает склонность не только упустить различия, но также преувеличить сходство, то есть возникает склонность к фантазированию. Может, следовало бы указать на то, что так же, как парусный корабль располагал дальнобойной артиллерией сравнительно большой пробивной силы и, кроме того, каронадами (гладкоствольные орудия большого калибра с коротким стволом. – Ред.), имевшими меньшую дальность стрельбы, но больший разрушительный эффект ядер, современный корабль с паровым двигателем оснащен батареями дальнобойных орудий и минами (торпедами. – Ред.). Последний сохраняет эффективность лишь на ограниченной дистанции и уж затем добивается разрушительного эффекта, между тем его орудия, как и в старину, предназначены для пробивного действия. Тем не менее это чисто тактические соображения, которые могут влиять на замыслы адмиралов и капитанов. И аналогия здесь реальна, не высосана из пальца. Реально также то, что как парусный корабль, так и корабль с паровым двигателем предполагают прямое столкновение с противником: первый – посредством абордажа и захвата корабля противника, второй – посредством тарана и затопления вражеского корабля. В обоих случаях это наиболее трудная из их задач, потому что для ее выполнения корабль следует подвести к одной точке поля боя, в то время как орудийный огонь может вестись из многих точек обширной зоны.

Позиции двух парусных судов, или флотов, относительно направления ветра вызывают много важных вопросов тактического характера и, возможно, интересовали моряков той эпохи больше всего. На первый взгляд может показаться, что, поскольку эта тема в отношении паровых судов не обсуждается, искать здесь аналогии в настоящее время невозможно, а уроки истории в этом смысле ценности не представляют. Более внимательное рассмотрение особенностей подветренной и наветренной позиций судна[3], направленное на вскрытие сути дела и исключение второстепенных подробностей, показывает, что такой взгляд ошибочен. Отличительная особенность позиции судна относительно ветра состоит в том, что она либо позволяет навязать бой, либо отказаться от него по собственному усмотрению, что, в свою очередь, дает обычно преимущество нападающей стороне в выборе способов атаки. Этому преимуществу сопутствуют определенные недостатки, такие как нарушение боевого порядка, подверженность навесному и продольному огню, а также частичная или полная утрата огневой мощи атакующим кораблем – все это происходит во время сближения с противником. Корабль или флот не могут атаковать с подветренной стороны. Если они не предусматривают возможности отхода, их действия ограничиваются обороной и принятием боя на условиях противника. Такое неудобство компенсируется относительной легкостью поддержания строгого боевого порядка и возможностью ведения непрерывного артиллерийского огня, на который противник некоторое время не способен ответить. Исторически эти выгоды и невыгоды имеют свои соответствия и аналоги в наступательных и оборонительных операциях всех веков. Наступающая сторона идет на определенный риск и неудобство с целью настичь и уничтожить противника. Обороняющаяся сторона, пока она находится в таком положении, избегает риска наступательных действий, придерживается осторожной контролируемой линии поведения и стремится воспользоваться рискованными действиями, к которым вынуждена прибегать нападающая сторона. Такие радикальные различия между наветренной и подветренной позициями корабля настолько четко осознавались, несмотря на завесу более мелких деталей, что англичане сделали выбор наветренной стороны основным элементом тактики боя, поскольку их последовательная политика состояла в атаке и уничтожении противника. Между тем французы предпочитали подветренную позицию, поскольку в этой позиции они обычно сохраняли способность наносить ущерб противнику при его приближении и, таким образом, избегать решающего столкновения и сохранять свои корабли. Французы, за редкими исключениями, подчиняли действия флота другим военным соображениям, неохотно тратили на него деньги и стремились, следовательно, беречь свои корабли, ставя их в оборонительную позицию и ограничивая их действия отражением атак неприятеля. Этой линии поведения превосходно соответствовала искусно используемая подветренная позиция до тех пор, пока противник демонстрировал больше отваги, чем военного искусства. Однако, когда Родней обнаружил намерение воспользоваться выгодой наветренной позиции не только для атаки, но также для ведения массированного огня по боевому строю кораблей противника, его более осторожный оппонент, де Гишен, изменил тактику. В первом из трех сражений француз принял подветренную позицию, но, выяснив намерения Роднея, он стал маневрировать с целью использования выгоды наветренной позиции, не для того, чтобы атаковать, а для того, чтобы не принимать боя не на своих собственных условиях. Способность атаковать или уклониться от боя зависит не от ветра, а от скорости хода. Когда речь идет о целой эскадре, ее скорость зависит не только от скорости каждого отдельного корабля, но также от тактического единообразия действий. Следовательно, корабли, обладающие наибольшей скоростью хода, будут иметь преимущества наветренной позиции.

Именно поэтому не является праздным занятием, вопреки мнениям многих, извлечение полезных уроков из истории как парусного, так и галерного флота. И тот и другой имеют черты сходства с современными кораблями. Есть между ними также и существенная разница, из-за которой невозможно ссылаться на их опыт или образ действий как на прецеденты тактики, сохраняющие вневременное значение. Ведь прецедент отличается от принципа и гораздо менее ценен. Прецедент может изначально быть ошибочным или утратить практическое значение (в новых условиях). Принцип же коренится в самой природе вещей, и, как ни меняется его применение по мере изменения условий, он остается нормой, с которой должны сообразовываться практические действия для достижения успеха. Война ведется исходя из таких принципов. Их наличие выявляется путем изучения прошлого, которое раскрывает их на примерах успехов и неудач, происходивших из века в век. Условия и вооружение меняются, но для того, чтобы преодолевать первые и хорошо владеть вторым, следует с уважением относиться к урокам истории в области боевой тактики или крупных сражений, которые объединяются под названием «стратегия».

Именно в таких крупных сражениях, которые объемлют весь театр войны (а в ходе морского противоборства могут распространяться на значительные пространства планеты), уроки истории становятся более очевидными и приобретают постоянную ценность, поскольку условия здесь более устойчивы. Театр войны, его сложность, противостоящие силы могут быть большими или меньшими, необходимые маневры – более или менее трудными, однако это просто разница в масштабе или степени, но не в качестве. По мере того как эпоха дикости уступает место цивилизации, как множатся средства коммуникации, как строятся дороги, перекрываются мостами реки, увеличиваются продовольственные ресурсы, проведение военных операций облегчается, убыстряется, интенсифицируется. Однако принципы, с которыми они сообразовываются, остаются неизменными. Когда пеший марш заменили транспортировкой войск в повозках, когда повозки были заменены, в свою очередь, железнодорожными вагонами, расширилась территория боевых действий или, если хотите, сократилось время их ведения, но правила, диктовавшие необходимость сосредоточения войск в определенном пункте, маршрут их движения, атаку определенного участка фронта противника, защиту коммуникаций, не изменились. То же и на море. Произошел переход от галеры, робко тащившейся от одного порта к другому, к парусному кораблю, отважно предпринимавшему морские экспедиции в самые отдаленные районы Мирового океана, а от него к паровому кораблю нашего времени. Этот переход увеличил масштаб и быстроту морских операций без обязательного изменения правил их осуществления. Речь Гермократа 23 века назад (от начала XXI века – более 24 веков. – Ред.) перед ее произнесением уже содержала четкий стратегический план, применимый в принципе и сегодня. Перед тем как враждебные армии или флоты приводятся в соприкосновение (слово, которое, возможно, лучше других указывает на разграничительную линию между тактикой и стратегией), возникает ряд проблем, требующих решения, которые объемлют весь план операций на данном театре войны. Среди них – должное использование флота в войне, подлинная цель его действий, пункт или пункты сосредоточения кораблей, создание хранилищ угля и складов снабжения, пути сообщения между этими складами и основной базой. Это также значение подрыва торговых перевозок морем в качестве главной или вспомогательной операции войны, система мероприятий, при которой подрыв торговых перевозок может быть успешным, либо путем рассредоточения боевых кораблей, либо посредством содержания какого-нибудь военного оплота, контролирующего проход коммерческих судов. Все это стратегические вопросы, и о них история может немало рассказать. Недавно в военно-морских кругах Англии состоялась полезная дискуссия о сравнительном вкладе двух великих британских адмиралов, лорда Хоу и лорда Сент-Винсента, в боевое использование британского флота во время войны с Францией. Проблема чисто стратегическая и вызывает отнюдь не только исторический интерес. Она имеет в настоящее время огромное значение, и принципы ее решения те же, что были в прошлом. Действия Сент-Винсента уберегли Англию от вторжения, а его последователи, Нельсон и Коллингвуд, добились триумфа при Трафальгаре.

Далее, уроки истории имеют немалое значение именно для сферы военно-морской стратегии. В свете относительного постоянства условий эти уроки полезны для нее не только как иллюстрация принципов, но также как демонстрация прецедентов. Это менее очевидно в тактике, когда эскадры вступают в сражение на этапе, к которому подвели их стратегические соображения. Неуемный прогресс человечества ведет к постоянному усовершенствованию вооружений. Этому сопутствует постоянное изменение в методах вооруженной борьбы – в управлении и боевом построении войск или кораблей. Поэтому в среде тех, кто связан с флотом, появляется тенденция считать, что изучение прошлого опыта не приносит пользы, что оно является напрасной тратой времени. Такой взгляд, хотя и вполне естественный, полностью упускает из виду те широкие стратегические соображения, которые побуждали страны отправлять в море флоты, которые определяли сферу их влияния и, таким образом, видоизменяли и видоизменяют мировую историю, а значит, такой взгляд страдает односторонностью и узостью даже в тактике. В прошлых сражениях стороны побеждали или терпели поражения в соответствии с тем, насколько искусно они применяли правила войны. Моряк, внимательно изучающий причины побед и поражений, не только обнаруживает и усваивает эти правила, но также приобретает возрастающую сноровку в применении их для оперативного использования кораблей и вооружений. Он заметит также, что перемены в тактике не только неизбежно следовали за переменами в вооружениях, но что промежутки между такими переменами были чрезмерно продолжительными. Это, несомненно, проистекает из того факта, что оружие обязано своим совершенствованием творческой энергии одного или двух человек, в то время как перемены в тактике происходят в условиях преодоления инерции консервативного класса, а это большая беда. От нее можно избавиться лишь путем трезвого признания каждой перемены, внимательного изучения боеспособности и ее пределов в новых кораблях и вооружениях, а также последовательным усвоением методов использования присущих им свойств. Это и образует новую тактику флота. История свидетельствует о тщетности надежд на то, что военные в целом возьмут на себя этот труд, но одно то, что военачальник, который сделает это, будет сражаться, располагая большими преимуществами, не вызывает сомнений.

Поэтому можно согласиться теперь с французским тактиком Морогом, который столетие с четвертью назад писал: «Военно-морская тактика строится на условиях, основание которых, а именно вооружение, может изменяться. За этим, в свою очередь, неизбежно следуют изменения в конструкции кораблей, в управлении ими и в конечном счете в боевом построении и управлении флотами». Его дальнейшее утверждение «Нет науки, основанной на абсолютно незыблемых правилах» более открыто для критики. Более правильным было бы сказать, что применение этих правил изменяется с изменением вооружений. Применение этих правил, несомненно, меняется, время от времени, и в стратегии, но здесь изменений гораздо меньше. Поэтому распознание лежащего в ее основе принципа облегчается. Вышеупомянутое утверждение достаточно важно для того, чтобы обратиться к примерам из истории.

Абукирское сражение 1798 года не только завершилось полной победой англичан над французским флотом, но также способствовало решающим образом нарушению коммуникаций между Францией и армией Наполеона в Египте. В этом сражении британский адмирал Нельсон продемонстрировал наиболее яркий пример великой тактики, если ее действительно можно определить как «искусство эффективного комбинирования перед сражениями и в их ходе». Тактическая комбинация особенно зависит от условия, о котором уже шла речь и которое состоит в неспособности кораблей флота, стоящего на якоре в подветренной позиции, прийти на помощь кораблям, находящимся в наветренной позиции, до их уничтожения. Но принципы, которые лежат в основе комбинации, то есть выбор того сектора боевого порядка противника, которому труднее всего оказать помощь, и атака его превосходящими силами, еще не упоминались. (Многое из того, что сделал Нельсон при Абукире, применялось русским флотоводцем Ф. Ушаковым в 1787–1791 годах, в частности у мыса Калиакрия 31 июля (11 августа) 1791 года Ушаков отрезал турецкую эскадру от берега – именно это и сделал Нельсон в 1798 году при Абукире, выдавая за новацию. – Ред.) Операция адмирала Джарвиса у мыса Сан-Висенти, когда он с 15 кораблями одержал победу над эскадрой численностью более 27 кораблей, осуществлялась в соответствии с теми же принципами, хотя в данном случае эскадра противника не стояла на якоре, но находилась в движении. Однако мозг людей так устроен, что на них, видимо, оказывает большее впечатление скоротечность действий, чем неувядающий принцип, лежащий в их основе. В стратегическом влиянии победы Нельсона на ход войны, наоборот, действовавший принцип не только легко различим, но со всей очевидностью применим и в наше время. Успех кампании французов в Египте зависел от использования путей сообщения с Францией. Победа при Абукире привела к уничтожению их эскадры, при помощи которой только и возможно было гарантировать свободу этого сообщения, и тем самым определила конечную неудачу кампании. Предельно ясно не только то, что эта операция была проведена в соответствии с принципом нанесения удара по линиям коммуникаций, но также то, что тот же принцип действителен и сейчас – то есть он применим в одинаковой степени как в эпоху галер, так и в эпохи парусного и парового флота.

Тем не менее смутное чувство пренебрежения к опыту прошлого, который, как полагают, вышел из употребления, соединяется с естественной ленью – чтобы не дать людям осмыслить даже те постоянные уроки стратегии, которые лежат на поверхности истории флота. Например, многие ли смотрят на Трафальгарскую битву, венчающую славу Нельсона и его гений, иначе, чем на некий изолированный, исключительный случай? Многие ли задают себе вопрос стратегического свойства: как корабли оказались именно в этом месте? Многие ли понимают, что это был последний акт большой стратегической драмы, длившейся год или больше, в которой Наполеон и Нельсон, два величайших полководца, когда-либо жившие на земле (даже Наполеона, видимо, можно считать не «величайшим», а «одним из величайших» – в одном ряду с Александром Македонским, Ганнибалом, Чингисханом и другими. Нельсон же, как и Веллингтон, только «крупный» или «большой» – таких на памяти десятки. – Ред.), противостояли друг другу? При Трафальгаре потерпел поражение не Вильнев, но Наполеон. Победил не Нельсон, но Англия, которая была спасена (почему спасена? Вильнев шел из Кадиса в Средиземное море, в противоположную от Англии сторону и был перехвачен Нельсоном. – Ред.). Почему? Потому что комбинации Наполеона провалились, а интуиция и активность Нельсона позволили английскому флоту отслеживать действия противника и в решающий момент атаковать его корабли, стоящие на якоре[4]. Тактика при Трафальгаре, открытая критике в деталях, была в основных чертах сообразной с принципами ведения войны. И смелость этой тактики была оправдана как настоятельностью битвы, так и ее результатами. Но важные уроки эффективной подготовки, активного и энергичного ведения битвы, а также мышления и интуиции британского флотоводца в предшествовавшие месяцы являются уроками стратегии и, как таковые, остаются полезными.

В данных двух примерах события пришли к естественному и убедительному итогу. Можно привести третий пример, итог в котором, оказавшись не столь убедительным, дает основания обсудить, что могло быть сделано. В Войне за независимость против Англии Северо-Американские Соединенные Штаты выступали в 1779 году в союзе с Францией и Испанией. Флоты союзников трижды входили в Ла-Манш, однажды в количестве 66 линейных парусных кораблей, заставив английский флот спасаться в своих портах, поскольку он сильно уступал союзникам в численности. Теперь Испания ставила себе большую задачу – вернуть Гибралтар и Ямайку. Для возвращения почти неприступного Гибралтара союзники предприняли огромные усилия как на суше, так и на море. Они оказались безрезультатными. Возникает вопрос – и он относится к сфере стратегии, – что было бы более эффективным для взятия Гибралтара? Контроль союзниками Ла-Манша, их атаки английского флота в его собственных портах, сохранение угрозы подрыва морской торговли Англии, а также вторжение на Британские острова, с одной стороны, или более энергичные усилия, направленные против отдаленной и сильно укрепленной крепости империи, – с другой? Англичане, долгое время жившие в безопасности, были особенно чувствительны к опасениям вторжения, и основательные попытки поколебать их веру в непобедимость британского флота привели бы к падению воли к сопротивлению на островах. Каков бы ни был ответ, вопрос, в его стратегической постановке, является справедливым. В другой форме его выразил французский офицер того периода, предложивший сконцентрировать усилия на захвате Ямайки, которую можно было бы обменять на Гибралтар. Маловероятно, однако, чтобы Англия поступилась бы ключевым оплотом на Средиземноморье в обмен на обладание подобной зарубежной территорией, хотя и могла пойти на это ради спасения родных очагов и столицы. Наполеон однажды сказал, что завоюет Пондишери (в Юго– Восточной Индии, ныне союзная территория Пондишери. – Ред.) на берегах Вислы. Если бы он был способен контролировать Ла-Манш, как это делал некоторое время в 1779 году флот союзников, можно ли усомниться, что он завоевал бы Гибралтар на берегах Англии?

Чтобы сильнее подчеркнуть ту истину, что история, давая нам материал для изучения стратегии, одновременно иллюстрирует правила ведения войны через факты, приведем еще два примера, которые относятся к более отдаленной эпохе, чем та, которая рассматривается в этой работе. Как случилось, что в двух великих сражениях в Средиземноморье между державами Востока и Запада, в ходе одного из которых решалась судьба всего мира, противоборствовавшие флоты сталкивались в таких близко расположенных друг от друга точках, как мыс Акций (Актий) и Лепанто? Было ли это просто совпадением или стечением обстоятельств, которое повторилось и может повториться вновь?[5]Если последнее возможно, то стоит докопаться до причины этого. Потому что, если бы снова появилась великая морская восточная держава, подобная державе Антония или Османской империи, возникли бы те же стратегические вопросы. В настоящее время действительно кажется, что центр морской мощи, представленный главным образом Англией и Францией, находится преобладающей частью на Западе, но если каким-то образом к господству в Черноморском бассейне, которым сейчас обладает Россия, прибавится ее контроль над входом в Средиземное море, существующие стратегические условия, влияющие на морскую силу, обязательно изменятся. Теперь, если бы Запад настроился на конфронтацию с Востоком, Англия и Франция сразу же беспрепятственно дошли бы до Леванта, как они сделали это в 1854 году и как Англия в одиночку сделала в 1878 году. В случае же вышеупомянутого изменения условий Восток, как дважды это случалось прежде, перехватил бы Запад на полпути.

В весьма заметный и важный период мировой истории морская сила оказывала стратегическое влияние и имела вес, которые оценены не в должной мере. Сейчас уже невозможно располагать всем объемом знаний, которые необходимы для подробного отслеживания ее влияния на исход Второй Пунической войны (218–201 до н. э.). Но и косвенных свидетельств достаточно для обоснованного вывода о морской силе как решающем факторе. Точная оценка этого вопроса не может быть сформулирована на основе лишь тех характерных фактов этой войны, которые мы знаем, поскольку они, как правило, не отражают морские операции. Требуется также знакомство с подробностями общей истории флота, чтобы сделать из малейших косвенных свидетельств правильные выводы, опирающиеся на знание того, что было возможным в хорошо известные исторические периоды. Господство на море, каким бы оно ни было прочным, отнюдь не подразумевает, что одиночные корабли противника или небольшие эскадры не могли тайком выбираться из своих портов, пересекать более или менее освоенные пространства океана, совершать внезапные опасные нападения на незащищенные участки протяженной береговой линии, прорываться в блокированные гавани. Наоборот, история показывает, что такие вылазки всегда возможны, в определенной мере, для слабой из сторон, независимо от степени неравенства сил. Поэтому вовсе неудивительно, что в условиях полного господства на море (или в его преобладающей части) римского флота карфагенский флотоводец Бомикар на четвертый год войны, после сокрушительного поражения римлян в битве при Каннах, доставил на юг Италии 4 тысячи воинов и некоторое количество боевых слонов. Неудивительно и то, что на седьмой год войны он, избегнув столкновения с римским флотом у Сиракуз, вновь появился в Таренте, которым тогда владел Ганнибал. Неудивительно, что Ганнибал отправлял в Карфаген посыльные судна, и даже то, что он в конце концов благополучно добрался до Африки со своей поредевшей армией. Ни один из этих фактов не свидетельствует о том, что власти Карфагена могли по своему желанию оказывать Ганнибалу морем постоянную поддержку, которую он, собственно, и не получал. Но эти факты вполне могут создать впечатление, что такая помощь могла оказываться. Следовательно, утверждение, что преобладание римлян на море оказывало решающее влияние на ход войны, нуждается в проверке установленными фактами.

Моммзен пишет, что в начале войны Рим господствовал на море. По какой-то причине или ряду причин это государство, в основном не морское, добилось превосходства над своим морским соперником во время Первой Пунической войны, превосходство, которое имело продолжение. В ходе Второй Пунической войны не было ни одного крупного морского сражения – обстоятельство, которое само по себе и еще более в связи с другими хорошо известными фактами указывает на превосходство, подобное тому, которое в другие исторические эпохи характеризовалось теми же чертами.

Поскольку Ганнибал не оставил мемуаров, мотивы, заставившие его совершить опасный и почти катастрофический поход по Галлии, а затем через Альпы, неизвестны. Однако его флот у побережья Испании, определенно, не был достаточно сильным, чтобы состязаться с римским флотом. Если бы это было не так, полководец мог бы последовать путем, которым двинулся на самом деле, по каким-то причинам, известным ему самому. Но если бы он переправился морем, то не потерял бы 33 тысячи из почти 60 тысяч воинов-ветеранов, с которыми начал поход.

В то время как Ганнибал совершал свой опасный поход, римляне отправили в Испанию часть своего флота с армией на борту. Морская экспедиция обошлась без серьезных потерь, и римская армия успешно высадилась к северу от Эбро, на линии коммуникаций Ганнибала. В то же время другая эскадра с войсками на борту была направлена на Сицилию. Вместе две эскадры насчитывали 220 кораблей. В районах боевых действий каждая из эскадр перехватила и разгромила (без особых затруднений) по эскадре карфагенян, о чем можно судить по мимолетному упоминанию об этих сражениях и что указывает на действительное превосходство римского флота.

Через два года война приобрела следующий характер: Ганнибал, вторгнувшийся в Италию с севера, после ряда успехов прошел на юг, минуя Рим, и закрепился на юге Италии, снабжая свою армию за счет этой страны. Это обстоятельство отчуждало от него население и делало его положение особенно ненадежным при соприкосновении с мощной политической и военной системой контроля страны, которую создал Рим. Поэтому карфагенский полководец столкнулся с острой необходимостью установления связей между своей армией и какой-нибудь надежной базой, откуда поступали бы снабжение и подкрепления, что в понятиях современной войны и называется «коммуникациями». Существовало три надежных региона, которые, каждый по отдельности или все вместе, могли бы послужить такой базой. Это – сам Карфаген, союзная Македония и Испания. С первыми двумя связь могла осуществляться только морем. Из Испании, где Ганнибал пользовался самой надежной поддержкой, до него можно было добраться как по суше, так и по морю, пока противник не перерезал линии коммуникаций. Но морской путь был более коротким и легким.

В первые годы войны Рим, благодаря своей морской силе, осуществлял полный контроль над морским пространством между Италией, Сицилией и Испанией, то есть прежде всего над Тирренским и Лигурийским морями. Морское побережье от Эбро до Тибра большей частью не вызывало у него опасений. После битвы при Каннах (216 до н. э.) из союза с Римом вышли Сиракузы (213 до н. э.), мятеж распространился на остальную Сицилию (и многие города континентальной Италии. – Ред.), Македония также вступила в альянс с Ганнибалом. Эти события вызвали необходимость расширить зону операций римского флота и напрячь его силы. Какие изменения претерпела диспозиция флота и как это отразилось в дальнейшем на противоборстве Рима с Ганнибалом?

Имеются ясные указания на то, что Рим никогда не терял контроля над Тирренским морем, поскольку его эскадры беспрепятственно ходили из Италии в Испанию и обратно. Он также контролировал испанское побережье, с тех пор как Публий Корнелий Сципион (будущий победитель Ганнибала, называемый также Африканским и Старшим. – Ред.) счел полезным развернуть здесь силы флота. В Адриатике была создана военно-морская база в Брундизии (совр. Бриндизи) с приданной ей эскадрой для сдерживания Македонии. Эта база выполняла свои функции настолько эффективно, что ни один македонский воин не смог ступить на итальянскую территорию. «Нехватка боевых кораблей, – пишет Моммзен, – парализовала все поползновения Филиппа». В данном случае влияние морской силы даже не подвергается сомнению.

На Сицилии борьба сосредоточилась вокруг Сиракуз. Там действовали флоты Карфагена и Рима, но превосходство явно находилось на стороне последнего. Хотя карфагенянам временами удавалось доставлять в город различные поставки, они стремились избегать боевых столкновений с римским флотом. Владея Лилибеем (современный город Марсала), Панормом (Палермо) и Мессаной (Мессиной), флот Рима создал достаточное количество военно-морских баз на северном и западном побережье острова. Карфагенянам оставался открытым доступ к городу с юга, и они пользовались этим для поддержки антиримского восстания.

Из сопоставления всех этих фактов складывается резонный вывод, подкрепляемый всем ходом истории, что римский флот контролировал море к северу от линии, проведенной от Тарракона (совр. Таррагона) в Испании до Лилибея на западной оконечности Сицилии, далее вокруг северного побережья острова через Мессинский пролив к Сиракузам и оттуда в Брундизию (Бриндизи) на побережье Адриатики. Этот контроль длился без перерыва всю войну. Он не исключал морских вылазок противника, крупных и малых, о которых уже шла речь, но препятствовал постоянному и безопасному пользованию коммуникациями, в которых Ганнибал испытывал жизненно важную потребность.

С другой стороны, представляется столь же очевидным, что в первые десять лет войны римский флот не был достаточно сильным для проведения постоянных операций на морском пространстве между Сицилией и Карфагеном, а также к югу от вышеуказанной линии. Вначале Ганнибал использовал корабли, предназначенные для обеспечения коммуникаций между Испанией и Африкой, которые римляне в то время еще не пытались нарушить.

Следовательно, морская сила Рима полностью выключила из войны Македонию. Она не могла воспрепятствовать довольно эффективным и крайне опасным рейдам Карфагена на Сицилию, но вполне справлялась с блокированием транспортировки карфагенских войск в собственно Италию, когда она была бы особенно опасной. А как обстояло дело с Испанией?

Испанию отец Ганнибала Гамилькар Барка и сам Ганнибал готовили в качестве плацдарма для вторжения в Италию. С 235 года до н. э. вплоть до начала Второй Пунической войны они завоевали эту страну, распространяли и укрепляли свою власть над ней, как политическую, так и военную, с редкой предусмотрительностью. Они взрастили и закалили в местных войнах большую армию ветеранов. Перед своим выступлением в поход Ганнибал передал власть своему младшему брату Гасдрубалу сохранившему ему свою верность до конца (Гасдрубал погиб, идя на помощь брату, в 207 году до н. э. – Ред.), верность, рассчитывать на которую в погрязшей в склоках африканской столице у Ганнибала не было оснований.

Ко времени выступления Ганнибала в поход власть Карфагена в Испании утвердилась от Гадеса (Кадиса) до реки Ибер (Эбро). Район между этой рекой и Пиренеями был заселен племенами, дружественными римлянам, но неспособными в отсутствие покровителя оказать эффективное сопротивление Ганнибалу. Он покорил их, оставив 11 тысяч солдат контролировать этот район, пока здесь не высадились римляне и таким образом не отрезали Ганнибала от своей базы.

Гней Сципион прибыл сюда, однако, в том же 218 году до н. э. с армией численностью в 20 тысяч человек, нанес поражение карфагенянам и занял как побережье, так и внутреннюю территорию к северу от Эбро. Таким образом, римляне овладели землями, которые перекрыли путь подкреплениям от Гасдрубала к Ганнибалу и с которых они могли атаковать карфагенян в Испании. Безопасность же собственных коммуникаций римлян с Италией по воде была обеспечена их превосходством на море. Они создали военно-морскую базу в Таррагоне, противостоявшую базе Гасдрубала в Новом Карфагене (Картахене), а затем вторглись в карфагенские владения. Война в Испании под командованием Гнея и Публия Корнелия (того, кто потерпел поражение от Ганнибала в 218 году до н. э. на р. Треббия, не путать с Публием Корнелием Сципионом (Африканским Старшим. – Ред.) Сципионов с переменчивой фортуной в течение семи лет, очевидно, тема побочная. По ее окончании Гасдрубал нанес римлянам в 211 году до н. э. сокрушительное поражение, оба брата погибли, а карфагеняне почти преуспели в прорыве через Пиренеи с подкреплениями для Ганнибала. Их попытка в тот момент, однако, не имела успеха. И прежде чем ее возобновили, падение Капуи высвободило 12 тысяч римских солдат-ветеранов, посланных в Испанию под командованием Клавдия Нерона, полководца исключительных способностей. Ему обязан своими успехами в дальнейшем ходе Второй Пунической войны любой римский военачальник. Это своевременное подкрепление, восстановившее ослабленный контроль римлян над дорогами, по которым продвигались войска Гасдрубала, прибыло морем – путем хотя и наиболее коротким и легким, но закрытым для карфагенян римским флотом.

Через два года, в 209 году до н. э., Публий Корнелий Сципион, позднее прославившийся как Африканский, принял командование римскими войсками в Испании и взял Новый Карфаген комбинированной атакой с суши и моря. Затем он предпринял необычный шаг по уничтожению своего флота и передаче матросов армии. Сципион не удовлетворился действиями своей армии в качестве сдерживающей[6] силы, перекрывающей проходы в Пиренеях войскам Гасдрубала. Он совершил бросок в Южную Испанию и вступил с противником в ожесточенный, но не решающий бой на берегах Гвадалквивира. После этого боя Гасдрубал оторвался от Сципиона, поспешил на север, перебрался через Пиренеи в их крайней северо-западной части и двинулся в Италию, где положение Ганнибала ухудшалось с каждым днем, поскольку его естественные боевые потери не восполнялись.

Когда Гасдрубал, не понесший во время перехода больших потерь, вторгся в Италию с севера, война длилась уже десять лет. Если бы его войска беспрепятственно соединились с армией, которой командовал непревзойденный Ганнибал, то мог бы произойти решающий перелом в войне, поскольку сам Рим находился на грани истощения. Железные путы, которыми он связал свои колонии и союзные государства, были напряжены до предела. Некоторые из них уже разорвались. Но и оба брата также попали в крайне опасное положение. Один находился у реки Метавр, другой – в Апулии, на расстоянии 200 миль. Каждому из братьев противостояли превосходящие по численности силы, и обе эти римские армии располагались между разделенными карфагенскими войсками. Такая обманчивая обстановка, так же как длительная задержка с прибытием войск Гасдрубала, возникла в результате господства римлян на море; римляне также в течение всей войны препятствовали взаимодействию братьев-карфагенян, которые не могли использовать коммуникации через Галлию. В то самое время, когда Гасдрубал двигался протяженным и опасным кружным путем по суше, Сципион отправил 11 тысяч воинов из Испании морем в качестве подкреплений противостоявшей карфагенскому полководцу римской армии. В результате гонцы от Гасдрубала к Ганнибалу, которые были вынуждены преодолевать столь широкую полосу враждебной территории, попали в руки Клавдия Нерона, командовавшего южной армией римлян. Он, таким образом, узнал маршрут, которым собирался идти Гасдрубал. Нерон правильно оценил ситуацию и, обманув бдительность Ганнибала и оставив против него заслон, совершил форсированный марш с 7 тысячами своих лучших воинов для соединения с северной армией. После этого два консула обрушились на Гасдрубала превосходящими силами (40 тысяч) и разгромили его армию (около 30 тыс.). Сам карфагенский военачальник погиб в бою. Первой вестью о произошедшей трагедии для Ганнибала стала отсеченная голова брата, подброшенная в его лагерь. По преданию, он воскликнул, что Рим теперь будет господином мира. Битву при Метавре многие считают важнейшим сражением, решившим исход борьбы между двумя древними государствами.

Военную обстановку, которая сложилась после битвы при реке Метавр, можно резюмировать следующим образом. Чтобы победить римлян, следовало атаковать их в Италии, где помещалось средоточие их мощи, а также расколоть крепкую конфедерацию во главе с Римом. Такова была цель карфагенян. Для ее достижения они нуждались в надежной базе для военных действий и безопасных линиях коммуникаций. Базу карфагеняне создали в Испании творческим гением великого семейства Барка, соответствующих линий коммуникаций так и не удалось обеспечить. Имелись два возможных пути: один проходил морем, другой – кружной дорогой через Галлию. Первый путь блокировала военно-морская мощь Рима, второй путь сделала сначала ненадежным, а потом и вовсе перехватила римская армия, оккупировавшая СевероВосточную Испанию. Оккупация стала возможной тоже благодаря морской силе, которую карфагеняне во Второй Пунической войне никогда не могли нейтрализовать. В отношении Ганнибала и места базирования его армии римляне, следовательно, занимали две господствующие позиции, это – сам Рим и Северо-Восточная Испания, сообщавшиеся между собой по свободным линиям коммуникаций – морем. Таким путем римские армии, находившиеся на обеих территориях, постоянно оказывали друг другу поддержку.

Представим себе на месте Средиземного моря ровную пустынную местность. На ней возвышались бы горные хребты Корсики и Сардинии, крепости в Тарраконе, Лилибее и Мессане, прибрежные горные хребты, подступающие к берегу почти до Генуи, мощные укрепления в Массилии (совр. Марсель) и других местах. Если бы римляне располагали также вооруженной силой, способной пересечь эту пустыню по своей воле, а противник был бы значительно слабее и, следовательно, был принужден совершить большой обходной марш для сосредоточения своих сил, военная обстановка была бы предельно ясной. Трудно было бы переоценить значение и влияние такой силы римлян. Надо полагать также, что упомянутый противник, при всей своей слабости, совершал бы вторжения и рейды на территорию римлян, жег деревни, опустошал пограничные земли на протяжении нескольких миль, даже отбивал временами охраняемые обозы, не перерезая, однако, полностью коммуникации. Такие хищнические действия совершались более слабыми соперничающими прибрежными странами во все эпохи, но они ни в коей мере не оправдывают заключения, несовместимого с известными фактами. А именно заключения, будто «ни Рим, ни Карфаген не владели бесспорным господством на море», поскольку «римский флот временами наведывался к побережью Африки, а карфагенский флот, в свою очередь, появлялся у побережья Италии». В рассматриваемом случае флот играл роль вышеупомянутой силы в предполагаемой пустыне. Но так как флот действовал в условиях стихии, непривычной для большинства историков, так как моряки с незапамятных времен выглядели как чуждая раса и не имели собственных пророков, то ни их самих, ни их профессию до конца не понимали. Огромное решающее влияние флота в ту эпоху не принималось во внимание. Если приведенные аргументы разумны, то игнорировать морскую силу в качестве одного из решающих факторов так же нелепо, как абсурдно утверждение о ее исключительном влиянии.

Приведенные примеры из исторических эпох, разделенных значительными периодами времени, которые еще не рассматривались или уже рассматривались в данном исследовании, призваны показать значимость темы и существо уроков, преподанных историей. Как отмечалось ранее, эти примеры более часто выступают под рубрикой стратегии, чем тактики. Они относятся скорее к военным кампаниям, чем к отдельным сражениям, и поэтому представляют собой большую ценность. Подкрепим это суждение крупным авторитетом. Жомини (1779–1869, военный теоретик, генерал, автор ряда трудов по стратегии и военной истории. По происхождению швейцарец, с 1804 года на французской службе, с 1813 года на русской службе. – Ред.) пишет: «Когда мне случилось побывать в Париже в конце 1851 года, один известный деятель оказал мне честь, поинтересовавшись моим мнением относительно того, приведут ли недавние изобретения новых видов вооружения к изменениям в методах ведения войны. Я ответил, что они, видимо, повлияют на некоторые особенности тактики, но в крупных стратегических операциях и комбинациях сражений победа сейчас, как и прежде, достигается применением правил, при помощи которых добивались успехов полководцы всех эпох – эпох Александра Македонского и Цезаря, Фридриха и Наполеона». Данное исследование приобретает ныне особое значение в отношении военно-морских сил – из-за обретения современными паровыми судами мощных двигателей, влияющих на скорость и постоянство хода. В эпохи галер и парусных судов из-за неблагоприятных погодных условий могли провалиться самые лучшие планы сражений, но этот фактор ныне почти утратил влияние. Правила, которые должны определять крупные морские операции, применимы ко всем эпохам и выводятся из примеров истории. Возможность же пользоваться этими правилами при незначительном влиянии погодных факторов – недавнее достижение.

Определения, которые обычно даются слову «стратегия», сводят ее к военным комбинациям, объемлющим один или более театров боевых действий, либо изолированных, либо взаимосвязанных, но всегда рассматриваемых как актуальные или непосредственные военные события. Как ни уместны эти определения, современный (конец XIX века. – Ред.) французский эксперт совершенно прав, когда указывает, что они слишком узки для морской стратегии. «Эта стратегия, – пишет он, – отличается от общевойсковой тем, что она необходима как во время войны, так и во время мира. На самом деле в мирное время она может добиться наиболее убедительных побед, заняв в стране путем купли или соглашения великолепные позиции, которых едва ли можно было бы достигнуть во время войны. Она учит пользоваться всеми возможностями для утверждения на каком-нибудь выборочном пункте побережья с тем, чтобы обеспечить в дальнейшем оккупацию всей территории, бывшую на первых порах только временной». Поколение, ставшее свидетелем успешной оккупации Англией в течение десяти лет Кипра и Египта (1878 и 1882 годы. – Ред.) на условиях с виду временных, но до сих пор не приведших к потере приобретенных позиций, может легко согласиться с таким тезисом. Об этом действительно постоянно свидетельствует осторожная настойчивость, с которой все великие морские державы стремятся закрепиться то на одной, то на другой позиции, менее значительной и менее достойной, чем Кипр или Египет, в различных морях, досягаемых для представителей или кораблей этих держав. «Морская стратегия в действительности имеет целью создать, поддержать и увеличить в периоды войны и мира морскую силу страны», поэтому ее изучение представляет собой интерес и ценность для всех граждан свободной страны, но особенно для тех, которые связаны ответственностью за международные и военные отношения.

Теперь будут исследованы общие условия, которые либо существенны, либо оказывают сильное влияние на морское господство страны. После этого более конкретное рассмотрение разных морских государств Европы ХУЛ века, откуда начинается исторический обзор, сразу послужит иллюстрации и уточнению выводов по общей теме.

Примечание. Блеск славы Нельсона, затмевающей славу всех его современников, и безоговорочная вера в него англичан, как в деятеля, сумевшего спасти их от планов Наполеона (если бы Наполеон сумел высадиться в Англии, то, безусловно, британская сухопутная армия была бы разгромлена, а страна – быстро завоевана – как в 1066 году. – Ред.), не должен затушевывать, разумеется, того факта, что британский флотоводец действовал или мог действовать только в части театра войны. Цель Наполеона в войне, закончившейся Трафальгаром, состояла в объединении в Вест-Индии французских эскадр из Бреста, Тулона и Рошфора вкупе с сильным испанским флотом и формировании, таким образом, превосходящих сил, которые он собирался вернуть в Ла-Манш и обеспечить переброску через него французской армии. Естественно, он ожидал, что в Англии с ее глобальными интересами незнание цели передвижения французских эскадр вызовет смятение и озабоченность и что английский флот будет дезориентирован. Часть театра войны, переданная под ответственность Нельсону, помещалась в Средиземноморье, где он следил за военной базой в Тулоне и морскими коммуникациями на Восток и в Атлантику. Эта миссия имела большое значение, и оно возрастало в представлении Нельсона, поскольку он был убежден в том, что прежние попытки захвата Египта будут возобновлены. Из-за этого убеждения Нельсон предпринял сначала неверный шаг, который задержал его преследование Тулонской эскадры, когда она вышла в море под командованием Вильнева. Последнему же и в дальнейшем благоприятствовали постоянные попутные ветры, в то время как англичанин боролся со встречными ветрами.

Если все вышесказанное верно, если провал комбинаций Наполеона следует отнести столько же воздействию жесткой британской блокады Бреста, сколько энергичному преследованию Нельсоном Тулонской эскадры, ускользнувшей в направлении Вест-Индии и поспешно возвратившейся снова в Европу, то все же Нельсон имеет полное право на звание выдающегося флотоводца, что отмечено историей и что отстаивается в тексте этой книги. Нельсон и в самом деле не проник в намерения Наполеона. Возможно, это связано, как утверждают некоторые, нехваткой у британского флотоводца проницательности. Но проще было бы сказать, что это связано с обычным невыгодным положением обороняющейся стороны перед нанесением ей противником удара – с незнанием места нанесения удара. Для того чтобы найти ключ к решению сложной ситуации, требуется достаточно проницательности, и Нельсон справедливо усматривал этот ключ в подвижности флота, а не в его базировании. В последующем его действия дали яркий пример того, как упорство в достижении цели и неустанная активность в целях уничтожения противника могут исправить допущенную вначале ошибку и расстроить тщательно разработанные планы. В Средиземноморье у Нельсона было много обязанностей и забот, но при всем этом он четко понимал, что Тулонская эскадра является главной проблемой в регионе и важным фактором любой операции французского императора. Поэтому Нельсон постоянно держал эту эскадру в поле своего зрения, причем настолько, что называл ее «моим флотом», выражение, к которому французские критики проявили особую чувствительность. Этот простой и реалистичный взгляд на военную обстановку способствовал принятию Нельсоном смелого решения и взятию им на себя огромной ответственности по оставлению своего места дислокации с целью преследования «его флота». Приняв решение, таким образом, о преследовании противника, бесспорная мудрость которого сравнима лишь с величием ума, принявшего это решение, он двигался так энергично, что вернулся в Кадис за неделю до прибытия Вильнева в Эль-Ферроль (на северо-западе Испании. – Ред.), несмотря на неизбежные задержки из-за неверной информации и неопределенности в отношении передвижений французской эскадры. То же неустанное рвение позволило ему вовремя перебросить свои корабли из Кадиса в Брест, чтобы добиться превосходства численности своего флота над эскадрой Вильнева на тот случай, если бы последний попытался появиться по соседству. Англичане, сильно уступавшие в общей численности кораблям союзного флота, оказались, благодаря этому своевременному подкреплению из восьми опытных боевых кораблей в наилучшем стратегическом положении, что будет показано при рассмотрении аналогичных условий в Войне за независимость американских колоний. Их силы объединились в Бискайском заливе в один большой флот, расположившийся между двумя группировками флота противника в Бресте и Эль-Ферроле. Английский флот превосходил по численности каждую из группировок союзного флота в отдельности, при большой вероятности того, что англичане дадут бой одной из противостоящих группировок до того, как к ней придет на помощь другая. Это произошло благодаря умелым действиям английских властей. Но сильнее всех других факторов в итоге было единоличное решение Нельсона преследовать «его флот».

Эта любопытная серия стратегических перемещений флота завершилась 14 августа, когда Вильнев, отчаявшись попасть в Брест, отправился в Кадис, где его эскадра встала на якорь 20 августа. Как только Наполеон узнал об этом, он, после вспышки гнева, направленного против адмирала, распорядился произвести ряд передвижений войск на суше, приведших к сражениям при Ульме и Аустерлице. Он забросил свои планы в отношении Англии. Битву у Трафальгара, состоявшуюся 21 октября, отделяли два месяца от перемещений флотов на широком пространстве, которые тем не менее повлияли на ее исход. Отделенная от этих передвижений промежутком времени, эта битва была, в не меньшей степени, и отпечатком гения Нельсона, увеличившего достижения, которых он добился в недавнем прошлом. Будет справедливо сказать также, что Трафальгар спас Англию, хотя французский император и отказался от задуманного вторжения. Поражение там подчеркнуло и закрепило триумфальную стратегию, которая потихоньку расстроила планы Наполеона. (Планы Наполеона были расстроены не «потихоньку», а в кровавых сражениях – прежде всего войны 1812 года в России, а затем в ходе кампаний 1813 и 1814 годов, где решающую роль сыграли русские войска, которые после ожесточенного боя 18 марта 1814 года вошли вместе с союзниками в капитулировавший Париж. – Ред.)

Глава 1

Основы морской силы

Первое и очевидное, чем выглядит море с политической и социальной точек зрения, – это большая дорога. Или, может, вернее было бы сказать, что это широкая равнина, по которой можно идти во всех направлениях, но в которой некоторые хорошо протоптанные тропы свидетельствуют о том, что доводы рассудка заставили выбрать именно эти маршруты для путешествия, а не другие. Эти маршруты называют торговыми путями. Причины, которые сделали их таковыми, следует искать в мировой истории.

Несмотря на все ожидаемые и неожиданные опасности моря, путешествие и передвижение по воде всегда было легче и дешевле, чем по суше. Голландия (Нидерланды) обязана своей известностью в качестве великой торговой державы не только тому, что бороздила моря, но также тому, что располагает многочисленными безопасными водными путями, которые дают такой дешевый и легкий доступ внутрь ее территории, а также на территорию Германии. Это преимущество транспортировки по воде над перевозками по суше было еще более заметно в период, когда дороги были малочисленными и плохого качества, когда войны были частыми, а общество неустроенным. Именно так обстояло дело двести лет назад. Тогда морские перевозки подвергались опасности со стороны пиратов, и все же они были быстрее и безопаснее, чем перевозки по суше. Голландский свидетель того времени, оценивая шансы своей страны в войне с Англией, замечает, между прочим, что водные пути Англии не дают возможности проникать достаточно глубоко на ее внутреннюю территорию. Поэтому при наличии плохих дорог товары из одной части королевства в другую должны доставляться по морю, а это позволяет перехватывать их в пути. Что касается чисто внутренней торговли, то такой опасности в наши дни не существует. Ныне в наиболее цивилизованных странах расстройство или отсутствие прибрежной торговли доставляет лишь неудобство, хотя сообщение по воде все еще дешевле. Тем не менее те, кто знакомы с историей периода войн Французской республики и империи Наполеона с Великобританией и выросшей вокруг него многочисленной и легковесной морской литературой, знают, как часто упоминаются в ней конвои, пробирающиеся тайком вдоль французского побережья, хотя море вокруг кишит английскими боевыми кораблями, а внутри страны имеются хорошие водные пути.

В современных условиях, однако, внутренняя торговля всего лишь часть бизнеса страны, имеющей морское побережье. В ее порты должны доставляться необходимые иностранные товары и предметы роскоши на своих или иностранных судах, которые возвращаются, увозя взамен на борту товары этой страны, будь то дары природы или изделия человеческих рук. Каждая страна стремится к тому, чтобы морская торговля велась на своих собственных судах. Торговые суда, бороздящие моря, должны иметь безопасные порты, куда надо возвращаться, и должны быть обеспечены покровительством своего государства во время плавания, насколько это возможно.

Защита (страны и ее торговых связей) во время войны должна осуществляться боевыми кораблями. Необходимость военного флота, в ограниченном смысле этого слова, возникает, следовательно, из самого факта существования мирных морских перевозок и исчезает вместе с ними, исключая страны, которые вынашивают агрессивные намерения и наращивают флот в качестве одного из направлений военных приготовлений. Так как у Соединенных Штатов в настоящее время нет агрессивных целей (всего через восемь лет после выхода в свет этой книги, в 1898 году, США спровоцировали войну с Испанией, захватили Пуэрто-Рико, Филиппины («купили» у Испании за 20 млн долларов, фактически захватив), а также фактически Кубу (номинально ставшую независимой. – Ред.) и не развивается торговля, сокращение военного флота страны и недостаток общей заинтересованности в нем являются вполне логичными. Если по какой-то причине морскую торговлю сочтут рентабельной, снова пробудится достаточно широкий интерес к торговому флоту, что неизбежно повлечет за собой возрождение военного флота. Возможно, когда открытие канала через Панамский перешеек будет рассматриваться делом почти решенным, агрессивный импульс достаточно усилится, чтобы привести к тому же результату. Однако это внушает большие сомнения, потому что мирная прагматичная страна недальновидна, а для соответствующих военных приготовлений, особенно в наши дни, требуется дальновидность.

В то время как страна с ее незащищенным и защищенным торговым флотом отправляет в море суда от своих берегов, вскоре возникает потребность в опорных пунктах, которые эти суда могут использовать для мирной торговли, для укрытия и снабжения. В настоящее время, когда дружественные, хотя и зарубежные, порты можно обнаружить повсюду, их услуг в мирной в основном обстановке оказывается достаточно. Так было не всегда, мирное время не вечно, хотя Соединенные Штаты пользовались им слишком долго. В прежние времена морской купец, продвигавший торговлю в новые и неисследованные регионы, добивался выгоды с риском для своей жизни и свободы, на которые покушались подозрительные и враждебные туземцы. Он с большим запозданием собирал полновесную и выгодную плату за перевозки и поэтому интуитивно искал на дальнем рубеже своего торгового маршрута одну или более факторий, которые приобретались благодаря собственной силе или расположению туземцев. На этих факториях можно было бы закрепиться в относительной безопасности ему самому или его агентам, там укрывались бы его корабли и могли постоянно накапливаться товары, ожидая прибытия отечественных кораблей, которые должны были доставить эти товары на родину. Поскольку ранние морские экспедиции сулили большую выгоду, как и немалый риск, приобретенные фактории, естественно, умножались, расширялись и росли, пока не становились колониями. Конечное развитие и процветание колоний зависели от политического гения основавшей их страны. Колониальная политика составляет значительную часть мировой истории и, особенно, морской истории. Не все колонии родились и разрослись так просто и естественно, как описано выше. Образование многих из них происходило больше официальным, чисто политическим путем, скорее указом правителей, чем волей отдельных индивидов. Но торговая фактория с ее последующей экспансией, авантюризмом, направленным просто на извлечение прибыли, была, по замыслу и сути, такой же, как тщательно организованная или дарованная грамотой колония. В обоих случаях метрополия в поисках сбыта своих товаров приобретала оплот в чужой стране, расширяла сферу своих торговых перевозок, давала работу большему количеству своего населения, создавала у себя больше комфорта и богатства.

Однако, с обеспечением безопасности на дальнем рубеже торгового пути, потребности торговли были обеспечены еще не полностью. Плавание оставалось долгим и опасным, в морях рыскали враждебные корабли. В наиболее активный колонизационный период в море господствовало беззаконие, о котором сейчас почти забыли, в то время состояние мира между морскими державами было крайне редким. Так возникла потребность в промежуточных опорных пунктах вдоль торговых путей, таких как мыс Доброй Надежды (первоначально открытый португальцами, затем голландский, позже французский Иль-де-Франс и с 1810 года – английский), остров Святой Елены и остров Маврикий (рядом с которым в 1652 году был основан голландский Капстад, позже английский Кейптаун. – Ред.), в первую очередь, не для торговли, но для обороны и войны, возникла потребность в обладании такими морскими крепостями, как Гибралтар, Мальта, Луисберг (на острове Кейп-Бретон, у входа в залив Святого Лаврентия) – крепостями, имевшими стратегическое значение, хотя и не обязательно целиком таковое. Колонии и колониальные оплоты порой играли торговую, порой военную роль. В исключительных случаях такой оплот играл обе роли одновременно, как играет их, например, Нью-Йорк.

В этих трех факторах – производстве с необходимым обменом изделий, торговом мореплавании, посредством которого производится обмен, и колониях, которые облегчают и расширяют морскую торговлю, а также имеют тенденцию защитить ее посредством умножения опорных пунктов безопасности, – следует искать ключ к большей части истории и политики стран, имеющих выход к морю. Эта политика менялась в соответствии с духом эпохи, характером и дальновидностью правителей, но история приморских стран определялась не столько проницательностью и предусмотрительностью властей, сколько особенностями положения, протяженностью, конфигурацией, численностью и характером их населения – всем тем, что коротко называют естественными условиями. Следует, однако, допустить и видеть, что мудрые (или же ошибочные) действия отдельных индивидов в определенные периоды времени оказывали большое и изменчивое влияние на возрастание морской силы в широком смысле. Эта сила заключает в себе не только военную мощь флота, который господствует на море или на его части силой оружия. Она включает также торговлю и торговый флот, из которых естественным и здоровым образом рождается военный флот и которые являются его прочной опорой.

Основными условиями, влияющими на морскую силу страны, можно назвать следующие: 1) географическое положение; 2) природные условия (включая тесно связанные с ними полезные ископаемые и климат); 3) протяженность территории; 4) численность населения; 5) национальный характер; 6) образ правления (в том числе государственные учреждения).

1. Географическое положение. Прежде всего отметим: если страна расположена так, что ее народу не нужно ни защищать себя на суше, ни испытывать соблазн увеличения территории за счет соседей, этот народ располагает целеустремленностью, обращенной к морю, преимуществом по сравнению с народом страны, имеющей одни сухопутные границы. Такое положение давало Англии, как морской державе, большое преимущество перед Францией и Голландией (Нидерландами). Мощь последних быстро истощалась из-за необходимости содержания большой армии и ведения дорогостоящих войн за сохранение своей независимости. В то же время политика Франции постоянно отвлекалась, порой разумно, порой нет, с морских предприятий на континентальные проекты. На военные усилия растрачивалось национальное богатство, в то время как более разумное и последовательное использование своего географического положения увеличило бы это богатство.

Географическое положение может быть таковым, что само по себе либо способствует сосредоточению военно– морских сил, либо делает необходимым их рассеяние. Здесь Британские острова тоже имеют преимущество перед Францией. Позиция последней имеет как средиземноморское, так и океанское побережье. Эта позиция, хотя и выгодна, является в целом источником военной слабости в морской сфере. Средиземноморский и северный французские флоты могли объединиться, только пройдя через Гибралтарский пролив. Причем в таких переходах они часто рисковали потерями (и несли их в действительности). Положение Соединенных Штатов между двумя океанами было бы источником большой слабости или причиной огромных расходов, если бы с их западного и восточного побережья велась значительная морская торговля.

Англия, став огромной колониальной империей, во многом пожертвовала преимуществом концентрации флота вокруг собственного побережья. Но пожертвовала разумно, поскольку, как показал ход событий, выгода оказалась большей, чем потери. С расширением колониальной системы британские военные флоты также выросли, но торговый флот и богатство росли еще быстрее. Все же в Войне американских колоний за независимость, с Французской республикой и империей Наполеона, по выражению французского исследователя, «Англия, несмотря на мощное развитие своего флота, кажется, почувствовала неудобство нищеты среди богатства». Могущество Англии оказалось достаточным, чтобы поддерживать жизнь метрополии и колоний, в то время как столь же обширная Испания из-за слабости ее географического положения представила так много поводов для оскорблений и ударов.

Географическое положение страны может не только способствовать сосредоточению ее сил, но также дать ей дальнейшее стратегическое преимущество – как центра и хорошей базы для противоборства с вероятными противниками. Примером опять же может послужить Англия. С одной стороны, она обращена в сторону Голландии и северных стран, с другой – в сторону Франции и Атлантики. Когда ей угрожала коалиция Франции и приморских стран Северного моря и Балтики, которая временами складывалась, английские эскадры у юго-восточного побережья Великобритании, в Ла-Манше и даже у Бреста занимали позиции у своего побережья. Английский флот всегда мог, таким образом, выставить свои объединенные силы против любого из противников, стремящихся пройти через Ла-Манш на соединение со своим союзником. С другой стороны, природа обеспечила Англию наилучшими портами и безопасным при подходе с моря побережьем. Прежде это представляло большую опасность в случае пересечения Ла-Манша, но теперь паровой флот и обустройство ее гаваней уменьшили невыгоды такого положения, которым некогда воспользовалась Франция. В эпоху парусных кораблей английский флот проводил операции против Бреста со своих баз на юге Англии – в Торби и Плимуте и других. План таких операций был прост: в облачную или пасмурную погоду англичане блокировали французский порт без труда, но в период западных ветров, порой шквалистых, их корабли пережидали непогоду в своих портах, зная, что французский флот не мог выйти в море, пока не стихнет ветер. Это, в свою очередь, давало возможность англичанам вернуться на свои позиции.

Выгода географической близости к противнику или объекту атаки нигде не является столь очевидной, как в той войне, которая недавно получила название «войны на уничтожение торговли», а французы называют ее «крейсерской войной». Эти военные операции, направленные против торговых судов, которые, как правило, беззащитны, требуют кораблей небольшой военной мощи. Такие корабли, слабо вооруженные для собственной защиты, нуждаются в укрытии или пункте снабжения, которые создаются либо в определенных районах моря, контролируемых боевыми кораблями своей страны, либо в портах дружественных стран. Последние надежны более всего, поскольку находятся постоянно в одном месте и более знакомы истребителю торговых судов, чем его противнику. Близость Франции к Англии, таким образом, значительно облегчила ей крейсерскую войну против своего противника. Располагая портами в Северном море, в Ла-Манше и в Атлантике, французские крейсерские корабли выходили в море из портов, находящихся вблизи средоточия английской торговли, куда прибывали и откуда уходили торговые суда. Довольно большое расстояние между этими портами, невыгодное для регулярных военных операций, дает выгоды для спорадических второстепенных операций по уничтожению торговли – потому что суть регулярной военной операции заключается в концентрации усилий, в то время как уничтожение торговли требует, как правило, распыления усилий. Истребители торговли рассеиваются – для того чтобы обнаружить и захватить больше добычи. Эти истины можно проиллюстрировать примерами из истории великих французских каперов, которые базировались и действовали главным образом в Ла-Манше и Северном море или в отдаленных колониальных регионах, где такие острова, как Гваделупа и Мартиника, предоставляли ближайшие порты для укрытия. Необходимость пополнения запасов угля делает крейсер нынешнего времени еще более зависимым, чем корабли прежних времен, от порта снабжения. Общественное мнение в США уверено в эффективности войны с целью уничтожения торговли противника. Но следует помнить, что республика не располагает портами вблизи крупных зарубежных торговых центров. Ее географическое положение, следовательно, будет оставаться однозначно невыгодным для проведения операций по уничтожению торговли, пока она не найдет базы снабжения в союзных портах. (Что США во второй половине XX – начале XXI века успешно реализовали – как в виде баз, так и в виде постоянного присутствия флотов (ядром которых являются ударные, как правило, атомные авианосцы) в стратегически важных районах Мирового океана. – Ред.)

Если в дополнение к наступательным возможностям природа ставит страну в такое положение, что у нее есть легкий доступ к открытому морю при одновременном контроле над одним из оживленных мировых морских путей, то очевидно, что это положение приобретает большое стратегическое значение. Подобное положение занимает, и в значительной мере занимала прежде, опять же Англия. Торговля Голландии, Швеции, России, Дании и тех стран, которые доставляли товары по большим рекам внутрь Германии, шла через Ла– Манш рядом с Британскими островами, потому что парусные корабли жались к побережью Англии. Более того, эта торговля северных стран оказала особое влияние на морскую мощь, поскольку товары, как их принято называть, вывозились главным образом из стран Балтики.

Но до потери Гибралтара положение Испании было почти таким же, как у Англии. Имея выходы к Атлантике и Средиземноморью, с Кадисом и Картахеной по сторонам, она должна была бы контролировать торговый путь в Левант, а также тот, что проходит недалеко от нее к мысу Доброй Надежды (и далее в Индию, Ост-Индию, Индокитай и Китай. – Ред.). Но утрата Гибралтара не только лишила Испанию контроля над проливом, но также создала препятствие для взаимодействия двух частей ее флота.

В настоящее время, учитывая только географическое положение Италии, но не другие условия, влияющие на ее морскую мощь, должно показаться, что эта страна, имеющая протяженное морское побережье и удобные порты, имеет все возможности для преобладающего влияния на торговом пути в Левант и через Суэцкий канал. В определенной степени это так, и подобное преобладание могло усилиться, если бы Италия владела сегодня всеми изначально итальянскими островами. Но с переходом Мальты в руки англичан, а Корсики – в руки французов выгоды географического положения Италии обесценились (Мальта еще в 1530 году была передана ордену иоаннитов, с этого времени называвшемуся Мальтийским орденом, в 1798 году захвачена Францией и только в 1800 году Англией. – Ред.). С точки зрения близости населения и расположения заинтересованность Италии в этих двух островах столь же законна, как Испании в Гибралтаре. Если бы торговое мореплавание процветало в Адриатике, Италия стала бы еще более влиятельной. Недостатки ее географического положения в сочетании с другими факторами препятствуют полному развитию ее морской мощи, заставляют усомниться в том, сможет ли Италия когда-нибудь занять передовые рубежи среди морских держав.

Так как цель этой книги состоит не в детальном обсуждении, но просто в попытке проиллюстрировать влияние географического положения страны на успехи ее морской политики, эту тему пока можно оставить без внимания. Тем более что дальнейшие примеры такого влияния будут постоянно повторяться в ходе исторического исследования. Уместно, однако, сделать два замечания.

В силу ряда обстоятельств Средиземноморье сыграло более значительную роль в мировой истории (как с коммерческой, так и военной точки зрения), чем любой другой морской бассейн аналогичного масштаба. Это море стремились контролировать одна страна за другой, и это соперничество продолжается до сих пор. Поэтому изучение обстоятельств, которые обусловили и обуславливают преобладание в этом морском бассейне (а также сравнительное военное значение различных опорных пунктов на его побережье), будет более поучительным, чем такое же исследование положения в каком-нибудь ином морском бассейне. Более того, положение Средиземноморья в настоящее время поразительно напоминает во многих отношениях обстановку в Карибском море, и эта аналогия усилится, когда закончится сооружение Панамского канала. (Еще до пуска этого канала в строй в 1914 году США организовали: продажу им концессии на окончание строительства (французская компания вынуждена была сделать это в 1902 году); переворот в 1903 году в Панаме, которая отделилась от Колумбии; передачу в бессрочное пользование США зоны Панамского канала (передана Панаме только в самом конце XX века). – Ред.) Изучение стратегических условий Средиземноморья с приведением многих примеров явится великолепной прелюдией к изучению положения в Карибском море с его сравнительно недолгой историей.

Второе замечание касается географического положения Соединенных Штатов относительно Панамского канала. Если он будет сооружен и оправдает надежды строителей, Карибское море утратит роль замкнутого бассейна с местным морским сообщением или, в лучшем случае, места, где пролегают непостоянные и несовершенные туристические маршруты – роль, которую это море играет сейчас. Оно превратится в регион с оживленными путями мирового судоходства. По ним будут ходить многочисленные торговые суда, привлекая такое пристальное внимание других великих держав, европейских держав, к нашим берегам, каким прежде оно никогда не было. Со всем этим будет нелегко держаться в стороне от сложных международных проблем. Положение Соединенных Штатов по отношению к каналу будет напоминать положение Англии относительно Ла-Манша или средиземноморских стран относительно Суэцкого канала. Что касается влияния и контроля над Панамским каналом в зависимости от географического положения, то совершенно очевидно, что США, как центр государственной мощи, постоянная база[7], гораздо ближе к нему, чем другие великие страны. Нынешние или будущие позиции, занимаемые странами на острове или континенте, какими бы они ни были прочными, являются и будут являться не чем иным, как аванпостами их силы. Между тем ни одна страна в отношении сырья для военного производства не может сравниться с Соединенными Штатами. Однако они, по общему признанию, не готовы к войне. Их географическая близость к объекту соперничества несколько теряет свою ценность из-за особенностей рельефа побережья Мексиканского залива, где недостает портов, сочетающих возможности обороны от противника с первоклассными доками для ремонта боевых кораблей, без которых ни одна страна не может претендовать на контроль над любой частью моря.

Ввиду глубины южного судоходного русла Миссисипи, близости Нового Орлеана и выгод долины Миссисипи, как транзитного водного пути, становится очевидным, что на случай борьбы за преобладание в Карибском море основные усилия страны следует направить на долину Миссисипи и создание здесь постоянной базы операций. Оборона устья Миссисипи представляет, однако, специфические трудности, поскольку единственные два конкурирующих порта, Ки-Уэст и Пенсакола, слишком мелководны и расположены менее выгодно по сравнению с другими портами страны. Чтобы использовать в полной мере выгоды географического положения, следует устранить эти недостатки. Более того, поскольку удаленность страны от Панамского перешейка хотя и относительно небольшая, но все же значительная, Соединенным Штатам придется заполучить в Карибском море опорные пункты, пригодные служить реальными, или второстепенными, базами операций. Эти базы, благодаря своим естественным преимуществам, оборонительным возможностям, а также близости к стратегическому выходу в заливе, позволят Соединенным Штатам оставаться к месту событий гораздо ближе соперников. Преобладание Соединенных Штатов в регионе можно предсказать с математической точностью, учитывая их географическое положение и мощь. Но до этого нужно обеспечить в достаточной степени безопасность входа и выхода из реки Миссисипи, овладеть вышеупомянутыми аванпостами и наладить коммуникации между ними и базами на североамериканской территории. Короче, нужно совершить надлежащие военные приготовления, для которых страна располагает всеми средствами.

2. Природные условия. Особенности побережья Мексиканского залива, которые только что упоминались, вполне соответствуют рубрике «Физические условия страны», которые рассматриваются на втором месте среди факторов, влияющих на развитие морской мощи.

Морской берег страны является одной из ее границ. Чем легче выход с такой границы в примыкающий регион, в данном случае в море, тем сильнее будет стремление населения к общению с заграницей. Если представить страну, которая располагает протяженным, но лишенным бухт побережьем, то такая страна не сможет вести морскую торговлю, иметь свой торговый и военный флот. Фактически в таком положении находилась Бельгия – когда была испанской и австрийской провинцией. Нидерланды в 1648 году в качестве условия мира после своей успешной войны потребовали закрыть Шельду для морской торговли (автор ошибается. Устье Шельды было закрыто по условиям перемирия 1609 года. – Ред.). В результате гавань Антверпена была заперта, а морская торговля переместилась из Бельгии в Голландию. Испанские Нидерланды перестали быть морской державой.

Многочисленные и глубокие бухты являются источником силы и богатства. Они бывают таковыми вдвойне, если расположены в местах стока судоходных рек, которые облегчают привлечение в порты внутренней торговли страны. Но та же самая доступность бухты становится причиной уязвимости страны во время войны, если бухта недостаточно защищена. В 1667 году голландцам не составило большого труда подняться вверх по Темзе и сжечь значительную часть английского флота на виду у лондонцев. Между тем через несколько лет объединенные эскадры Англии и Франции, пытавшиеся высадить десанты в Голландии, не сумели этого сделать не столько из-за сложного рельефа побережья, сколько из-за доблести голландского флота. В 1778 году англичане, попавшие в невыгодное положение, потеряли бы, если бы не колебания французского адмирала, бухту Нью-Йорка, а с ней и надежный контроль над устьем реки Гудзон. Такой контроль давал возможность Новой Англии иметь кратчайшую и надежную связь с Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией. И операция французов, последовавшая вскоре после капитуляции Бургойна годом раньше, в 1777-м, видимо, побудила англичан заключить мир пораньше (действия французских армии и флота, вступивших в войну в 1778 году, были решающими в исходе войны в пользу США. – Ред.). Река Миссисипи – мощный источник богатства и силы США, но убогая оборона устья и ряда притоков сделали реку источником слабости и несчастий для Южной Конфедерации в 1861–1865 годах. Наконец, в 1814 году захват англичанами Чесапика (у входа в Чесапикский залив) и разгром ими Вашингтона (24 августа 1814 года английский отряд (5 тыс. чел.) после короткого боя с 7 тыс. американцев овладел Вашингтоном, столицей США. При этом англичане сожгли Капитолий и другие здания, а американское правительство бежало. Позже США, несмотря на поражения, добились приемлемого мира – Англия была истощена двадцатилетней войной в Европе. – Ред.) преподнесли американцам суровый урок, напомнив об опасностях, которые несут величавые водные пути, если подходы к ним не защищены. Этот урок слишком свеж для того, чтобы его легко вспомнить, но он, судя по нынешнему состоянию обороны побережья, еще легче забывается. Не следует полагать, что изменились условия. Наступательные и оборонительные действия в наши дни, как и прежде, отчасти меняются, но основные принципы остаются прежними.

До эпохи великих Наполеоновских войн и в их ходе у Франции не было ни одного порта для линейных кораблей к востоку от Бреста. Насколько значительным было превосходство над ней Англии, которая на аналогичном протяжении береговой линии имела два укрепленных пункта в Плимуте и Портсмуте, помимо других гаваней, используемых для укрытия и снабжения. Этот недостаток физических условий с тех пор французы компенсировали портовыми работами в Шербуре.

Кроме особенностей берега, включая легкий доступ к морю, имеются другие природные условия, которые влекут людей к морю или отвращают от него. Хотя Франции не хватало военных портов на Ла-Манше, все же там, а также на океанском побережье и в Средиземноморье у французов имелись великолепные бухты, откуда можно было вести торговлю с зарубежными странами, а расположение этих бухт у мест впадения в море полноводных рек благоприятствовало также внутреннему транспортному сообщению. Однако, когда Ришелье покончил с гражданской войной, французы не проявили в морских предприятиях такой же энергии и стремления к успеху, как англичане и голландцы. Главную причину этого вполне резонно находят в природных условиях, которые наделили Францию прекрасными почвами, великолепным климатом, способностью производить внутри страны благ больше, чем необходимо для населения. Англия, со своей стороны, получила от природы меньше выгод и, пока не развилась ее промышленность, могла экспортировать лишь немногие вещи. Отсутствие многих благ в сочетании с деятельным нетерпением и другими качествами, способствовавшими морским предприятиям, влекло англичан за пределы островов. И они нашли земли более благоприятные и богатые, чем их собственная территория. Потребности и одаренность сделали англичан купцами и колонистами, затем предпринимателями и промышленниками, а морская торговля и колониальные предприятия взаимосвязаны. Поэтому морская сила Англии возрастала. Но если Англию влекло к морю, то Голландию непреодолимо тащила туда необходимость. Англия без моря пребывала бы в прозябании, Голландия же погибла бы вовсе. Компетентное национальное руководство Голландии, когда достигало расцвета своего величия и играло одну из ведущих ролей в европейской политике, пришло к выводу, что внутренние ресурсы страны не смогут обеспечить всем необходимым более одной восьмой части населения. Тогда промышленность страны производила много разнообразных и нужных изделий, но она далеко отставала в росте от торгового судоходства. Бедные почвы и удобный выход к морю сначала заставили голландцев заняться рыболовством. Затем открытие способа консервирования рыбы обеспечило их продукцией для экспорта и внутреннего потребления, что заложило краеугольный камень в основание их благосостояния. Так голландцы стали купцами в то время, когда итальянские республики из-за давления Турции и открытия обходного пути вокруг мыса Доброй Надежды клонились к упадку. Голландцы унаследовали процветавшую некогда торговлю Италии с Левантом. Используя промежуточное географическое положение на торговых путях между Балтикой, Францией и Средиземноморьем, находясь в месте впадения в море рек Германии, они быстро завладели почти всеми торговыми перевозками в Европе. Пшеница и морские припасы Балтики, предметы торговли Испании со своими колониями в Новом Свете, вина и товары прибрежной торговли Франции стали чуть больше двухсот лет назад (то есть в середине XVII века. – Ред.) перевозиться на голландских кораблях. Даже большая часть фрахта Англии перевозилась в то время на голландских торговых судах. Это не означает, что подобное процветание проистекало исключительно из бедности Голландии природными ресурсами. Ничто не может вырасти из ничего. Истина состоит в том, что голландцы в силу необходимости были вынуждены обратиться к морским предприятиям. Благодаря искусному ведению морской торговли и размерам своего флота они сумели извлечь выгоду из быстрого распространения торговли, а также жажды исследований, которые последовали за открытием Америки и освоением торгового пути вокруг мыса Доброй Надежды. Имелись и другие причины, но в целом процветание голландцев опиралось на морскую силу, порожденную бедностью ресурсов. Их пища, одежда, сырье для промышленности, те самые бревна и пенька, из которых они строили и оснащали свои корабли (а строили они почти столько, сколько вся остальная Европа), импортировались. Когда же губительная война с Англией 1652–1654 годов продлилась первые 18 месяцев, морская торговля голландцев остановилась и, как говорили, «источники дохода, которые всегда поддерживали благосостояние государства, такие как рыболовство и торговля, почти полностью иссякли. Мастерские закрылись, работа прекратилась. Залив Зёйдер-Зе (совр. Эйсселмер. – Ред.) превратился в лес мачт, страна заполнилась нищими, улицы зарастали травой, в Амстердаме полторы тысячи домов опустели». Лишь унизительный мир спас голландцев от гибели. (Автор преувеличивает. Действительно, Нидерландам пришлось туго, и мир, зафиксировавший поражение страны, был подписан. Но голландцы сделали выводы и в последующих войнах 1666–1667 и 1672–1674 годов как следует англичанам всыпали. – Ред.)

Этот печальный итог свидетельствует о слабости страны, полностью зависящей от внешних источников дохода благодаря своей роли в мировой торговле. С большой поправкой на разницу условий, обсуждать которую здесь нет необходимости, положение тогдашней Голландии во многих отношениях напоминает положение нынешней Великобритании. И правы те пророки, хотя и снискавшие, кажется, в своей собственной стране немного чести, которые предупреждают, что судьба внутреннего благосостояния британской метрополии зависит в первую очередь от утверждения ее господства за рубежом. Люди могут быть недовольными недостатком политических свобод, но им будет еще хуже, если они столкнутся с нехваткой хлеба. Для американцев будет особенно небезынтересно наблюдение, что итог развития Франции как морской державы, обусловленный протяженностью, прекрасной природой и плодородием ее территории, был воспроизведен в Соединенных Штатах. Вначале предки американцев владели узкой полосой земли у моря, местами плодородной, но мало возделанной, с многочисленными гаванями и близлежащими отмелями, богатыми рыбой. Такие природные условия сочетались с врожденной любовью к морю, биением той английской крови, которая еще течет в жилах американцев, биением, необходимым для того, чтобы поддерживать все те тенденции и устремления, от которых зависит жизнеспособная морская сила. Почти каждая из первоначальных колоний располагалась на морском побережье или на берегах больших рек, впадающих в море. Весь экспорт и импорт был обращен только к морскому побережью. Увлеченность морем и разумная оценка его роли в обеспечении благосостояния государства широко и легко распространялись. И действовал также мотив более сильный, чем защита государственных интересов, поскольку избыток финансовых вложений в судостроение и относительно малая доля других инвестиций сделали морскую торговлю прибыльным частным бизнесом. Все знают, как изменилась обстановка (в США во второй половине XIX века. – Ред.). Основа мощи страны уже не базируется только на морском побережье. Книги и газеты соперничают друг с другом в описании поразительного роста открытых и еще не освоенных природных богатств в глубине территории США. Капитал находит там наилучшее приложение инвестиций, труд – наибольшие возможности. Границы находятся в пренебрежении и лишены политического обоснования, фактически так же обстоит дело с береговыми линиями Мексиканского залива, Тихого океана и Атлантики по сравнению с расположенной в центре долиной реки Миссисипи. Когда снова придет день расплаты за пренебрежение к флоту, когда обнаружится, что три береговые линии не только слабы в военном отношении, но и обеднели из-за нехватки торговых судов, тогда объединенные усилия американцев, может, снова позволят заложить основы нашей морской силы. Пока же те, кто наблюдают ограничения, которые наложило на прогресс Франции отсутствие морской силы, видимо, скорбят по поводу того, что аналогичный избыток внутреннего природного богатства заставляет их собственную страну точно так же пренебрегать этим могущественным средством.

Среди разнообразных природных условий можно отметить разновидность, напоминающую Италию, – вытянутый полуостров с центральным горным хребтом, делящим его на две узких прибрежных полосы, вдоль которых проходят дороги, связывающие разные порты. Только абсолютное господствующее положение на море может вполне обеспечить безопасность таких коммуникаций, поскольку невозможно предвидеть, на каком участке противник, появившийся из-за видимой линии горизонта, может нанести удар. Однако же при наличии достаточных, управляемых из центра военно-морских сил можно вполне рассчитывать на возможность атаковать флот противника, который сам по себе является собственной базой и линией сообщения, до того как он нанесет серьезные потери. Вытянутый узкий полуостров Флорида с Ки-Уэстом на оконечности, хотя и является редко заселенной равниной, являет собой на первый взгляд условия, аналогичные Италии. Возможно, это сходство поверхностно, но вполне вероятно, что, если бы Мексиканский залив стал главным театром войны, сухопутные линии сообщения на полуострове, от его основания до окончания, могли быть сочтены противником важными объектами и подвергнуться атакам.

Когда море не только омывает, окружает, но также делит страну на две или более части, контроль над ним не только желателен, но жизненно необходим. Подобные природные условия либо порождают и укрепляют морскую мощь, либо делают страну бессильной. Таково положение с нынешним Королевством Италия с его островами Сардинией и Сицилией. И поэтому это королевство при всей своей молодости и сохраняющейся финансовой немощи предпринимает столь энергичные и разумные усилия по созданию военно-морского флота. Некоторые даже доказывают, что Италии при наличии флота, решительно превосходящего силы противника, лучше сосредоточить свои корабли на островах, чем на материке, – потому что уже отмеченная незащищенность линий сообщения на полуострове должна серьезно дезориентировать армию агрессора, когда она попадет в окружение враждебного населения и опасности ударов с моря.

Ирландское море, делящее Британские острова, скорее напоминает дельту реки, чем действительный водораздел. Но история доказала его опасность для Соединенного Королевства. Во время правления Людовика XIV, когда французский флот почти равнялся по численности объединенным английскому и голландскому флотам, возникли серьезнейшие осложнения в Ирландии, почти целиком попавшей под власть уроженцев страны и французов. Тем не менее Ирландское море, оставаясь угрозой для англичан – слабым звеном в их линиях коммуникаций, – не принесло выгоды французам. Последние не осмелились ввести свои линейные корабли в узкое морское пространство, их военные экспедиции были направлены против океанских портов на юге и западе островов. В критический момент большую французскую эскадру направили к южному побережью Англии, где она нанесла решительное поражение союзникам, и одновременно 25 фрегатов послали в пролив Святого Георга для нарушения линий коммуникаций англичан. Среди враждебного населения английская армия в Ирландии подвергалась серьезной угрозе, но ее спасли битва на реке Бойн (12 июля 1690 года) и бегство свергнутого еще в 1688 году Якова II. (После свержения Яков II при поддержке французов захватил большую часть Ирландии (где высадился в марте 1689 года), но был разбит прибывшей из Англии армией нового короля Вильгельма III (Оранского). – Ред.) Операция по нарушению коммуникаций противника является сугубо стратегической. Она представляла бы ныне для Англии такую же угрозу, как в 1690 году (это пытались позже сделать немцы в 1914–1918 и 1939–1944 годах. – Ред.).

Испания в том же веке продемонстрировала впечатляющий пример слабости, вызванный подобным разделением, когда части не связаны воедино значительной морской силой. Тогда эта страна еще удерживала в качестве остатков былого величия Испанские Нидерланды (сейчас Бельгия), а также Сицилию и другие земли в Италии, не говоря уже о ее обширных колониях в Новом Свете. Однако морская мощь Испании так ослабла, что хорошо информированный и рассудительный голландец того времени мог утверждать, что «в Испании все побережье патрулируют несколько голландских кораблей. Со времени мира 1648 года у нее так мало кораблей и моряков, что она официально брала внаем наши корабли для сообщения с Индиями. Между тем прежде испанцы старались списать с морской службы всех иностранцев… Очевидно, – продолжает голландец, – что Вест-Индию, в качестве «желудка» Испании (поскольку оттуда поступает почти весь доход страны), следует связывать с основой, своего рода «головой» испанской морской силы. Очевидно также, что Неаполь и Нидерланды, как две «руки», не могут ни напрячь свои силы в интересах Испании, ни извлечь что-либо из нее для себя, кроме как с помощью флота, – все это может быть легко сделано нашим флотом в мирное время, но не в условиях войны». Полстолетия ранее Сюлли, великий министр Генриха IV (Максимильен де Бетюн Сюлли, барон Рони (1559–1641), гугенот по вероисповеданию, в 1599–1611 году был сюринтендантом (министром) финансов. – Ред.), охарактеризовал Испанию «как одно из государств, чьи руки и ноги сильны и могущественны, но сердце бесконечно слабо и немощно». С того времени испанский флот испытал не только катастрофу, но полное уничтожение, не только унижение, но упадок. Ближайшее следствие этого состояло в том, что морская торговля расстроилась, а вместе с ней погибло и судостроение. Власти зависели не от поддержки широко распространенной процветающей торговли и промышленности (которые на самом деле таковыми не были. – Ред.) и которые могли бы выдержать много сильных ударов, наносимых по стране, от тонкой струйки серебра, перевозимого на нескольких кораблях из Америки, часто и легко перехватываемых военными кораблями противника. Потеря полудюжины галеонов не раз в течение года приводила к прекращению таких рейсов. Пока продолжалась война в Нидерландах, преобладание голландцев на море заставляло Испанию посылать свои войска длинным и дорогостоящим путем по суше вместо моря. По той же причине Испания стала испытывать такую нужду в самых необходимых товарах, что по обоюдному соглашению, весьма странному для понимания нынешним поколением, нужды страны удовлетворялись голландскими кораблями, которые таким образом помогали врагу, но взамен получали специи, пользовавшиеся спросом на Амстердамской товарной бирже. В Америке испанцы защищались наилучшим образом масонством, не получавшим поддержки дома, в то время как в Средиземноморье они избегли оскорблений и ущерба главным образом из-за безразличия голландцев, так как французы и англичане еще не начали соперничать там за господство. В ходе истории Нидерланды, Неаполь (Южная Италия), Сицилия, Менорка, Гавана, Манила и Ямайка были вырваны в то или иное время из испанской империи, не имевшей торгового флота. Коротко говоря, в то время как морское бессилие Испании первоначально было, возможно, симптомом ее общего упадка, оно стало заметным фактором низвержения страны в пропасть, из которой она еще полностью не выбралась (и не дали выбраться – США, спровоцировавшие войну 1898 года. – Ред.).

Кроме Аляски, США не располагают отдаленными владениями – у них нет ни пяди земли, недоступной по суше. (Повторимся, что книга вышла в 1890 году, позже США захватили немало таких владений. – Ред.) Очертания территории США таковы, что являют собой лишь немного выступов проблемного характера для обороны, все важные участки границ легкодостижимы: дешевле – водным путем, быстрее – по железной дороге. Самая незащищенная граница – тихоокеанская – удалена от наиболее опасных потенциальных противников на большие расстояния. Внутренние ресурсы, в сравнении с нынешними потребностями, безграничны. Мы можем самостоятельно жить неопределенное время в нашем «закоулке», как выразился один французский офицер в разговоре с автором книги. Однако, если этот «закоулок» перережет новый торговый путь на Панамском перешейке, Соединенные Штаты, в свою очередь, могут испытать неприятное разочарование – в тех, кто отказались от соблюдения естественного права всех людей – на море.

3. Протяженность территории. Последним из факторов, влияющих на развитие страны как морской державы и выделяющих ее среди соседей, является протяженность территории. Обсуждение этого вопроса можно выразить в нескольких словах.

Что касается развития морской силы, то здесь во внимание должно быть принято не количество квадратных километров, составляющее площадь страны, но протяженность ее береговой линии и особенности ее гаваней. В этом отношении следует отметить, что при равенстве географических и природных условий протяженность морского побережья является фактором силы или слабости – в зависимости от многочисленности или малочисленности населения. Страна в данном случае похожа на крепость. Гарнизон крепости должен быть пропорционален ее периметру. Ближайший известный пример этого обнаруживается в американской войне между Севером и Югом. Если бы Юг располагал населением столь же многочисленным, сколько воинственным, а также флотом, соразмерным другим ресурсам южных штатов, большая протяженность их береговой линии и ее многочисленные бухты стали бы основанием большой силы. Народ и правительство северных штатов того времени справедливо гордились эффективностью блокады всего южного побережья. Это был большой подвиг, очень большой подвиг. Но его нельзя было бы совершить, если бы южане были более многочисленными, а также имели соответственное сообщество моряков. Тем, что сказано, иллюстрируется не то, как осуществляется такая блокада, а то, что такая блокада становится возможной в отношении населения, не только непривычного к морю, но также и малочисленного. Те, кто помнит, как осуществлялась блокада и какой класс кораблей поддерживал эту блокаду большую часть войны, знают, что правильный в определенных обстоятельствах план не может быть реализован без реального флота. Разбросанные вдоль побережья, лишенные снабжения корабли северян патрулировали свои участки моря в одиночку или в составе небольших эскадр перед лицом обширной сети водных коммуникаций на суше, благоприятствовавшей тайному сосредоточению войск противника. За первой линией водных коммуникаций находились устья рек с натыканными в разных местах укрепленными фортами. В каждом из устьев могли укрыться корабли противника с целью избежать преследования и получить защиту. Если бы корабли южан воспользовались таким преимуществом или разбросанностью кораблей северян, последние не могли бы оставаться в том положении, в каком были. И оттого, что им пришлось бы сосредоточиться для взаимной поддержки, образовалось бы много небольших, но полезных брешей, открытых для морской торговли. Но в той мере, в какой южное побережье с его протяженностью и многочисленными бухтами являлось фактором силы, в такой же мере оно, по тем же причинам, стало источником большого вреда для конфедератов. Славная история овладения северянами рекой Миссисипи лишь наиболее яркий пример одной из операций, которые неустанно проводились по всему Югу. В каждую из брешей морской границы южан входили военные корабли. Военные пути, которые несли блага и содействовали торговле отделившихся штатов, обернулись против них и позволили их противнику проникнуть в самую глубинку этих штатов. Уныние, безнадежность, паралич воли возобладали в регионах, население которых, при счастливом стечении обстоятельств, могло бы выдержать крайне изнурительную войну. Морская сила никогда не играла более грандиозной и решающей роли, чем во время противоборства, которое предопределило изменение хода истории посредством создания на Северо-Американском континенте одной великой страны вместо нескольких соперничающих штатов. Да, допустима законная гордость за то славное время и величие результатов, достигнутых благодаря превосходству в численности кораблей. Однако те американцы, которые понимают суть дела, должны постоянно напоминать самоуверенным сверх меры соотечественникам не только о том, что у Юга не было флота, а также опытных мореходов, но также о том, что его население не соответствовало протяженности морского побережья, которое должно было защищать.

4. Численность населения. Вслед за рассмотрением природных условий страны должно последовать изучение особенностей ее населения, как фактора, влияющего на развитие морской силы. И первой среди этих особенностей, связанной с протяженностью территории, о которой только что шла речь, является численность населения. Относительно размеров страны уже сказано, что на становление морской мощи влияет не просто площадь ее территории в квадратных километрах, но ее протяженность и особенности морского побережья. Также в случае с населением следует принимать во внимание не только общую его численность, но количество людей, пригодных к мореплаванию или, в крайнем случае, готовых работать на морском побережье в судостроительной отрасли.

К примеру, до Великой французской революции 1789–1794 годов и вплоть до окончания великих войн, последовавших за ней, население Франции было значительно больше, чем Англии (например, при Людовике XIV около 20 миллионов против 8 миллионов в Англии). Но в отношении морской силы в целом, торговой и военной эффективности Франция сильно уступала Англии. В вопросе военной эффективности это весьма примечательно, потому что временами, в период военной подготовки перед началом войны, Франция имела преимущество, но не смогла его удержать. Так, в 1778 году, когда разразилась война, Франция посредством вербовки на службу во флоте смогла сразу укомплектовать 50 линейных кораблей. Англия, наоборот, по причине распространения по всему свету того самого торгового флота, на который так уверенно опирается ее морская сила, с трудом укомплектовала в метрополии 40 кораблей. Но в 1882 году Англия имела в строю или готовых вступить в строй 120 кораблей, в то время как Франция никогда не смогла преодолеть рубеж в 71 корабль. Опять же в 1840 году, когда две страны были на грани войны в Леванте, один весьма профессиональный французский офицер того времени, высоко оценивая эффективность французского флота и выдающиеся качества его адмирала, а также выражая уверенность в благоприятных результатах сражения с равным по силе противником, говорит: «У эскадры в 21 линейный корабль, которую мы смогли тогда собрать, не было никакого резерва. В течение 6 месяцев не был введен в строй ни один корабль». И это объясняется не только нехваткой кораблей и соответствующего вооружения, хотя и того и другого недоставало. «Возможности нашей вербовки на службу во флоте, – продолжает он, – настолько истощились из-за того, что было уже сделано (по укомплектованию 21 корабля), что постоянная квота, установленная для всех сословий, не принесла облегчения морякам, которые уже три года находились в плавании».

Сопоставление двух морских держав выявляет различие между ними в том, что называют отложенной силой или резервом, который даже больше, чем выглядит на поверхности. Потому что большой флот на плаву с необходимостью использует, помимо экипажа, значительное число людей, занятых в различных работах, которые облегчают строительство и ремонт судов, или других профессионалов, тесно связанных с морской отраслью и различного рода ремеслами. Подобные профессии с самого начала, несомненно, стимулируют интерес к морскому делу. Одна история показывает удивительное понимание этой проблемы известным английским моряком Эдуардом Пеллью. Когда в 1793 году началась война с революционной Францией, возникла обычная нехватка в моряках. Пеллью, стремившийся выйти в море и не имеющий возможности укомплектовать свой экипаж иначе, чем привлечь людей, не связанных с морем, поручил офицерам набирать корнуоллских шахтеров. Он мотивировал свое поручение тем, что опасные условия их работы, с которыми был лично знаком, позволят им быстро выработать навыки к морской службе. В итоге его расчет оказался верным, потому что удалось избежать неизбежной в таких случаях потери времени. Пеллью оказался настолько удачливым, что захватил в единоборстве первый в этой войне фрегат. Особенно поучительно то, что, хотя экипаж его корабля находился в плавании всего несколько недель, в то время как противник – более года, потери с обеих сторон были почти одинаковыми.

Могут сказать, что такой резерв ныне почти утратил прежнее значение из-за того, что требуется много времени для освоения современного корабля и вооружения (а также потому, что современные государства стремятся развернуть свои вооруженные силы в целом к началу войны настолько быстро, чтобы нанести противнику сокрушительный удар до того, как он предпримет такие же усилия). Проще говоря, не останется времени, чтобы задействовать для сопротивления все национальные ресурсы. Удар обрушится на имеющийся военный флот, и, если он не выдержит удара, солидность остальной структуры не будет иметь особого значения. Это верно до определенной степени (как и в прежнее время, хотя и в меньшей степени, чем сейчас). Допустим, сталкиваются два флота, фактически олицетворяющие всю современную военную мощь своих стран. Если один из них будет уничтожен, в то время как другой сохранит боеспособность, остается меньше надежды, чем прежде, что проигравшая сторона сможет восстановить свой флот для продолжения войны. Итог окажется катастрофичным именно в сфере зависимости страны от ее морской силы. Битва при Трафальгаре стала бы роковым ударом для Англии скорее, чем для Франции, поскольку английский флот в то время воплощал большую часть государственной мощи. В таком случае битва при Трафальгаре для Англии (если бы была Нельсоном проиграна) была бы тем же, чем стали Аустерлиц для Австрии и Йена для Пруссии. Британская империя была бы повержена в прострацию последующим разгромом ее сухопутных вооруженных сил, чего и добивался усердно Наполеон.

Но оправдывают ли такие катастрофические поражения в прошлом принижение значения резервной силы, которая основана на численности жителей, пригодных для определенного вида военной деятельности? – вопрос, который рассматривается нами здесь. Вышеупомянутые удары наносились деятелями исключительного военного дарования, корпоративного духа и престижа, возглавлявшими великолепно обученные военные формирования. К тому же эти удары наносились противнику, более или менее деморализованному комплексом неполноценности и прежними поражениями. Битве при Аустерлице (20 ноября (2 декабря) 1805) на протяжении короткого отрезка времени предшествовал Ульм, где 20 октября 1805 года 30 тысяч австрийцев сложили оружие. История предыдущих лет представляла собой длинный список неудач австрийцев и успехов французов. Трафальгар последовал сразу же за крейсерством, по праву названному военной кампанией, состоявшей почти полностью из неудач. Более ранними, но все еще памятными, были сражение у мыса Сан-Висенти (1797) для испанцев и Абукирское сражение (1798) для французов, при Трафальгаре сражавшихся против англичан вместе. За исключением Йены, эти сокрушительные поражения были не только катастрофами, но ударами судьбы. А в сражении при Йене (сражение при Йене – Ауэрштедте происходило 14 октября 1806 года. – Ред.) имело место неравенство противоборствовавших сил в численности, вооружении и подготовленности к войне, что делает этот случай неприменимым для оценки того, что может дать единственная победа.

В настоящее время (1890 год. – Ред.) Англия является величайшей морской державой мира. Паром и железом она обеспечила превосходство, которым обладала в эпоху парусных деревянных кораблей. Франция и Англия – две державы, располагающие крупнейшими военными флотами, и какая из них мощнее, остается открытым вопросом. Обе могут рассматриваться как практически равные по мощи относительно ресурсов для ведения морской войны. В случае вооруженного столкновения можно ли предположить наличие такого различия в численности личного состава вооруженных сил или готовности к войне, которое сделает возможной ситуацию, когда явное неравенство сил возникнет в результате одного сражения или одной военной кампании? Если отвечать на этот вопрос отрицательно, то следует допустить важную роль численности резерва. Во– первых, общего резерва населения, затем резерва населения, способного к морской службе, резерва технического состава, резерва материальных ценностей. Кажется, многие отчасти забывают, что ведущая роль Англии в развитии техники создает в ней резерв технического персонала, который может легко освоиться со службой на современных броненосцах. Когда же ее торговля и промышленность окажутся в условиях войны, оставшиеся не у дел моряки торгового флота и технические работники отправятся на службу в военный флот.

Весь вопрос о ценности резерва, подготовленного или неподготовленного, сводится теперь к следующему: возможно ли в условиях современной войны, чтобы один из двух равных по силе противников был настолько ослаблен в одной– единственной военной кампании, что другому в то же время достанется окончательная победа? Морские войны не дают ответа на этот вопрос. Решающие победы Пруссии над Австрией (1866), Пруссии над Францией (1870–1871), очевидно, относятся к победам сильной страны над слабой, независимо от того, объясняется ли эта слабость естественными причинами или некомпетентностью руководства страны. Как промедление, подобное тому, что было допущено русскими под Плевной в 1877 году, могло повлиять на дальнейший ход войны, если бы Турция располагала каким-нибудь резервом силы, пригодным для мобилизации?

Если время, как признается повсеместно, является решающим фактором войны, то что нужно делать странам, по сути, невоенного склада, население которых, подобно всем свободным людям, возражает против больших затрат на военные приготовления? Им надо следить за тем, чтобы быть как минимум достаточно готовыми в необходимый промежуток времени обратить душевные силы и способности своих граждан в новое состояние, требуемое для ведения войны. Если наличные сухопутные и морские силы достаточно велики, чтобы продержаться даже в невыгодных условиях, страна может опереться на свои естественные ресурсы (свою численность населения, богатство, разного рода возможности) и мощь, используя их там, где нужно. С другой стороны, если вооруженные силы страны будут быстро лишены боеспособности и разгромлены противником, то самые превосходные естественные ресурсы не спасут ее ни от поражения и унизительного мира, ни от гарантий того, что, при условии предусмотрительности противника, реванш перенесется в отдаленное будущее. На менее важных театрах войны постоянно повторяют: «Если такой-то может продержаться чуть дольше, то то-то и то-то можно будет сохранить или сделать». Точно так же во время болезни часто говорят: «Если пациент продержится достаточно долго, то его сильный организм позволит ему выздороветь».

До определенной степени Англия сейчас такой страной и является. Голландия была такой страной раньше. Ей не нужно расплачиваться за прошлое. Если она спаслась, то это было достигнуто максимальной ценой. «В мирное время и из страха перед случайной смертью они не станут принимать такие достаточно радикальные решения, которые ведут к заблаговременным материальным жертвам, – писал о своих соотечественниках великий голландский государственный деятель де Витт. – Характер голландца таков, что он не станет выкладывать деньги на собственную защиту, пока не столкнется с опасностью лицом к лицу. Мне приходится иметь дело с людьми, расточительными там, где следовало бы экономить, и часто жадными там, где следовало бы тратить».

То, что наша страна заслуживает того же упрека, известно всему миру. Соединенные Штаты не располагают тем щитом из оборонительной мощи, за которым выигрывается время для создания резерва силы. Что касается наличия населения, пригодного для морской службы, в количестве, отвечающем потенциальным потребностям, то где оно? Подобный резерв, находящийся в определенной пропорции к береговой линии страны и общему населению, следует искать только в национальном торговом флоте и связанных с ним отраслях промышленности, которые едва ли имеются в настоящее время. Малосущественно, будут ли экипажи торговых судов комплектоваться из уроженцев страны или иностранцев при условии, что они плавают под национальным флагом, а морская мощь страны достаточна, чтобы позволить большинству из этих судов вернуться из иностранных вод на родину в случае войны. Когда иностранцы тысячами допускаются к голосованию на выборах, не столь важно, что им предоставляются боевые места на кораблях.

Хотя трактовка этой темы была несколько дискурсивной, можно признать, что наличие значительной части населения, владеющей морскими профессиями, является ныне, как и прежде, важной составляющей морской силы и что США не хватает этой составляющей, поэтому они должны опираться на большой торговый флот под американским флагом.

5. Национальный характер. Далее рассматривается влияние на становление морской силы национального характера и склонностей.

Если морская мощь действительно опирается на внушительный торговый флот, склонность к коммерческим предприятиям должна быть отличительной чертой стран, которые в то или иное время доминируют на море. История подтверждает эту истину почти без исключений. Кроме Рима, сколько-нибудь значимого примера, опровергающего это, нет.

Все люди в той или иной степени ищут выгоды и любят деньги. Но способ извлечения выгоды оказывает значительное влияние на торговлю и историю народа, населяющего страну.

Если доверять истории, то способ, которым испанцы и родственные им португальцы добивались благосостояния, не только запечатлелся в национальном характере, но также оказался губительным для развития их торговли. То же касается отраслей производства, за счет которых живет торговля, и, наконец, национального богатства, добывавшегося неверным способом. Жажда наживы достигла в них свирепой алчности, поэтому они искали на вновь открытых землях, которые придали такой стимул развитию морской торговли стран Европы, не новых сфер промышленного строительства, даже не здоровых впечатлений от открытий и приключений, но золота и серебра. Испанцы и португальцы были наделены немалыми достоинствами. Они отличались смелостью, предприимчивостью, темпераментом, стойкостью в испытаниях, энтузиазмом и развитым национальным самосознанием. Эти качества подкреплялись выгодами положения Испании с ее прекрасно расположенными портами, а также тем, что страна первой захватила огромные и богатые части территории Нового Света и долгое время оставалась вне конкуренции. Кроме того, сотню лет после открытия Америки она была ведущей державой Европы. В свете этого можно было бы ожидать, что Испания займет ведущее место среди морских держав. Результат, как известно, оказался прямо противоположным. Со времени битвы при Лепанто в 1571 году на страницах испанской истории не засияло ни одной сколько-нибудь значимой победы, хотя Испания участвовала во многих войнах. Упадок ее торговли в достаточной степени объясняет тягостное, а порой нелепое отсутствие профессионализма, обнаруживавшееся на палубах испанских военных кораблей. Несомненно, подобный итог нельзя свести только к одной причине. Несомненно, что испанские власти разными способами препятствовали свободному и здоровому развитию частного бизнеса, но характер великого народа определяет характер власти. И едва ли можно усомниться, что, если бы население было склонно к торговле, усилия властей прилагались бы в том же направлении. Обширные колонии тоже располагались вдали от центра деспотизма, который мешал развитию старой Испании. Из-за всего этого тысячи (миллионы. – Ред.) испанцев, принадлежавших как к работному сословию, так и знати, покидали страну. Сферы деятельности, которой они занимались за пределами метрополии, давали стране лишь звонкую монету или товары небольшого объема, требовавшие для своей перевозки судов малого тоннажа. Сама метрополия производила лишь не так много шерсти, фруктов и железа. Ее мануфактуры давали ничтожную продукцию, ремесла страдали от поборов, население неуклонно сокращалось. Испания и ее колонии зависели от Голландии в столь многих жизненно необходимых товарах, что продукции их собственных скудных ремесел не хватало для того, чтобы произвести товарообмен с голландцами. «Так что голландские купцы, – пишет современник, – которые возят деньги во многие страны мира, чтобы закупать там товары, должны из этой единственной европейской страны везти домой те деньги, что они получают в уплату за поставку своих товаров». Таким образом, Испания быстро рассталась со страстной мечтой служить символом богатства. Уже говорилось, как ослабил в военном отношении Испанию упадок ее торгового флота. Ее материальные ценности, которые перевозились в небольших количествах на нескольких кораблях, следовавших по более или менее постоянным маршрутам, становились легкой добычей противника, а деньги и материальные ресурсы, необходимые для ведения войны, бездействовали. В то же время материальные ценности Англии и Голландии, размещенные на тысячах кораблей, бороздящих все моря света, подвергались жестоким нападениям в ходе многих изнурительных войн, не тормозя развитие этих стран, которое оставалось стабильным, хотя и не без трудностей. Португалия, поддерживавшая союз с Испанией в наиболее сложный период ее истории, следовала по тому же пагубному пути, хотя с самого начала гонки за преобладание в морской торговле она сильно отставала. «Копи Бразилии погубили Португалию, так же как копи Мексики и Перу – Испанию. Все производство оказалось в непостижимом пренебрежении. Вскоре англичане стали снабжать португальцев не только одеждой, но всеми другими товарами, даже соленой рыбой и зерном. Вслед за своим золотом португальцы теряли свою землю. В конце концов англичане скупили виноградники в районе Порту посредством бразильского золота, которое поступало в Португалию лишь для того, чтобы затем оказаться в Англии». Мы уверены, что за пятьдесят лет 500 миллионов долларов были извлечены из «копей Бразилии и что в конце этого срока Португалия реально приобрела в звонкой монете лишь 25 миллионов». Вот яркий пример разницы между реальным и фиктивным богатством.

Англичане и голландцы стремились к прибыли не меньше, чем представители южных стран. Их называли по очереди «нацией лавочников». Но этот упрек в той мере, в какой он справедлив, делает честь здравомыслию и прямодушию англичан и голландцев. Они отличались не меньшей отвагой, предприимчивостью и настойчивостью. На самом деле они проявляли больше настойчивости в том, что добывали богатство не мечом, но трудом (что и подразумевается вышеупомянутым упреком, который следовало бы считать эпитетом), потому что они выбрали долгий путь к богатству вместо того, что выглядит кратчайшим путем. Но эти два народа, имеющие одинаковые (германские) расовые корни, располагали другими достоинствами, не менее важными, чем упомянутые выше, которые в сочетании со средой приложения сил способствовали развитию их морской торговли. И голландцы, и англичане были по своей природе бизнесменами, торговцами, производителями, переговорщиками. Поэтому как в своей стране, так и за рубежом, в портах цивилизованных стран или гаванях варварских восточных правителей, а также в основанных ими своих колониях – повсюду они стремились выявить все ресурсы, развить и увеличить их. Обостренный инстинкт торговца, лавочника, если хотите, постоянно искал новые товары для обмена, и эти поиски в сочетании с предприимчивостью, передавшиеся новым поколениям, естественно, сделали их производителями. Дома они прославились как промышленники, за рубежом территории под их контролем непрерывно богатели (то, что творили, например, англичане в Бенгалии или голландцы в Ост-Индии, по степени зверств намного превосходит широко известные (благодаря англоязычным историкам) деяния испанцев в Новом Свете. Десятки миллионов «туземцев» заплатили за рост и процветание метрополий. – Ред.), рос ассортимент товаров, а естественный обмен между метрополией и колониями требовал больше судов. Следовательно, их торговый флот увеличивался в ответ на потребности торговли, а страны с меньшим стремлением к морским предприятиям – даже сама Франция в зените своего могущества – пользовались этой продукцией и нанимали корабли англичан и голландцев. Так Англия и Голландия многими способами продвинулись в развитии своей морской мощи. Это естественное стремление и развитие временами действительно видоизменялось и серьезно сдерживалось вмешательством других правительств, завидовавших процветанию, которое их собственные народы могли почувствовать лишь посредством искусственной поддержки. Той поддержки, которая будет рассматриваться там, где речь идет о правительственной деятельности, влияющей на становление морской силы.

Стремление торговать, влекущее за собой по необходимости производство товаров, которыми торгуют, является чертой национального характера, наиболее важной для развития морской мощи. При наличии этой черты характера и удобного морского побережья вряд ли возможно, чтобы морские опасности (или запугивание ими) помешали народу добиваться благосостояния на путях океанской торговли. Благосостояния можно добиться и иными способами, но они не обязательно ведут к усилению морской мощи. Взять, к примеру, Францию. Это прекрасная страна с предприимчивым народом и великолепным географическим положением. Французские моряки знавали славные периоды истории, а в периоды неудач не посрамили свою боевую репутацию, столь ценимую страной. Тем не менее как морская держава, опирающаяся на обширную морскую торговлю, Франция, по сравнению с другими странами, народы которых исторически развили свои мореходные качества, всегда занимала достойное уважения, но не выдающееся место. Главной причиной такого положения, насколько оно зависит от национального характера, является способ достижения страной благосостояния. В то время как Испания и Португалия добиваются этого посредством извлечения из земли золота и серебра, характер французов влечет их к бережливости, экономности и запасливости. Говорят, сохранить состояние труднее, чем добыть его. Возможно. Но стремление рисковать малым ради приобретения большего имеет много общего с предпринимательским духом и завоевывает мир для торговли. Стремление беречь и откладывать на будущее, стремление к умеренному и ограниченному предпринимательству ведет к общему распространению богатства в столь же ограниченном масштабе, но отнюдь не к росту предприимчивости и развитию внешней торговли и торгового флота. К примеру (не следует придавать этому случаю значения большего, чем он заслуживает), французский офицер в разговоре с автором книги о Панамском канале сказал: «У меня только две акции в этом предприятии. Мы во Франции поступаем не так, как у вас, где немногие люди располагают большим количеством акций. У нас большое число людей имеют по одной акции или очень немного. Когда акции появились на рынке, жена сказала мне: «Возьми две акции, одну для себя, другую для меня». Что касается стабильности личного состояния, этот вид воздержания, несомненно, разумен. Когда же чрезмерное воздержание или финансовая робость становятся национальной чертой характера, они могут сдерживать развитие торговли и торгового флота. Та же самая осторожность в денежных делах, проявляясь в других сферах жизни, сдерживает деторождение и сохраняет численность населения Франции на почти неизменном уровне.

Дворянство Европы унаследовало от Средних веков презрительное отношение к торговле, которое по-разному влияло на развитие торговли в зависимости от национального характера народов различных стран. Гордость испанцев легко мирилась с этим презрением, катастрофичным нежеланием трудиться и ожиданием дарового богатства, которое отвратило их от торговли. Во Франции тщеславие, признаваемое даже французами за национальную черту, вело в том же направлении. Многочисленность и великолепие дворянства и почет, которым оно пользовалось, оставляли отпечаток неполноценности на видах работ, которые оно презирало. Богатые купцы и производители товаров, завидуя почестям дворянства, мечтая их заполучить, бросали свои доходные виды деятельности. Поэтому, в то время как трудолюбие народа и плодородие почвы спасали торговлю от полного упадка, она велась в обстановке унижения, заставлявшей лучших из торговцев бросать свой труд как можно скорее. Людовик XIV под влиянием Кольбера издал указ, «предписывавший всем дворянам участвовать в развитии торгового флота, торговле товарами, не рассматривая это как унижение их достоинства, кроме тех случаев, когда они занимаются розничной торговлей». Мера обосновывалась тем, «что она подразумевает благо наших подданных и наше собственное удовлетворение ликвидацией широко распространенного предрассудка общественного мнения, полагающего, что морская торговля несовместима с дворянством». Но предрассудок, связанный с сознательной, открыто признаваемой манией величия, указами легко не устраняется, особенно когда тщеславие является явной чертой национального характера. Много лет спустя Монтескье указывал, что участие дворян в торговле противоречит духу монархии.

Дворянство существовало и в Голландии. Но это было государство с республиканской формой правления, в значительной степени допускавшей личную свободу, с центрами силы в крупных городах. Основой государства были деньги – скорее даже богатство. Богатство, как отличительная черта гражданина, давало вместе с тем и власть. Власть же определяла социальное положение и почет в обществе.

В Англии наблюдалось то же самое. Дворянство гордилось своим статусом, но в представительной власти влияние богатства ни замалчивалось, ни затемнялось. Оно воспринималось общественным мнением как патентованное право и уважалось всеми. В Англии, как и в Голландии, профессии, служившие источниками обогащения, ценились наряду с богатством. Таким образом, в вышеупомянутых государствах на общественные настроения, определяющие национальные особенности, оказывало заметное влияние отношение населения к торговле.

И еще одним способом даровитый национальный характер влияет на развитие морской силы, влияет в самом широком смысле. Речь идет о способности основывать процветающие колонии. Что касается колонизации, как и всех других способов развития, то она ведет к наибольшему процветанию, когда протекает максимально естественным путем. Поэтому колонии, возникающие из осознанной необходимости и естественных побуждений всего народа, получают наиболее солидные основания. Их последующее развитие становится гарантированным, когда ему, по крайней мере, не мешают из метрополии, когда колонисты наделены даром самостоятельной инициативы. Деятели прошедших трех столетий остро ощущали потребность своих стран в колониях, как объектах сбыта продуктов производства метрополий и как оплотах торговли и торгового флота. Но колонизация различалась по своим истокам, и это различие не гарантировало одинаковый успех. Усилия государственных деятелей, при всей их дальновидности и осторожности, не могли компенсировать отсутствие естественного сильного побуждения. Когда в национальном характере обнаруживается инициативность, самое малое регулирование со стороны метрополии на грани полного пренебрежения к колонии даст наилучший результат. Местная власть успешных колоний обнаруживала здравого смысла не больше, чем администрация неуспешных колоний. Возможно, в последнем случае его было даже больше. Если процветанию колонии способствуют тщательно разработанный порядок и контроль, соответствие средств целям, усердная опека, то Англия в этом отношении уступает Франции. Но именно Англия, а не Франция добилась наибольших успехов в колонизации. Успешная колонизация с ее влиянием на торговлю и морскую мощь зависит в основном от национального характера, потому что колонии развиваются наилучшим образом, когда это происходит естественным путем. Характер колониста, а не опека властей метрополии главный фактор развития колонии.

Это тем более верно, что отношение властей метрополий в отношении колоний в целом эгоистично. Как бы ни образовалась колония, как только ее признавали сколько– нибудь значимой, она становилась для метрополии дойной коровой, за которой, разумеется, следовало ухаживать, но главным образом как за частью собственности, ценимой за отдачу. Законотворчество было направлено на контроль над внешней торговлей колонии. В правительстве наиболее значимые посты предоставлялись представителям метрополии. В колонии усматривали, как это часто происходит и сейчас в отношении моря, место ссылки тех, кто неуправляем или бесполезен дома. Однако военное управление территорией, пока она остается колонией, является необходимым и правильным атрибутом политики властей метрополии.

Тот факт, что Англия является великой, уникальной и поразительно успешной колониальной державой, настолько очевиден, что не нуждается в подробном разъяснении. Причина же этого, как представляется, заключена главным образом в двух особенностях национального характера. Английский колонист оседает на новой территории естественным и благожелательным образом, отождествляет с колонией свой интерес и, при всей трогательной тоске по родине, не проявляет нетерпения в отношении возвращения домой. Во-вторых, англичанин сразу и инстинктивно ищет возможности развития ресурсов новой территории в самом широком их значении. (Опять же можно вспомнить Бенгалию, где грабеж английской Ост-Индской компании вызвал страшный голод 1769–1770 годов, когда погибла треть населения, от 7 до 10 млн чел., в 1780–1790 годах от голода здесь вымерла уже половина населения – 10 млн чел. – Ред.) В отношении первой особенности англичанин, в частности, отличается от француза, который стремится поскорее вернуться к прелестям своей родины. Во втором случае он отличается от испанца, круг интересов и амбиций которого слишком узок для полновесного развития ресурсов новой территории.

Характер и потребности голландцев, естественно, влекли их к основанию колоний. К 1650 году они располагали большим числом колоний в Ост-Индии, Африке и Америке, перечислять которые было бы утомительно. В этом отношении они значительно опережали в то время англичан. Но, хотя появление этих колоний – по чисто торговым соображениям – было естественным, голландцы, видимо, не руководствовались принципом развития этих территорий. «В основании колоний они усматривали не расширение империи, но просто приобретение торговой и коммерческой выгоды. Они предпринимали попытки завоевания новых территорий только тогда, когда их вынуждали обстоятельства. В целом они соглашались на ведение торговли под защитой суверенного правителя территории». Это явное довольствование одной выгодой, не сопровождавшееся политическими амбициями, вело, подобно деспотизму Франции и Испании, к превращению колоний в просто зависимые от метрополии территории для торговли и исключало, таким образом, естественный принцип развития.

Перед тем как закончить этот раздел, неплохо поинтересоваться, насколько американский характер подошел бы для становления великой морской державы в благоприятных обстоятельствах.

Едва ли необходимо, однако, сделать больше, чем обратиться к не столь отдаленному прошлому – для доказательства того, что, если устранить помехи в законодательстве и открыть благодатные сферы для предпринимательства, новая морская держава не замедлит появиться. Коммерческий инстинкт, смелая инициатива в погоне за прибылью и острота ощущения возможностей ее приобретения – все это имеется в наличии в США. И если в будущем появятся новые потенциальные области для колонизации, нет сомнений, что американцы передадут им всю свою врожденную склонность к самоуправлению и независимому развитию.

6. Образ правления. Обсуждая влияние на развитие морской силы страны со стороны правительственных учреждений, необходимо избегать склонности к чрезмерному философствованию. Необходимо сосредоточить внимание на очевидных и лежащих на поверхности причинах и их неизбежных следствиях. Не надо углубляться в поиски отдаленных и конечных влияний.

Тем не менее надо заметить, что конкретные формы правления с присущими им учреждениями и характер правителей в то или иное время оказывали весьма заметное влияние на становление морской силы. Различные свойства страны и ее народа составляют до сих пор, как полагают, естественные характеристики, с которыми страна, как и отдельный человек, начинает свою карьеру. В свою очередь, поведение властей равнозначно действию просвещенной силы воли, которая в зависимости от того, является ли она разумной, энергичной, сдержанной или нет, приносит успех или неудачу в человеческой жизни или истории страны.

Кажется вполне очевидным, что правительство, учитывающее в полной мере естественные предпочтения своего народа, продвинет его развитие во всех отношениях наиболее успешно. А в вопросе о морской силе наиболее яркие успехи приходили там, где осуществлялось просвещенное руководство правительства, учитывающего настроения народа и знающего его подлинные влечения. Положение такого правительства наиболее прочно тогда, когда воля народа или его лучших представителей принимает в правлении значительное участие. Но такие свободолюбивые правительства иногда оказывались несостоятельными, в то время как с другой стороны деспотическая власть, вооруженная знанием и настойчивостью, создавала временами большой торговый флот и великолепные ВМС гораздо скорее, чем это удавалось посредством долговременных усилий свободного народа. Трудность в последнем случае состоит в невозможности гарантировать продолжение этого курса после смерти конкретного деспота. (В России время быстрого создания мощного флота при Петре I сменилось периодом упадка флота вплоть до эпохи Екатерины II (нового расцвета флота), затем очередным упадком при Александре I и т. д. – Ред.)

В первую очередь заслуживают внимания действия правительства Англии, добившейся наивысшего развития морской силы среди современных государств. В общем, эти действия были последовательными, хотя далеко не всегда похвальными. Английские власти постоянно были нацелены на господство в морях. Одно из самых дерзких проявлений этой политики относится к периоду правления Якова I (1566–1625, английский король с 1603 года, шотландский король (под именем Яков VI) с 1567 года. Из династии Стюартов, сын шотландской королевы Марии Стюарт, занял английский престол по завещанию Елизаветы Тюдор. – Ред.), когда у Англии за пределами Британских островов владений имелось относительно немного (еще до того, как появились поселения на территориях Виргинии и Массачусетса).

Вот как характеризует этот период Ришелье: «Герцог Сюлли, министр Генриха IV (один из наиболее благородных рыцарей, когда-либо живших на земле), отправившись из Кале на борту корабля, на грот-мачте которого развевался флаг Франции, едва оказался в Ла-Манше, как встретился с поджидавшим его английским патрульным судном. Капитан этого судна потребовал от французского корабля спустить флаг. Герцог, посчитавший, что его высокое положение несовместимо с подобным оскорблением, отважно отказался подчиниться требованию. Но в ответ на его отказ последовало три орудийных выстрела, которые сделали пробоины в его корабле, так же как в сердцах всех добродетельных французов. Сила заставила герцога подчиниться тому, что запрещало право, и на все свои жалобы он смог добиться от английского капитана не более благоприятного ответа, чем этот: точно так же, как долг обязывал англичанина уважать статус французского посла, долг вынуждал его требовать должного уважения к флагу британского короля как суверена моря. Даже если бы сам король Яков был более вежлив, его слова тем не менее не произвели бы иного воздействия, кроме как вынудить герцога внять благоразумию и сделать вид, что он удовлетворен, хотя нанесенная ему обида сжигала его душу и не поддавалась лечению. Генриху Великому пришлось проявить сдержанность в связи с этим инцидентом. Но он решил в другой раз подкрепить права короны силой, которую, с течением времени, должен был навязать морю».

Этот беспардонный, оскорбительный, по современным понятиям, акт не так уж противоречил настроениям того времени. Он примечателен главным образом тем, что является одним из чрезвычайно поразительных и первых проявлений стремления Англии утвердиться на море ценой любого риска. Оскорбление наносилось во время правления одного из наиболее деликатных английских королей послу, непосредственно представляющему самого отважного и наиболее талантливого из французских государей. Это требование пустой демонстрации уважения к флагу, имеющей значение лишь как формальное проявление намерений правительства, предъявлялось во время правления Кромвеля столь же решительно, как и при королях. Оно было одним из условий мира, на который согласились голландцы после проигранной ими войны 1652–1654 годов. Кромвель, не считавшийся ни с чем, кроме государственных интересов, был чрезвычайно восприимчив ко всему, что затрагивало честь и могущество Англии, он не упускал малейшей возможности подчеркнуть это. Во время его деспотичного правления английский флот, еще не набравшись сил, стал демонстрировать свою боеспособность и активность. Повсюду в мире английский флот требовал признания прав своей державы или компенсации за ее обиды – на Балтике, в Средиземном море, у побережья туземных стран, в Вест– Индии. И при Кромвеле с захвата Ямайки началось расширение силой оружия Британской империи, которое продолжается до сих пор. Не были также забыты и энергичные меры в целях развития английской торговли и торгового флота. Знаменитый Навигационный акт Кромвеля (1651) провозглашал, что все импортные грузы Англии и ее колоний должны перевозиться исключительно на судах, принадлежащих самой Англии или стране, в которой доставляемые продукты выращивались или производились (кроме того, в Англию и ее владения разрешалось ввозить рыбу только в том случае, если она была добыта английскими рыболовными судами, а вывозить рыбу – только на английских судах. – Ред.). Указ, направленный непосредственно против голландцев, обычных перевозчиков европейских грузов, вызвал возмущение во всем торговом мире. Однако выгода этого указа для Англии в то время внутренней борьбы и раздора была настолько очевидна, что он оставался в силе и во время восстановления монархического правления.

Через полтора столетия мы обнаруживаем, что Нельсон еще до начала своей знаменитой карьеры энергично способствует развитию торгового судоходства Англии посредством использования того же указа против американских торговых судов в Вест-Индии. Когда Кромвель умер, отцовский трон вернул Карл II. Этот король, вероломный по отношению к англичанам, все же оставался верным поборником величия Англии и ее традиционной политики господства на море. В ходе своих предательских отношений с Людовиком XIV, посредством которых английский король стремился стать независимым от парламента и народа, он писал Людовику: «Есть два препятствия нашему союзу. Первое состоит в нынешнем чрезмерном стремлении Франции развивать торговлю и стать внушительной морской державой. Это вызывает такие большие подозрения у нас, способных добиться величия лишь посредством торговли, что каждый шаг Франции в этом направлении грозит увековечить вражду между двумя странами». Посреди переговоров, предшествовавших мерзкому нападению двух королей на Голландскую республику, возник горячий спор вокруг того, кто будет командовать объединенным флотом Франции и Англии. Карл занял в этом вопросе жесткую позицию. «Командовать флотом, – доказывал он, – в обычае англичан». Карл прямо заявил французскому послу, что подданные английского короля выйдут из его подчинения, если он уступит. В запланированном разделе Соединенных провинций он зарезервировал для Англии возможность морского грабежа на позициях, контролирующих устья рек Шельда и Маас. Военный флот в правление Карла II сохранял некоторое время боевой дух и дисциплину, внедренную железной рукой Кромвеля (хотя позднее флот разделил общий упадок морали, которым было отмечено это злополучное правление). Монк совершил крупную ошибку, когда отослал от себя четверть флота, и оказался в 1666 году перед значительно превосходящими силами голландцев. Не обращая внимания на численность голландцев, он без колебаний атаковал их и три дня достойно сражался, несмотря на потери. Такое поведение не отвечало требованиям военного искусства, но в единстве взглядов на престиж военного флота и его операции английского народа и правительства заключался секрет конечного успеха, которого достигла Англия вслед за многими просчетами в течение ряда столетий. Преемник Карла II, Яков II, сам был моряком и имел опыт командования в двух больших морских сражениях. Когда на трон вступил Вильгельм III, власти Англии и Голландии оказались в одном лагере и оставались в союзе против Людовика XIV вплоть до Утрехтского мира 1713 года, то есть четверть века.

Правительство Англии все более настойчиво и целеустремленно добивалось усиления своего преобладания на море и развития морской силы. Пока Англия в качестве откровенного врага наносила Франции удар на море, в качестве лукавого союзника, как многие, во всяком случае, считали, она подрывала морское могущество Голландии. Договор между двумя странами предусматривал, что военные корабли Голландии должны составить три восьмых, а Англии – пять восьмых частей объединенного флота, или почти половину. Это условие дополнялось другим, которое обязывало Голландию выставить армию численностью в 102 тысячи солдат, а Англию – в 40 тысяч, что фактически взваливало ведение войны на суше на одну страну, а на море – на другую. Тенденция (предумышленная или нет) очевидна. В условиях же мира, в то время как Голландия получила компенсацию за счет территориальных приобретений, Англия приобрела, помимо этого, торговые привилегии во Франции, Испании, Испанской Вест-Индии, важные для господства на море уступки ей Гибралтара и порта Маон (на острове Менорка) в Средиземном море, а также Ньюфаундленд, Новую Шотландию, Гудзонов залив в Северной Америке. Франция и Испания в значительной мере лишились военного флота. Голландский флот с этих пор неуклонно катился к упадку. Утвердившись, таким образом, в Америке, Вест-Индии и Средиземноморье, английские власти с этого времени твердо пошли по пути превращения Английского королевства в Британскую империю.

В течение двадцати пяти лет после Утрехтского мира сохранение мира являлось главной целью министров, которые руководили политикой двух великих морских держав – Франции и Англии. Но при всех колебаниях континентальной политики в наиболее неустойчивый период, изобиловавший незначительными войнами и ненадежными соглашениями, Англия упорно добивалась развития своей морской силы. В Балтике ее флот сдерживал давление Петра I Великого на шведов и, таким образом, поддерживал баланс сил в этом регионе, который русский царь намеревался превратить в русское озеро. Между тем Англия извлекала из этого региона не только значительную торговую прибыль, но также большую часть припасов для своего флота. Дания стремилась создать в Ост-Индии компанию при помощи иностранного капитала. Англия и Голландия не только запретили своим подданным участвовать в этой кампании, но и обрушились с угрозами на Данию и, таким образом, сорвали предприятие, которое считали противоречащим их интересам на море. В бывших Испанских Нидерландах, которые по Утрехтскому договору передали Австрии, с санкции императора, была создана аналогичная Ост-Индская компания, имеющая в своем распоряжении порт Остенде. Этому шагу, который имел целью восстановить морскую торговлю стран Бенилюкса, заглохшую из-за утраты ими естественного выхода в море через устье Шельды, воспротивились морские державы Англия и Голландия. Их алчное стремление к монополии на торговлю, поддержанное в данный момент Францией, привело к удушению и этой компании после нескольких лет ее борьбы за выживание. В Средиземном море Утрехтский договор нарушил император Австрии, естественный союзник Англии при тогдашнем состоянии европейской политики. При поддержке Англии он, уже имея в своем распоряжении Неаполь, потребовал также Сицилию в обмен на Сардинию. Испания не соглашалась. (Автор напутал. Сицилия после Войны за испанское наследство была передана Савойской династии, которая и обменяла этот остров на Сардинию 4 августа 1720 года. – Ред.) И ее флот, начавший только возрождаться под энергичным руководством министра Альберони, был разгромлен англичанами у мыса Пассаро в 1718 году. (На самом деле произошло следующее. При дворе короля Испании (Филиппа V Бурбона, женившегося вторым браком на итальянке, верх взяла «итальянская партия» во главе с Джулио Альберони, сосредоточившим в своих руках все нити управления страной. В 1717 году он попытался вернуть Южную Италию и острова. Испанцы легко овладели Сицилией и Сардинией, но в августе 1718 года их эскадра была уничтожена англичанами у мыса Пассаро (так называемая Мессинская битва). В декабре Филипп уволил Альберони и согласился очистить захваченные острова. – Ред.) В следующем же году французская армия по просьбе англичан пересекла Пиренеи и довершила разгром испанского флота уничтожением верфей. Таким образом, Англия, помимо приобретения Гибралтара и порта Маон, поспособствовала передаче в руки союзника Неаполя и Сицилии, в то время как противник был окончательно повержен. В Латинской Америке ограниченные привилегии английским купцам, вырванные у Испании, вопреки ее самым насущным интересам, сопровождались широкой и плохо скрытой практикой злоупотреблений англичан – попросту контрабандой. Когда же раздосадованные испанские власти приняли решительные меры с целью борьбы с этой практикой, то как британский министр, выступавший за мирное решение проблемы, так и оппозиция, выступавшая за войну против испанцев, отстаивали свои позиции, ссылаясь на необходимость защиты морской торговли и чести Англии.

В то время как политика Англии, таким образом, настойчиво преследовала цели расширения и укрепления британского господства над Мировым океаном, другие европейские правительства, видимо, закрывали глаза на угрозы, неизбежно возраставшие вследствие развития ее морской силы. Казалось, позабылись беды, доставленные в прошлом господством самонадеянной Испании. Позабылся также и более свежий урок кровавых и разорительных войн, спровоцированных амбициозным, переоценивавшим свои силы Людовиком XIV. Перед глазами государственных деятелей Европы росла неуклонно и зримо третья преобладающая держава, призванная действовать столь же эгоистично, столь же агрессивно, хотя и не столь беспощадно и более успешно, чем те державы, что предшествовали ей. Это была морская держава, чьи деяния из-за того, что они были более бесшумны, чем открытое бряцание оружием, часто были менее заметны, хотя и лежали на поверхности. Едва ли можно отрицать, что бесконтрольное господство Англии над морями в течение почти всего исторического периода, который рассматривается в этой книге, является, несомненно, главным среди факторов силы, определявших конечный результат событий[8].

Именно действием этого фактора, что предвидели после Утрехта, объясняется до сих пор то, что Франция, руководствуясь личными амбициями своих правителей, выступала в течение 12 лет на стороне Англии против Испании. Когда же в 1726 году к власти пришел Флёри (Андре Эркюль де Флёри (1653–1743), в 1715–1723 годах воспитатель Людовика XV, с 1726 года кардинал и фактически первый министр. Стремился путем экономии сократить госрасходы, провел некоторые финансовые реформы, в том числе в налоговой системе, вел дорожное строительство. – Ред.), эту политику круто изменили, однако французский флот так и остался в небрежении. Единственная антианглийская акция состояла в возведении в 1736 году на трон Королевства обеих Сицилий наследника из Бурбонов, естественного врага Англии. Когда в 1739 году началась война с Испанией, английский флот был численно больше объединенного флота Испании и Франции. В течение четверти столетия, пока почти без перерыва длилась война, это неравенство еще более возросло. В ходе этой войны Англия, сначала инстинктивно, затем осознанно, под руководством правительства, которое сознавало свои возможности и потенциал своей огромной морской мощи, быстро построила мощную колониальную империю, основы которой составляли характер ее колонистов и сила ее флота. В тот самый период богатство, обеспеченное морской мощью, помогало Англии играть заметную роль в чисто европейских делах. Система субсидий, задействованная за полвека до войн Мальборо (имеется в виду прежде всего Война за испанское наследство (1701–1714; для Англии 1713), где герцог Джон Черчилль Мальборо (1650–1722) командовал английскими войсками (кстати, Уинстон Черчилль из того же рода. – Ред.), и получившая наибольшее развитие полвека спустя, во время Наполеоновских войн, подкрепляла усилия союзников Англии, которые без субсидий ослабли бы (если не оказались бы полностью парализованными). Можно ли отрицать, что правительство, с одной стороны, поддерживавшее своих вялых союзников на континенте жизненно необходимыми деньгами, а с другой – вытеснявшее своих врагов с морей и их главных владений, Канады, Мартиники, Гваделупы, Гаваны и Манилы, обеспечивало своей стране ведущую роль в европейской политике? Можно ли не видеть, что сила этого правительства, властвующего в стране с небольшой протяженностью и бедной многими ресурсами, проистекает непосредственно из морской политики? Политика, которой придерживалось английское правительство в войне, иллюстрируется речью Питта (Уильям Питт Старший, граф Чатем (1708–1778), премьер-министр Великобритании в 1766–1768 годах, министр иностранных дел в 1756–1761 годах (с перерывом). Лидер группировки вигов, сторонников колониальной экспансии. – Ред.), главного вершителя этой политики, хотя и покинувшего кабинет до окончания войны. Осуждая мирное соглашение 1763 года, заключенное его политическим соперником, Питт отмечал: «Франция представляет основную, если не исключительную угрозу для нас как морской и торговой державы. То, что мы извлекаем из морской торговли, представляет для нас большую ценность, потому что через это мы наносим ущерб Франции. Вы предоставили ей возможность возродить свой флот». Тем не менее выигрыш Англии был огромен. Она обеспечила себе власть над Индией и захватила всю Северную Америку к востоку от Миссисипи. К этому времени прогрессивный курс английского правительства был четко обозначен, приобрел силу традиции и неукоснительно выполнялся. Война с американскими колониями была поистине крупной ошибкой Англии, если смотреть на эту войну с позиции морской державы. Но английское правительство незаметно втянулось в нее из-за ряда диких ошибок.

Если оставить в стороне политические и конституционные соображения и рассматривать вопрос с чисто военной или военно-морской точки зрения, дело предстает таким образом: американские колонии представляли собой крупные и растущие сообщества, располагавшиеся на большом расстоянии от Англии. Пока в отношениях штатов с метрополией присутствовал энтузиазм, они представляли собой солидную основу для морской силы Англии в этом регионе мира. Но площадь и протяженность территории штатов и их население были слишком велики, чтобы позволить надеяться на удержание их силой в случае, если какое-нибудь сильное государство пожелало бы прийти к ним на помощь. Это «если» заключало в себе неприятную для Англии перспективу. Унижение Франции и Испании было столь глубоко и столь свежо в памяти, что они наверняка жаждали реванша. В частности, Франция, как было известно, строила свой военный флот старательно и быстро. Если бы американские колонии представляли собой 13 отдельных островов, Англия решила бы проблему при помощи своей морской силы весьма скоро. Но вместо разобщенности природного свойства колонии разделяла лишь местечковая зависть, которая легко преодолевалась перед лицом общей опасности. Преднамеренное участие в соперничестве колоний, попытка удержать силой столь обширную территорию с многочисленным враждебным населением и расположенную слишком далеко от метрополии означали возобновление Семилетней войны с Францией и Испанией в условиях, когда американцы были не за, а против Англии. Семилетняя война (1756–1763) была столь тяжелым бременем, что здравомыслящее правительство, осознав невозможность осложнения обстановки, сочло бы необходимым примириться с колонистами. Английское же правительство того времени не проявило должного здравомыслия, в результате чего принесло в жертву значительную часть своей морской силы – по ошибке, а не преднамеренно, из-за высокомерия, а не слабости.

Сменяющие друг друга английские правительства легко обосновывали непреклонное следование основному курсу политики условиями, в которых находилась страна. Такая целеустремленность была продиктована, в известной степени, внешними обстоятельствами. Ставка на укрепление морской силы, высокомерное стремление заставить других испытать ее на себе, разумный режим поддержания ее боеготовности были обязаны, однако, той особенности английских политических институтов, которая заставила правительство в рассматриваемый период выражать интересы земельной аристократии. Этот класс, какие бы у него ни были недостатки в другом отношении, с готовностью подхватывает и хранит здоровые политические традиции. Он, естественно, гордится триумфом страны и относительно безразличен к тяготам сообщества, благодаря которому этот триумф достигается. Он без колебаний увеличивает денежные налоги ради подготовки и продолжения войны. Будучи в целом богатым, этот класс меньше ощущает налоговое бремя. Источники его обогащения непосредственно не страдают от войны, поскольку не зависят от торговли. Ему не свойственна политическая робость, которая характерна для тех, чье имущество не защищено, а бизнес подвергается опасности, – то есть вошедшая в поговорку робость капитала. Тем не менее в Англии этот класс (к счастью или несчастью) не оставался равнодушным ко всему, что затрагивало торговлю страны. Обе палаты парламента соперничали в неустанной заботе о распространении и защите торговли, и в частоте парламентских запросов историк усматривал причину повышения эффективности руководства британским флотом исполнительной властью. Такой класс, естественно, усваивает и сохраняет также дух почитания военного сословия, который играет первостепенную роль в эпоху, когда военные учреждения еще не выработали соответствующего определения тому, что называют корпоративным духом. Но при всех своих классовых предубеждениях и предрассудках, ощущавшихся на флоте, как и повсюду, прагматизм англичан допускал оказание самых высоких почестей представителю весьма низкого сословия. Каждая эпоха была свидетелем появления адмиралов самого низкого происхождения. В этом характер английского высшего общества разительно отличался от французского. В 1789 году, в начале революции, кадровый состав французского флота включал должностное лицо, в обязанности которого входила проверка доказательств знатного происхождения тех, кто намеревался поступать в военно-морское училище.

С 1815 года и особенно в наше время английские власти передали народу много других своих прерогатив. Пострадает ли от этого морская мощь Англии, покажет будущее. Эта мощь имеет еще прочную опору в большом объеме торговли, крупной промышленности и обширной колониальной системе. Будет ли демократическое правительство располагать предвидением, остротой восприятия обстановки в стране и условий кредита, готовностью гарантировать процветание страны посредством своевременного соответствующего вложения денег в мирное время на все, что необходимо для военной готовности, – еще вопрос открытый. Народные правительства в целом настроены неблагожелательно к военным расходам, сколь бы они ни были необходимы. Имеются признаки того, что Англия склоняется действовать в противоположном направлении.

Уже отмечалось, что Голландская республика даже в большей степени, чем Англия, обязана своим благосостоянием и самим существованием морю. Особенность ее правительства и политики состояла в гораздо меньшем содействии развитию морской мощи. Республика включала семь провинций под общим названием Соединенные провинции. Фактическое распределение власти между ними можно приблизительно обрисовать американцам как преувеличенную автономию отдельных штатов США. Каждая из прибрежных провинций имела свой собственный флот и адмиралтейство, с проистекающей отсюда завистью. Этому анархическому состоянию дел противостояло отчасти сильное влияние провинции Голландия, которая, со своей стороны, давала пять шестых кораблей флота и 58 процентов налогов, располагая соответствующей долей участия в определении национальной политики. При очевидном патриотизме и готовности к максимальным жертвам ради свободы населения страны коммерческий дух народа проник во власть, которую можно назвать торговой аристократией, и сделал ее не расположенной к войне и расходам, необходимым для подготовки к войне. Как уже отмечалось, до тех пор, пока бургомистры не столкнулись лицом к лицу с войной, они не хотели оплачивать оборону страны. Однако, пока правила республиканская власть, экономика меньше всего работала на флот. До гибели Яна де Витта в 1672 году и заключения мира с Англией в 1674 году голландский флот с точки зрения численности и оснащения представлял собой внушительную силу перед лицом объединенного флота Англии и Франции. Его эффективность в это время, несомненно, спасла страну от разорения, задуманного двумя королями. Со смертью де Витта время существования республики подошло к концу, ей наследовало фактически монархическое правительство Вильгельма Оранского. Пожизненная политика этого герцога, которому тогда было всего восемнадцать лет, заключалась в сопротивлении Людовику XIV и экспансии Франции. Это сопротивление оказывалось скорее на суше, чем на море, – тенденция, вызванная выходом из войны Англии. Уже в 1676 году адмирал де Рёйтер (Рюйтер) нашел, что силы, переданные под его командование, недостаточны даже для противоборства с одной Францией. Поскольку все внимание правительства было обращено на сухопутные границы страны, флот быстро приходил в упадок. В 1688 году, когда Вильгельм Оранский испытывал нужду в кораблях для его сопровождения в Англию, бургомистры Амстердама жаловались на то, что флот сократился до минимума, а также лишился самых способных командиров кораблей. Будучи королем Англии, Вильгельм еще сохранял пост штатгальтера Голландии, а с ним и возможность проводить общеевропейскую политику. Он нашел в Англии морскую мощь, в которой нуждался, и пользовался ресурсами Голландии для ведения войны на суше. Этот голландский герцог согласился с тем, чтобы голландские адмиралы в военных советах объединенного флота сидели ниже младшего английского капитана. Голландские интересы в морях были принесены в жертву требованиям Англии так же легко, как голландская гордость. Когда Вильгельм умер, наследовавшая ему власть продолжала его политику. Она сосредоточилась на решении проблем на суше и мирном договоре в Утрехте, который завершил ряд войн, растянувшихся на период более чем в сорок лет. Голландия, не выдвинувшая никаких требований в сфере морских интересов, не получила ничего в плане колониальных приобретений или торговли.

О последней из вышеупомянутых войн английский историк пишет: «Бережливость голландцев сильно вредила их репутации и торговле. Их военные корабли в Средиземном море всегда страдали от недостатка продовольствия, а их конвои формировались и снабжались настолько плохо, что на один потерянный нами корабль они теряли пять. Отсюда распространилось мнение, что мы являемся более безопасными перевозчиками. Оно создавало выгодное впечатление о нас. Вот почему в ходе этой войны наша торговля скорее выросла, чем сократилась».

С этого времени Голландия перестала быть великой морской державой и стремительно теряла ведущие позиции среди стран, сумевших создать морскую мощь. Если судить по справедливости, то никакая политика не могла бы спасти эту маленькую, но непреклонную страну, столкнувшуюся с непрекращающейся враждебностью Людовика XIV. Дружба с Францией, обеспечив мир на сухопутных границах Голландии, позволила бы ей на долгое время как минимум оспаривать господство Англии в морях. Флоты двух континентальных держав, как союзниц, могли бы помешать становлению колоссальной морской силы, которая только что была упомянута. Мир между Англией и Голландией в морях был возможен только при условии фактического подчинения одной страны другой, поскольку обе страны стремились к одной цели. Отношения между Францией и Голландией сложились иначе. Поражение Голландии объясняется не обязательно ее малыми размерами и численностью населения, но ошибочной политикой правительств обеих стран. Не станем доискиваться, какая из сторон виновата больше.

Правительство Франции, благоприятное географическое положение которой способствовало обладанию морской силой, имело в своем распоряжении для руководства к действию определенный политический курс, выработанный двумя великими правителями – Генрихом IV и Ришелье (фактически правившим Францией в царствование сына Генриха IV Людовика XIII. – Ред.). С тщательно разработанными планами расширения на восток на суше сочеталась решительная борьба с австрийской династией, представители которой правили тогда как в Австрии, так и в Испании, а также борьба с той же целью с Англией на море. Для осуществления последней цели следовало строить союзные отношения с Голландией. Следовало поощрять торговлю и рыболовство, а также строительство военного флота. Ришелье оставил то, что он называл политическим завещанием, в котором указал на благоприятные возможности для Франции достичь морской мощи на основе ее географического положения и ресурсов. Французские историки считают Ришелье фактическим основателем военного флота не только потому, что он оснащал корабли вооружением, но также потому, что обладал широтой взгляда на проблему и принимал меры для создания флотских учреждений и обеспечения устойчивого роста численности кораблей. После смерти кардинала Ришелье кардинал Мазарини (фактический правитель Франции в начале царствования Людовика XIV. – Ред.) унаследовал его взгляды и политический курс, но не его возвышенный воинственный дух. Во время правления преемника Ришелье вновь созданный военный флот пришел в упадок. Когда Людовик XIV взял в 1661 году бразды правления в свои руки, сохранилось лишь 30 военных кораблей, из которых только три были вооружены 60 орудиями. Затем началась поразительная работа, которая могла быть совершена только умелой и последовательной абсолютистской властью. Часть функций управления, относящихся к торговле, промышленности, кораблестроению и колониям, передали деятелю большой практической сметки, Кольберу, который служил у Ришелье и полностью усвоил его идеи и политику. Он преследовал свои цели в чисто французской манере. Все подлежало организации, ключ к реализации всех проектов находился в кабинете министра. «Организовать производителей и купцов в могущественное сообщество, поддающееся энергичному и компетентному руководству. Организовать с тем, чтобы обеспечить промышленные успехи Франции упорядоченными и целеустремленными усилиями, а также получить наилучшую продукцию, предоставив всем работникам технологию, которая признана специалистами лучшей… Организовать набор на морскую службу и зарубежную торговлю в таких же больших объемах, как на промышленность и внутреннюю торговлю. Обеспечить поддержку торговой мощи Франции военным флотом на прочной основе и в размерах дотоле невиданных». Такими, нас уверяют, были цели Кольбера по отношению к двум из трех звеньев в цепи становления морской мощи. Относительно третьего звена на дальнем конце цепи – колоний, – очевидно, предлагались такие же правительственные директивы и организационные мероприятия. Потому что правительство начало выкупать Канаду, Ньюфаундленд, Новую Шотландию и французские острова Вест– Индии у тех, кто ими тогда владели. Здесь просматривается далее непосредственная, абсолютная, неограниченная власть, сосредотачивающая в руках правительства все рычаги руководства политикой страны. Причем эта власть предлагала руководить страной таким образом, чтобы наряду с реализацией других проектов создать внушительную морскую силу.

Мы не собираемся вдаваться в детали политики Кольбера. Достаточно отметить главную роль правительства в становлении морской силы государства. Этот великий деятель заботился не об одной из основ, на которых покоится морская сила, пренебрегая другими основами, – его мудрое и предусмотрительное правление держало в поле зрения все основы сразу. Сельское хозяйство, которое преумножает продукцию природы; промышленность, которая преумножает продукцию ремесел; торговые пути и правила, посредством которых облегчается обмен товарами, произведенными внутри страны и за рубежом; торговое судоходство и обложение пошлинами, обеспечивающее государственный контроль фрахтового дела и поощряющее строительство судов, на которых осуществляется перевозка товаров внутреннего производства и колониальных товаров в обоих направлениях; управление и развитие колоний, посредством которых расширяются заморские рынки с тем, чтобы их постепенно подчиняла себе внутренняя торговля; соглашения с иностранными государствами, благоприятствующие французской торговле; обложение налогами иностранных кораблей и товаров, подрывающих позиции данной конкурирующей державы, – все это, с учетом мельчайших деталей, использовалось для роста, во-первых, производства; во– вторых, торгового флота; в-третьих, колоний и рынков Франции – словом, для укрепления ее морской мощи.

Исследование такого рода деятельности дается гораздо проще и легче, когда она выполняется одним лицом, планируется в соответствии с определенной логикой, чем когда эта деятельность медленно пробивается из конфликта интересов в условиях сложного правления. В периоде нескольких лет правления Кольбера отразилась вся доктрина морской мощи, претворявшаяся в жизнь систематическим, централизованным французским путем, между тем в случае с Англией и Голландией осуществление той же доктрины растянулось на несколько поколений. Такое развитие, однако, навязывалось сверху и зависело от продолжительности абсолютистской власти, которая присматривала за ним. Так как Кольбер не был королем, он имел свободу действий только до тех пор, пока не утратит расположения монарха. Любопытнее всего, однако, обратить внимание на результаты его деятельности в сфере, достойной усилий правительства, – в строительстве военного флота. Утверждают, что в 1661 году, когда он принял должность, имелось всего лишь 30 линейных кораблей, три из которых были вооружены 60 орудиями. В 1666 году кораблей стало 70, 50 из которых – линейные корабли и 20 – брандеры. В 1671 году число кораблей выросло с 70 до 196. В 1683 году 107 кораблей имели на вооружении от 24 до 120 пушек, 12 из них были вооружены 76 орудиями каждый, кроме того, имелось много мелких судов. Порядок и системность, внедренные в работу на верфях, сделали ее много более эффективней, чем работа английских верфей.

Пленный английский капитан, находившийся во Франции, когда плоды деятельности Кольбера все еще ощущались в условиях правления сына этого великого французского деятеля, пишет: «Когда меня доставили туда пленником, я пролежал четыре месяца в госпитале в Бресте, где залечивали мои раны. В это время меня поразила быстрота, с которой происходил отбор и укомплектование их кораблей, поскольку до сих пор я полагал, что нигде это не делалось быстрее, чем в Англии, где у нас было в десять раз больше судов и соответственно в десять раз больше матросов, чем во Франции. Но там (в Бресте) я видел, как 20 парусных кораблей, каждый из которых имел на вооружении около 60 пушек, достигали готовности в двадцатидневный срок. Корабли заводили в гавань, экипажи отправлялись на берег. По распоряжениям из Парижа корабли кренговали (кренгование – килевание без выхода киля из воды. – Ред.), килевали, оснащали, загружали продовольствием, производили комплектование экипажа и снова выводили в море в упомянутый срок с невероятной легкостью. Точно так же я видел стопушечный корабль, с которого снимались орудия за 4–5 часов, что в Англии делалось не менее чем за 24 часа, причем французы делали это легче и безопаснее, чем у нас дома. Все это я видел из окна госпиталя».

Французский историк флота приводит некоторые примеры, которые выглядят просто невероятными. Так, киль галеры закладывался на верфях в 5 часов, а в 9 она уже покидала порт с полной оснасткой и вооружением. Подобные примеры, наряду с более реальными свидетельствами английского офицера, указывают на высокий уровень организованности и порядка, а также благоприятные условия для работы на верфях.

Тем не менее все эти поразительные достижения, вызванные поддержкой правительства, без такой поддержки быстро увяли, подобно тыкве пророка Ионы. Не хватило времени, чтобы это предприятие глубоко укоренилось в стране. Деятельность Кольбера явилась прямым продолжением политики Ришелье. Некоторое время казалось, что продолжится политический курс, который сделает Францию великой державой, господствующей на море так же, как и на суше. По причинам, которые пока нет необходимости обсуждать, Людовиком XIV овладела острая неприязнь к Голландии. Поскольку эту неприязнь разделял английский король Карл II, оба монарха решили уничтожить Соединенные провинции. Война, начавшаяся в 1672 году, хотя и была менее популярна в Англии, все же явилась меньшей политической ошибкой со стороны Лондона, чем Парижа, особенно в том, что касается развития морской мощи. Франция способствовала разрушению своего потенциального и, конечно, необходимого союзника. Англия участвовала в устранении своего главнейшего соперника на море (в то время превосходившего ее еще и в объеме торговли). Франция же, обремененная долгами и кризисным состоянием финансов во время вступления Людовика XIV на трон, в 1672 году только что расчистила себе путь в будущее в результате реформ Кольбера и их положительных результатов. Война, длившаяся шесть лет, свела на нет значительную часть этих достижений. Сельскохозяйственное производство, промышленность, торговля, колонии – всему был нанесен ущерб в результате этой войны. Созданные Кольбером учреждения зачахли, упорядоченная им финансовая система вновь была дезорганизована. Так инициатива Людовика XIV – а он единолично руководил политикой правительства – подрубила корни морской силы Франции и вызвала отчуждение ее наилучшего союзника в морских предприятиях. Территория и военная мощь Франции увеличились, но движущие силы торговли и торгового мореплавания в этой войне истощились. Хотя военный флот несколько лет сохранял боеспособность и эффективность, он вскоре начал приходить в упадок и в конце правления Людовика XIV практически прекратил существование. В последние десятилетия правления Людовика XIV (с 1672 года. – Ред.) проводилась такая же ошибочная морская политика. Людовик последовательно игнорировал морские интересы Франции, кроме военного флота. Он либо не мог, либо не хотел обращать внимание на то, что военный флот почти не используется и существует в неопределенном состоянии, пока торговый флот и судостроительные отрасли, составляющие его опору, бездействуют. Его политика, направленная на преобладание в Европе посредством военной силы и территориальных захватов, побудила Англию и Голландию заключить союз, который, как уже отмечалось ранее, прямо способствовал вытеснению Франции с морей, а косвенно – впоследствии и Голландии. Военный флот, созданный Кольбером, погиб. В последние десять лет жизни Людовика XIV в море выходил отнюдь не могучий флот Франции, хотя войны велись постоянно. Простота формы правления абсолютной монархии, таким образом, убедительно показала, как может быть велико влияние государственной власти и на развитие, и на упадок морской силы.

Последний отрезок жизни Людовика XIV засвидетельствовал, таким образом, упадок морской силы из-за ослабления ее основ, которыми являются торговля и богатство, доставляемое торговлей. Наследовавшая Людовику XIV власть, по собственному разумению и под давлением Англии, отказалась от всякой претензии на поддержание эффективного военного флота. Причина этого состояла в том, что новый король был несовершеннолетним, а регент питал сильную неприязнь к королю Испании и, чтобы нанести ему ущерб и сохранить собственную власть, вступил в союз с Англией. Во вред Испании он помог англичанам поставить под контроль Австрии, традиционного врага Франции, Неаполь и Сицилию. В союзе с Англией он уничтожил испанский флот и корабельные верфи. Здесь мы снова наблюдаем самодержавного правителя, пренебрегающего морскими интересами Франции, уничтожающего естественного союзника, прямо способствующего (в то время как Людовик XIV делал это косвенно и ненамеренно) усилению повелительницы морей. Этот политический период закончился смертью регента в 1726 году. Но с этих пор вплоть до 1760 года правительство Франции продолжало игнорировать морские интересы страны. Утверждают, что благодаря некоторым разумным изменениям фискальной политики, главным образом в направлении развития свободной торговли (инициированных Лоу, министром шотландского происхождения), удивительно выросла торговля Франции с Ост-Индией и Вест-Индией и что острова Гваделупа и Мартиника стали весьма богатыми и процветающими. Но развитие французской торговли и колоний из-за упадка флота отдавалось в случае войны на милость Англии. В 1756 году, когда положение страны было не самым худшим, французский флот насчитывал всего лишь 45 линейных кораблей, английский же флот – около 130. Когда возникла необходимость вооружить и оснастить 45 кораблей, оказалось, что нет ни материалов, ни оснастки, ни провианта. Не было даже пушек. Не было ничего из этого.

«Недостатки системы правления, – пишет французский исследователь, – вызывали равнодушие и открыли дверь беспорядку и отсутствию дисциплины. Никогда незаслуженное продвижение по службе не было столь частым. Точно так же никогда не было так велико всеобщее недовольство. Деньги и интриги присутствовали повсюду и влекли за собой господство и власть. Представители знати и выскочки, имевшие влияние в столице и власть в морских портах, считали излишним для себя достойное поведение. Расхищение государственных средств и доходов верфей не знало границ. Честь и скромность подвергались осмеянию. Как будто и без того было мало зла, министерство стремилось уничтожить героические традиции прошлого, которые избежали общего краха. Энергичной борьбе великой королевской власти наследовали, по распоряжению двора, «осмотрительные акции». Сохранение без пользы нескольких боевых кораблей отдавало инициативу в руки противника.

Из-за этого негодного принципа мы были вынуждены уйти в оборону, столь же выгодную противнику, сколь чуждую боевому духу нашего народа. Осторожное отношение к противнику, навязанное нам приказами, было в долгосрочной перспективе предательством по отношению к национальному характеру, а злоупотребление властью вело к актам недисциплинированности и дезертирства во время войны, чему невозможно было отыскать хотя бы один пример в прошлом столетии».

Ошибочная политика территориальных захватов на континенте поглощала ресурсы страны. Она была вдвойне пагубной, поскольку, оставляя беззащитными колонии и торговое мореплавание, подвергала угрозе уничтожения важнейший источник обогащения, что фактически и случилось. Небольшие эскадры, выходившие в море, уничтожались сильно превосходившим их в силах противником. Торговое мореходство было парализовано, а такие колонии, как Канада, Мартиника, Гваделупа и Индия, оказались в руках англичан. Если бы это не занимало слишком много места, можно было бы привести интересные выдержки из книг, иллюстрирующие страдания и несчастья Франции, страны, которая пренебрегла морем, и растущее богатство Англии при всех ее жертвах и напряжении. Один современный британский историк выразил свое мнение о политике Франции того периода таким образом: «Франция, ввязавшись с таким воодушевлением в войну в Германии (в Семилетней войне Франция в союзе с Россией, Испанией, Австрией, Саксонией и Швецией воевала с Пруссией, Великобританией (в унии с Ганновером) и Португалией. – Ред.), отвлекла столько своего внимания и денег от военного флота, что мы получили возможность нанести по ее морской мощи удар, от которого она, возможно, никогда не оправится. Ее участие в войне в Германии аналогичным образом помешало ей защитить свои колонии, из-за чего мы захватили наиболее значительные из ее приобретений. (По Парижскому мирному договору 1763 года к Великобритании от Франции перешли Канада, Восточная Луизиана (бассейн Миссисипи), большая часть французских владений в Индии. – Ред.) Это помешало Франции защитить свою торговлю, из-за чего она была совершенно разорена, в то время как английская торговля никогда, даже в условиях самого прочного мира, не находилась в таких условиях процветания. Так что, ввязавшись в войну в Германии, Франция обрекла себя на бездействие, собственно, перед ее непосредственной ссорой с Англией».

В Семилетней войне Франция потеряла 37 линейных кораблей и 56 фрегатов – силу, в три раза большую по численности, чем весь флот Соединенных Штатов насчитывал в любое время эпохи парусного флота. «Впервые после эпохи Средних веков, – пишет французский историк, оценивая ту же войну, – Англия победила Францию в одиночку, почти без союзников, победила Францию, имевшую сильных союзников. Она победила исключительно превосходящими качествами своего правительства». Да, но эта победа была достигнута превосходящим правительством, использующим могучее оружие морской мощи – награда за последовательную политику, направленную на реализацию поставленной цели.

Глубокое унижение Франции, достигшее предела в период между 1760 и 1763 годами, в конце которого она заключила мир, является поучительным уроком для Соединенных Штатов в нынешний период упадка нашей торговли и флота. Мы избежали французского унижения. Будем надеяться, что извлечем выгоду из последующего опыта Франции. В тот же период (1760–1763) французы восстали, как впоследствии в 1793 году, и заявили, что будут обладать флотом. «Общественные настроения, умело направлявшиеся властями, заявляли о себе в пространстве от одного края Франции до другого – «Военный флот должен быть воссоздан». Корабли дарили своей стране города, акционерные общества и частные лица по индивидуальной подписке. В недавно утихших портах развернулась невероятная активность, повсюду строили или ремонтировали корабли». Эта активность получала поддержку. Восполнялись арсеналы оружия. Разного рода материальную часть привели в порядок, реорганизовали артиллерийское дело, призвали на службу 10 тысяч обученных артиллеристов и обеспечили их всем необходимым.

Поведение морских офицеров того времени мгновенно отреагировало на общественный импульс, которого на самом деле некоторые наиболее продвинутые из них не только ожидали, но и добивались. Никогда раньше патриотическая и профессиональная деятельность французских офицеров не достигала такого высокого уровня, как сразу после того, когда их кораблям приходилось бездействовать из-за пассивности власти. Так, известный французский морской офицер нашего времени пишет: «Плачевное состояние флота во время правления Людовика XV, закрывшее офицерам путь к блестящей карьере за счет смелых операций и успешных сражений, заставило их надеяться на самих себя. Учеба научила их тому, что им пришлось доказывать через несколько лет, проверяя таким образом на практике прекрасное изречение Монтескье: «Несчастье – наша мать, Благополучие – мачеха»… К 1769 году проявилась во всем великолепии блестящая плеяда офицеров, деятельность которых распространилась во все концы света и которые объяли своей работой и исследованиями все области человеческого знания. Морская академия, основанная в 1752 году, была реорганизована»[9].

Первый директор академии, бывший командир корабля по имени Биго де Морог, написал тщательно продуманный трактат по морской тактике, первый оригинальный труд по этой теме после работы Поля Госта, чье место занять этот труд и предназначался. Видимо, Морог исследовал и формулировал тактические проблемы в то время, когда у Франции не было флота и она не могла послать свои корабли в море без того, чтобы они не подверглись нападению противника. В то же время в Англии подобного труда не было. В 1762 году английский лейтенант просто перевел часть капитального труда Госта, оставив без внимания большую его часть. Лишь через двадцать лет Клерк, господин шотландского происхождения, опубликовал оригинальное исследование по морской тактике. В нем он объяснил британским адмиралам метод, при помощи которого французы отбивали бестолковые и плохо организованные атаки англичан[10]. Изыскания Морской академии и мощный импульс, приданный ими деятельности офицеров, оказали влияние, как мы надеемся показать позднее, на сравнительно благоприятную обстановку, в которой оказался французский флот в начале Войны американских колоний за независимость.

Уже указывалось, что Война американских колоний за независимость вынудила Англию отойти от ее традиционной и реалистичной политики. Англия ввязалась в военные действия на отдаленной территории, в то время как сильные противники искали удобного случая атаковать ее с моря. Подобно Франции в недавней войне с Германией, подобно Наполеону в более поздней войне в Испании, Англия в силу излишней самонадеянности вознамерилась превратить друга во врага и подвергнуть реальную основу своей мощи тяжелому испытанию. С другой стороны, французское правительство избегало ловушки, в которую оно так часто попадало. Воздерживаясь от вмешательства в европейские дела, обеспечив себе нейтралитет на континенте и гарантию союза с Испанией, Франция продвинулась в усилиях по созданию эффективного флота и формированию блестящего, хотя и, возможно, сравнительно неопытного офицерского корпуса. На противоположном берегу Атлантики она пользовалась поддержкой дружественного народа и собственными или союзными портами, как в Вест-Индии, так и на побережье Европейского континента. Разумность такой политики, благотворное влияние этих усилий правительства на становление морской силы Франции очевидны. Однако подробное рассмотрение этой войны выходит за рамки данного раздела. Для американцев основной интерес в этой войне ограничивался сушей, но для морских офицеров он распространялся на море, потому что война носила, по сути, морской характер. Просвещенные и систематические усилия двадцати лет принесли должные плоды. Хотя война на море завершилась крупным поражением (имеется в виду Доминикское морское сражение 12 апреля 1782 года, в котором английская эскадра (36 линейных кораблей) разбила французскую (30 линейных кораблей, 3 корабля было потеряно до этого, в бою 9 апреля). Французы потеряли еще 5 кораблей, захваченных англичанами, но главное – не смогли соединиться с испанской эскадрой (17 линейных кораблей) и захватить Ямайку. Однако автор совершенно «забыл», как французский флотоводец Сюффрен в 1782–1783 годах бил англичан в прибрежных водах Индии. – Ред.), соединенные усилия французского и испанского флотов, несомненно, подорвали мощь Англии и лишили ее части колоний. В ходе различных морских предприятий и сражений Франция полностью восстановила свой престиж. Хотя трудно, в свете основной темы книги, не прийти к заключению, что ряд факторов помешал французским адмиралам не просто добиться успехов, но также извлечь выгоды, неоднократно вполне достижимые. Среди них – неопытность французских моряков по сравнению с британскими, кастовая враждебность офицеров знатного происхождения к коллегам из низших сословий, и кроме того, пагубные традиции трех четвертей столетия, которые уже упоминались. Это также пагубная политика правительства, которое сначала учило офицеров в первую очередь беречь корабли и экономить сопутствующие материалы. Когда Монк говорил, что страна, господствующая на море, должна всегда придерживаться наступательной стратегии, он формулировал основной принцип морской политики Англии. И если бы рекомендации французских властей постоянно выдавались в том же духе, война 1778–1783 годов могла бы завершиться скорее и выгоднее (для Франции. – Ред.), чем это случилось. Видимо, неэтично критиковать оказание услуги, которой наша страна, США, по Божьей милости, обязана тому, что ее рождение оказалось удачным. Но сами французы довольно часто высказываются об этом в критическом духе. Французский офицер, проходивший действительную службу в ходе этой войны, в своем спокойном и рассудительном исследовании пишет: «Что должны были подумать молодые офицеры, которые находились с д'Эстеном при Санди– Хуке (мыс к юго-западу от Нью-Йорка, встав у которого в июле 1778 года, д'Эстен не решился атаковать английскую эскадру Хоу. – Ред.) и с де Грассом при Сент-Кристофере, даже те, которые ходили к Род-Айленду с де Тернеем, когда они узнали, что их начальники по возвращении не были преданы суду?»[11]

Опять же другой французский офицер, гораздо позднее, оправдывает выраженное мнение, когда говорит о Войне американских колоний за независимость в следующих выражениях: «Необходимо избавляться от пагубных предрассудков времен Регентства и Людовика XV. Но наши министры слишком рано позабыли их сплошные провалы. Из-за их жалких колебаний флот, который не без оснований встревожил Англию, свели к пропорциям мирного времени. Настроив себя на неуместную бережливость, министерство заявило, что по причине перерасхода средств на содержание флота адмиралам следует приказать соблюдать «величайшую осмотрительность», словно во время войны полумеры не ведут всегда к катастрофам. Также поэтому приказы, адресованные командующим нашими эскадрами, требовали от них как можно дольше воздерживаться от боевых действий, которые могли привести к потерям кораблей, с трудом поддающимся восполнению. Так что не однажды полноценные победы, которые могли бы увенчать искусство наших адмиралов и мужество наших капитанов, превращались в частные успехи. Этот метод был возведен в принцип. Адмирал не должен использовать имеющуюся в его распоряжении мощь, когда его посылают против врага с заранее поставленной целью отбивать атаки, но не атаковать самому. Этот метод, подрывающий боевой дух ради сбережения материальных ресурсов, должен был привести к плачевным результатам… Несомненно, что этот предосудительный метод стал одной из причин падения дисциплины и пугающего размаха дезертирства, которыми были отмечены периоды правления Людовика XVI, [первой] Республики и [первой] Империи»[12].

В течение десятилетнего периода после мира 1783 года произошла Великая французская революция. Это великое событие потрясло основы государств. Оно ослабило узы социального порядка и лишило флот всех профессионально подготовленных офицеров монархии, которые были привержены прежнему режиму (которым в основном отрубили головы на гильотине. – Ред.). Однако революция не освободила флот от ошибочного метода. Легче было изменить форму правления, чем выкорчевать глубоко укоренившиеся традиции.

Познакомимся с мнением третьего высокопоставленного французского офицера (с блестящими литературными дарованиями) относительно бездействия Вильнева, адмирала, который командовал французским арьергардом в Абукирском сражении и не трогался с якоря, пока уничтожали авангард французской эскадры: «Должен был наступить день (Трафальгар), когда Вильнев, в свою очередь, так же как де Грасс до него и как Дюшайла, пожаловался бы на то, что его бросила на произвол судьбы часть флота. Впору заподозрить тайную причину этого фатального совпадения.

Противоестественно, чтобы среди такого количества почтенных людей столь часто попадались адмиралы и капитаны, навлекающие на себя такой позор. Если имена некоторых из них до сих пор сохраняют прискорбную связь с памятью о наших поражениях, можно говорить с уверенностью, что это не только их вина. Нам следует скорее винить существо операций, в которых они участвовали, и тот метод оборонительной войны, который предписывали французские власти. Метод, который Питт в английском парламенте назвал провозвестником несомненного краха. Этот метод, когда мы решили от него отказаться, уже прочно укоренился в наших привычках. Он, так сказать, ослабил нашу боеспособность и парализовал нашу уверенность в своих силах. Слишком часто наши эскадры покидали порт с особым заданием, с намерением избегать противника, встреча с ним сразу оборачивалась большой бедой. Таким вот образом наши корабли отправлялись воевать. Они подчинялись необходимости вместо того, чтобы навязывать бой… Удача долго выбирала между двумя флотами и не повернулась бы в конце концов решительно против нашего флота, если бы Брюэс, перехватив Нельсона, вступил с ним в бой. Война в скованной и робкой манере, которую вели Вилларе и Мартен, продолжалась долго лишь благодаря осторожности некоторых английских адмиралов и традициям старой тактики. Именно в духе этих традиций завершилось Абукирское сражение. Настал час решительных действий»[13].

Через несколько лет состоялось Трафальгарское сражение, и снова правительство Франции приняло новую политику в отношении флота. Автор, процитированный выше, продолжает: «Императора, обозревавшего орлиным взором планы военных кампаний, как своего флота, так и армии, эти неожиданные неудачи раздражали. Он перестал уделять внимание одному полю битвы, в успехи на котором не верил, и решил оказывать давление на Англию повсюду, а не только на морском театре войны. Он предпринял реорганизацию своего флота, но без того, чтобы предоставить ему какую-либо существенную роль в противоборстве, которое становилось еще более яростным, чем прежде… Тем не менее работа наших верфей, вместо того чтобы сократиться, удвоилась. Каждый год либо закладывались на верфях, либо прибавлялись к действующему флоту линейные корабли. Венеция и Генуя под властью императора вновь пережили свое прошлое великолепие, от берегов Эльбы до изголовья Адриатики все порты континента наперебой способствовали реализации творческих замыслов императора. Многочисленные эскадры сосредоточились в Шельде, на рейде Бреста и в Тулоне… Но в конце концов император отказался предоставить флоту, полному энтузиазма и уверенному в своих силах, помериться силами с противником… Удрученный постоянными неудачами, он держал в боевой готовности наши военные корабли только для того, чтобы заставить противника продолжать блокаду, колоссальные расходы на которую должны были в конечном счете истощить его финансы».

Когда империя пала, у Франции имелось 103 линейных корабля и 55 фрегатов.

Если обратиться теперь от конкретных уроков исторического прошлого к общему вопросу влияния властей на морскую ориентацию населения, то очевидно, что это влияние может действовать на двух отличающихся, но тесно связанных направлениях.

Во-первых, в мирное время: власти могут способствовать своей политикой естественному росту усердия и склонности людей к приключениям и поискам выгоды в морских предприятиях. Они могут постараться это сделать даже тогда, когда такое усердие и склонности отсутствуют вовсе. С другой стороны, власти могут ошибочными действиями сковать инициативу, которую проявляют люди, предоставленные самим себе. В любом из этих случаев влияние властей будет ощущаться, укрепляя или вредя развитию морской мощи страны в сфере мирной торговли, на которой, не будет преувеличением сказать, исключительно и полностью покоится сильный военный флот.

Во-вторых, в военное время: наиболее разумную форму влияние властей на содержание военного флота примет в том случае, если его численность будет соразмерна росту численности торгового флота и значению связанных с ним учреждений. Более важным, чем численность боевых кораблей, является вопрос об учреждениях, способствующих здоровому моральному состоянию, деятельности, а также обеспечению быстрого развития флота во время войны посредством создания адекватного резерва людей и кораблей – посредством планирования того общего резерва, на который указывалось ранее при рассмотрении национального характера и занятий людей. Несомненно, в этом же русле военных приготовлений должно находиться содержание удобных военно-морских баз в самых отдаленных районах мира, куда военные корабли должны сопровождать торговые суда. Оборону таких баз следует поставить в зависимость – либо от прямой вооруженной силы, как в случаях с Гибралтаром и Мальтой, либо от дружественного населения, такого, каким были жители американских колоний для Англии и каким, можно предположить, остаются сейчас австралийские колонисты. Такое дружественное окружение и поддержка, в сочетании с разумным военным обеспечением, являются наилучшей защитой. Когда к этому добавляется явное преобладание на море, такое окружение и поддержка делают широко рассредоточенную империю, подобную Британской империи, безопасной. Хотя и верно то, что неожиданное нападение может вызвать неприятности в каком-нибудь одном районе империи, действительное превосходство в морской силе не даст такой неприятности стать всеобщей и непоправимой. История доказывала это не раз. Английские военные базы расположены во всех частях света. Британский флот защищает их все разом, обеспечивает свободные коммуникации между ними и пользуется ими в качестве укрытий.

Колонии, связанные с метрополией, являются, следовательно, надежными средствами зарубежной поддержки морской мощи страны. В мирное время власти должны всеми способами поощрять взаимную привязанность и общие интересы метрополии и колоний. Это сделает благосостояние одной стороны благосостоянием всех, а беду одной стороны общим несчастьем. Во время же войны или, скорее, ради войны властям следует стимулировать такие организационные и оборонительные меры, которые будут восприниматься всеми сторонами как справедливое распределение бремени в интересах каждой из сторон.

Таких колоний Соединенные Штаты не имеют и вряд ли будут иметь. Отношение американцев к чисто военным базам довольно четко выразил столетие назад один историк британского флота, когда высказывался о Гибралтаре и Маоне. «Военные власти, – отмечал он, – так мало считаются с интересами торговцев и сами по себе столь чужды творческим способностям британцев, что я не удивляюсь, когда здравомыслящие люди всех политических убеждений склоняются к тому, чтобы избавиться от этих морских крепостей так же, как страна уже избавилась от Танжера». Не располагая, следовательно, зарубежными опорными пунктами, боевые корабли США уподобятся во время войны птицам, неспособным летать далеко от своих берегов. Для обеспечения кораблям портов захода, где они смогут загрузить уголь или пройти ремонт, власти должны поставить себе главной задачей развитие морской мощи. (Как мы видим, ситуация за сто с лишним лет после выхода в свет этой книги изменилась радикально. Теперь американские базы образуют сеть, контролирующую акваторию почти всего Мирового океана (где нет баз, шныряют атомные подводные лодки – даже подо льдом в российском секторе Арктики). – Ред.)

Так как практическая цель этого исследования заключается в извлечении выводов из уроков истории, применимых для собственной страны и ее флота, уместно теперь поинтересоваться тем, какими угрозами чревато положение Соединенных Штатов, и призвать власти к действиям по воссозданию морской мощи. Не будет преувеличением сказать, что усилия властей со времени Гражданской войны (1861–1865) и до сих пор были направлены исключительно на создание того, что считается первым звеном в цепи, составляющей морскую мощь. Развитие за счет внутренних ресурсов, повышение производительности предприятий под аккомпанемент хвастовства о достижении самодостаточности – таковой была цель властей, таков, до определенной степени, и результат. В этом власти искренне отразили настрой господствующих в стране сил, хотя не всегда можно с легкостью утверждать, что эти господствующие силы действительно представительны, даже в свободной стране. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что сейчас, при отсутствии колоний, стране явно недостает промежуточного звена для торгового мореходства и связанных с этим учреждений. Короче говоря, Соединенные Штаты располагают одним из трех звеньев, составляющих морскую силу.

За последние сто лет способы ведения морской войны так изменились, что возникают сомнения, могли бы такие катастрофические поражения, с одной стороны, и такие блестящие победы – с другой, какие наблюдались в войнах между Англией и Францией, повториться сейчас. В состоянии безопасности и безраздельного господства над морями Англия набросила ярмо на нейтралов, которое теперь они сбросили навсегда, восторжествовал навсегда и принцип, что флаг защищает грузы. Товары враждующих государств поэтому могут теперь безопасно перевозиться на нейтральных судах, за исключением контрабандной перевозки военных материалов или доставки грузов в блокированные порты. Что касается последнего случая, то также несомненно, что время неэффективных блокад кончилось. Оставляя в стороне поэтому вопрос защиты портов от захвата или наложения контрибуции (относительно которого имеется единодушие в теории и полное равнодушие на практике), поинтересуемся, нуждаются ли Соединенные Штаты в морской силе? Их товары даже сейчас перевозятся на иностранных судах. Почему американцы должны желать этого, когда защита таких перевозок, если она вообще возможна, требует огромных расходов? С экономической точки зрения этот вопрос выходит за рамки данного исследования, но его непосредственно касаются условия, влекущие за собой страдания и потери страны во время войны. Если учесть, следовательно, что внешняя торговля Соединенных Штатов, экспорт и импорт, транспортируется на борту кораблей, которые противник не может трогать, за исключением тех случаев, когда они доставляют грузы в блокированный порт, то что сделает блокаду эффективной? По современным представлениям, достаточно демонстрации угрозы судну, намеревающемуся войти или выйти из порта. Очевидно, что это весьма растяжимо. Многие еще помнят, что в годы Гражданской войны после ночного нападения на флот северян близ Чарлстона южане на следующее утро организовали рейс парохода с несколькими иностранными дипломатами на борту. Эти дипломаты были еще настолько уверены в отсутствии в поле зрения какого-либо судна, осуществлявшего блокаду, что выступили по этому поводу с соответствующим заявлением. На основании этого заявления некоторые власти южных штатов утверждали, что блокада технически не состоялась и не могла быть технически восстановлена без нового уведомления. Нужно ли присутствие военных кораблей на виду, чтобы реально угрожать стране блокадой? Полдюжины быстроходных паровых судов, крейсирующих в 20 милях от побережья между Нью– Джерси и Лонг-Айлендом, представили бы весьма серьезную угрозу для кораблей, стремящихся войти или выйти через главный фарватер Нью-Йоркского порта. Аналогичным способом можно было бы организовать эффективную блокаду Бостона, Делавэра и Чесапика. Основной части блокирующего флота, готовой не только захватывать торговые суда, но и отражать попытки прорыва блокады, нет необходимости находиться ни на виду у побережья, ни в месте, известном береговым службам. Большая часть флота Нельсона за два дня до Трафальгарской битвы располагалась в 50 милях от Кадиса, пока небольшая эскадра кораблей наблюдала за гаванью с близкой дистанции. Флот союзников стал сниматься с якоря в 7 часов утра. Нельсон, даже в тех условиях, узнал об этом в 9.30. Английский флот на такой дистанции представлял серьезную угрозу для противника. Возможно, в наши дни существования подводного телеграфа осуществляющие блокаду силы, располагающиеся у побережья и в открытом море, а также у портов побережья, будут поддерживать связь вдоль всего побережья Соединенных Штатов по телеграфу, готовые оказать друг другу взаимную поддержку. И если одну из блокирующих эскадр удастся как-то атаковать, она может предупредить главные силы или отойти под их прикрытие. Если бы такая блокада какого-нибудь порта была прорвана в один из дней (при том, что удалось бы отогнать блокирующие корабли на приличное расстояние), уведомление о восстановлении блокады разошлось бы при помощи телеграфа во все страны света очень быстро. Для пресечения такой блокады требуется военный флот, который будет настолько угрожать блокирующим силам, что они не смогут держаться в одном месте никоим образом. После этого корабли нейтральных стран, за исключением тех, что перевозят контрабандные военные грузы, смогут свободно передвигаться и поддерживать торговые отношения страны с внешним миром.

Могут утверждать, что из-за протяженной линии побережья Соединенных Штатов ее невозможно эффективно блокировать. Никто не согласится с этим утверждением охотнее, чем офицеры, которые помнят, как проводилась блокада побережья одних лишь южных штатов. Но при нынешнем состоянии флота и, можно добавить, при любых дополнительных мерах, не превосходящих по эффективности те, что пока предложили власти[14], на это нельзя полагаться. Попытка блокады Бостона, Нью-Йорка, залива Делавэр, Чесапикского залива и Миссисипи, другими словами – крупных центров экспортно-импортной торговли, не потребовала бы от морских держав больших усилий, чем те, которые предпринимались ими раньше. Англия могла блокировать Брест, побережье Бискайского залива, Тулон и Кадис одновременно, в то время как в блокированных гаванях морского побережья находились сильные эскадры. Верно, что торговые грузы на нейтральных судах могут поступать и в другие порты Соединенных Штатов, помимо вышеперечисленных. Но что произойдет при такой вынужденной смене центров торговли с действующей транспортной системой страны, какие случатся сбои в снабжении, в работе железнодорожного и водного транспорта, верфей, в погрузочно-разгрузочных работах, складировании! Разве не будет вследствие этого финансовых потерь и других бед? И пока с большим напряжением и издержками будут частично устраняться эти неприятные последствия, противник может блокировать новые порты так же, как и старые. Народ Соединенных Штатов, конечно, не будет голодать, но может подвергнуться тяжелым испытаниям. Если обратиться к поставкам оружия, равнозначным контрабанде, то следует ли опасаться, что Соединенные Штаты не смогут без них обойтись, если возникнет чрезвычайная ситуация?

Это, прежде всего, вопрос значимости влияния властей в деле строительства флота, который если и не сможет появляться у побережья далеких стран, то, по крайней мере, сможет защитить подступы к своей собственной стране. Четверть столетия страна игнорировала морские проблемы. Результаты такой и альтернативной политики будут показаны на примерах Англии и Франции. Не настаивая на полной аналогии положения Соединенных Штатов и любой из этих двух стран, можно с уверенностью утверждать, что для благосостояния страны в целом крайне важно, чтобы ее торговля страдала как можно меньше от военных действий против внешнего врага. Чтобы добиться этого, необходимо держать противника не только подальше от наших портов, но и от всего нашего побережья[15].

Смешение этих двух понятий ведет к многочисленным ненужным спорам относительно надлежащей сферы ответственности армии и флота в условиях обороны побережья. Пассивная оборона – прерогатива армии, все, что движется по воде, принадлежит флоту, прерогативой которого является наступательная оборона. Когда моряки привлекаются к гарнизонной службе в крепостях, они входят в состав сухопутных сил так же определенно, как приданные флоту войска для высадки на территорию противника становятся частью военно-морских сил.

Можно ли располагать таким флотом без восстановления торгового мореходства? Сомнительно. История доказала, что подобную военно-морскую мощь может создать деспот, как это сделал Людовик XIV, но, как это ни замечательно, опыт показал, что его военный флот быстро пришел в упадок, увял, подобно растению без корней. В условиях представительной власти за любыми военными расходами стоят особые группы людей, убежденные в их необходимости. Заинтересованности в военно-морской силе не имеется, она не может существовать без влияния властей. Как создать торговый флот – государственными субсидиями или поощрением свободной торговли, административными мерами или самотеком – проблема не военная, но экономическая. Даже если бы Соединенные Штаты обладали большим торговым флотом, сомнительно, чтобы это способствовало обретению ими адекватного военного флота. Пространство, которое отделяет США от других великих держав, с одной стороны, защищает их, с другой – является западней. Сейчас на Панамском перешейке, вероятно, быстро зреет нечто вроде мотивации обретения Соединенными Штатами военного флота. Будем надеяться, что такой флот появится не слишком поздно.

На этом заканчивается общее обсуждение основных факторов, которые влияют, положительно или негативно, на развитие морской силы государств. Целью обсуждения было в первую очередь рассмотрение этих факторов в их естественном положительном или отрицательном действии, а затем иллюстрирование всего этого конкретными примерами на опыте прошлого. Такое рассмотрение, несомненно вышедшее за пределы темы, тем не менее вполне укладывается в рамки стратегии, а не тактики. Соображения и принципы, затронутые обсуждением, представляют неизменный, постоянный порядок вещей, остающийся, по своим причинам и следствиям, тем же самым при переходе от одной эпохи к другой. Они выражают, по своей сути, естественный порядок, о стабильности которого ныне так много говорят, в то время как тактика, которая использует в качестве своего инструмента оружие, сделанное человеком, участвует в изменении и развитии человеческого рода из поколения в поколение. Время от времени тактику меняют или вовсе отбрасывают, но старый фундамент стратегии сохраняется, как будто он стоит на скале. Далее следует исследовать общую историю Европы и Америки, уделив особое внимание влиянию на эту историю и благополучие людей морской мощи в ее широком значении. Время от времени, по мере возможности, цель будет состоять в том, чтобы напоминать и подкреплять общее учение (уже сформулированное) конкретными примерами. Общее содержание исследования будет поэтому стратегическим – в том широком определении морской стратегии, которое нами уже цитировалось и принималось: «Морская стратегия имеет своей целью становление, поддержку и усиление морской мощи как в условиях мира, так и войны». Обращаясь к конкретным сражениям, мы, охотно допуская невозможность извлечения уроков из них с позиций изменившейся тактики, сделаем попытку указать, где применение или пренебрежение подлинно общими принципами играло решающую роль. И, чтобы не упускать роль тактики, мы выберем те сражения, которые, по ассоциации с именами наиболее выдающихся военачальников, позволят, возможно, показать, какую роль именно тактика играла в конкретную эпоху или в конкретном флоте. Желательно также там, где явно напрашивается аналогия между древним и современным вооружением, извлекать вероятные уроки такими, какие они есть, не преувеличивая сходство. Наконец, следует помнить, что, при всех переменах, человеческая природа остается в основном одинаковой. Несомненно, в людях всегда найдется общее, хотя в конкретных условиях его трудно определить в количественном и качественном отношении.

Глава 2

Состояние Европы в 1660 году. Вторая англо-голландская война (1665–1667). Морское сражение при Лоустофте (1665) и сражение Четырех дней (у Дюнкерка, 1666 год)

Исторический период, с которого начинается наш обзор, обычно определяется как середина XVII века. 1660 год отныне будет принят в качестве отправной даты. В мае этого года Карл II был восстановлен на английском троне при всеобщем одобрении народа. В марте следующего года, после смерти кардинала Мазарини, Людовик XIV собрал своих министров и сказал: «Я вызвал вас, чтобы сообщить, что до сих пор довольствовался поручением покойному кардиналу вести мои дела. В будущем я буду сам себе главой правительства. Повелеваю, чтобы ни одно распоряжение не исполнялось без моего приказа. Требую, чтобы государственные министры и казначей не подписывали ни один документ без моего соизволения». Самодержавная власть во Франции, обретенная таким образом, сохранялась, фактически и по названию, более половины века.

Затем в течение года два соседних с Францией государства начали новый этап существования после более или менее продолжительного периода смуты. Эти государства, сколь бы они ни различались по мощи, играли ведущую роль в морской истории Европы и Америки и, воистину, во всем мире. Морская история, однако, является всего лишь одним из факторов в истории этих государств, в которой движение вперед чередовалось с периодами сдачи завоеванных позиций и отката назад. И если упустить из виду другие факторы, с которыми тесно связана морская история, то может сформироваться искаженный образ происходившего и взгляд на те события, страдающий преувеличением или недооценкой их значения. Даже исследование предпринято именно ввиду убеждения, что морская история в наше время сильно недооценивается, если вовсе не упускается из виду людьми, пренебрегающими морем (в частности, американцами).

Отправной 1660 год наступил через короткий промежуток после другой даты, которая ознаменовала великое урегулирование европейских дел, запечатленное в договоре по результатам всеобщей войны, известной в истории под названием Тридцатилетней войны. Этой датой был 1648 год, когда стороны заключили Вестфальский мир. Данным договором Испанией официально признавалась независимость Соединенных провинций, номинально обретенная задолго до этого (Испания признала независимость Соединенных провинций (Голландия, Зеландия, Утрехт, Гронинген, Гелдерланд, Оверэйссел и Фрисландия) еще в 1609 году, когда было заключено перемирие, в 1648 году была лишь окончательно признана независимость Нидерландов. – Ред.). За упомянутым мирным договором в 1659 году последовал Пиренейский мир между Францией и Испанией (по итогам войны 1635–1659 годов). Эти две державы формально дали Европе всеобщий мир, которому вскоре было суждено прерваться рядом почти общеевропейских войн, продолжавшихся до конца жизни Людовика XIV (и несколько позже, как Северная война. – Ред.), – войн, которые вызвали глубокие изменения на карте Европы. В ходе этих войн появились новые государства, другие пришли в упадок, а все вместе претерпели огромные перемены и в размерах, и в политическом устройстве. На все это морская сила оказала прямое или косвенное влияние.

Прежде всего нам нужно рассмотреть общие условия существования европейских государств в то время, с которого начинается повествование. В противоборстве, которое растянулось на период почти в столетие, закончившийся Вестфальским миром, королевская семья Габсбург, известная также как Австрийский дом, представляла собой мощную державу, которую опасались другие страны. В течение продолжительного правления императора Карла V, который отрекся от престола веком раньше, глава дома совмещал в своей персоне две короны – Австрии и Испании (Карл V (1500–1558), император Священной Римской империи (а не только Австрии) в 1519–1555 годах, был также в 1516–1556 годах испанским королем (под именем Карл I. Являлся внуком императора Максимилиана I (Габсбурга) и испанского короля Фердинанда I и королевы Изабеллы. Проиграл войну с германскими протестантскими князьями и был вынужден заключить Аугсбургский религиозный мир 1555 года. Крушение политических планов Карла V (Карла I) заставило его отречься от испанского престола в пользу сына, Филиппа II (1556), а императорский престол уступить брату Фердинанду (1555). – Ред.), которые имели, среди прочих владений, Голландию и Бельгию, наряду с преобладающим влиянием в Италии. После отречения Карла V две великие монархии Австрии и Испании разделились. Но, хотя в этих странах правили разные монархи, они принадлежали к одному семейству и стремились к тому единству целей и сочувствию, которыми были отмечены династические связи в данном и следующем столетии. К этим узам единения прибавлялась общность религии (католицизм). В течение столетия, предшествовавшего Вестфальскому миру, дальнейшее распространение власти Габсбургов и экспансия (или же борьба за утраченные позиции, как в Германии, Англии и др. – Ред.) католицизма составляли два мощнейших мотива политической деятельности. Это было время великих религиозных войн, которые сталкивали одну страну с другой, княжество с княжеством и часто одну партию с другой в одной и той же стране. Религиозное преследование вызвало мятеж в протестантских голландских провинциях против Испании, который завершился после восьмидесяти лет более или менее постоянной войны признанием их независимости. Религиозные противоречия, переходившие временами в гражданскую войну, раздирали Францию в течение большей части этого периода, глубоко влияя не только на ее внутреннюю, но и внешнюю политику. Это было время Варфоломеевской ночи, убийства по религиозным мотивам Генриха IV, осады Ла-Рошели, постоянных интриг между католиками Испании и Франции. Поскольку религиозная мотивация, действовавшая в сфере, чуждой ее естественному предназначению, и занимавшая несвойственное ей место, постепенно угасала, политические нужды и интересы государств становились все весомее. Впрочем, религиозные мотивы не исчезли совсем, и религиозная вражда либо застилала глаза, либо сковывала действия политиков. Естественно, это было прежде всего и более всего заметно во Франции, одной из стран, пострадавших больше других от кипения религиозных страстей из-за малой численности и особенностей французского протестантского меньшинства (гугенотов). Для Франции, расположенной между Испанией и германскими государствами, среди которых вне конкуренции находилась Австрия, внутреннее единство и борьба с могущественным Австрийским домом являлись необходимыми условиями политического существования. К счастью, Провидение одарило Францию великими правителями Генрихом IV и Ришелье, один из которых сменил другого через короткий промежуток времени. Это были деятели, свободные от религиозного фанатизма, которые, когда обстоятельства вынуждали их руководствоваться религией в сфере политики, действовали осмысленно, без раболепия перед религиозными догмами. Во время их правления французская государственность получила руководство, которое Ришелье называл традицией. Это руководство включало нижеследующие основные направления: 1) внутреннее единство королевства, умиротворение или подавление религиозного соперничества, централизация власти в лице короля; 2) борьба с могущественным Австрийским домом, что с необходимостью и очевидностью влекло за собой союз с протестантскими германскими государствами и Голландией; 3) расширение территории Франции на восток за счет главным образом Испании, которая владела в то время не только нынешней Бельгией, но и другими землями Священной Римской империи; и 4) создание и развитие морской силы, способствующей благосостоянию королевства и предназначенной прежде всего для борьбы с традиционным противником Франции – Англией. В этих целях опять же следовало держать в поле зрения союз с Нидерландами (Голландией).

Таковы были широкие предначертания политики, выработанной наиболее одаренными государственными деятелями в качестве руководства для страны, народ которой, не без оснований, претендовал на роль наиболее совершенного представителя европейской цивилизации, наиболее продвинутого в прогрессивном развитии, сочетающего политический прогресс с индивидуальной инициативой. Эту традицию, продолженную Мазарини, воспринял у него Людовик XIV. Далее будет показано, насколько король оставался верным этой политике и что дали Франции его действия. Между тем можно заметить, что из упомянутых четырех направлений политики, служившей величию Франции, одно предусматривало развитие морской силы. А поскольку второе и третье направления по характеру используемых средств не отличались друг от друга, можно констатировать, что морская сила оставалась одним из двух могучих средств, при помощи которых обеспечивалось величие Франции на международной арене. Англия со стороны моря, Австрия со стороны суши указывали Франции направления, в которых ей следовало прилагать свои усилия.

Что касается состояния Франции в 1660 году и ее готовности двигаться вперед по пути, намеченному Ришелье, можно сказать, что внутренний мир в стране был обеспечен, сопротивление феодалов полностью сломлено, религиозные распри утихомирены. Нантский эдикт 1598 года, предусматривавший определенную веротерпимость по отношению к гугенотам, еще действовал, в то время как сохранявшееся брожение среди протестантов подавлялось вооруженной силой. Вся власть полностью сосредоточилась на троне. В других отношениях положение в королевстве, хотя и умиротворенном, оставалось менее удовлетворительным. Фактически страна оставалась без флота, ее внутренняя и внешняя торговля зачахла, финансы были расстроены, армия – немногочисленна.

Испания, перед которой менее столетия назад трепетали другие страны, теперь находилась в глубоком упадке и не внушала прежнего страха. Слабость центра распространялась на все его владения. Однако страна еще сохраняла большие по площади земли. Ей все еще принадлежали Испанские Нидерланды, она владела Неаполем, Сицилией и Сардинией. Гибралтар еще не перешел в руки англичан. Ее обширные владения в Америке – за исключением Ямайки, захваченной Англией несколько лет назад, – оставались пока нетронутыми. О состоянии испанского флота, как торгового, так и военного, уже говорилось. Много лет назад Ришелье заключил с Испанией временный союз, по условиям которого она передала французам в аренду 40 кораблей. Однако скверное состояние кораблей (они имели большей частью плохое вооружение и командный состав) вынудило французов вернуть корабли испанцам. Испанский флот находился тогда в полном упадке, и это не могло укрыться от проницательного взгляда кардинала. Сражение, происшедшее между испанским и голландским флотом в 1639 году, убедительно показывает состояние деградации, в котором оказался этот когда-то величавый флот.

«Испанский флот в то время пережил одно из тех потрясений, последовательность которых в ходе этой войны низвела его с высокого статуса господина морей в обоих полушариях к презренному положению среди флотов морских держав. Король готовил могучий флот для ведения войны у побережья Швеции и для его полного снаряжения приказал послать из Дюнкерка подкрепление из солдат и провиант. В соответствии с королевским приказом флот вышел в море, но был атакован ван Тромпом. Часть кораблей была захвачена, оставшиеся корабли были вынуждены снова укрыться в гавани. Вскоре после этого Тромп захватил три английских (нейтральных) судна, перевозившие 1070 испанских солдат из Кадиса в Дюнкерк. Он высадил с них войска, а самим судам позволил идти дальше. Оставив 17 кораблей для блокады Дюнкерка, Тромп с остальными 12 кораблями отправился встретить флот противника в месте его прибытия. Испанский флот вскоре был замечен во время входа в Дуврский пролив (Па-де-Кале) в составе 67 парусных кораблей и с 2 тысячами солдат на борту. Соединившись с четырьмя другими кораблями де Витта, Тромп с небольшой эскадрой совершил дерзкое нападение на противника. Бой продолжался до четырех часов пополудни, когда испанский адмирал укрылся в Даунсе (то есть у английского берега). Тромп решил перехватить испанские корабли, если они выйдут из гавани, но Окуендо со своей многочисленной эскадрой, многие корабли которой располагали от 60 до 100 орудий, обрек себя на блокаду. Английский адмирал сообщил Тромпу, что ему приказано соединиться с испанцами, раз начались боевые действия. Тромп отправил домой гонца за инструкциями, и действия англичан лишь способствовали отправке большого подкрепления голландцев. Эскадра Тромпа быстро возросла до 96 парусных кораблей и 12 брандеров. Он приказал атаковать испанцев. Выделив эскадру для наблюдения за англичанами и атаки их, если бы они вздумали помочь испанцам, он начал сражение, осложненное густым туманом, под прикрытием которого испанцы в целях бегства перерезали швартовы. Многие испанские корабли двигались так близко к берегу, что их вынесло на сушу, большинство других были потоплены при попытке бегства, захвачены и переправлены к французскому берегу. Никогда еще победа не выглядела столь убедительной»[16].

Когда военный флот действует таким образом, то он, видимо, утратил всякую гордость. Но это состояние флота лишь отражает общий упадок, из-за которого Испания с тех пор все больше теряла вес в политической жизни Европы.

«Среди великолепия своего двора и красноречия, – пишет Гизо, – испанское руководство ощущало свою слабость и старалось скрыть ее под покровом бездействия. Филипп IV и его министр, уставшие постоянно отбиваться без пользы, искали лишь безопасного покоя и стремились лишь откладывать рассмотрение всех вопросов, требовавших усилий, на которые подвигнуть себя они не были способны. Разделенный и обессиленный Австрийский дом имел амбиций даже меньше, чем власти, и, за исключением случаев абсолютной необходимости, помпезная инерция стала политикой наследников Карла V»[17].

Такова была Испания того времени. Та часть испанских владений, которая была известна тогда под названием Низинных стран или римско-католических Нидерландов (современная Бельгия), становилась постоянным источником конфликтов между Францией и ее естественным союзником – Голландской республикой. Это государство под политической вывеской Соединенные провинции достигло тогда вершины своего влияния и могущества – могущества, опиравшегося целиком, как уже разъяснялось, на море и на использование морской силы, созданной большими мореходными и торговыми способностями голландцев. Современный французский историк так оценивает на момент восшествия на престол Людовика XIV торговые и колонизаторские способности голландцев, которые, в отличие от любых других современных народов, кроме англичан, показали, как морские предприятия могут поднять благосостояние и могущество страны, изначально не располагающей природными ресурсами и многочисленным населением:

«Голландия стала Финикией современности. Будучи хозяевами Шельды, Соединенные провинции закрыли Антверпену выход в море и унаследовали торговую роль этого богатого города, который венецианский посол сравнивал в XV веке с самой Венецией. Кроме того, они принимали в своих крупных городах рабочий люд Низинных стран, который спасался от испанской религиозной тирании. Мануфактуры по производству сукна, полотна и прочих тканей, давшие работу 600 тысячам человек, открыли новые источники обогащения людям, довольствовавшимся прежде торговлей сыром и рыбой. Благодаря одному рыболовству они уже имели солидный источник дохода. Ловлей сельди занималась почти пятая часть населения Голландии, производя ежегодно 300 тысяч тонн соленой рыбы и зарабатывая более чем 80 миллионов франков.

Стремительно возрастала морская и торговая мощь республики. Один торговый флот Голландии насчитывал 10 тысяч парусных кораблей, 168 тысяч моряков и давал работу 260 тысячам жителей страны. Голландия овладела большей частью транспортировки товаров в Европе и прибавила к этому, после установления мира, все перевозки товаров между Америкой и Испанией, оказывала аналогичные услуги французским портам, обеспечив доставку в них импортных товаров на сумму в 36 миллионов франков. Северные страны, такие как Бранденбург, Дания, Швеция, Россия, Польша, доступ к которым осуществлялся Провинциями через Балтийское море, явились для голландцев неисчерпаемым рынком торговых сделок. Они [голландцы] поставляли сюда на продажу свои изделия, а взамен покупали продукцию Севера – пшеницу, строительный лес, медь, пеньку, меха. Общая стоимость товаров, ежегодно перевозимых во всех морях в трюмах голландских кораблей, превышала тысячу миллионов франков. Голландцы превратились, выражаясь языком современников, в извозчиков всех морей»[18].

Таким образом, именно благодаря колониям республика смогла развить морскую торговлю. Голландия монополизировала доставку всех товаров с Востока. Изделия и специи из Азии ежегодно доставлялись ею в Европу на сумму в 16 миллионов франков. Могущественная Ост-Индская компания, основанная в 1602 году, создала в Азии империю за счет владений, отнятых у португальцев. Овладев в 1650 году мысом Доброй Надежды, что обеспечило перевалочный пункт для ее кораблей, компания утвердила свой суверенитет над Цейлоном, над Малабарским (западным) и Коромандельским (восточным) берегами Индостана. Она поставила под свое правление Батавию и распространила торговое мореходство до Китая и Японии. Между тем Вест– Индская компания, основанная раньше, но просуществовавшая меньший срок, располагала 800 военными и торговыми кораблями. Она использовала их для захвата остатков португальских владений на берегах Гвианы и Бразилии.

Соединенные провинции стали, таким образом, складом, в котором были собраны изделия всех стран.

Голландские колонии в это время были разбросаны в восточных морях, в Индии, Малакке, на Яве, Суматре, Молуккских и других островах обширного архипелага, расположенного к северу от Австралии. Голландцы имели владения на западном побережье Африки и, кроме того, распоряжались Новым Амстердамом (имеется в виду город, основанный в 1626 году, отбитый в 1664 англичанами и переименованный ими в Нью-Йорк. В 1673 году голландцы его снова отбили, но в 1674 году все же уступили англичанам, а Новый Амстердам появился на севере Южной Америки, в Гвиане (он и теперь существует как Нью-Амстердам в Гайане). – Ред.). В Южной Америке голландская Вест-Индская компания захватила почти 1700 километров побережья в Северо-Восточной Бразилии. Однако впоследствии голландцы утратили большую его часть (после 1624–1630 годов голландцы продержались здесь четверть века, но были изгнаны португальцами, как и из Португальской Анголы в Африке, которой голландцы временно владели в 1640–1648 годах. – Ред.).

Соединенные провинции обязаны своей известностью и мощью накопленному (и награбленному) богатству и флоту. Море, бившееся в их берега как злейший враг, было укрощено и превращено в полезного слугу. Суша же должна была доказать невозможность их существования. Они вели продолжительную и яростную борьбу с врагом более жестоким, чем море, – Испанским королевством. Успешный исход этой борьбы сулил Нидерландам обманчивую надежду на мир и покой, но прозвучал похоронный звон Голландской республике. Пока мощь Испании оставалась незыблемой или, по крайней мере, достаточной для того, чтобы продолжать внушать страх, как это было с давних пор, интересам Англии и Франции, которые подвергались испанскому давлению и интригам, отвечали сильные и независимые Соединенные провинции. Когда же могущество Испании пало, – а повторные унижения показали, что ее упадок не мнимый, но реальный, – место страха заняли иные эмоции и действия. Англия завидовала преобладанию Голландии в торговле и мореходстве. Франция претендовала на южные Испанские Нидерланды (будущая Бельгия). У Соединенных провинций имелись основания противиться как Франции, так и Англии.

Под совместным давлением двух соперничающих стран вскоре обнаружились присущие Соединенным провинциям слабости. Из-за их уязвимости к нападению со стороны суши, малочисленности населения, властей, плохо приспособленных к усилиям по сплочению народа и, кроме того, к мерам по подготовке к войне, упадок республики и страны оказался еще более ошеломляющим и скорым, чем их возвышение. Однако в 1660 году никаких признаков грядущего падения еще не наблюдалось. Республика все еще находилась в первом ряду великих европейских держав. Если первая война с Англией 1652–1654 годов вскрыла состояние неподготовленности, странное для военного флота, который до этого смирил гордость Испании как владычицы морей, то, с другой стороны, Провинции в 1657 году успешно дали отпор посягательствам Франции на свою торговлю. Годом позже «их вмешательство на Балтике в конфликт между Данией и Швецией помешало Швеции навязать Северу свое господство, которое явилось бы для голландцев катастрофой. Голландцы вынудили шведов оставить открытым проход в Балтику, где продолжали хозяйничать. Ни один флот не был способен оспорить их контроль над этим регионом. Превосходство их флота, мощь сухопутной армии, мастерство и твердость их дипломатии обеспечивали признание высокой репутации их правительства. Ослабленные и униженные недавней войной с Англией, они стали в ряды великих держав. В это время на английском престоле был восстановлен Карл II».

Общие черты государственного устройства Голландии уже упоминались, следует их только напомнить. Это была свободная конфедерация, управляемая тем, что называют, возможно неточно, торговой аристократией, со всей присущей этому сословию робостью, поскольку оно всегда рисковало много потерять в войне. Влияние двух факторов, фракционной вражды и коммерческого духа, на военный флот было крайне вредоносным. Его не оставили просто в покое. Возникло неизбежное соперничество во флоте, который скорее представлял собой морскую коалицию, чем единый флот. У его офицеров сохранилось лишь немного от прежнего боевого духа. Более героического народа, чем голландцы, на свете не было (личное мнение автора. – Ред.). Летописи голландских морских сражений дают примеры отчаянной смелости и мужества, которые нигде не были превзойдены и, возможно, не найдут себе равных. Но они также демонстрируют примеры дезертирства и должностных преступлений, которые свидетельствуют о недостатке боевого духа, очевидно из-за отсутствия профессиональной гордости и подготовки. Профессиональная подготовка редко встречалась в любом флоте того времени, но в монархических странах ее место занимало чувство принадлежности к военной касте. Остается заметить, что власть, достаточно слабая по вышеупомянутым причинам, еще более слабела из-за раскола голландцев на две большие фракции, люто ненавидевшие друг друга. Одна из них, партия торговцев (бургомистров), тогда во власти, выступала за конфедеративную республику, уже упоминавшуюся. Другая партия добивалась монархического правления под властью Оранского дома. Республиканская партия, по возможности, стремилась к союзу с Францией, а также к созданию сильного флота. Партия оранжистов предпочитала Англию, с королевской династией которой был тесно связан герцог Оранский, а также выступала за создание мощной сухопутной армии. В этих условиях сравнительно малочисленные по населению в 1660 году Соединенные провинции, с их огромным богатством и внешней активностью, напоминали человека, поддерживающего себя возбуждающими средствами. Сила фракции не беспредельна, но поражает то, что небольшая страна, значительно уступающая по численности населения и Англии, и Франции, выдерживала давление одной из этих держав, а в течение двух лет обеих сразу, объединившихся в союз. Причем эту страну не только не уничтожили, но она даже не утратила своего места в Европе. Соединенные провинции обязаны этим изумительным результатом отчасти одному-двум деятелям, но главным образом морской силе.

Состояние Англии с точки зрения ее готовности включиться в неизбежную борьбу отличалось от того, каким оно было в Голландии и Франции. Xотя Англия была страной с монархическим правлением, где король располагал значительной реальной властью, монарх не мог руководить политикой королевства исключительно по собственной воле. Ему приходилось считаться – от чего был свободен Людовик – с настроениями и пожеланиями народа. Того, чего добился Людовик для Франции, он добился для себя. Слава Франции была его славой. Карл II стремился прежде всего к собственной выгоде, затем к выгоде Англии. Но, помня о прошлом, он был полон решимости в первую очередь не повторить судьбы своего отца (которому в 1649 году отрубили голову) и своей собственной ссылки. Поэтому, когда угроза надвигалась вплотную, он подчинялся настроениям английского народа. Сам Карл II ненавидел Голландию. Ненавидел эту страну, как республику, ненавидел ее правительство, которое противилось внутри страны родственной ему Оранской династии, и еще ненавидел ее (больше всего!) за то, что во время его изгнания республика, связанная условием мирного соглашения с Кромвелем, держала изгнанника подальше от своих границ. К Франции Карла II притягивали политические симпатии к потенциальному самодержавному правителю, возможно, его католические пристрастия и, больше всего, деньги, которые платил ему Людовик XIV, частично освободивший английского короля от контроля парламента. Следуя своим предпочтениям, Карл II был вынужден принимать во внимание пожелания своих подданных. Англичане, имевшие те же расовые корни, что и голландцы (германские. – Ред.), и находившиеся в том же положении, являлись признанными соперниками голландцев в борьбе за преобладание на море и в торговле. Поскольку голландцы лидировали в этом соперничестве, англичане еще больше распалялись и озлоблялись. Особое основание для обиды Англия находила в поведении голландской Ост-Индской компании, «которая претендовала на монополию торговли с Востоком и обязывала князьков далеких стран, с которыми имела дело, закрыть свои княжества для связей с другими иностранными государствами. Их отлучили, таким образом, не только от голландских колоний, но и от всей Ост-Индии и Вест-Индии». Сознавая, что они потенциально сильнее, англичане хотели также контролировать поведение голландских политиков. Во время существования Английской республики они даже стремились навязать Голландии союз двух государств. Вначале, следовательно, чувства соперничества и вражды англичан к голландцам отвечали настроениям короля, тем более что несколько лет Франция не вызывала страха на континенте. Как только, однако, повсюду на себе ощутили агрессивную политику Людовика XIV, англичане (как знать, так и простой народ) увидели в этой политике ту же самую большую опасность, которую столетие назад представляла собой Испания. Переход Испанских Нидерландов под власть Франции обозначил бы тенденцию к подчинению себе этой державой Европы и, особенно, явился бы ударом по морской мощи Голландии и Англии, потому что нельзя было предположить, что Людовик позволит оставаться закрытыми Шельде и порту Антверпен, какими они стали по соглашению, вырванному Голландией у ослабленной Испании. Возобновление торговли этим крупным городом явилось бы серьезным ударом, как по Амстердаму, так и по Лондону. С оживлением врожденной неприязни к Франции заговорили узы родства. Вернулась память о былом альянсе против испанской тирании, оставалось сходство религиозной веры – все это сближало обе державы. В то же время энергичные и системные действия Кольбера по строительству торгового и военного флота Франции вызывали подозрительность двух морских держав. Соперничая между собой, они инстинктивно настроились против третьей страны, вторгавшейся в их сферу господства. Под воздействием всех этих обстоятельств Карл II не мог противиться настроениям своих подданных. Конфликты между Англией и Голландией прекратились. После смерти Карла за ними последовал тесный союз.

Хотя по общему объему (и географии) торговли Англия уступала Голландии, английский военный флот был сильнее голландского, особенно с точки зрения организации и эффективности. Суровое, одержимое религиозным рвением правительство Кромвеля, опиравшееся на военную силу, оставило свой отпечаток как на флоте, так и на английской армии. Имена нескольких высших офицеров, служивших ранее протектору (разогнав в апреле 1653 года Долгий парламент, в декабре 1653 года Кромвель был провозглашен лордом-протектором, установив единоличную диктатуру, протекторат, вплоть до своей смерти в 1658 году (видимо, был отравлен). – Ред.), среди которых Монк занимает первое место, появляются в хронике первой из войн с Голландией при правлении Карла II. Характерные для них боевой дух и дисциплина постепенно утрачивались под коррупционным влиянием дворцового фаворитизма в условиях безнравственного правления. Голландия, которая потерпела поражение от одной Англии в морской кампании 1665 года (и выигравшая три из четырех основных морских битв второй англо-голландской войны 1665–1667 годов. – Ред.), успешно противостояла объединенным флотам Англии и Франции в 1672 (и 1673-м. – Ред.) году. Что касается технических характеристик флотов трех стран, то французские корабли имели большее водоизмещение, чем английские, относительно веса артиллерии и запасов материальных средств. Поэтому они при полной нагрузке сохраняли большую высоту батарей (оружейных портов). Обводы французских кораблей тоже выглядели лучше. Их преимущества естественно вытекают из продуманного и системного способа, посредством которого выводился в то время из состояния упадка французский военный флот. Это обнадеживающий урок для нас при нынешнем аналогичном состоянии нашего собственного флота. Голландские корабли в соответствии с особенностями их прибрежных вод имели меньшую осадку. Они могли в случае необходимости укрываться на мелководье, но вследствие этого имели меньшую мореходность и были в целом более легкими, чем корабли двух других морских держав.

Так, по возможности кратко, охарактеризованы состояние, уровень боеспособности и цели, которые определяли и формировали политику четырех главных морских держав того времени – Испании, Франции, Англии и Голландии. С точки зрения обсуждаемой темы эти державы будут приниматься в расчет больше и чаще всех других стран. Но так как на ход исторических событий оказывали сильное влияние и другие страны (а нашей целью является не просто изложение морской истории, но оценка влияния на общую историю морской и торговой мощи), необходимо коротко остановиться на обстановке в других странах Европы (Америка еще не играла заметной роли в истории или политике правительств того времени).

Германия в то время делилась на множество мелких княжеств, соседствующих с мощной Австрийской империей. Политика мелких государств была изменчивой, а главная цель Франции состояла в том, чтобы сплотить под своим влиянием возможно большее их количество в соответствии с ее традиционной политикой противоборства с Австрией. Сталкиваясь, с одной стороны, с враждебной политикой Франции, Австрия, с другой стороны, подвергалась постоянной опасности нападения турецкой Османской империи, все еще сохранявшей силу, хотя и клонившейся к упадку. Франция ориентировалась долгое время на поддержание дружественных отношений с Османской империей, не только в интересах сдерживания Австрии, но также в целях расширения торговли с Левантом. Кольбер, в своем страстном стремлении к восстановлению морской силы Франции, поощрял этот дружественный союз. Следует помнить, что в состав Османской империи входили, помимо нынешней Турции, весь Балканский полуостров, а также Ближний Восток, Причерноморье и Северная Африка (Египет, Ливия, Тунис и Алжир).

Пруссия в том виде, какой мы ее знаем сегодня, еще не существовала. Основы будущего королевства закладывались Бранденбургом, сильным малым государством (курфюршеством), которое пока не могло действовать самостоятельно, но тщательно старалось показать, что не приемлет зависимого положения. Польское королевство еще существовало как наиболее раздражающий и важный фактор европейской политики из-за слабости и нестабильности ее государственного строя, который заставлял любое другое государство тревожиться, как бы некий непредвиденный поворот событий там не оказался выгодным сопернику. Традиционная политика Франции заключалась в сохранении стабильной и сильной Польши. Россия пока еще не поднялась во весь рост, входя (но еще не войдя – до победы в Северной войне 1700–1721 годов) в круг великих европейских держав. Россия и другие страны Балтики были естественными соперниками в борьбе за преобладание в море, где другие государства, и прежде всего морские державы, имели конкретные интересы и откуда они черпали главным образом разного рода материалы для оснащения флота. Швеция и Дания постоянно враждовали в то время и выступали основными сторонами большинства возникавших там конфликтов. В течение многих лет в прошлом и в ходе первых войн Людовика XIV Швеция состояла большей частью в союзе с Францией. Таковы были ее пристрастия (точнее, государственные интересы, диктующиеся объективной реальностью. – Ред.).

Общая ситуация в Европе в том виде, в каком она была охарактеризована, складывалась потому, что основная «пружина», приводившая в движение колеса механизма тогдашней истории, находилась в руках Людовика XIV. Относительная слабость ближайших соседей, значительные ресурсы королевства, ждущие своего использования, целеустремленность, вытекавшая из абсолютистского характера власти, собственный прагматизм и неуемная энергия короля, которому помогал в первой половине его правления кабинет министров исключительных способностей, действовали во взаимосвязи. Все объединилось, чтобы поставить страны Европы, в той или иной степени, в зависимость от политики французского короля и заставить их учитывать, если не следовать, его руководство. Целью короля было величие Франции. Перед ним стоял выбор достижения этого двумя путями – действиями на суше или на море. Проблема состояла не в том, что один путь целиком исключал другой, но в том, что Франция, при всем своем могуществе, не располагала возможностями двигаться обоими путями.

Людовик XIV выбрал курс на территориальные приобретения. Он женился на старшей дочери короля Филиппа IV, тогда правившего в Испании. И хотя по условию брачного договора она отказывалась от всех претензий на наследство отца, не составляло труда найти повод пренебречь этим условием. Нашли юридические основания исключить его хотя бы в отношении определенной территории Испанских Нидерландов и Франш-Конте. Французы вступили в переговоры с испанским двором с целью аннулирования этого условия вообще. Вопрос представлял тем большее значение, что хилость мужского наследника трона делала очевидным окончание на нем австрийской ветви испанских королей. Желание посадить на испанский трон французского принца (либо себя самого), таким образом объединив две короны и обеспечив власть династии Бурбонов по обе стороны от Пиренеев, явилось ошибкой. Это привело Людовика XIV в ходе оставшегося срока правления к уничтожению морской силы Франции, а также к обнищанию и унижению его народа (кроме того, к большим потерям наиболее ценных и перспективных колоний. – Ред.). Людовик так и не понял, что ему следовало принимать в расчет и остальную Европу. Овладение испанским троном пришлось отложить до того, как он освободится. Но французский король был готов к немедленным действиям по приобретению испанских владений к востоку от Франции.

Чтобы действовать более эффективно, король лишил Испанию всех возможных союзников. При этом он прибег к искусным дипломатическим интригам, изучение которых дает поучительные примеры осуществления стратегии в царстве политики. Но он допустил две серьезные ошибки во вред морской мощи Франции. Еще двадцать лет назад Португалия принадлежала испанской короне, и претензии на эту страну не были сняты. Людовик посчитал, что возвращение Португалии чересчур усилило бы Испанию, затруднив реализацию его целей. Среди других средств противодействия этому он способствовал браку Карла II и инфанты Португальской, вследствие чего к Англии фактически отошли Португалия (надолго ставшая английской союзницей и протеже. – Ред.), Бомбей в Индии и, в Гибралтарском проливе, Танжер, считавшийся великолепным портом. Здесь мы наблюдаем французского короля, который в жажде территориальных приобретений фактически сдает Англии Средиземноморье и добивается ее союза с Португалией. Любопытнее всего последнее обстоятельство. Ведь Людовик предвидел крах испанской династии и должен был, скорее, желать союза королевств Пиренейского полуострова. Фактически Португалия стала зависимой территорией и форпостом Англии, пользуясь которым она свободно осуществляла высадку своих войск на полуострове до конца периода Наполеоновских войн. И в самом деле, Португалия, как независимое от Испании королевство, была слишком слабой, чтобы не попасть под контроль державы, господствующей в морях и имеющей легкий доступ к португальскому побережью. Людовик не прекращал поддерживать Португалию в ее конфликте с Испанией и способствовал ее независимости. Он также противодействовал голландцам и вынудил их оставить Бразилию, которую те отняли у португальцев (в 1624—1630-м и последующие годы).

С другой стороны, Людовик добился от Карла II уступки Дюнкерка в Ла-Манше, прежде захваченного Кромвелем. Передача этого города-порта стоила денег и была неоправданна с точки зрения морской стратегии. Для англичан Дюнкерк был плацдармом на французской территории. У французов он превратился в прибежище каперов, бедствие для английской торговли в Ла-Манше и Северном море. По мере убывания французской морской силы Англия рядом соглашений добилась демонтажа портовых сооружений Дюнкерка, который, между прочим, стал прибежищем знаменитого Жана Бара и других известных французских каперов.

Между тем знаменитейший и умнейший из министров Людовика Кольбер старательно выстраивал систему управления, которая посредством увеличения и упрочения благосостояния государства должна была создать большую гарантию величия и процветания страны, чем самые впечатляющие предприятия короля. Относительно деталей, касающихся внутреннего развития королевства, заметим лишь мимоходом, что Кольбер уделял значительное внимание сельскохозяйственному производству и мануфактурам. В морской же сфере быстро начала проводиться искусная политика наступления на торговые и морские интересы голландцев и англичан, политика, которая мгновенно встретила противодействие. Были созданы крупные торговые компании, развернувшие свою деятельность на Балтике, в Леванте, Ост-Индии и Вест-Индии. Таможенные правила были скорректированы таким образом, чтобы поощрить французских производителей и дать возможность французским товарам накапливаться на складах больших портов. Посредством этого надеялись, что Франция заменит Голландию в качестве большого склада Европы. Географическое положение Франции весьма благоприятствовало такой функции. В то же время сочетанием таких мер, как обложение пошлинами грузового тоннажа иностранных кораблей, выдача премий за строительство отечественных кораблей и издание тщательно продуманных суровых указов, обеспечивающих монополию перевозок французскими судами торговых грузов в колонии и обратно, поощрялся рост торгового флота Франции. Англия ответила на эти меры немедленно. Голландия, для которой французские меры представляли более серьезную угрозу из-за большого удельного веса ее торговых перевозок и ограниченности ее национальных ресурсов, ограничилась на время одними демаршами. Через три года она тоже приняла ответные меры. Кольбер, опираясь на большое превосходство Франции, как реального (и еще больше потенциального) производителя товаров, старался не уклоняться от избранного пути, который наряду с созданием большого торгового флота заложил бы широкую основу для усиления военного флота, развивавшегося еще более стремительно благодаря вмешательству государства. Благосостояние страны росло быстро. Через двенадцать лет все процветало и богатело в государстве, которое находилось в жесточайшем кризисе, когда Кольбер занялся финансами и строительством флота.

«При нем, – пишет французский историк, – Франция росла в мирное время так, как во время войны… Искусное ведение им войны тарифов и премий имело тенденцию ввести в разумные пределы чрезмерный рост торговой и морской мощи, который Голландия поддерживала за счет других стран. Эта тенденция состояла также в том, чтобы сдержать Англию, жаждущую отобрать у Голландии ее превосходство и использовать его в Европе самым опасным образом. Франция, видимо, была заинтересована в мирном развитии Европы и Америки. Мистический голос, голос прошлого и будущего одновременно, звал ее вести войны на других берегах»[19].

Этот призыв был выражен устами Лейбница, одного из величайших умов мира. Он сказал Людовику XIV, что война Франции за Египет даст ей благодаря господству в Средиземноморье и контролю торговли с Востоком победу над Голландией более весомую, чем самая успешная военная операция на суше. А обеспечив крайне необходимый внутренний мир в королевстве, король создаст военно-морскую мощь, которая гарантирует Франции преобладание в Европе. Лейбниц предлагал Людовику XIV перейти от курса на достижение триумфа на суше к поискам средств обеспечения долговременного величия Франции путем обладания значительной морской силы, основами которой король, благодаря гению Кольбера, уже располагал. Через столетие более великий деятель, чем Людовик XIV, пытался возвысить себя и Францию следованием по пути, указанному Лейбницем. Но у Наполеона, в отличие от Людовика XIV, не было флота, достаточного по мощи для осуществления поставленной задачи. На этот проект Лейбница будет обращено больше внимания, когда речь пойдет о важной дате, в которую началось его обсуждение, – когда Людовик XIV, его королевство и флот, достигший высочайшей эффективности, оказались на распутье, а затем был выбран путь, определивший, что Франция не будет морской державой. Последствия решения, фактически убившего дело Кольбера и похоронившего процветание Франции, ощущались при жизни нескольких поколений, когда мощный флот Англии в ходе нескольких войн установил господство над морями, обеспечил растущее благосостояние островного королевства, истощая в то же время ресурсы внешней торговли Франции, что несло на французскую землю сопутствующую этому бедность. Ошибочный курс, начатый Людовиком XIV, фактически отстранил Францию во время правления его преемника от многообещающего предприятия в Индии.

Между тем две морские державы, Англия и Голландия, питавшие недоверие к Франции, еще больше враждовали друг с другом, что стараниями Карла II привело ко второй англо-голландской войне. Подлинная причина вражды двух стран, несомненно, состояла в торговых противоречиях, и конфликт между ними вспыхнул сразу же после столкновения двух торговых компаний. Он начался на западном побережье Африки. В 1664 году английская эскадра, после захвата здесь нескольких голландских факторий, взяла курс на Новый Амстердам (ныне Нью-Йорк) и также захватила его. Все это происходило до официального объявления войны между двумя странами в феврале 1665 года. Война, несомненно, встретила широкую народную поддержку в Англии. Настроения народа были выражены устами Монка, который, как сообщают, высказывался таким образом: «Какое имеет значение тот или иной повод? Нас больше интересует торговля, в которой голландцы сейчас главенствуют». Кроме того, вряд ли можно сомневаться в том, что, несмотря на претензии торговых компаний, власти Соединенных провинций охотно избегли бы войны. Даровитый деятель, возглавлявший Голландию, отчетливо видел деликатное положение, которое занимала его страна между Англией и Францией. Однако голландцы запросили поддержки Франции, ссылаясь на оборонительный договор 1662 года. Людовик XIV пошел навстречу запросу, но неохотно. Еще молодой французский военный флот практически не оказал никакой помощи голландцам.

Война между двумя морскими державами велась полностью на море и носила все общие черты таких войн. Состоялись три крупных морских сражения – первое из них 13 июня 1665 года у Лоустофта (побережье Норфолка); второе, известное как битва Четырех дней, длилось с 11 по 14 июня 1666 года в проливе Па-де-Кале (Дуврском проливе); и третье – 4–5 августа того же года у мыса Норт– Форленд (восток графства Кент). В первом и последнем сражениях англичане добились победы, во втором сражении успех сопутствовал голландцам (автор скромно умалчивает о том, как голландцы в 1667 году вторглись в Темзу, уничтожили там часть английского флота и блокировали устье Темзы, что и ускорило заключение мирного договора, на который была вынуждена пойти Англия. – Ред.). Именно это сражение будет подробно разобрано, потому что как раз о нем был обнаружен такой полный и обстоятельный отчет, который позволяет сделать ясный и точный комментарий по тактике боя. В этих сражениях представляют интерес некоторые особенности, в целом более актуальные в наше время, чем подробности об отчасти устаревших тактических действиях.

В первом сражении, при Лоустофте, голландский командующий Опдам (Вассенар), который был не моряком, а кавалерийским офицером, очевидно, получил категоричный приказ вступить в бой, но ему не предоставили сразу свободу действий, которой должен пользоваться командующий. Подобное вмешательство в компетенцию командующего на поле боя или в морском сражении является одним из наиболее частых искушений кабинетных чиновников, и оно, как правило, приводит к беде. Де Турвиля, наиболее способного из адмиралов Людовика XIV, вынудили рисковать всем французским флотом против его воли (видимо, имеется в виду победа де Турвиля в сражении у мыса Бичи^ед (юго-восточное побережье Англии, Восточный Суссекс) в июле 1690 года, одна из крупнейших в истории Франции, – флот де Турвиля (70 линейных кораблей) наголову разбил англо-голландский флот адмирала Герберта (около 60 линейных кораблей). Спаслось, уйдя в Темзу, лишь 15 кораблей Герберта. – Ред.). А столетием позже крупная французская эскадра ускользнула от английского адмирала Кейта только из-за того, что он подчинился категоричному приказу вышестоящего начальника, который оставался в порту по болезни.

В Лоустофтском сражении (голландский флот насчитывал 103 корабля, 11 яхт, 11 брандеров и 12 галеонов; английский – 109 кораблей, 28 брандеров и 7 посыльных судов. – Ред.) голландский авангард не выдержал атаки, а чуть позже погиб один из нижестоящих адмиралов центра, где находилась собственная эскадра Опдама. Экипажи кораблей поддались панике, перестали подчиняться своим офицерам и вывели эскадру из боя. За этой эскадрой последовали 12 или 13 других кораблей, оставив в боевой линии голландцев огромную брешь. Это происшествие доказывает то, на что уже указывалось ранее, а именно отсутствие должной дисциплины в голландском флоте и решительности офицеров, несмотря на прекрасные боевые качества этого народа, причем весьма вероятно, что среди голландцев хороших капитанов было больше, чем среди англичан. Естественная стойкость и отвага голландцев не могут заменить всецело профессиональную гордость и чувство военной чести, которые воспитывают здоровые военные учреждения. Взгляды американцев на данный вопрос довольно неопределенны. Из-за этого отсутствует взаимосвязь между отвагой вооруженной личности и боеспособностью страны в целом.

Опдам, видя, что сражение складывается не в его пользу, видимо, пережил чувство близкое к отчаянию. Он пытался взять на абордаж корабль главнокомандующего английской эскадрой, которым был герцог Йоркский, брат короля. Опдаму не удалось это сделать, и в последовавшей отчаянной артиллерийской дуэли его корабль загорелся и взорвался (Опдам погиб). Вскоре после этого сцепились три или, согласно одному свидетельству, четыре голландских корабля, вся эта группа кораблей была сожжена одним брандером. Чуть позже три или четыре других корабля в отдельности постигла та же судьба. Голландский флот оказался теперь полностью дезорганизованным. Он обратился в бегство под прикрытием эскадры ван Тромпа, сына знаменитого адмирала прежних лет, который в период существования Английской республики проходил Ла-Манш с метлой на верхушке мачты (голландцы потеряли 14 кораблей потопленными и 18 захваченными англичанами, 6 тыс. чел. убитыми и пленными.

Англичане потеряли всего 2 корабля, около 1 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными. – Ред.).

Брандеры в данном случае играли весьма заметную роль, разумеется более заметную, чем во время войны 1652–1654 годов, хотя в ходе обеих войн они были придатками к флоту. Бросается в глаза очевидное сходство между ролью брандера и той ролью, которая предназначена в современных войнах миноносцу. Главные черты сходства – сокрушительный характер атаки, относительно малые размеры корабля и высокие требования к выдержке атакующего. Основное различие заключается в относительной надежности управления современным кораблем. К надежности отчасти добавляются преимущества современного броненосца над старым линейным кораблем, а также способность миноносца мгновенно поражать цель самодвижущейся миной (торпедой). Ее атака сразу приносит неудачу или успех, в то время как для брандера требовалось время для поражения цели. Но поражение миной сейчас, как и в прошлом, завершается полным уничтожением корабля противника (автор преувеличивает. Броненосец одной торпедой уничтожить было практически нельзя, только в той или иной степени повредить. – Ред.), вместо постепенного вывода его из строя или ограничения его боеспособности. Оценка особенностей брандеров, условий, в которых они достигли колоссального применения, причины их исчезновения, возможно, поможет разным странам определить, является ли миноносец по своим боевым свойствам тем кораблем, который и в дальнейшем сохранится на вооружении флота (впервые по-настоящему миноносцы показали себя в ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов. – Ред.).

Французский офицер, исследовавший послужной список французского флота, констатирует, что впервые брандер как средство вооружения флота появляется в 1636 году.

«Их оснащали особым оборудованием, независимо от того, строились ли они специально для этой цели или переоборудовались для нее из кораблей другого предназначения. Их передавали под командование офицеров незнатного происхождения, присваивая звание капитана брандера. Экипаж корабля состоял, помимо капитана, из 5 подчиненных ему офицеров и 25 матросов. Легко опознаваемый по крюкам, всегда крепящимся к реям, брандер играет все меньшую роль в начале XVIII века. В конце концов он исчезает вовсе из флотов из-за того, что сдерживает их скорость и затрудняет маневрирование. По мере того как военные корабли увеличиваются в размерах, их взаимодействие с брандерами становится с каждым днем все более затруднительным. С другой стороны, уже забросили идею сочетания брандеров с боевыми кораблями в нескольких группах, каждая из которых оснащается всеми средствами для атаки и обороны. Тесный боевой строй линейных кораблей, предполагая расположение брандеров во второй линии, занимающей более чем 2,5-километровый отрезок на дальней позиции от противника, делал брандеры все менее и менее пригодными для выполнения их задач. Официальная карта сражения при Малаге (1704), вычерченная сразу же после сражения, показывает расположение Полем Гостом брандеров именно в этой позиции. Наконец, применение гранат (в данном случае устаревшее название разрывных (осколочно-фугасных) артиллерийских снарядов (тогда – ядер). – Ред.), способных вызвать пожары на кораблях с большей надежностью и быстротой и принимавшихся на вооружение как раз в тот период, который мы рассматриваем, хотя и утвердившихся в боевом применении значительно позднее, нанесло роковой удар по брандеру»[20]. (Брандеры применялись и позже. В 1770 году в ходе Чесменского морского боя блокированную в Чесменской бухте турецкую эскадру атаковали (в ночь на 26 июня (7 июля) 4 брандера. Один из них, под командованием лейтенанта Д.С. Ильина, поджег турецкий линейный корабль, пожар распространился на остальные. К утру сгорело 15 линейных кораблей, 6 фрегатов, свыше 40 малых судов, 10–11 тыс. турок. Русские захватили 1 линейный корабль и 5 галер, потеряв 11 человек убитыми. – Ред.)

Те, кто знакомы с теориями и дискуссиями нашего времени по вопросам тактики и вооружения флотов, распознают в этом кратком упоминании давно устаревшего типа оружия определенные идеи, отнюдь не устаревшие. Брандер был снят с вооружения флотов, «скорость которых сдерживал». В непогоду малый корабль всегда движется со сравнительно малой скоростью. Считают, что в условиях умеренного волнения моря скорость миноносца падает с 20 узлов до 15, а то и меньше. Крейсер, имеющий скорость хода от 17 до 19 узлов, может либо уйти от преследования миноносцев, либо держать их на дистанции огнем пулеметов и артиллерийских орудий. Миноносцы – корабли мореходные, «и предполагается, что могут находиться в море в любую погоду. Однако, как утверждают, быть на борту миноносца длиной в 110 футов (33,5 метра) в условиях бурного моря крайне неприятно. Жара, шум, вибрация двигателей весьма велики. О питании и говорить нечего, говорят, найдется мало людей, способных в этих условиях оценить хорошо приготовленную пищу. Получить необходимый отдых в таких условиях, осложняющихся еще передвижениями миноносца, чрезвычайно трудно». Видимо, будут строиться миноносцы покрупнее, но фактор потери скорости в непогоду сохранится, пока размеры миноносца не увеличатся до уровня, влекущего за собой его оснащение каким-то оружием, более разрушительным, чем мины. Подобно брандерам, малые миноносцы будут сдерживать скорость и осложнять маневрирование флота, которому они приданы[21]. Утверждают, что исчезновение брандеров было ускорено также применением разрывных и зажигательных артиллерийских снарядов. Вполне вероятно, что в сражениях в открытом море оснащение минами (торпедами) более мощных кораблей положит конец существованию миноносца. Брандер продолжал использоваться против эскадр, стоявших на якоре, вплоть до окончания Гражданской войны в США, а миноносец будет всегда использоваться в пределах доступного ему радиуса действий от своего порта.

Третья фаза морской практики двухсотлетней давности, которая упоминалась во фрагменте исследования, процитированном выше, включает идею, знакомую по современным дискуссиям, а именно идею группового строя. «Идея сочетания брандеров с боевыми кораблями в нескольких группах, каждая из которых оснащается всеми средствами атаки и обороны» носила временный характер, поскольку, как известно, позднее от нее отказались. Формирование кораблей в группы из двух, трех или четырех единиц специально для совместных действий сейчас широко применяется в английском флоте. Менее популярна эта идея во Франции, где она встречает серьезные возражения. Ни одна проблема подобного рода, как бы умело она ни обосновывалась, не разрешится суждением одного человека, не разрешится до тех пор, пока не пройдет надежное испытание временем и опытом. Можно заметить, однако, что в хорошо организованном флоте имеются два уровня командования, каждый из которых сам по себе является настолько естественным и необходимым, что не может быть отброшен в сторону или проигнорирован. Это – командование флотом как единым целым и командование отдельным кораблем как боевой единицей. Когда эскадра увеличивается настолько, что не может управляться одним человеком, она делится на части, и в ходе сражения фактически образуются две эскадры, добивающиеся общей цели. Так, Нельсон в своем знаменитом приказе во время Трафальгарского сражения указывал: «Заместитель командующего после того, как мои намерения станут ему известны (обратите внимание на значение «после», которое покрывает функции как главнокомандующего флотом, так и его заместителя), располагает полной свободой действий в целях атаки противника и развития удара до его захвата или уничтожения».

Размеры и стоимость отдельного современного броненосца делают маловероятной такую многочисленность флотов, которая потребует их разделения. (Прошло не так уж много времени (четверть века), и во время Первой мировой войны друг против друга действовали огромные британский Гранд-Фли и германский Флот открытого моря, подразделявшиеся на эскадрильи. – Ред.) Но состоится подобное разделение или нет, это не повлияет на решение проблемы формирования групп. Имея в виду простой принцип этой теории и оставляя без внимания кажущуюся тактическую неуклюжесть предполагаемых специальных групп, проблема состоит в следующем. Будет ли введена между двумя уровнями командования – адмирала флота и капитанов отдельных кораблей – третья инстанция, которая, с одной стороны, частично возвысится над верховной властью адмирала, а с другой отчасти ограничит сферу компетенции командиров кораблей? Дальнейшее затруднение вытекает из ограниченного соблюдения принципа поддержки, особо требующейся от кораблей конкретного типа, на котором держится групповой строй. Оно состоит в следующем. Когда сигналы больше не различаются, выполнение командирских функций в отношении своего корабля и эскадры в целом будет осложняться обязанностью капитана взаимодействовать с конкретными кораблями, что временами будет занимать его внимание больше, чем положено. Групповой строй подвергся в прошлом временному испытанию и был упразднен до того, как прошел испытание опытом. Время покажет, выживет ли он в своей вновь восстановленной форме. Перед тем как закрыть эту тему, можно добавить, что свободный групповой (как и походный строй кораблей, соответствующий походному маршу армии) строй имеет определенные выгоды. Ведь некоторый порядок поддерживается без жесткой привязки к определенной позиции, соблюдение которой день и ночь, очевидно, стоит большого напряжения сил капитану и вахтенным офицерам. Такого походного строя не следует, однако, допускать, пока флот не достиг высокой степени тактической чет кости.

Возвратимся к брандерам и миноносцам. Роль последних часто обнаруживается в той схватке, которая всегда следует за парой стремительных прохождений друг против друга противостоящих эскадр. Дым и неразбериха в это время дают миноносцу шанс. Это вполне правдоподобно. Ведь миноносец, разумеется, располагает маневренностью, недоступной брандеру. Схватка двух эскадр, однако, не совсем благоприятна для брандера. Процитирую здесь еще одного французского офицера, который разбирает англо-голландские бои в недавнем периодическом издании с особенной четкостью и способностью заставить думать. Он пишет: «Вместо того чтобы мешать прямому действию брандера, который ничего не значил или почти ничего не значил в ходе сумбурных сражений войны 1652–1654 годов, упорядоченность и координация действий, вновь приобретенные в передвижениях эскадр, кажется, скорее способствуют этому. Брандеры играли очень большую роль в битвах при Лоустофте, в Па-де-Кале (битва Четырех дней) и Норт– Форлендском сражении. При сохранении боевого порядка линейных кораблей эти поджигающие корабли на самом деле лучше прикрываются артиллерийским огнем. В таких условиях брандер можно направить гораздо эффективней, чем прежде, в направлении отчетливой и определенной цели»[22].

В сумбурных боях войны 1652–1654 годов брандер «действовал, так сказать, в одиночку в поисках шанса сцепиться с кораблем противника. Он подвергался риску ошибиться, не имел защиты от артиллерийского огня противника, был почти наверняка обречен на то, что будет потоплен противником или сгорит без всякой пользы. Теперь же, в 1665–1667 годах, все радикально изменилось. Жертва брандера четко обозначена. Он различает ее, легко находит ее на сравнительно устойчивой позиции в боевом строю кораблей противника. С другой стороны, корабли собственного подразделения брандера не теряют его из виду. Они, по возможности, сопровождают брандер, прикрывают его огнем своей артиллерии на всем протяжении его следования к цели и дают ему уйти, не сгорев, как только обнаружится бесполезность атаки. Очевидно, что в таких условиях действия брандера (как правило, непредсказуемые, иными они и не могут быть) тем не менее приобретают больше шансов на успех». Эти пояснения, возможно, нуждаются в определенном или дополнительном замечании относительно того, что сумбур в боевых порядках противника в то время, когда свои силы сохраняют организованный боевой строй, открывает широкие возможности для решительной атаки. Вот свидетельство исследователя, выясняющего причины упразднения брандера: «Здесь, далее, мы наблюдаем брандер в состоянии его наивысшей эффективности. Эффективность снижается, и сам брандер завершает свои функции в сражениях в открытом море. Это происходит тогда, когда корабельная артиллерия становится более совершенной, снаряды ложатся дальше, точнее и быстрее[23]; это происходит тогда, когда корабли приобретают более совершенные очертания, лучшую управляемость, более совершенное и сбалансированное парусное вооружение и становятся способными, благодаря большей скорости и маневренности, избегать, почти наверняка, столкновения с брандерами, направленными против них. Это происходит тогда, наконец, когда флоты руководствуются тактикой, столь же совершенной, сколь ранее она была робкой; тактикой, которая возобладала столетием позже в ходе всей Войны американских колоний за независимость. Когда эти флоты в целях избегнуть ущерба своему совершенному боевому порядку отказываются от следования компактными группами и оставляют одной артиллерии решать судьбу сражения».

В этом фрагменте исследователь имеет в виду то основное, что, способствуя выполнению брандером своих функций, в то же время вызывает особый интерес к войне 1665–1667 годов с точки зрения истории морской тактики. В данной войне впервые безусловно признается боевой строй флотов, основанный на сомкнутой линии баталии. Вполне понятно, что если эти флоты насчитывали, как это часто бывало, от 80 до 100 кораблей, то такие баталии не выстраивались, как надо, в своих существенных чертах, и в линию, и в интервалах, но общее назначение этих баталий очевидно при всех их несовершенствах. Заслуга такого тактического усовершенствования обычно отдается герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II). Но вопрос о том, кому обязана этим тактика, имеет для нынешних морских офицеров небольшое значение. Особенно когда он сопоставляется с тем поучительным фактом, что прошло слишком много времени между появлением большого парусного корабля с мощным бортовым залпом и систематическим применением боевого порядка, приспособленного наилучшим образом для использования всей мощи флота в целях взаимной поддержки кораблей. Для нас, знающих частичное и окончательное решение проблемы, оно кажется достаточно простым, почти самоочевидным. Почему же выход на это решение занял так много времени у талантливых деятелей того времени? Причина этого – и в ней содержится полезный урок для нынешнего офицера, – несомненно, состоит в том же, в чем состоит причина сегодняшней неопределенности судьбы боевого порядка. А именно она заключается в том, что военная необходимость не заставляла думать об этом, пока голландцы, наконец, не встретились на равных в морских сражениях с англичанами. Последовательность идей, которую вызвали линейные баталии, ясна и логична. Хотя с ней хорошо знакомы моряки, ее следует выразить здесь словами уже процитированного исследователя, поскольку это изысканные и точные слова, присущие французу: «С усилением мощи военного корабля и усовершенствованием его мореходных и боевых качеств возросло в одинаковой степени и искусство их применения… По мере того как боевое маневрирование кораблей становилось более искусным, его значение росло день ото дня. Для такого маневрирования нужна основа, отправная точка и точка возврата. Эскадра боевых кораблей должна быть всегда готовой встретить противника, поэтому логично, что отправной точкой ее маневрирования должен быть боевой строй. Ныне, с исчезновением галер, почти вся артиллерия располагается по бортам военного корабля. Поэтому корабль должен всегда иметь противника на траверзе. С другой стороны, необходимо, чтобы свой корабль не заслонял остальным противника. Лишь одно построение позволяет кораблям своей эскадры полностью удовлетворять этим условиям. Это построение в кильватерный строй, в одну линию (колонну). Такая линия, следовательно, является неизбежным и единственным боевым строем и, соответственно, основой морской тактики. Чтобы этот боевой строй, эту вытянутую тонкую линию корабельной артиллерии нельзя было нарушить или прервать в каком-то звене, более слабом, чем остальные, возникает одновременно необходимость включать в нее только те корабли, которые, при отсутствии равной мощи, хотя бы имеют одинаково сильные борта. Исходя из логики, в тот самый момент, когда построение в линию стало определяться как боевой строй, было установлено различие между линейными кораблями, предназначенными исключительно для образования линии, и более легкими кораблями, предназначенными для иных целей».

Если к этому добавить соображения, сделавшие построение в линию сомкнутым, то проблема полностью разрешится. Но две с половиной сотни лет назад рассуждали столь же логично, как и сейчас, почему же тогда проблема решалась так долго? Отчасти, несомненно, потому, что старые традиции – в то время традиции сражений с участием галер – прочно засели в сознании людей. Они смущали людей главным образом потому, что человечество ленится искать подлинную суть текущих событий и выработать на ее основе реальное руководство к действию. В качестве редкого примера проницательности, распознавшей кардинальное изменение условий и предсказавшей результат этого, весьма поучительны слова французского адмирала Лабрусса (1807–1871), написанные в 1840 году. «Благодаря пару, – писал он, – корабли смогут двигаться в любом направлении с такой скоростью, что эффект столкновения может и должен, на самом деле, как было в прошлом, занять место метательного оружия и опрокинуть расчеты того, кто маневрирует. Таран будет сопутствовать скорости, не нанося ущерба мореходным качествам корабля. Как только какая– то страна обретет такое страшное оружие, его должны принять на вооружение, томясь комплексом неполноценности, все остальные страны, и, таким образом, сражения станут сражениями тарана против тарана». При всей терпимости к безоговорочной оценке тарана как главного оружия времени, которой поддался французский флот, вышеприведенный краткий фрагмент может послужить показателем направления, в котором должны вестись исследования боевого строя будущего. Французский комментатор статьи Лабрусса пишет: «Для наших отцов едва хватило 27 лет, исчисляя от 1638 года, времени постройки Couronne, до 1665 года, чтобы перейти от фронтального тактического построения галер, к кильватерному. Нам самим потребовалось 29 лет, с 1830 года, когда во флот включили первый паровой корабль, до 1859 года, когда применение принципа таранного боя подтвердили закладкой на верфях Solferino и Magenta, чтобы произвести революцию в обратном направлении. Поэтому верно, что истина всегда медленно пробивается к свету… Это превращение не было внезапным, оно произошло не только потому, что для строительства новой конструкции корабля и его вооружения требовалось время, но прежде всего потому, как это ни печально заметить, что необходимые выводы из появления новой движущей силы большинство умов не сделали»[24].

Теперь мы приступаем к анализу справедливо прославившейся битвы Четырех дней 1666 года, которая заслуживает особого внимания не только из-за большого числа участвовавших в ней с обеих сторон кораблей, не только из-за необычайной физической выносливости участников битвы, которые яростно сражались несколько дней подряд, но также из-за того, что командующие флотами обеих сторон, Монк и де Рёйтер (Рюйтер), были самыми выдающимися моряками, или, скорее, флотоводцами, выдвинутыми в XVII веке соответствующими странами. Возможно, Монк уступал Блейку в анналах истории английского флота, но все согласны в том, что Рёйтер является наиболее выдающимся флотоводцем не только Голландии, но и всех других стран своей эпохи. Материал, который будет приведен ниже, извлечен в основном из последнего выпуска Revue Maritime et Coloniale[25]. Там опубликовано недавно обнаруженное письмо к французскому другу голландца, служившего добровольцем на борту корабля Рёйтера. Повествование автора письма восхитительно ясное и правдоподобное, что нечасто встречается в описаниях тех давних сражений. Удовлетворение от письма возрастает в связи с обнаружением в мемуарах графа де Гиша, тоже служившего добровольцем во флоте и принятого на борт корабля Рёйтера после того, как собственный корабль де Гиша был потоплен брандером, описания битвы, подтверждающего содержание письма в основных подробностях. Это удовлетворение, к несчастью, омрачается обнаружением определенных фраз, общих для обоих документов. Их сравнение показало, что оба документа нельзя считать независимыми источниками. В них имеются, однако, различия, позволяющие думать, что оба описания сделаны разными свидетелями, которые сравнивали и подправляли свои версии перед тем, как отправить их друзьям или записать в свои дневники[26].

Численность двух флотов была такова: английского – около 80 кораблей, голландского – около 100, но разница в численности компенсировалась большими размерами многих английских кораблей. Сражению предшествовал непосредственно крупный стратегический просчет властей в Лондоне. Королю сообщили, что из Атлантики шла на соединение с голландцами французская эскадра. Он сразу же разделил свой флот, отправив 20 кораблей под командованием герцога Руперта на запад встретить французов, в то время как остальные корабли под командованием Монка должны были двигаться на восток, чтобы сражаться с голландцами.

Такая позиция, как у английского флота, подверженная опасности атак с двух сторон, представляет собой одно из самых сильных искушений для флотоводца. Возникает мощный импульс перехватить две атакующие эскадры, разделив свой флот, как это сделал Карл II. Но это обманчивое чувство. Если не располагаешь подавляющим превосходством в силах, то ставишь под угрозу разгрома по отдельности две части разделенного флота, что, как мы увидим, действительно произошло в данном случае. Исход первых двух дней был катастрофичным для большей из частей английского флота под командованием Монка, который был вынужден отойти к Руперту. Вероятно, именно своевременное возвращение последнего спасло английский флот от весьма тяжелых потерь или как минимум от перспективы быть блокированным в своих портах. Через 140 лет в ходе волнующего стратегического противоборства, которое разыгралось в Бискайском заливе перед Трафальгарской битвой, английский адмирал Корнуоллис допустил точно такой же просчет. Он разделил свой флот на две равные части, которые отдалились друг от друга на дистанцию, сделавшую невозможным их взаимодействие. Наполеон охарактеризовал это решение адмирала как вопиющий образец глупости. Поучительный урок для всех эпох.

Голландцы отправились к побережью Англии с попутным восточным ветром. Но позднее ветер поменялся на юго-западный, нагнал туман и так посвежел, что Рёйтер, не желая, чтобы его отнесло слишком далеко, встал на якорь между Дюнкерком и Даунсом[27]. Затем флот взял курс на юго-юго-запад, имея авангард справа. В это время Тромп, командовавший арьергардом, шел, естественно, слева. По какой-то причине левая сторона была большей частью наветренной, центр, где двигалась эскадра под командованием де Рёйтера, находился с подветренной стороны, а правая сторона, где шел авангард, опять же была подветренной по отношению к центру[28]. Такой была позиция голландского флота днем 11 июня 1666 года. Xотя это нечетко выражено, но, судя по всей тональности повествования, строй, которого придерживался флот, оказался не вполне выгодным.

В то же утро Монк, чья эскадра тоже стояла на якоре, определил, что голландский флот находится с подветренной стороны, и, хотя располагал меньшим числом кораблей, решил атаковать голландцев немедленно. Он надеялся, что, пользуясь преимуществом ветра, сможет вести бой, пока это выгодно. Английский адмирал, следовательно, двинулся правым галсом, идя параллельным голландцам курсом и оставляя эскадру справа и центр недосягаемыми для артиллерийского огня противника до тех пор, пока не встретил на траверзе слева эскадру Тромпа. Монк располагал тогда 35 кораблями. Но арьергард растянулся и стремился восстановить строй, как это случается с длинными колоннами. Монк со своими 35 кораблями снялся с якоря и повел эскадру на Тромпа, корабли которого обрубили якорные канаты и легли на тот же галс (схема 1, Ав). Обе эскадры заняли на время боевые позиции друг против друга ближе к французскому побережью, причем ветер кренил корабли так, что англичане не могли использовать орудия нижнего дека (схема 2, Ав''). Корабли голландского центра и арьергарда тоже обрубили канаты (Ц') и двинулись за авангардом, но их отнесло ветром так далеко, что они не могли некоторое время вступить в сражение. Как раз в это время большой голландский корабль, оторвавшийся от своей эскадры, был подожжен брандером и сгорел. Несомненно, это был корабль, на борту которого находился граф де Гиш.

Приблизившись к Дюнкерку, англичане сделали поворот оверштаг. Возможно, все разом, потому что в результате действительный английский авангард столкнулся с северной и западной стороны с голландским центром, где находилась эскадра самого Рёйтера, и подвергся решительной атаке (Ц''). Такая участь должна была бы с большей вероятностью постигнуть и арьергард. И это свидетельствует, что одновременный маневр развернул английский строй в противоположном направлении. Английские корабли, естественно, утратили выгоды использования ветра, позволив, таким образом, Рёйтеру разделаться с ними. Два английских флагманских корабля были выведены из строя и отсечены от эскадры. Один из них, Swiftsure, спустил флаг, после того как убили находившегося на его борту адмирала, двадцатисемилетнего молодого человека. «Вызывает восхищение в высшей степени решимость вице-адмирала Беркли, – свидетельствует современник. – Он, несмотря на то что был отрезан от боевого строя англичан, окружен врагами, несмотря на то что многих его соотечественников поубивали, а выведенный из строя корабль был взят с разных сторон на абордаж, все же продолжал сражаться почти в одиночку. Убил нескольких врагов собственной рукой и не сдался на милость победителя. В конце концов адмирал, горло которого было прострелено пулей мушкета, добрался до капитанской каюты, где и обнаружили его мертвое тело, лежащее во всю длину стола и залитое почти целиком кровью». Столь же героическим, но более счастливым в итоге было поведение другого английского адмирала, находившегося на борту другого блокированного корабля. Эпизоды его сопротивления, хотя и не особенно поучительны в другом отношении, заслуживают описания, поскольку воспроизводят яркие сцены жарких сражений того времени и расцвечивают подробности, которые без этого могли бы показаться скучными.

«Когда корабль в короткий промежуток времени совершенно вывели из строя, один из вражеских брандеров зацепился за его правый борт. Однако корабль был освобожден почти невероятными усилиями лейтенанта, который, посреди полыхающего пламени, сбросил крюки захвата и вернулся на борт своего корабля невредимым. Голландцы, настроенные на уничтожение этого несчастного корабля, направили второй брандер, который зацепился за корабль с левого борта с большим успехом, чем предыдущий брандер. Поскольку пламя мгновенно охватило паруса, экипаж корабля был настолько напуган, что почти 50 англичан бросились за борт. Адмирал, сэр Джон Xарман, увидев такое смятение, выбежал с обнаженной шпагой к тем, кто остался на борту корабля, и пригрозил смертью первому, кто попытается бросить корабль или не будет стараться потушить пламя. Экипаж вернулся к выполнению своего долга и потушил пожар. Но оснастка сильно обгорела, один из марса– реев упал вниз и сломал ногу сэра Джона. Среди обрушившихся разом несчастий на корабль был направлен третий брандер, но он был потоплен артиллерийским огнем, прежде чем смог достичь своей цели. Голландский вице– адмирал Эвертзен, утомившись, предложил сдаться на милость победителя. Но сэр Джон ответил: «Нет, нет, до этого еще не дошло». Бортовым залпом голландский командующий был убит, после чего другие вражеские корабли рассеялись»[29].

Неудивительно поэтому, что в описании сражения, с которым мы познакомились, сообщается о потере двух английских флагманских кораблей, одного из них из-за атаки брандера. «Командующий англичан продолжал следовать левым галсом. И, – пишет очевидец сражения, – с наступлением ночи мы могли видеть, как он отважно ведет свою боевую линию мимо эскадры Северной Голландии и Зеландии (на данный момент находившейся в арьергарде, но фактически бывшей авангардом). Эскадра с полудня и до этого времени не могла выйти из своей подветренной позиции, чтобы сблизиться с противником» (схема 2, Ар''). Достоинство атаки Монка, как примера выдающейся тактики, очевидно. Она очень напоминает тактику Нельсона в Абукирском сражении. Быстро разглядев слабину в голландском строе, он атаковал явно превосходившие силы голландцев таким образом, что только часть из них смогла участвовать в сражении. И хотя англичане понесли более значительные потери, они намного повысили свой престиж и, должно быть, посеяли уныние и досаду среди голландцев. Очевидец продолжает: «Сражение длилось до 10 часов вечера. Свои и чужие смешались друг с другом и могли получить повреждения, как от одних, так и от других. Заметим, что наш успех и неудачи англичан в этот день происходили из-за разбросанности и протяженности их боевой линии. Но без этого мы не могли бы отсечь часть их сил, как нам удалось это сделать. Ошибка Монка состояла в том, что его корабли не располагались компактно», то есть в сомкнутом строю. Замечание правильно, критика – едва ли. Растянутость строя была почти неизбежной в столь протяженной колонне парусных кораблей. Она давала один из шансов, которым воспользовался Монк, навязывая сражение.

Англичане удалились левым галсом на запад или западно– северо-запад и на следующий день вернулись, чтобы возобновить сражение. Голландцы же шли левым галсом в обычном строю. Авангард двигался справа, по ветру. Но противник, который лучше лавировал и отличался большей дисциплинированностью, вскоре воспользовался преимуществом ветра. В этот день англичане ввели в бой 44 корабля, голландцы – около 80. Как отмечалось выше, многие из английских кораблей были больше размером. Две эскадры шли противоположными галсами, англичане – по ветру (план 1 (12 июня 1666), схема 1, Ар, Ав, Ц). Однако Тромп, командующий арьергардом, заметив, что боевой строй голландцев страдает большими недостатками, что корабли идут в две или три линии, перекрывая друг другу путь и мешая вести огонь, сделал поворот оверштаг и стал по ветру к авангарду противника (Ар'). Ему удалось это сделать из-за протяженности линии и из-за того, что англичане шли параллельно голландскому строю не по ветру. «В этот момент два флаг-офицера голландского авангарда развернули корабли кормой к английскому авангарду (1 Ав'). Чрезвычайно изумившись, Рёйтер попытался остановить их, но тщетно, и поэтому был вынужден сымитировать их маневр с целью держать свою эскадру в сомкнутом строю. Но он совершал маневр более организованно, не давая кораблям рассеяться. Причем к ним присоединился один корабль авангарда, командир которого был недоволен поведением своего непосредственного начальника. Теперь Тромп оказался в большой опасности, отсеченный (во-первых, своим собственным маневром, а затем поведением авангарда) от своего флота англичанами. Его бы уничтожили, если бы не Рёйтер, который, проникнувшись остротой ситуации, подтянулся к Тромпу». Авангард и центр, таким образом, держались позади арьергарда, двигаясь галсом противоположным тому, с которым они вступили в сражение. Из-за этого англичане воздержались от продолжения атаки на Тромпа, опасаясь, как бы Рёйтер не занял позицию по ветру. Они не могли допустить такую возможность из-за того, что уступали голландцам в численности. Действия Тромпа, как и флаг-офицеров авангарда, хотя и различались в степени воинственного пыла, отчетливо выявили отсутствие субординации и корпоративного военного духа, что было свойственно всему голландскому офицерскому корпусу. Среди англичан в то время признаков этого не наблюдалось.

Насколько обеспокоило Рёйтера поведение его помощников, выяснилось, когда «Тромп, сразу же после этой стадии боя, поднялся на борт флагманского корабля. Матросы его приветствовали, Рёйтер же сказал: «Сейчас не время ликования, скорее следует плакать. И в самом деле, наше положение было скверным, каждая эскадра действовала на свой манер, не соблюдалось линии, все корабли, как отара овец, сбились в кучу, настолько тесную, что англичане могли окружить их всех своими 40 кораблями (план 1 (12 июня 1666), схема 2). Строй самих англичан был великолепен, но, какова бы ни была причина, они не воспользовались своим преимуществом, как следовало». Причина, несомненно, была той же самой, что часто мешала парусным кораблям пользоваться преимуществом, – ослабление боеспособности из-за поврежденного такелажа и рангоута, к этому примешивалась рискованность решительных действий в условиях неравенства сил.

Рёйтеру удалось снова построить свой флот в линию, несмотря на противодействие англичан. Два флота снова прошли, один мимо другого, противоположными галсами. Голландцы двигались под ветром, причем корабль Рёйтера замыкал колонну. Пройдя английский арьергард, он потерял грот-стеньгу и грот-реи. После очередной стычки англичане отошли на северо-запад к своим берегам, голландцы последовали за ними. Сохранялся юго-западный ветер, но не сильный. Теперь англичане явно отступали, и преследование продолжилось. Всю ночь арьергард терял из виду корабль Рёйтера, отстававший из-за своих неполадок.

На третий день Монк все еще отступал в западном направлении. Судя по английским отчетам, он сжег три небоеспособных корабля, отослал те, которые имели наибольшие повреждения, а сам остался с арьергардом и теми кораблями, которые еще сохраняли боеспособность. Их численность по разным источникам, опять же английским, оценивалась от 28 до 16 единиц. Один из самых крупных и оснащенных кораблей английского флота 90-пушечный Royal Prince сел на Галлоперскую мель и был захвачен Тромпом (план 2 (13 июня 1666), а). Но отход Монка был настолько подготовленным и организованным, что прошел далее без потерь. Это свидетельствует о том, что голландцы были изрядно потрепаны в сражении. К вечеру показалась эскадра Руперта. Все корабли английского флота, исключая те, что получили серьезные повреждения, наконец объединились.

На следующий день снова подул очень свежий юго-западный ветер, что было выгодно голландцам. Англичане вместо того, чтобы попытаться идти противоположным галсом, обошли голландцев с кормы, полагаясь на скорость и управляемость своих кораблей. Из-за этого сражение развернулось вдоль боевого строя, на левом галсе, англичане оказались в подветренной позиции (план 2 (14 июня 1666), схема 1, Г, Д). Голландские брандеры плохо управлялись и не причинили англичанам вреда, те же сожгли два брандера противника. Два флота продолжали двигаться, таким образом обмениваясь в течение двух часов бортовыми залпами. В конце этого временного промежутка большая часть английской эскадры прошла сквозь боевой строй голландцев. Так получилось, вероятно, из-за большей маневренности английских кораблей. Может, точнее было бы сказать, что голландцы валились под ветер так, что дрейфовали сквозь английский строй (схема 1, Ав, Ар, Ц). С этого момента вся четкость строя была потеряна. «В этот момент, – пишет очевидец, – все выглядело крайне необычно, потому что мы были разъединены, англичане – тоже. Но, к счастью, наибольшая из групп наших кораблей, окружавшая адмирала, шла по ветру. Наибольшая группа английских кораблей, тоже окружавшая адмирала, оказалась в подветренной позиции (схемы 1 и 2, Ц и Ц'). В этом состояла причина нашей победы и их поражения. Вокруг нашего адмирала собралось 35 или 40 кораблей собственной и других эскадр, потому что эти эскадры рассеялись и в основном не соблюдали строй. Остальные голландские корабли покинули его. Командующий авангардом, ван Несс, отправился с 14 кораблями преследовать 3 или 4 английских корабля, которые, управляя парусами, получили превосходство в скорости над голландским авангардом (схема 1, Ав). Ван Тромп с арьергардом свалился под ветер и должен был следовать в этом положении (под ветром относительно Рёйтера и основной части английского флота (схема 1, Ар) за ван Нессом, чтобы, обойдя центр англичан, присоединиться к адмиралу». Де Рёйтер и главная часть английской эскадры вели между собой ожесточенный бой, все время стремясь встать на ветер. Тромп догнал на всех парусах ван Несса и возвращался вместе с авангардом (схема 1, Ав', Ар''), но из-за постоянного лавирования в сторону наветренной позиции главных сил англичан он сваливался под ветер и не мог соединиться с Рёйтером, который шел на ветру (схема 3, Ав'', Ар''). Рёйтер, заметив это, дал сигнал окружавшим его кораблям, и основные силы голландцев совершили фордевинд (Ц'') при чрезвычайно сильном ветре. «Так мы почти сразу оказались среди англичан, которые после атак с двух сторон пришли в смятение и совсем потеряли строй, как из-за боевых действий, так и из-за сильного ветра. Это была кульминация сражения (схема 3). Мы увидели, как от эскадры отделился командующий англичан, за которым следовал всего лишь один брандер. Вместе с ним он прошел на ветру сквозь эскадру Северной Голландии и снова возглавил группу из 15 или 20 кораблей, находившихся рядом с ним».

Так завершилась эта великая битва, в некотором отношении наиболее примечательная среди всех других морских сражений. Из-за противоречивых сведений ее итоги можно оценить лишь приблизительно. Довольно беспристрастная оценка гласит: «Провинции потеряли в боях 3 вице-адмиралов, 2 тысячи матросов и 4 корабля. Потери англичан составили 5 тысяч убитых и 3 тысячи попавших в плен. Кроме того, они утратили 17 кораблей, 9 из которых попали в руки победителей»[30]. Нет сомнений, что потери англичан были значительно большими, и все это из-за первоначального просчета, состоявшего в отправке большого отряда кораблей в другом направлении. Выделение таких отрядов иногда бывает неизбежным злом, но в данном случае оно не было продиктовано необходимостью. С учетом приближения французов, англичанам надо было бы навалиться всеми своими силами на голландцев до подхода союзников. Это урок и для нашего времени. Второй урок, также актуальный сегодня, состоит в необходимости создания здоровых военных учреждений, занимающихся привитием корпоративного военного духа, чести и дисциплины. Как бы ни были тяжелы первоначальный просчет англичан и их поражение, последствия могли быть еще серьезнее, если бы не высокий боевой дух и мастерство, с которыми подчиненные осуществляли планы Монка, и если бы не отсутствие такой же опоры Рёйтеру со стороны голландцев. Со стороны англичан мы не знаем ничего подобного тому, как два младших командира в критический момент обратились в бегство или как третий командир, руководствующийся ложным пафосом, занял невыгодную позицию перед строем кораблей противника. Даже в этих тяжелых условиях англичане демонстрировали хорошую подготовку и тактическую выучку. Француз де Гиш, наблюдавший сражение Четырех дней, впоследствии писал: «Ничто не сравнится с великолепным строем англичан в морском бою. Не было прямее боевой линии кораблей, чем та, которую выстраивали англичане. Таким образом, они использовали всю свою огневую мощь против приближающегося противника… Они действовали в бою как строй кавалерии, которым управляют согласно правилам и пользуются исключительно для того, чтобы отбить нападение противника. Между тем голландцы наступали как кавалерийская часть, отряды которой покидают строй и идут в атаку разрозненно»[31].

Голландские власти не были расположены нести должные расходы. У них не было военных амбиций. Их убаюкивал длинный ряд легких побед над деградировавшим флотом Испании. Они позволили своему флоту превратиться просто в объединение вооруженных торговых судов. Xуже всего обстояло у них дело во время правления в Англии Кромвеля. Наученные горьким опытом войны с ним, Соединенные провинции под властью даровитого правителя предприняли много усилий для исправления положения, но полного успеха еще не достигли.

«В 1666 году, как и в 1653-м, – пишет французский морской историк, – фортуна, видимо, склонилась на сторону англичан. Из трех сражений в двух они одержали решающие победы, в третьем же хотя и потерпели поражение, но заслужили славу лучших моряков. Это случилось благодаря расчетливой отваге Монка и Руперта, способностей части их адмиралов и капитанов, а также профессионализму находившихся в их подчинении матросов и солдат. Разумные и энергичные усилия, предпринятые властями Соединенных провинций, бесспорное превосходство Рёйтера в таланте и опыте над своими противниками не могли компенсировать отсутствие дисциплины и сноровки у части голландских офицеров, а также явно низкие боевые качества их подчиненных»[32].

Англия, как уже отмечалось, все еще ощущала влияние авторитарного правления Кромвеля на своих военных учреждениях. Но это влияние ослабевало. Перед очередной войной с голландцами Монк умер. Ему нашли неудачную замену в лице роялиста Руперта. Расточительность английского двора лишала флот надлежащего оснащения так же, как и скупость голландских бургомистров. Дворцовое разложение подрывало дисциплину так же неумолимо, как и равнодушие к торговле. Все это явно сказалось через шесть лет, когда флоты двух стран вновь померились силами.

В то время существовала одна хорошо известная особенность всех военных флотов, которая заслуживает попутного комментария, поскольку ее реальное влияние и значение не всегда и, возможно, не всеми осознавались. Командование флотами и отдельными кораблями часто передавалось офицерам сухопутной армии, военным людям, непривычным к морю и не знающим искусства управления кораблем. Этим в таком случае занимался офицер иной профессиональной подготовки. При должном внимании к данным фактам обнаруживается, что это приводило к разладу между управлением боем и управлением маневрами корабля. В этом суть проблемы. Принцип же управления един, какими бы ни были эти маневры. Неудобство и неэффективность такой практики тогда были столь же очевидны, как и сейчас, и логика событий постепенно сосредотачивала эти две функции в руках офицерского корпуса одного вида войск. В результате появился тип современного морского офицера, каким он повсеместно признается[33].

К сожалению, в этом процессе слияния функций было позволено взять верх менее важной из них. Морской офицер стал более гордиться своей сноровкой в управлении кораблем, нежели умением повышать его военную эффективность. Негативное влияние этого отсутствия интереса к военной науке стало наиболее очевидно на уровне управления флотами, потому что здесь более всего требуется военный профессионализм, а для него более всего необходима предварительная подготовка. То же касается отдельного корабля. Отсюда пошло, особенно в английском флоте, то, что гордость моряка заняла место воинской доблести. Английский морской офицер больше думал о том, что сближало его с капитаном торгового судна, чем о том, что у него общего с воином сухопутной армии. Во французском флоте такие взгляды получили меньшее распространение, вероятно из-за большего милитаристского духа правительства и особенно из-за того, что офицерское звание присваивалось людям знатного происхождения (а французские дворяне, как и германские или русские, – как правило, воины по происхождению. – Ред.). Представлялось невозможным, чтобы люди, связанные с военной профессией, все друзья которых видели в оружии и войне главный движитель карьеры благородного человека, думали больше о парусах и такелаже, чем о пушках и боевых кораблях. Английский офицерский корпус был иного свойства. В хорошо известном изречении Маколея (Томас Бабингтон Маколей (1800–1850), английский либеральный историк, публицист и общественный деятель. – Ред.): «Во флоте Якова II имелись моряки и джентльмены, но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками» – содержалось больше смысла, чем предполагал автор. Проблема состояла не в отсутствии или наличии джентльменов как таковых, а в том, что в обстановке того времени джентльмен составлял преимущественно военный элемент общества и что моряк, после войн с голландцами, постепенно теснил джентльмена, а вместе с ним и особый военный характер и дух, отличавшиеся от обычной смелости гражданина. Даже «отпрыски таких фамилий, как Герберт и Рассел, адмиралы Вильгельма III, – пишет биограф лорда Хоука, – были на самом деле моряками, правда, лишь способными в целях самоутверждения демонстрировать буйные манеры дерзкого матроса». Те же самые национальные особенности, которые ставили французов ниже англичан как моряков, возвышали их над ними как воинов – не в отваге, но в профессионализме. Эта тенденция сохраняется до сих пор. Искусство управления кораблем во флотах латинских стран никогда не пользовалось таким уважением, как военное дело. Прилежный и упорный национальный характер также побуждает французского офицера, если он не обыкновенный повеса, изучать и развивать вопросы тактики путем логических умозаключений, готовить себя к управлению флотом не только как моряка, но и как воина. Итоги Войны американских колоний за независимость подтвердили то же самое. При всей прискорбной беспечности властей, люди, бывшие в первую очередь воинами, как ни уступали в своих возможностях противнику (англичанам) в качестве моряков, все же могли более чем на равных состязаться с ними в тактическом искусстве и практически превосходили их в искусстве управления флотами. Уже обращалось внимание на ложную теорию, которая побуждала французский флот добиваться не полного разгрома врага, но преследовать некие неясные цели. Это, однако, не умаляет того факта, что в тактическом мастерстве люди военного склада превосходят простых моряков, хотя бы их тактическое мастерство и употребляется на ошибочные стратегические цели. Источник, откуда голландцы черпали офицеров, не совсем ясен. Английский историк флота пишет в 1666 году, что большинство капитанов голландского флота были сыновьями богатых горожан, не имеющими опыта и поставленными командовать кораблями великим пенсионарием (Яном де Виттом) по политическим соображениям. Дюкен же, самый одаренный французский адмирал того времени, отдает должное в 1676 году четкости и мастерству голландских капитанов в хвалебных выражениях, от которых воздерживается при оценке своих капитанов. Многие признаки дают основание полагать, что голландские капитаны были в основном моряками торгового флота, не испытывавшими первоначально большой привязанности к военному делу. Но свирепость, с которой наказывались их проступки властями и неистовой толпой, видимо, заставила этих офицеров, отнюдь не лишенных высочайшей личной храбрости, почувствовать нечто от того, чего требовали лояльность к военной профессии и субординация. Их послужной список в войне 1672–1674 годов сильно отличался от того, каким он был в 1666 году (в ходе войны 1665–1667 годов).

Перед тем как покончить с темой битвы Четырех дней, стоит, видимо, познакомиться с выводами еще одного историка:

«Таковой была кровопролитная битва Четырех дней, или битва в Па-де-Кале, наиболее памятное сражение современности. И в действительности она была таковой не по своим итогам, но по характеру ее различных стадий. По ярости участников битвы, смелости и мастерству их предводителей, по обновлению характера морской войны. Более, чем какая-нибудь иная, эта битва знаменует очевидный переход от прежних методов к тактике конца XVII столетия. Впервые мы можем наблюдать, словно начертанные на плане, принципы маневрирования противоборствующих флотов. Представляется совершенно очевидным, что голландцы, как и англичане, имели при себе сборники по тактике и сигналам или, по крайней мере, подробные и точные инструкции, заменяющие такие сборники. Мы видим, что каждый адмирал теперь командует своей эскадрой, что даже командующий флотом в ходе сражения распоряжается по своему усмотрению различными подразделениями своего флота. Сравните это с 1652 годом, и вам бросится в глаза очевидный факт – в промежутке между двумя периодами морской тактики свершилась революция.

Таковы были перемены, которые отличают войну 1665–1667 годов от войны 1652–1654 годов. Как и прежде, адмирал все еще считает наветренную позицию преимуществом для своего флота, но с тактической точки зрения она больше не может восприниматься как главное (если не сказать, единственное) условие. Теперь адмирал стремится прежде всего сохранить четкий и компактный боевой строй своего флота возможно дольше – с тем, чтобы в ходе сражения сохранять возможность сочетания маневров отдельных эскадр. Взять, к примеру, де Рёйтера на завершающей стадии битвы Четырех дней. Он с большим трудом держался на ветре относительно английского флота, однако без колебаний пожертвовал этим преимуществом, чтобы объединить две части своего флота, разделенные противником. Если в последующем бою у Норт-Форленда возникают большие промежутки между голландскими эскадрами, если арьергард впоследствии продолжает удаляться от центра, то де Рёйтер порицает это как главную причину своего поражения. Он осуждает это и в своем официальном отчете. Он даже обвиняет Тромпа (который был его личным врагом) в измене и трусости. Это – несправедливое обвинение, но оно тем не менее демонстрирует огромное значение, которое придается с этих пор в сражении поддержанию флота в состоянии единого целого, строго и последовательно сохраняющегося»[34].

Этот комментарий справедлив в той степени, в какой он указывает на общие цели и тенденции. Но результаты сражения не были столь окончательными, как можно было бы заключить из слов автора.

Англичане, несмотря на свои тяжелые потери в битве Четырех дней, к большому удивлению голландцев, вновь вернулись на море в течение двух месяцев. 4 августа состоялось еще одно ожесточенное сражение у Норт-Форленда, завершившееся полным поражением голландцев, которые отступили к своему побережью. Англичане последовали за ними и сумели войти в одну из голландских гаваней, где уничтожили большое число торговых судов наряду с довольно значимым городом. К концу 1666 года обе стороны устали от войны, которая нанесла огромный ущерб торговле и ослабила флоты двух стран к выгоде растущей морской мощи Франции. Начались переговоры с целью заключения мира. Однако Карл II, не расположенный к Соединенным провинциям, уверенный в том, что растущие претензии Людовика XIV на Испанские Нидерланды подорвут существовавший союз между Голландией и Францией, и опирающийся также на серьезные неудачи голландцев в последних морских сражениях, вел переговоры непримиримо и надменно. Чтобы подкрепить свою линию поведения, ему следовало поддерживать флот, завоевавший своими последними победами высокую репутацию. Вместо этого, из-за скудости средств, вызванной расточительностью двора и его внутренней политикой, король мирился с упадком флота. Строительство многих кораблей откладывалось. Король охотно соглашался с мнением, которое породил дефицит средств. Это мнение, имевшее защитников во все времена морской истории, должно быть здесь отмечено и осуждено. Против него горячо возражал Монк: «Так как голландцы живут главным образом за счет торговли и так как оснащение их военного флота зависит от торговли, ничто не раздражает, как показал опыт, этот народ больше, чем нанесение ущерба его торговле, его величеству следует заняться тем, что действительно усмирит голландцев. Одновременно это будет стоить англичанам меньше, чем оснащение каждое лето такого могучего флота, какой до сих пор они содержат в море… Под влиянием этих доводов король принял роковое решение отложить строительство больших кораблей и посылать в море лишь несколько фрегатов»[35].

В соответствии с такой экономической теорией ведения войны великий пенсионарий Голландии де Витт, который годом раньше велел промерить глубину Темзы, отправил в эту реку под командованием де Рёйтера эскадру из 60 или 70 линейных кораблей. Эта эскадра 14 июня 1667 года поднялась по реке до Грейвзенда, уничтожив английские корабли в Чатеме и в реке Медуэй и овладев Ширнессом. Зарево от пожаров было видно из Лондона, а голландский флот продолжал удерживать устье реки до конца месяца. Получив этот удар, за которым последовала великая чума и большой пожар Лондона, Карл согласился на мир, подписанный 31 июля 1667 года и известный под названием Бредский мир. Наиболее весомым результатом войны стала передача Нового Амстердама (Нью-Йорка) и Нью-Джерси Англии (в обмен на захваченный англичанами Суринам), связавшей, таким образом, свои северные и южные колонии в Северной Америке (а голландцы сохранили захваченные у англичан позиции на Молуккских островах – то есть англичане ушли из Индонезии. – Ред.).

Перед тем как снова углубиться в историю того времени, не мешает остановиться вкратце на теории, которая принесла столько несчастий Англии в 1667 году. Имеется в виду теория ведения морской войны, главным образом посредством охоты за торговыми судами противника. Этот проект предусматривает лишь содержание некоторого количества быстроходных кораблей. Он может быть поддержан соотечественниками, склонными к алчности. Он позволяет оснащать каперов без государственных затрат и привлекает кажущейся выгодой, которую дает такая экономия средств. Большой ущерб, который может нанести данный способ ведения войны богатству и благосостоянию враждебной страны, нельзя отрицать. И хотя торговые суда противника могут, пока продолжается война, прибегать, до известной степени, к подлой практике использования иностранного флага, эта guerre de course, как выражаются французы, или уничтожение торговли, как бы выразились мы, очевидно, в случае успеха приведет в сильное замешательство власти враждебных стран и удручит их население. Такая война, однако, не может вестись сама по себе. Ей следует оказывать поддержку в военном значении этого слова. По сути, лишенная собственных ресурсов и самостоятельного значения, такая война не может вестись вдали от своих баз. Такими базами должны быть либо свои порты, либо какие-нибудь зарубежные оплоты воюющей державы на побережье или островах, расположенные вдали зависимые страны или сильный флот. Без такой поддержки каперский корабль способен лишь покрыть в спешке небольшое расстояние от своего порта и нанести удары, хотя и болезненные, но не слишком опасные. В 1667 году такой поддержки не оказывалось, но в 1652–1654 годах ее осуществлял мощный флот линейных кораблей Кромвеля, который запер голландский торговый флот в собственных портах и стал причиной того, что на улицах Амстердама выросла трава. Когда голландцы, наученные горьким опытом того времени, содержали большие флоты в течение двух изнуряющих войн, то, хотя их торговые интересы сильно пострадали, они все же устояли в противоборстве с объединенными силами Англии и Франции. Через сорок лет Людовик XIV в условиях истощения ресурсов прибег к политике, которую проводил Карл II из-за скупости. Затем наступили времена великих французских каперов Жана Бара, Форбэна, Дюге-Труэна, Дю Кассе и других. Действующие эскадры французского флота были в ходе Войны за испанское наследство (1701–1714) практически удалены из океана.

Французский морской историк пишет: «Не располагая возможностью перевооружить военный флот, Людовик XIV увеличил число кораблей в районах оживленного морского судоходства, особенно в Ла-Манше и Немецком (Северном) море (кстати, расположенных недалеко от Франции). В таких местах эти корабли всегда могли перехватить (или помешать движению) транспортные суда с войсками на борту и многочисленные конвои, перевозящие разного рода грузы. В данных морях, находящихся в центре коммерческой и политической жизни, работа для таких кораблей всегда найдется. Несмотря на возникавшие трудности из-за отсутствия сильных отечественных эскадр, эти корабли хорошо послужили выгоде двух народов (французского и испанского). Перед лицом англо-голландской мощи эти корабли нуждались в удаче, отваге и сноровке. Трем этим требованиям наши моряки вполне отвечали. Но какие начальники и какие капитаны тогда ими командовали!»[36]

С другой стороны, английский историк, признавая, как сильно пострадали от этих французских кораблей население и торговля Англии, адресуя порой горькие упреки властям, снова и снова рассуждает об укреплении благосостояния страны, особенно в коммерческой части. Наоборот, во время предыдущей войны, с 1689 по 1697 год, когда Франция отправляла в моря большие эскадры и боролась за преобладание на море, как по-другому все выглядело! Этот же английский историк пишет о том времени: «Что касается нашей торговли, то, определенно, мы не только пострадали бесконечно больше, чем французы, что ожидалось ввиду того, что мы располагаем большим количеством торговых судов, но также больше, чем в любую другую из предыдущих войн… Это произошло в значительной степени из-за предусмотрительности французов, которые вели войну по– пиратски. Нет сомнений, что в целом наше торговое мореплавание понесло чрезмерные потери, многие из наших торговых судов были уничтожены»[37].

Маколей об этом периоде пишет: «В течение многих месяцев 1693 года английская торговля со странами Средиземноморья была прервана почти полностью. Для торговых судов, лишенных прикрытия, которые отправлялись из Лондона или Амстердама, не было никаких шансов добраться до Геркулесовых столбов без того, чтобы не подвергнуться нападению французских каперов. А получить вооруженные корабли сопровождения нелегко». Почему? Потому что военные корабли Англии были заняты наблюдением за французским флотом, и такое отвлечение их от французских крейсеров и каперов явилось поддержкой войны с целью уничтожения торговли. Французский историк о том же периоде в Англии (1696) пишет: «Состояние финансов оставляло желать лучшего. Денег не хватало. Страховая премия достигла 30 процентов. Действие Навигационного акта было практически приостановлено. Английскому мореходству пришлось прикрываться шведским и голландским флагами»[38]. Через полвека французские власти из-за долгого пренебрежения флотом снова были вынуждены обратиться к войне посредством каперских кораблей. Каков же был результат? Во-первых, пишет французский историк: «С июня 1756 по июнь 1760 года французские каперы захватили более двух с половиной тысяч английских торговых судов. В 1761 году, хотя у Франции буквально не было в море ни одного линейного корабля и хотя англичане захватили 240 наших каперских судов, их соратники захватили еще 812 английских кораблей. Но поразительный рост английского торгового флота объясняет численность захваченных ими трофеев»[39]. Другими словами, потери, понесенные Англией из-за таких многочисленных захватов ее торговых судов, которые, видимо, доставили большие убытки и неприятности отдельным владельцам купеческих кораблей, практически не помешали росту благосостояния государства и общества в целом. Английский морской историк о том же периоде пишет: «В то время как торговля Франции была почти уничтожена, торговый флот Англии заполонил моря. Каждый год английская торговля увеличивалась. Деньги, унесенные войной, вернулись благодаря производству товаров английской промышленностью. Английские купцы зафрахтовали 8 тысяч торговых судов». И снова, подводя итоги войны, после замечания о том, что в королевство поступило огромное количество звонкой монеты благодаря завоеваниям за рубежом, этот историк продолжает: «Торговля Англии увеличивалась постепенно каждый год. И такой пример национального процветания в условиях ведения длительной, кровопролитной и дорогостоящей войны не был явлен ни одним народом мира». С другой стороны, историк французского флота, касаясь ранней фазы тех же войн, отмечает: «Английские эскадры, не встречая сопротивления, господствовали в морях. Наши каперы и отдельные корабли, не имея поддержки отечественного флота для сдерживания многочисленных врагов, быстро прекращали свою карьеру. 20 тысяч французских моряков томились в английских тюрьмах»[40]. Когда, с другой стороны, в ходе Войны американских колоний за независимость Франция вернулась к политике Кольбера и раннего периода правления Людовика XIV и послала в море большие эскадры кораблей, последовал тот же результат, что был во времена Турвиля. «Впервые, – говорится в «Ежегодном регистре», составители которого забыли или не знали об опыте 1693 года и помнили только о триумфе последних войн, – английские торговые суда заставили прикрываться иностранными флагами»[41]. Наконец, заканчивая с этой частью вопроса, можно отметить, что остров Мартиника был для французов надежной зависимой заморской территорией, способной послужить базой для ведения войны отдельными кораблями. В ходе Семилетней войны, как и в дальнейшем, во время Первой (Наполеона I) империи, эта территория, наряду с Гваделупой, стала прибежищем многочисленных каперов. «Списки Английского адмиралтейства повышают потери англичан в Вест-Индии в первые годы Семилетней войны до 1400 торговых судов, захваченных или уничтоженных». Английский флот поэтому был направлен против этих двух островов. Их падение явилось для торговли Франции потерей, перевесившей все приобретения французских каперов во время захвата ими английских торговых судов, не говоря уже об уничтожении всей практики каперства. Но в ходе войны 1778–1783 годов этим островам, находившимся под защитой больших французских эскадр, никто даже не пытался угрожать.

До сих пор мы рассматривали влияние войны, ведшейся исключительно отдельными кораблями, без поддержки мощных эскадр, лишь на ту конкретную часть потенциала противника, против которой она, по идее, направлена, – на его торговлю и материальное богатство, на ресурсы его боеспособности. Совершенно очевидно, что даже в пределах своей специфической цели такой способ ведения войны недостаточен. Он беспокоит противника, но не наносит ему решительного поражения. Можно было бы сказать, что он причиняет ненужные страдания. Каково, однако, влияние этого способа ведения войны на общие цели войны, одним из средств которой он является, правда одним из вспомогательных средств? К тому же как влияет этот способ ведения войны на людей, которые осуществляют его на практике? Поскольку время от времени появляются исторические свидетельства этого, здесь необходимо только их суммировать. Известен итог этого способа ведения войны для Англии периода правления Карла II – ее побережье подвергалось набегам, ее торговые корабли жгли в пределах видимости из столицы. В ходе Войны за испанское наследство, целью которой был контроль над Испанией, французы полагались на ведение войны отдельными кораблями против торговых судов противника. В то же время эскадры Англии и Голландии беспрепятственно патрулировали побережье Пиренейского полуострова, блокировали порт Тулон, заставляли французских союзников поддерживать с испанцами связь лишь через Пиренеи и, контролируя морские пути, нейтрализовали выгоды географической близости Франции к театру войны. Их эскадры захватывали Гибралтар, Барселону и Менорку и, взаимодействуя с австрийской армией, чуть было не оккупировали Тулон. Во время Семилетней войны английские эскадры захватывали (или способствовали захвату) всех наиболее значимых колоний Франции и Испании, совершали частые высадки на французское побережье. Война американских колоний за независимость не дает поучительных уроков, здесь существовало приблизительное равенство флотов. Следующим наиболее впечатляющим примером для американцев является англо-американская война 1812–1814 годов. Все знают, как наши каперы заполонили моря и что из-за малочисленности нашего военного флота война велась, по существу, фактически исключительно отдельными кораблями. Если не считать Великих озер, сомнительно, чтобы на море в какой-либо промежуток того времени взаимодействовали более двух наших кораблей. Тем не менее нельзя не согласиться с тем, что английская морская торговля, подвергнувшаяся неожиданной атаке отдельными кораблями со стороны заморского противника, силу которого недооценивали, понесла серьезный ущерб. Но с одной стороны, американские корабли ощущали мощную поддержку французского флота, более или менее крупные эскадры которого, сосредоточившись во многих контролируемых императором портах, от Антверпена до Венеции, связывали английский флот, занимавшийся блокадой. С другой же стороны, когда падение Наполеона (в 1814 году. – Ред.) развязало англичанам руки, наше побережье подверглось нападениям, где только было возможно. Англичане совершили высадку на берег Чесапикского залива, господствовали на нем и разорили его, они поднялись вверх по Потомаку, захватили и сожгли Вашингтон (24 августа 1814 года. – Ред.). Северное побережье находилось постоянно в состоянии тревоги, хотя там удавалось держать оборону весьма небольшим, но сравнительно сильным американским эскадрам. На юге англичане беспрепятственно вошли в Миссисипи, а Новый Орлеан едва спасся. Когда начались переговоры о мире, англичане на встречах с американскими представителями не производили впечатления людей, чувствовавших, что их стране угрожает смертельная опасность. Последняя война между Севером и Югом, когда Alabama и Sumter крейсировали вместе с кораблями сопровождения, оживили приемы войны с целью уничтожения торговли. До тех пор пока такая война является средством достижения общей цели и опирается на военный флот, использующий свою мощь по-другому, она способна дать необходимый результат. Но не следует ожидать от отдельных кораблей больших подвигов перед лицом могучей морской мощи. Во– первых, упомянутые крейсерства стали возможными из-за твердой решимости властей северян установить блокаду не только основных центров торговли южан, но даже каждой бухты на их побережье, оставляя, таким образом, немного кораблей для преследования противника. Во-вторых, если бы у южан вместо одного крейсера имелось десять, то и они не остановили бы вторжения в территориальные воды южан юнионистского флота, который проникал во все доступные с моря пункты. В-третьих, бесспорный, прямой и косвенный ущерб, нанесенный отдельным торговцам и одной из отраслей национальной промышленности (а как высоко ценит автор судостроение, повторять не стоит), не оказал ни малейшего влияния (или сдерживающего эффекта) на ход войны. Подобный ущерб, без сопровождения других факторов негативного воздействия, больше раздражает, чем ослабляет противника. С другой стороны, есть ли какие– нибудь основания отрицать, что операции большого юнионистского флота изменили и ускорили осуществление цели, которая, видимо, неизбежно реализовалась в любом случае? В качестве морской силы южан тогда можно было сравнить с Францией периода войн, которые мы уже рассматривали, в то время как положение Севера напоминало мощь Англии. Как и во Франции, потерпевшими поражение в Конфедерации были власти и страна в целом, а не отдельный класс. Не захват отдельных кораблей или конвоев, сколько бы их ни было много или мало, подрывает финансовую мощь страны. Именно обладание господствующей силой на море заставляет противника держаться вдали от нее или появляться у берегов страны лишь эпизодически. И эта сила, господствуя над всем, перекрывает торговые пути, по которым движутся коммерческие суда от побережья вражеской страны. Такое господство может осуществлять только мощный флот, и сегодня (в открытом море) оно менее эффективно, чем в то время, когда суда под флагами нейтральных стран не обладали нынешним правом неприкосновенности. Вовсе не является невероятным то, что в случае войны между морскими державами одной из них, обладающей значительной морской мощью и желающей уничтожить торговые связи противника, может быть предпринята попытка истолковать понятие «эффективной блокады» таким способом, какой лучше всего отвечает ее интересам на данный момент. Может, ей также удастся доказать, что скорость и диспозиция ее кораблей позволяют установить эффективную блокаду на большем удалении от своих берегов и с меньшим числом кораблей, чем прежде. Решение такой проблемы зависит не от слабости соперника, но от нейтральных стран. Воюющая страна поднимет вопрос о правах воюющих и нейтральных стран и, если она располагает сверхмощным военным флотом, вполне может добиться признания своей точки зрения на этот вопрос, подобно Англии, которая, господствуя в Мировом океане, долго отказывалась признавать статус нейтрального флага, прикрывающего перевозку товаров.

Глава 3

Война Англии в союзе с Францией против Соединенных провинций (Нидерландов) в 1672–1674 годах. Война Франции против объединенной Европы в 1674–1678 годах. Морские сражения при Соул-Бее (Солебэ), Текселе и Стромболи

Незадолго до заключения мира в Бреде Людовик XIV сделал первый шаг к захвату части Испанских Нидерландов и Франш-Конте. Одновременно с выступлением его армий король выпустил меморандум, в котором выдвинул претензии на спорные территории. Меморандум продемонстрировал явно амбициозный характер молодого короля, возбудил беспокойство в Европе и, несомненно, усилил позиции партии мира в Англии. Под руководством Голландии (и при горячем содействии английского министра) был сформирован альянс между этими двумя странами и Швецией, до этого бывшей союзницей Франции. Альянс имел целью сдержать амбиции Людовика XIV, пока он не усилился сверх меры. Нападение сначала на Испанские Нидерланды в 1667 году, а затем на Франш-Конте в 1668 году выявило полную неспособность Испании защитить свои владения. Обе территории покорились французам почти без сопротивления.

Позиция Соединенных провинций относительно претензий Людовика в то время выражалась словами: «Франция хороша как друг, но не как сосед». Провинциям не хотелось разрушать свой традиционный союз с Францией, но еще больше им не хотелось иметь с ней общую границу. Настроения англичан, но не их короля, склонились в пользу голландцев. В усилении Людовика они видели угрозу всей Европе, для себя же они усматривали опасность в том случае, если, установив гегемонию на континенте, король развяжет себе руки для развития морской силы. «Если Фландрия окажется во власти Людовика XIV, – писал английский посол Темпл, – то их страна, считают голландцы, станет всего лишь приморской провинцией Франции». Разделяя это мнение, «он поддерживал политику сопротивления Франции, чье господство в Нидерландах (охватывали территорию современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга. – Ред.) рассматривал как угрозу подчинения всей Европы. Он не уставал напоминать своему правительству о том, как опасно будет для Англии завоевание приморских провинций Францией, и настойчиво указывал на необходимость быстрого установления взаимопонимания с голландцами. «Это будет наилучшим реваншем за то, что Франция хитростью вовлекла нас в последнюю войну с Соединенными провинциями», – говорил он». Подобные соображения объединили две страны в Тройственном союзе со Швецией, о котором уже упоминалось и который на некоторое время задержал экспансию Людовика XIV. Но войны между двумя морскими державами были еще слишком свежи в памяти, унижение англичан от рейда голландцев в Темзу в 1667 году еще слишком остро переживалось, а сохранявшееся соперничество оставалось слишком серьезным и глубоким, чтобы альянс был прочным. Потребовалась грозная сила Людовика XIV и его настойчивое проведение политики, угрожающей Англии и Голландии, чтобы сплотить этих естественных антагонистов в альянс. Это не могло обойтись без нового кровопролитного столкновения.

Людовик XIV был крайне разгневан Тройственным союзом, и его гнев обратился главным образом против Голландии. Он счел ее своим самым решительным врагом из-за позиции, которую она была вынуждена принять. На время, однако, он, видимо, решил воздерживаться от нападения. Тем более что приближался вероятный крах испанской королевской династии, а амбиции Людовика XIV в том случае, если испанский трон становился вакантным, не ограничивались одним лишь овладением территорией к востоку от Франции. Но, хотя король скрывал свои намерения, с этого времени он направил все свои помыслы на разрушение Голландской республики. Такая политика прямо противоречила курсу Ришелье и подлинному благополучию Франции. Интересы же Англии, по крайней мере на данный момент, не допускали, чтобы Соединенные провинции были растоптаны Францией. Но еще больше Франция была заинтересована в том, чтобы провинции не оказались в подчинении Англии. Не связанная с проблемами континента, Англия в одиночку могла оставаться господствующей силой в морях, соперничая с Францией. Но Франция, обремененная континентальной политикой, не могла рассчитывать на то, что вырвет контроль у Англии над морями без союзника. Этого союзника Людовик XIV и намеревался уничтожить. Он попросил Англию помочь ему в этом. Итог этого известен, сейчас же следует проследить за ходом противоборства в общих чертах.

Прежде чем король приступил к реализации своей цели и пока еще оставалось время, чтобы направить энергию Франции в другое русло, Людовику XIV был предложен другой политический курс. Речь идет об уже упоминавшемся проекте Лейбница, который представляет для нас особый интерес потому, что предлагает пересмотреть направления политики, намеченные Людовиком XIV, и превратить экспансию на континенте во второстепенную цель, а наращивание морской силы – в главную цель Франции. Проект открыто провозглашал в качестве обязательного курс, усматривающий опору величия страны в росте морской и торговой мощи. В качестве непосредственной цели, достижением которой Франция того времени не должна была, однако, ограничиться, предлагалось завоевание Египта. Овладение этой страной, обращенной берегами к Средиземноморью и восточным морям, позволяло бы контролировать великий торговый путь, который в наши дни стал полностью морским благодаря постройке Суэцкого канала. Этот путь значительно утратил свое значение после открытия маршрута вокруг мыса Доброй Надежды и еще больше из-за активности пиратов в морях, через которые он проходит, но его ценность могла быть восстановлена действительно сильной морской державой, занимающей ключевую позицию.

Такая держава, утвердившись в Египте, контролировала бы в обстановке упадка Османской империи торговлю не только с Индией и Дальним Востоком, но также с Левантом. Однако этим предприятие не ограничивалось. Необходимость господства в Средиземноморье и открытия пути в Красное море, закрытого для судов христианских стран мусульманским фанатизмом, побудила бы занимать плацдармы за пределами границ Египта. И Франция за короткое время приобретет, шаг за шагом, статус великой морской державы, как Англия после овладения Индией приобрела его путем приобретения таких аванпостов, как Мальта, Кипр, Аден. Это теперь очевидно. Интересно, однако, выслушать аргументы Лейбница, при помощи которых он старался убедить французского короля двести лет назад.

Меморандум Лейбница указывает на слабость турецкой Османской империи и возможность привести ее в еще большее смятение посредством подстрекательства Австрии и традиционного союзника французов – Польши. В нем отмечается, что у Франции нет достаточно сильных врагов в Средиземноморье и что по другую сторону от Египта она встретит португальские колонии, стремящиеся обрести защиту в Индии от голландцев. Далее в нем говорится: «Завоевать Египет, эту Голландию Востока, гораздо легче, чем Соединенные провинции. Франции нужен мир на западной границе и война на дальних рубежах. Война с Голландией, вероятно, уничтожит новые компании по торговле с Индией вместе с колониями и коммерцией, недавно возрожденной Францией. Она увеличит бремя расходов населения, уменьшив его достаток. Голландцы отступят в свои приморские города, надежно защитят их и поведут наступление с моря с большими шансами на успех. Если Франция не одержит полную победу над ними, она утратит свое влияние в Европе, победив же, она поставит это влияние под угрозу. В Египте, наоборот, отпор, почти немыслимый, обойдется без серьезных последствий, победа же даст преобладание в морях, торговлю с Востоком и Индией, лидерство в христианском мире и даже Восточную империю на руинах Османской державы. Обладание Египтом открывает путь завоеваниям, достойным Александра Македонского, а чрезвычайная слабость восточных стран больше не является секретом. Тот, кто властвует в Египте, обретает все побережья и острова Индийского океана. Голландия будет побеждена именно в Египте. Именно там она будет лишена того, что только и обеспечивает ее процветание, – сокровищ Востока. Ей будет нанесен удар, на который она даже не сможет ответить. Если она пожелает воспротивиться замыслам Франции в отношении Египта, то навлечет на себя всеобщую ненависть христиан. Наоборот, если подвергнется нападению ее собственная территория, она не только сможет отразить агрессию, но также реабилитирует себя в глазах общеевропейского общественного мнения, которое заподозрит Францию в чрезмерных амбициях»[42].

Меморандум не произвел впечатления. «Людовик XIV делал теперь все, что можно было сделать для уничтожения страны ради своего честолюбия и амбиций. С целью изоляции Голландии прилагались широкие дипломатические усилия. Людовик XIV, неспособный заставить Европу согласиться с завоеванием Бельгии Францией, теперь надеялся побудить ее принять без трепета падение Голландии». В основном его усилия принесли успех. Тройственный союз распался. Король Англии, вопреки настроениям народа, заключил наступательный альянс с Людовиком XIV. Когда началась война, у Голландии не осталось союзников в Европе, кроме истощенного Испанского королевства и курфюршества Бранденбург, тогда еще далекого от статуса влиятельного государства. Но, чтобы заполучить поддержку Карла II, Людовик не только подрядился выплачивать ему большие суммы денег, но также обещал передать англичанам, за счет достояния Голландии и Бельгии, остров Валхерен, города Слёйс и Кадзанд и даже острова Гуре и Ворне, то есть контроль над устьем больших торговых рек Шельда и Маас. Что касается объединенного флота двух стран, то союзники согласились сделать главнокомандующим флотом английского адмирала. Решение вопроса о приоритете в командовании флотом было обойдено посредством отказа французов прислать своего адмирала, но фактически это было уступкой англичанам. Совершенно очевидно, что в стремлении уничтожить Голландию и расширить свои владения на континенте Людовик играл на руку Англии, как морской державе. Французский историк справедливо пишет: «Эти переговоры неверно оценивались. Часто говорили, что Карл II продал Англию Людовику XIV. Это верно лишь в части внутренней политики. Карл действительно замышлял политическое и религиозное порабощение Англии при помощи иностранной державы. Но что касается внешнеполитических интересов страны, то он их не предавал, поскольку большая часть выгоды от разгрома Голландии должна была достаться Англии[43].

В годы, предшествовавшие войне, голландцы предпринимали всевозможные дипломатические усилия, чтобы избегнуть ее, но враждебность Карла II и Людовика XIV препятствовала каким-либо окончательным уступкам. Английской королевской яхте приказали пройти мимо голландских линейных кораблей в Ла-Манше и обстрелять их, если они не приспустят флаги. В январе 1672 года Англия направила ультиматум, в котором требовала от Голландии признать право английской короны на суверенитет британских морей и заставить свои эскадры спускать флаги при встрече с самым малым английским военным кораблем. Французский король поддержал подобные требования. Голландцы продолжали идти на уступки, но, поняв в конце концов, что все это бесполезно, снарядили 75 линейных кораблей помимо малых судов. 23 марта англичане без объявления войны атаковали голландские торговые суда, а 29-го английский король объявил Голландии войну. За ним последовал с объявлением войны 6 апреля Людовик XIV. А 28 апреля он выступил во главе своей армии.

Война, которая теперь началась, включая третье, и последнее, противостояние Англии и Голландии на море, не была похожа на прежние войны, чисто морские по характеру. Возникает необходимость упомянуть также в общих чертах и военные действия на суше, не только для полноты впечатления, но также для того, чтобы показать то трудное положение, в которое поставили республику, и ее конечное освобождение благодаря морской мощи, направляемой великим флотоводцем де Рёйтером.

Эта морская война отличается от предыдущих войн более чем в одном отношении. Но в основном ее отличительная черта состоит в том, что голландцы, за исключением единственного случая в самом начале войны, не посылали свои эскадры сражаться с противником, но стратегически использовали, если правильно выразиться, опасные для мореходства некоторые очертания своего побережья и отмели. На этом строились их морские операции, к этому их вынуждала отчаянная ситуация. Но голландцы использовали отмели не просто для защиты, их военные действия носили оборонительно-наступательный характер. Когда ветер благоприятствовал атакам флота союзников, Рёйтер укрывался у своих островов или, в исключительных случаях, у побережья, где противник не осмеливался его преследовать. Когда же ветер позволял ему атаковать по собственному усмотрению, он возвращался в море и нападал на противника. Имеются также очевидные указания на то, что голландский флотоводец прибегал к тактическим комбинациям более высокого уровня, чем те, что применялись до него. Хотя возможно, что конкретные бои, о которых пойдет речь, носили скорее демонстративный характер по отношению к французскому контингенту войск и, возможно, были продиктованы политическими мотивами. Такое объяснение того несомненного факта, что голландский флот атаковал французов не в полную силу, автор пока еще не встречал. Но представляется вероятным, что правители Соединенных провинций, видимо, не желали раздражать сверх меры своего самого опасного противника унизительными поражениями его флота, чтобы он не счел принятие мирных предложений голландцев слишком обременительным для своей гордости. Имеется, однако, столь же удовлетворительное объяснение этого в предположении, что Рёйтер, считая французов менее искушенными в морской войне, ограничивался лишь их сдерживанием, бросая основные силы против англичан. Последние же сражались с прежней отвагой, но с меньшей, чем прежде, дисциплинированностью. Между тем атаки голландцев отличались непрерывностью и сосредоточенностью, что свидетельствовало о значительном прогрессе их военного мастерства. Действия французов вызывали временами подозрения. Утверждали, что Людовик XIV велел своему адмиралу беречь флот. Есть серьезные основания полагать, что к концу двухлетнего периода существования союза с Англией французский король действительно так поступал.

Власти Соединенных провинций, зная о том, что французская эскадра, базировавшаяся на Брест, должна была соединиться с англичанами в устье Темзы, предприняли энергичные усилия с целью подготовить свои силы для нападения на англичан, прежде чем они встретятся с французами. Но вопиющее отсутствие централизации в подготовке морской операции сорвало этот план. Провинция Зеландия настолько запоздала в подготовке, что ее эскадра, составлявшая значительную часть всего флота, не была своевременно оснащена. Утверждали, что задержка произошла не просто из-за нераспорядительности, но из-за недовольства этой провинции центральной властью. Идея удара по английскому флоту превосходящими силами в его собственных водах до прибытия союзника была правильной. Судя по оценкам этой войны в исторической ретроспективе, такой удар мог оказать глубокое влияние на весь дальнейший ход противоборства. Рёйтер вышел наконец в море и встретил флот союзников, но, при всем желании сражаться, был вынужден отступить к своему побережью. Союзники не стали его преследовать там, но отошли, очевидно в полной безопасности, к бухте Саутуолд на восточном побережье Англии, расположенной приблизительно в 90 милях к северу от устья Темзы. Там они встали на якорь, разделившись на три эскадры – к северу две английские (в арьергарде и центре строя союзников) и, южнее, авангард, состоявший из французских кораблей. Рёйтер последовал за союзниками, и ранним утром 7 июня 1672 года сторожевой французский фрегат просигналил о появлении кораблей голландского флота с севера и востока, двигавшихся по северо-восточному ветру к союзному флоту, значительная часть экипажей которого сошла на берег для заправки водой. Голландцы шли боевым строем в две линии, причем передняя линия состояла из 18 кораблей с брандерами (план 3, А). Общая численность голландского флота составляла 91 линейный корабль, флота союзников – 101 корабль.

Ветер дул в сторону побережья, которое в данном месте уклоняется к северу и югу. Союзники находились в неудобной позиции. Им приходилось сначала сниматься с якоря. Нельзя было отступить назад с целью выигрыша времени или пространства для боевого построения. Большинство кораблей обрубили якорные канаты. Англичане пошли под парусами правым галсом, курсом на северо-северо-запад, который вынудил их вскоре сделать поворот оверштаг. Между тем французы пошли левым галсом (Б). Поэтому сражение началось в обстановке разделения союзного флота. Рёйтер отправил часть своего флота атаковать французов или, скорее, сдерживать их, потому что противники лишь обменивались артиллерийским огнем с дальней дистанции, хотя голландцы, находясь на ветре, могли бы сблизиться с противником, если бы пожелали. Так как командующему голландцев, Банкерту, не поставили это в вину, можно предположить, что он действовал согласно приказу. Точно известно, что годом позже он командовал эскадрой в сражении при Текселе (Терсхеллинге), действуя с большим искусством и отвагой. Между тем Рёйтер яростно атаковал две эскадры англичан явно превосходящими силами, поскольку английские историки утверждают, что голландцы превосходили англичан в соотношении 3:2[44]. Если принять эту версию, то она дает замечательное свидетельство выдающихся качеств Рёйтера как флотоводца, превосходящего любого другого адмирала в своей стране.

Результаты этого сражения, расцениваемого просто как отдельный бой, нельзя считать решающими для хода войны. Обе стороны понесли серьезные потери, но слава и существенные выгоды от него достались целиком голландцам или даже де Рёйтеру. Он переиграл союзников своим демонстративным отступлением, а затем возвращением, которое застало их врасплох, совершенно не готовыми к бою. Ошибочный маневр, из-за которого англичане, чьи корабли составляли две трети флота, ушли в северо-западном направлении, а другая треть, состоявшая из французских кораблей, отступила в юго-восточном направлении, разделил союзный флот. Де Рёйтер устремился со всей своей эскадрой в образовавшийся разрыв. Он повернул треть эскадры фронтом к французам. Видимо, эта треть была наименьшей по численности, но способной, благодаря преимуществу наветренной позиции, сделать выбор между навязыванием боя и уходом от него. С остальными силами, значительно превосходившими эту треть, де Рёйтер обрушился на англичан (Б). Пол Гост пишет, что вице-адмирал д'Эстре, командовавший французами, попытался повернуть на другой галс и прорваться сквозь противостоявший ему голландский строй, чтобы соединиться с эскадрой герцога Йоркского, главнокомандующего союзными силами. Возможно, все так и было, ведь д'Эстре отличался большой отвагой и не владел искусством мореходства настолько хорошо, чтобы оценить опасность предпринятой попытки. Но дело в том, что подобной попытки не предпринималось вовсе. И англичане, и Рёйтер считали, что французский командующий скорее избегал, чем искал ближнего боя. Допустим, однако, что д'Эстре сделал бы поворот оверштаг и попытался со своими малоопытными французами прорваться сквозь строй искушенных опытом голландцев, которые имели преимущество ветра. В таком случае результат для него был бы столь же катастрофичным, как для испанского адмирала в битве при мысе Сент-Винсент сто двадцать пять лет спустя (1797), когда тот попытался соединить разделенный флот, прорываясь сквозь сомкнутый строй кораблей Джервиса (и подчиненного Джервису Нельсона) (см. план 3, а). Правда, которая постепенно пробивается сквозь массу противоречивых свидетельств, состоит в том, что герцог Йоркский, хотя и был честным моряком и отважным мужчиной, тем не менее не обладал большими способностями. На самом деле его флот занимал не лучшую позицию и был застигнут врасплох. В действительности приказы герцога Йоркского до начала сражения были не настолько точны, чтобы заставить французского адмирала отказаться от следования курсом, противоположным курсу командующего флотом. Это в результате привело к разделению флота. В действительности Рёйтер весьма умело воспользовался неожиданным нападением, которое сам подготовил, и дальнейшими возможностями, которые предоставила ему несообразительность противников. Если не было других обстоятельств, о которых ничего не известно, то французский адмирал выбрал правильный курс в условиях, когда дул северо-восточный ветер. Этот курс выводил его в открытое море и давал пространство для маневрирования. Если бы герцог Йоркский последовал тем же курсом, то союзный флот совершил бы этот маневр, сохраняя единство, хотя и при неблагоприятном ветре и нарушении боевого строя. В данном же случае Рёйтер мог и, видимо, действовал так же, как в сражении при Текселе годом позже, – то есть сдерживал авангард французов небольшими силами и навалился всей мощью главных сил на центр и арьергард. Это как раз то сходство действий в двух случаях, при весьма различных условиях, которое доказывает, что он шел в залив Саутуолд с намерением сдерживать французов при одновременных действиях по уничтожению англичан.

В этом сражении, небрежно называемом битвой в Саут– уолдской бухте, или битвой при Соул-Бее (Солебэ), Рёйтер продемонстрировал такую степень мастерства в сочетании с неукротимой энергией, которых больше не знали морские сражения до Сюффрена и Нельсона. Его битвы в войне 1672 года не имели ничего общего с «осмотрительными действиями», хотя велись осмотрительно. Целью голландского флотоводца было не что иное, как полный разгром противника посредством добавления искусных тактических комбинаций для усиления атаки. При Соул-Бее Рёйтер отчасти уступал в силах, хотя и не слишком, своим противникам. Впоследствии это неравенство сил значительно усугу билось.

Существенные результаты битвы при Соул-Бее в целом благоприятствовали голландцам. Союзные эскадры предназначались для операций поддержки французской армии посредством высадки десанта на побережье Зеландии. Атака Рёйтера нанесла определенный урон союзникам, вызвала расход боеприпасов и снаряжения, который задержал на месяц новый выход их флота в море. Это был отвлекающий маневр, не только важный, но жизненно необходимый в почти отчаянных условиях, в которых Соединенные провинции оказались в войне на суше. Можно добавить в качестве поучительного комментария к теории войны на уничтожение торговли, что после своего чувствительного удара по превосходящим силам противника Рёйтер встретил и благополучно провел в порт караван голландских торговых судов.

Теперь следует коротко охарактеризовать развитие военных действий на суше[45]. В начале мая французская армия повела наступление несколькими корпусами, пройдя по окраинам Испанских Нидерландов с целью нападения на Голландию с юга и востока. Сторонники республики, стоявшие у власти в Голландии, пренебрегали сухопутной армией. Они совершили ошибку, рассредоточив вооруженные силы, которыми располагали, по многочисленным укрепленным городам, уповая на то, что каждая из этих крепостей будет способствовать, по мере возможностей, замедлению наступления французов. Людовик, однако, по совету Тюренна ограничился просто наблюдением за наиболее важными крепостями, в то время как второстепенные города сразу же сдавались по первому требованию. Армия Соединенных провинций, как и их территория, таким образом быстро переходила частями под власть противника. В течение месяца французы дошли до центральной части страны, преодолевая все препятствия и не встречая перед собой силы, достаточно организованной, чтобы остановить их. Через две недели после битвы при Соул-Бее по всей республике распространились ужас и разброд. 15 июня великий пенсионарий де Витт добился одобрения Генеральными штатами посылки к Людовику XIV делегации с просьбой к королю сообщить условия, на которых он согласится гарантировать голландцам мир. Для этих голландских политиков любое унижение перед иноземцами было предпочтительнее, чем приход к власти после их падения сторонников Оранской династии. Пока велись переговоры, голландские города продолжали сдаваться. 20 июня несколько французских солдат вошли в Мюйден, ключевой пункт перед Амстердамом. Это были всего лишь солдаты, оторвавшиеся от своих войск, хотя основные воинские части, к которым они принадлежали, были уже рядом. Горожане, впустившие французских солдат под впечатлением распространившейся по стране паники, напоили их и отправили восвояси. Настроения воодушевления, охватившие Амстердам, теперь распространились и на Мюйден. Из столицы сюда поспешил отряд войск, и малый город был спасен. «Расположенный на Зёйдер-Зе, на расстоянии двух часов пути от Амстердама и на пересечении ряда рек и каналов, Мюйден не только контролировал главные дамбы, при помощи которых Амстердам мог окружить себя спасительными наводнениями, но также бухту этого большого города. Всем кораблям, шедшим из Северного моря в Амстердам по Зёйдер-Зе, приходилось двигаться под жерлами орудий этой крепости. После спасения Мюйдена и открытия шлюзов плотин Амстердам получил передышку и возможность перерезать свои коммуникации по суше и наладить их по морю»[46]. Это был поворотный пункт в ходе нашествия. Но каково было бы влияние на моральный дух голландцев, угнетенный поражениями и разобщенностью, если бы в роковые две недели, предшествовавшие этому, флот союзников высадил десант на их побережье? Их спасла от этого битва при Соул-Бее.

Мирные переговоры продолжились. Бургомистры, представлявшие капитал и торговлю, предпочитали подчинение Франции. Их пугала перспектива уничтожения имущества и торговли. Французы предприняли новые наступательные операции. Но пока голландские делегаты еще находились в военном лагере у Людовика XIV, активизировались народ и партия оранжистов и вместе с этим крепнул дух сопротивления. 25 июня Амстердам открыл дамбы, его примеру последовали другие города Голландии. Это принесло большой ущерб, но затопленная страна и города, стоявшие в воде как острова, были избавлены от наступления сухопутных войск до наступления морозов. Революция продолжалась. Вильгельм Оранский, впоследствии английский король Вильгельм III, 8 июля стал членом городского магистрата и командующим армией и флотом. Оба де Витта, руководившие Республиканской партией, несколькими неделями позже были умерщвлены толпой.

Сопротивление, рожденное энтузиазмом населения и патриотизмом, усиливалось из-за чрезмерных требований Людовика XIV. Становилось ясно, что Провинции либо добьются победы, либо будут уничтожены. Между тем другие страны Европы осознавали опасность. Император Германии, курфюрст Бранденбурга и король Испании высказались в поддержку Голландии. Швеция, хотя и состоявшая номинально в союзе с Францией, не желала уничтожения Провинций, поскольку это сыграло бы на руку усилению морской мощи Англии. Тем не менее следующий 1673 год начался для Франции обнадеживающе. Английский король готовился выполнить свои обязательства по совместному соглашению относительно морских операций. Но голландцы под твердым руководством Вильгельма Оранского и с сохранившимся военным флотом теперь отказывались принять условия мира, которые сами предложили годом ранее.

В 1673 году состоялись три морских сражения, все близ побережья Соединенных провинций. Первые два сражения, 7 и 14 июня, происходили при Шоневельдте и получили названия по месту событий. Третье сражение, известное как битва при Текселе, имело место 21 августа. В ходе всех трех битв атаковал Рёйтер, выбирая для этого по своему усмотрению время и отступая, когда ему было выгодно, под защиту своих берегов. Чтобы добиться осуществления своих целей и совершить какую-нибудь вылазку на побережье или, с другой стороны, нанести урон портовым сооружениям Провинций, попавшим в трудное положение, союзники нуждались прежде всего в успешной операции против флота Рёйтера. Это понимали выдающийся адмирал и голландское правительство. Они решили, что «флот следует поместить в Шоневельдтском проходе или чуть южнее в направлении Остенде, чтобы вести наблюдение за противником, а в случае нападения противника или обнаружения намерения его флота высадить десант на побережье Соединенных провинций необходимо оказать энергичное сопротивление посредством расстройства замыслов и уничтожения кораблей противника»[47]. С этой позиции, откуда открывался прекрасный обзор, любой маневр союзников не укрылся бы от глаз голландцев.

Англичане и французы вышли в море примерно 1 июня – под командованием принца Руперта, двоюродного брата короля, поскольку герцог Йоркский был вынужден оставить свой пост по случаю прохождения в парламенте Проверочного акта, направленного против лиц католического вероисповедания, которые заняты на государственной службе. Французами командовал вице-адмирал д'Эстре, тот самый флотоводец, что вел их в битве при Соул-Бее. Войско численностью в 6 тысяч английских солдат в Грейт-Ярмуте было готово высадиться на побережье Голландии, если бы де Рёйтер потерпел поражение. 7 июня голландцев заметили, когда они двигались между Шоневельдтских банок. Отдельная эскадра была послана для того, чтобы вызвать голландцев на бой, но Рёйтер не нуждался в приглашении. Ветер благоприятствовал, и он преследовал эскадру союзников так стремительно, что атаковал до того, как союзники как следует построились в боевую линию. На этот раз французы занимали центр. Сражение осталось незавершенным, если можно так оценить битву, в ходе которой малочисленные силы атакуют превосходящего в численности противника, наносят ему урон, равный своим потерям, и срывают осуществление главной цели противника. Неделей позже Рёйтер снова атаковал противника. Исход сражения, столь же незавершенный, как прежде, заставил флот союзников вернуться к побережью Англии для ремонта и снабжения. Голландцы в этих сражениях располагали 55 линейными кораблями, их противники – 81 кораблем, из них 54 – английских.

Союзный флот вышел снова в море лишь в конце июля, на этот раз он имел на борту контингент войск, предназначенный для десанта. 20 августа заметили, как голландский флот передвигался вдоль побережья между островом Тексел и рекой Маас. Руперт немедленно приготовился к бою, но, так как дул северо-западный ветер, благоприятствующий союзникам и дававший им возможность выбирать способ атаки, Рёйтер положился на знание местных условий. Он держался так близко к пляжам, что противник не посмел приблизиться, тем более что день клонился к закату. Ночью ветер изменился на восточный-юго-восточный, дувший от берега. На рассвете голландцы, выражаясь языком официального французского отчета, «поставили все паруса и смело устремились в бой».

Союзный флот шел под ветром, левым галсом, курсом на юг. Авангард составляли французы, центром командовал Руперт, а Спрэгг (Спрагге) – арьергардом. Рёйтер разделил свой флот на три эскадры. Авангард в составе всего лишь 10–12 кораблей он направил против французов, с остальными же силами атаковал англичан – центр и арьергард (план 4, А, А', А''). Если принять английскую оценку численности участников сражения, в соответствии с которой англичане располагали 60 кораблями, французы – 30, а голландцы – 70, то план атаки Рёйтера, предусматривавший, как в битве при Соул-Бее, простое сдерживание французов, позволял ему вести бой с англичанами в равных условиях. Сражение разбилось на несколько отчетливых фаз, которые полезно проследить. М. де Мартелю, командовавшему авангардом французов, а в последующем и авангардом всего союзного флота, приказали взять галс курсом бейдевинд, сделать поворот оверштаг и встать в наветренную позицию в отношении голландского авангарда так, чтобы поставить его между двух огней. Он совершил этот маневр (Б), но, как только Банкерт – тот, кто так искусно маневрировал годом раньше во время битвы при Соул-Бее, – заметил опасность, он положил руль на ветер. Банкерт прошел сквозь линию оставшихся 20 кораблей эскадры д'Эстре со своими 12 (по другим данным, 10) кораблями (В), совершив маневр, столь же делающий ему честь, сколь дискредитирующий французов. Затем, став на ветер, он пошел полным ходом на соединение с Рёйтером, который вел ожесточенный бой с Рупертом (Б'). Д'Эстре не преследовал Банкерта, позволив ему беспрепятственно провести столь важное подкрепление атакующим главным силам голландцев. На этом фактически завершилась роль, которую играли в сражении французы.

Руперт во время боя с Рёйтером постоянно отступал с целью заманить голландцев подальше от своего побережья, чтобы в случае перемены ветра они не могли снова найти укрытие. Рёйтер преследовал его. В связи с этим последовало отделение центра англичан от французского авангарда (Б, Б'). Оно стало, как утверждал д'Эстре, причиной его задержки. Очевидно, что эта задержка не помешала, однако, Банкерту соединиться со своим командующим.

Беспорядок в рядах союзного флота возрос из-за экстраординарного поведения Спрэгга, командовавшего арьергардом. По какой-то причине этот флотоводец считал Тромпа, командовавшего голландским арьергардом, своим личным врагом. Чтобы дождаться вступления голландца в бой, он приказал лечь в дрейф всему английскому арьергарду. Эта несвоевременная демонстрация приверженности Спрэгга делу чести, видимо, проистекала из обещания королю привезти Тромпа живым или мертвым ценою собственной жизни. Остановка арьергарда, напоминающая безответственные и своевольные действия младших голландских флаг-офицеров во время минувшей войны, естественно, отделила английский арьергард от остальных сил (A'', Б'', В''), и он быстро сдрейфовал в подветренную позицию. Спрэгг и Тромп вступили в жестокий поединок из-за собственных амбиций. Эти два адмирала, находившиеся в подчинении у своих командующих флотами, искали личной встречи. Бой между их эскадрами был настолько свиреп, что Спрэггу пришлось дважды менять свой корабль на другой. Во втором случае лодка, в которую он спустился, была потоплена ядром и английский адмирал утонул.

Руперт, покинутый, таким образом, авангардом и арьергардом, остался один против Рёйтера (Б'), который, усилившись своим авангардом, задался целью далее отсечь арьергардное подразделение союзного центра и окружить 20 оставшихся кораблей примерно 30 или 40 своими кораблями (В'). Артиллеристам не делает чести то, что в этот день они не добились более существенных результатов. Но следует помнить: все, чего мог добиться своим искусством Рёйтер, правда на очень короткое время, – это бой на равных условиях с англичанами. Соотношение в численности кораблей в целом не в его пользу не могло не сказаться. Поэтому англичане и голландцы, видимо, понесли большой урон, вероятно почти в равной степени.

В конце концов Руперт вышел из боя. Увидев, что английский арьергард (В'') уступает своему непосредственному противнику, англичанин направился к нему. Рёйтер последовал за ним. Оба противостоящих центра шли параллельными курсами на дистанции пушечного выстрела, но, по обоюдному согласию, возможно продиктованному расходом боеприпасов, воздерживались от огня. В 4 часа пополудни центры и арьергарды противостоящих флотов соединились, а около 5 часов сражение возобновилось снова и продолжалось до 7 часов, когда Рёйтер отступил, возможно из-за подхода французов, которые, судя по их собственным отчетам, примерно в это время соединились с Рупертом. На этом завершилась битва, которую, подобно всем предшествовавшим битвам этой войны, можно назвать сражением с неясным исходом (исход вполне ясный. Англичане потеряли 9 кораблей (2 потонули, 7 сгорели) и 2 тыс. чел., голландцы потеряли 1 тыс. чел. – Ред.) и которой английский историк флота выносит, несомненно, справедливый приговор: «Результаты, которые голландцы извлекли, благодаря расчетливости своего адмирала, из этой битвы, были чересчур значительны. Потому что они избавились от блокады своих портов и покончили со всеми тревогами из– за устранения возможности вторжения»[48].

Особенности сражения с военной точки зрения достаточно охарактеризованы в вышеприведенном описании. В битве проявились военное искусство де Рёйтера, решительность и быстрота в принятии решений Банкерта, который, во– первых, сдерживал французскую эскадру и, во-вторых, прорвался через нее; явная нелояльность или, лучше выразиться, неэффективность французов; недисциплинированность и военный просчет Спрэгга, отсутствие у Руперта иных качеств главнокомандующего, кроме как упорство. Союзники обменялись резкими выпадами. Руперт обвинял в неудаче как д'Эстре, так и Спрэгга. Д'Эстре упрекал Руперта за уход в подветренную позицию. Собственный же подчиненный д'Эстре Мартель откровенно называл своего командира трусом в письме, которое стоило ему заключения в Бастилию. Французский король велел провести служебное расследование интенданту флота в Бресте. Тот сделал доклад[49], содержавший выводы, на которые опирается вышеприведенное описание битвы и которые оставляют мало сомнений в недостойном поведении французов в сражении.

«М. д'Эстре дал понять, – пишет французский историк флота, – что король хочет сберечь свой флот и что англичанам доверять не следует. Ошибался ли он, не полагаясь на искренность английского союзника, когда его со всех сторон предупреждали, что английский народ и знать ропщет против союза с французами, а Карл II, возможно, единственный человек во всем королевстве, который желает этого союза?»[50] Возможно, не ошибался в данном отношении. Но он, несомненно, ошибался, если желал, чтобы каждый военный моряк или целое подразделение играли двусмысленную роль, предназначенную в тот день французскому адмиралу. Потеря всего флота была бы тогда относительно небольшой бедой. Очевидцам настолько бросались в глаза неверие в успех французского адмирала или его трусость (последнее предположение не следует исключать), что один из голландских моряков во время обсуждения ими причины поведения французов воскликнул: «Дурни! Они наняли англичан воевать за них, и вся их роль здесь состоит в наблюдении за тем, как англичане отрабатывают плату». В более трезвом и серьезном тоне высказывается интендант в Бресте в заключение своего доклада, упомянутого выше: «Выясняется, что во всех морских баталиях Рёйтер не заботился об атаках на французскую эскадру и что в этом последнем сражении он задействовал против нее 10 кораблей Зеландии»[51]. Не требуется более убедительного аргумента в подтверждение мнения Рёйтера о неэффективности и ненадежности французской эскадры в составе союзного флота.

Битвой при Текселе 21 августа 1673 года закрылась еще одна глава в истории морских коалиций. Эта битва, как и другие сражения, полностью оправдала слова, в которых современный французский морской офицер охарактеризовал эти коалиции: «Связанные временными политическими интересами, но в глубине разделенные неприязнью на грани ненависти, никогда не достигающие единого мнения ни на совещаниях, ни на войне, они не могли дать хороших результатов или, по крайней мере, результатов, соответствующих усилиям держав, объединяющихся против общего врага. Флоты Франции, Испании и Голландии объединялись, кажется, в нескольких хорошо известных случаях лишь для того, чтобы сделать триумф британского оружия еще более полным»[52]. Когда к этой прочно утвердившейся тенденции в создании коалиций добавляется хорошо известная (и взаимная) подозрительность одной страны в отношении растущей мощи соседа и соответствующее нежелание наблюдать такое усиление, достигаемое за счет сокрушения одного из представителей сообщества стран, приступают к оценке морской мощи, необходимой для государства. Нет необходимости в попытках борьбы со всеми странами сразу (как, видимо, полагали некоторые англичане), достаточно лишь борьбы с сильнейшим государством на благоприятных условиях, чтобы иметь гарантию того, что другие государства не станут присоединяться к этой борьбе для уничтожения фактора политического равновесия, действующего даже тогда, когда они сторонятся друг друга. Англия и Испания стали союзниками в осаде Тулона в 1793 году, когда казалось, что эксцессы революционной Франции угрожают социальному порядку в Европе[53]. Но испанский адмирал решительно предупредил англичан, что уничтожение французского флота, значительной частью которого завладела Англия, не может не нанести ущерб интересам Испании. Часть французских кораблей была спасена благодаря этой позиции, которую справедливо охарактеризовали как не только твердую, но продиктованную также высшей политической целесообразностью.

Битва при Текселе, завершающая длинный ряд войн, в которых голландцы и англичане сходились на равных в борьбе за господство на море, показала голландский флот во всей его высочайшей эффективности, а красу и гордость флота де Рёйтера – в зените славы. Уже давно достигший старости, ведь ему было тогда шестьдесят шесть лет, Рёйтер нисколько не утратил свой воинственный дух. Его атаки остались такими же яростными, как и восемь лет назад, а решения явно стали еще более зрелыми, благодаря опыту последней войны, поскольку в них наблюдается больше планомерности и военной интуиции, чем прежде. Главным образом, Рёйтеру, действовавшему при правительстве великого пенсионария де Витта, с которым его связывали искренние взаимные симпатии, голландский флот, видимо, обязан укреплением дисциплины и здорового боевого духа. Де Рёйтер участвовал в этой последней битве двух великих морских держав, раскрыв полностью свои гениальные способности, владея великолепно отлаженным боевым средством и взяв на себя почетную миссию спасения своей страны, несмотря на превосходство противника в численности. Цель была достигнута не одной лишь храбростью, но вместе с ней проницательностью и мастерством. Атака в сражении при Текселе в общих чертах не отличалась от атаки в Трафальгарской битве. Авангард противника оставлялся в пренебрежении, чтобы использовать все силы против центра и арьергарда. Как и в битве при Трафальгаре, авангард противника, не сумевший выполнить свою роль, более чем оправдал правильность замысла Рёйтера, но, поскольку у голландского флотоводца было еще меньше сил (относительно противника), чем у Нельсона, его успех был менее значительным. Роль Банкерта в битве при Соул-Бее, по существу, была той же, какую играл Нельсон в битве при Сан-Висенти, когда он бросился наперерез испанской эскадре на своем единственном корабле (см. план 3, В, В'). Но Нельсон осуществлял свое намерение без приказов Джарвиса, а Банкерт выполнял задание Рёйтера. Этот простой и отважный человек предстанет перед нами еще раз в своей обычной манере держаться, но в трагически изменившихся условиях. И здесь, для сопоставления с его славой, кажется, уместно включить небольшой отрывок из мемуаров графа де Гиша о поведении флотоводца в битве Четырех дней, который раскрывает одновременно обыденные и героические стороны его характера.

«Кроме как уравновешенным, я не видел его (в эти последние три дня), а когда победа была обеспечена, он все время повторял, что ее подарил нам милосердный Господь. В обстановке беспорядка и потерь флота его, видимо, трогали лишь беды страны, но он всегда уповал на волю Господа. Наконец, можно сказать, что в нем есть что-то от искренности и отсутствия лоска, характерных для наших патриархов. В заключение же рассказа о нем отмечу, что на другой день после победы я обнаружил его метущим веником свою комнату и кормящим своих цыплят».

Через девять дней после битвы при Текселе, 30 августа 1673 года, был заключен официальный союз между Голландией с одной стороны и Испанией, Лотарингией и германским императором – с другой, а французского посла удалили из Вены. Людовик XIV почти сразу предложил Голландии сравнительно умеренные условия мира, но Соединенные провинции со своими новыми союзниками по сторонам и надежным выходом к морю, которое помогало и поддерживало их, решительно воспротивились условиям французского короля. В Англии возмущение народа и парламента стало выражаться громче. С каждым днем росли протестантские настроения и застарелая вражда к Франции, так же как недоверие к королю. Карлу II, хотя он не утратил ни грана своей ненависти к республике, пришлось уступить. Людовик XIV, видя, как надвигается гроза, решил, по совету Тюренна, прекратить свое опасное наступление, эвакуировав войска из Голландии. Он попытался заключить сепаратный мир с Провинциями при одновременном продолжении войны с австрийской династией Габсбургов в Испании и Германии. Так король вернулся к политике Ришелье, и Голландия была спасена. 19 февраля 1674 года был заключен мир между Англией и Соединенными провинциями. Голландия признала абсолютное превосходство английского флага на пространстве от мыса Финистерре в Испании до Норвегии и выплатила военную контрибуцию.

Выход из войны Англии, которая оставалась нейтральной в течение оставшихся четырех лет военных действий, неизбежно ослабил морской характер войны. Король Франции не думал, что его флот, как числом, так и эффективностью, способен противостоять флоту Голландии. Поэтому он отозвал свои корабли из океана и ограничил свои морские предприятия Средиземным морем наряду с одной-двумя наполовину каперскими экспедициями в Вест-Индию. Со своей стороны, Соединенные провинции, устранив угрозу со стороны моря и не вынашивая, за исключением короткого периода времени, никаких серьезных планов относительно военных операций на побережье Франции, сократили свой военный флот. Война становилась все более и более континентальной и вовлекала в свою орбиту все больше и больше стран Европы. Постепенно свою судьбу с Австрией связали германские государства. И 28 мая 1674 года австрийский парламент объявил войну Франции. Огромные усилия нескольких последних поколений французских политиков были сведены на нет. Австрия вновь возобладала в Германии, Голландия не была покорена. В Балтийском регионе Дания, видя, что Швеция склоняется к союзу с Францией, поспешила объединить усилия со Священной Римской империей и выделила на общее дело 15 тысяч войск. В Германии все еще верными союзническим связям с Францией остались лишь Бавария, Ганновер и Вюртемберг. Сухопутная война распространилась, таким образом, почти на все страны Европы, и, по природе преследуемых целей, ее основной театр включал территории, расположенные за восточной границей Франции, а также к Рейну и в Испанских Нидерландах. Но, пока там велись военные действия, произошел эпизод морской войны, вызванный тем, что к противоборствующим коалициям примкнули Дания и Швеция. Подробно обсуждать это нет необходимости, упомянем только, что голландцы направили на поддержку датчан эскадру под командованием Тромпа. Их объединенный флот одержал большую победу над шведами в 1676 году, захватив у них 10 кораблей. Очевидно поэтому морское превосходство Голландии значительно понизило ценность Швеции как союзника Людовика XIV.

Другая морская война разразилась в Средиземноморье из-за восстания сицилийцев против испанского господства[54]. Помощь, которую они попросили у Франции, была предоставлена ею в качестве диверсии против Испании. Но сицилийское предприятие никогда не выходило для французов за рамки побочной проблемы. С точки зрения морской истории оно интересно в связи с еще одним появлением на сцене де Рёйтера – как противника Дюкена, которого уравнивают, а некоторые даже ставят выше Турвиля, пользовавшегося наибольшей известностью во французском военном флоте того времени.

Мессина восстала в июле 1674 года, и французский король сразу же взял ее под свое покровительство. Испанский флот, видимо, действовал в этот период времени скверно, явно неэффективно. В начале 1675 года французы надежно контролировали город. В течение года их морская мощь в Средиземноморье значительно возросла, и Испания, неспособная оборонять остров самостоятельно, обратилась с просьбой к Соединенным провинциям предоставить ей в помощь эскадру, расходы на содержание которой она готова была взять на себя. Провинции, «разоренные войной, обремененные долгами, терпящие нужду из-за ущерба их торговле, обескровленные из-за необходимости оплачивать поддержку императора и германских князей, больше не могли содержать большого флота, при помощи которого они дали отпор Франции и Англии». Однако они прислушались к просьбе Испании и отправили де Рёйтера с эскадрой всего лишь из 18 кораблей и 4 брандеров. Адмирал, обративший внимание на усиление французского флота, сказал, что голландская эскадра слишком мала, и отправился в экспедицию в угнетенном состоянии, но с присущей ему холодной решимостью. В сентябре он прибыл в Кадис, а в это время французы упрочили свое положение еще больше захватом Аугусты (Агосты), порта, господствующего на юго-востоке Сицилии. Испанские власти опять же задержали у себя де Рёйтера, и он добрался до северного побережья острова лишь в конце декабря, когда встречный ветер не позволил ему войти в Мессинский пролив. Адмирал стал крейсировать между Мессиной и Липарскими островами в целях перехвата французского флота с войсками и продовольственными припасами, которым командовал, как ожидалось, Дюкен.

7 января 1676 года показалась французская эскадра в составе 20 линейных кораблей и 6 брандеров. Голландцы же располагали 19 кораблями, один из которых был испанским, и 4 брандерами. Следует помнить, что, хотя нет точных цифр числа голландских кораблей, участвовавших в этом бою, как правило, голландцы уступали по численности кораблей Англии и еще более Франции. Первый день был потрачен на маневрирование. Голландцы встали на ветер, но в течение ночи, когда шторм заставил испанские галеры, сопровождавшие голландцев, укрыться у побережья Липарских островов, ветер поменялся. Направление ветра запад– юго-запад позволило французам занять наветренную позицию и атаковать. Дюкен решил воспользоваться этим. Он послал эскадру вперед правым галсом, боевым строем к югу. Голландцы сделали то же самое и ожидали французов (план 5, А, A, А).

Невозможно не удивиться тому, что 7 января великий голландский адмирал уступил выбор атаки противнику. На рассвете этого дня он заметил противника и устремился на него. В 3 часа пополудни, говорится во французском отчете, он двинулся по ветру тем же галсом, что и французы, но на дистанции, превышающей дальность полета пушечного ядра по ветру. Как объяснить явную сдержанность человека, который три года назад предпринимал отчаянные атаки в ходе битв при Соул-Бее и Текселе? Его мотивы не были объяснены. Возможно, этот расчетливый флотоводец решил воспользоваться преимуществами оборонительной подветренной позиции, особенно когда готовился встретить противника безрассудной отваги и недостаточного опыта, уступая ему в численности. Если он руководствовался такими расчетами, то они оправдались. Битва при Стромболи частично предвосхищает тактику, использовавшуюся французами и англичанами столетием позже. Но в данном случае именно французы стремились встать на ветер и яростно атаковать, в то время как голландцы заняли оборонительную позицию. Результаты в основном были такими, какими их представил Клерк англичанам в своей знаменитой работе по морской тактике. Излагаемая здесь версия целиком основана на французских свидетельствах[55].

Как уже сказано, две эскадры, построившись в боевые линии, шли правым галсом курсом на юг. Де Рёйтер ждал атаки, которой сам пренебрег. Находясь между французами и их портом, он полагал, что атаковать должен противник. В 9 утра французы, двигаясь в едином боевом строю, устремились по косой линии на голландцев. Этот маневр трудно поддается точному выполнению, и в его ходе атакующая сторона занимает невыгодную позицию в отношении огня противника (A', A'', A'''). Совершая маневр, два корабля французского авангарда были серьезно повреждены. «Месье де ла Файет на Prudente начал бой, но, бросившись в середину вражеского авангарда, потерял под огнем голландцев оснастку и был вынужден выйти из строя» (а). Беспорядок во французской боевой линии стал следствием сложности маневра. «Вице-адмирал де Прельи (Прейи), командовавший авангардом, двигался строем, имевшим слишком малые интервалы, так что, выйдя снова на ветер, корабли скучились, перекрывали свой артиллерийский огонь и мешали друг другу (А'). Отсутствие месье де ла Файета в строю поставило под серьезную угрозу Parfait. Атакованный двумя голландскими кораблями, он потерял грот-мачту и тоже должен был выйти из боя, чтобы восстановиться». Опять же французы вступали в бой последовательно, а не все вместе, что является обычным и почти неизбежным следствием упомянутого маневра. «Среди ужасной канонады», то есть после того как часть французских кораблей вступила в бой, «Дюкен, командовавший центром, занял позицию на траверзе дивизии, которой командовал Рёйтер». Французский арьергард вступил в бой еще позднее, после центра (А'', А'''). «Ланжерон и Бетюн, командовавшие головными кораблями французского центра, разгромлены превосходящими силами». Как это могло произойти, учитывая большую численность французских кораблей? Это произошло потому, говорится в одном описании, что «французы еще не ликвидировали беспорядок в первоначальном построении». Однако в конце концов в бой вступили все подразделения эскадры (Б, Б, Б), и Дюкен постепенно восстановил строй. Голландцы же задействовали всю боевую линию, оказывали сопротивление повсюду, ни один из их кораблей не был выключен из боя. Их адмирал и капитаны командовали так, как и подобает действовать командирам эскадры, уступающей в численности. О том, как протекала оставшаяся часть боя, нет четкого описания. Утверждают, что Рёйтер постоянно отступал со своими двумя ведущими подразделениями эскадры, но было ли это следствием слабости или тактическим маневром, непонятно. Голландский арьергард отделился от основных сил (В'). Это дает основание полагать, что де Рёйтер или непосредственный командир арьергарда допустил ошибку. Но не удались и попытки французов окружить и изолировать арьергард, возможно из-за поврежденной оснастки их кораблей, поскольку один из них дрейфовал вокруг отделившегося подразделения голландцев. Бой завершился в 4.30 пополудни, если не учитывать продолжавшегося сопротивления голландского арьергарда и подхода вскоре испанских галер, которые отбуксировали потерявшие управление голландские корабли. Их безнаказанные действия свидетельствуют о том, какой урон, видимо, понесли французы. Позиции В, В' призваны показать отделившийся на большую дистанцию от основных сил голландский арьергард, а также беспорядок, который возникает в строю парусных кораблей при утрате оснастки.

Те, кто знакомы с трудом Клерка по морской тактике, опубликованным около 1780 года, обнаружат в этом описании битвы при Стромболи все особенности, к которым он привлек внимание английских моряков, обсуждая методы действий их самих и их противников в годы жизни автора и ранее. Обсуждение Клерка началось с постулата, что английские моряки и офицеры превосходят в искусстве мореходства или боевом духе, а может в обоих качествах, французов, что английские корабли в целом так же быстроходны, как и французские. Согласно постулату Клерка, англичане сознают свое превосходство и потому стремятся атаковать, в то время как французы, в силу осознания своей неполноценности либо по другим причинам, уклоняются от решительных боевых действий. Располагая такими качествами, французы, чувствуя, что не смогут отразить отчаянно смелые атаки англичан, придумали искусную тактику, в соответствии с которой они, как бы стремясь ввязаться в бой, в действительности уклонялись от него и одновременно наносили противнику большой урон. Эта тактика основана на использовании подветренной позиции, особенность которой, как указывалось ранее, состоит в обороне и ожидании атаки противника. По Клерку, ошибка англичан, которой французы, как научил их опыт, всегда могли воспользоваться, заключалась в выстраивании своей боевой линии параллельно линии противника или почти так, а затем в атаке компактным строем, корабль на корабль, причем каждый корабль своей линии атаковал противоположный корабль линии противника. Атакуя таким способом, нападающая сторона лишалась возможности использовать большую часть своей артиллерии. Она подвергалась одновременно воздействию всей огневой мощи противника, что неизбежно вело к смятению в рядах атакующих. Потому что трудно соблюдать атакующий строй в любой данный момент и еще труднее в условиях задымления от артиллерийского огня, разорванных парусов и рушащихся мачт. Именно такая атака Дюкена имела место в сражении при Стромболи, и ее последствия, указывает Клерк, были аналогичными – расстройство боевой линии, завязывание боя авангардом и принятие им на себя главного огневого удара обороняющейся стороны, помехи арьергарду в виде аварийных кораблей авангарда и так далее. Далее Клерк утверждает, и, видимо, прав в этом, что с приближением кульминации сражения французы, уходя под ветер, в свою очередь побуждали англичан повторить атаку тем же методом[56].

И, как выясняется, в битве при Стромболи Рёйтер отступает тем же способом, хотя его мотив неясен. Клерк указывает также, что необходимый вывод, следующий из использования подветренной позиции в тактических целях, состоит в нанесении ущерба оснастке атакующих кораблей (то есть их движителям) – так, чтобы атака противника могла контролироваться обороняющейся стороной. В сражении при Стромболи аварийное состояние французского флота не вызывает сомнений, поскольку после того, как Рёйтер свалился под ветер и больше не мог оказывать помощь своему отделившемуся арьергарду, последний практически не подвергался нападению французских кораблей, хотя ни один из них не был потоплен. Поэтому хотя и невозможно со всей определенностью приписывать Рёйтеру преднамеренный выбор подветренной позиции, чему до того не было прецедента, тем не менее очевидно, что голландский флотоводец использовал все выгоды этой позиции. Очевидно также, что определенные качества французских офицеров того времени, такие как неопытность в мореходстве и безрассудная отвага, способствовали возникновению той самой обстановки, которая оказалась выгодной для обороняющейся эскадры меньшей численности. Свойства и качества противника входят в число главных факторов, которые учитывает одаренный военачальник. Именно этой способности, в не меньшей степени, чем другим, обязан Нельсон своими блестящими успехами. С другой стороны, французский адмирал атаковал совершенно непрофессионально, кораблем на корабль, без попытки сосредоточиться на отдельном подразделении эскадры противника или даже попытки выиграть время, пока французская эскадра из 8 линейных кораблей в расположенной неподалеку Мессине смогла бы подтянуться к месту сражения. Такая тактика не идет ни в какое сравнение с тактикой, использовавшейся в сражениях при Соул-Бее или Текселе. Однако поскольку Дюкен считался лучшим французским флотоводцем того столетия, исключая, возможно, Турвиля, то эта битва имеет значение для истории тактики сама по себе и никоим образом не может игнорироваться. Репутация главнокомандующего флотом является показателем того наивысшего уровня, которого достигла к тому времени французская морская тактика. Перед завершением темы можно отметить, что предложенное Клерком средство борьбы с тактикой обороняющейся стороны заключалось в атаке кораблей арьергарда строя противника и, предпочтительно, арьергарда, находящегося в подветренной позиции. Другие корабли эскадры должны в этом случае либо держаться в стороне, либо добиваться решающего боя, что, согласно постулату Клерка, является желанной целью английских моряков.

После битвы де Рёйтер направился в Палермо, по пути затонул один из его кораблей. К эскадре Дюкена на внешнем рейде Мессины присоединился отряд кораблей, находившийся в этом порту. Другие эпизоды сицилийской войны не имеют значения для данной темы. 22 апреля де Рёйтер и Дюкен вновь встретились друг с другом в битве при Аугусте (Агосте). У Дюкена было 29 кораблей, объединенная эскадра испанцев и голландцев состояла из 27 кораблей, 10 из которых были испанскими. К несчастью, эскадрой командовал испанец, поместивший в центре свои корабли вопреки совету Рёйтера, который, понимая, насколько ненадежны его союзники, хотел рассредоточить испанские корабли по боевой линии с тем, чтобы они имели поддержку и прикрытие. Сам Рёйтер возглавил авангард, и союзники, находясь в наветренной позиции, повели атаку. Но испанский центр держался на предельной дистанции пушечного выстрела, позволяя противнику обрушить на голландский авангард всю свою огневую мощь. Арьергард, следуя за маневрами главнокомандующего, участвовал в атаке крайне малыми силами. В этом печальном и вместе с тем достойном выполнении безнадежного долга де Рёйтер, который прежде был всегда неуязвим для вражеского огня, получил смертельное ранение. Он умер через неделю в Сиракузах, и с ним угасла последняя надежда на успешный исход этой морской войны для союзников. Через месяц корабли испанцев и голландцев были атакованы на якорной стоянке в Палермо. Многие из них были уничтожены. Между тем эскадра, отправленная из Голландии в качестве подкрепления Средиземноморскому флоту союзников, была перехвачена французской эскадрой в Гибралтарском проливе и была вынуждена спасаться в Кадисе.

Сицилийская кампания продолжала оставаться только побочным предприятием, и придаваемое ему небольшое значение красноречиво свидетельствует о том, насколько серьезно Людовик XIV был поглощен континентальной войной. Видимо, он оценил бы Сицилию по-другому, если бы придавал значение Египту и морской экспансии. С годами англичане все больше и больше настраивались против Франции. Торговое соперничество с Голландией, видимо, теряло для них свое значение. Было весьма вероятно, что Англия, вступившая в войну союзницей Людовика XIV, обернет оружие против него, прежде чем война закончится.

Помимо прочего, причиной неприязни англичан к французам стало то, что французский военный флот превзошел по численности собственный флот Англии. Карл некоторое время сопротивлялся давлению парламента, но в январе 1678 года между Англией и Голландией, двумя морскими державами, был заключен договор о наступательном и оборонительном союзе. Король отозвал английские войска, которые до этого входили в состав французской армии, когда же в феврале вновь начал работу парламент, он запросил денежные средства на оснащение 90 кораблей и экипировку 30 тысяч солдат. Людовик, ожидавший этого, велел немедленно эвакуировать Сицилию. Он не опасался войны с Англией на суше, но на море он не мог еще устоять против союза двух морских держав. В то же время он усилил атаки на Испанские Нидерланды. Пока сохранялась надежда на неучастие в войне английского флота, французский король избегал раздражать англичан вылазками на бельгийское морское побережье. Но теперь, когда англичан нельзя было склонить к примирению, Людовик считал наиболее целесообразным терроризировать Голландию усилением экспансии на территории, где она опасалась его больше всего.

В действительности движущей силой коалиции были Соединенные провинции. Владея наименьшей территорией среди стран, выступавших против Людовика XIV, они были сильнейшими благодаря характеру и целеустремленности своего правителя, принца Оранского, а также богатству, которое, наряду с поддержкой союзных армий, также обеспечивало верность англо-голландскому союзу обедневших германских князьков. Соединенные провинции тащили бремя войны почти в одиночку, посредством могучей морской мощи, одаренности в торговых и морских делах, и продолжали тащить, несмотря на колебания и жалобы. Как в позднейшие века Англия, так и в то время, о котором мы говорим, Голландия, могучая морская держава, поддерживала войну против амбициозной Франции, но сталкивалась с большими бедами и испытаниями. Ее коммерция несла большие потери из-за нападений французских каперов на торговые суда. К этому прибавились огромные косвенные убытки из-за утраты возможности осуществлять перевозки торговых грузов между зарубежными странами, которые столь способствовали благополучию голландцев. Когда Англия стала нейтральной, этот выгодный бизнес переместился на ее корабли, которые ходили по морям в большей безопасности из-за страстного стремления Людовика XIV замириться с англичанами. Это стремление побудило его также пойти на очень большие уступки англичанам в сфере торговых соглашений, что обесценило значительную часть протекционистской работы, посредством которой Кольбер хотел активизировать еще медленный рост французской морской мощи. Эти подарки, однако, лишь на короткий миг сдержали чувства неприязни англичан. Не своекорыстие лежало в их основе. Более серьезные мотивы побудили Англию разорвать с Францией.

Голландия же была все менее заинтересована в продолжении войны после того, как Людовик продемонстрировал желание заключить мир. Континентальная война могла восприниматься ею по меньшей мере как неизбежное зло и причина ослабления страны. Деньги, которые она тратила на свою и союзные армии, отнимались от ее собственного флота, а источники ее благоденствия за счет моря иссякали. Насколько домогательства Людовика XIV вынуждали принца Оранского занимать постоянную неуступчивую позицию в отношении Франции, возможно, не совсем ясно, и здесь не место выяснять этот вопрос. Не может быть сомнений, однако, что эта борьба доводила морскую мощь Голландии до очевидного истощения, а вместе с этим ухудшалось ее международное положение. «Занимая положение между Францией и Англией, – пишет голландский историк, – Соединенные провинции после достижения независимости от Испании постоянно вовлекались то одной, то другой из этих держав в войны, которые обескровливали финансы голландцев, уничтожали их флот и вызывали быстрый упадок их ремесел, мануфактурного производства и торговли. Таким образом, миролюбивая страна оказалась раздавленной бременем неспровоцированной и продолжительной вражды. Часто также дружба Англии была для Голландии едва ли не менее пагубной, чем ее вражда. Пока одна усиливалась, другая слабела, и возникал альянс между великаном и карликом»[57]. До сих пор мы наблюдаем Голландию открытым врагом или энергичным конкурентом Англии. С этих пор она, как союзник, страдает в обоих случаях из-за своих малых размеров, малочисленности населения и менее благоприятной конъюнктуры.

Истощение ресурсов Соединенных провинций, требования их купечества и партии мира, с одной стороны, а также бедствия Франции, расстройство ее финансов и угроза присоединения английского флота к ее и так многочисленным врагам – с другой помогли склонить к миру главных противников в этой продолжительной войне. Людовик XIV давно хотел заключить сепаратный мир с Голландией, но Провинции сначала отказывались от него из опасения показаться неверными тем, которые поддержали их в трудный час, а затем из-за непримиримости Вильгельма Оранского. Постепенно противоречия сгладились, и между Соединенными провинциями и Францией был подписан 11 августа 1678 года Нимвегенский мир. Вскоре к нему присоединились и другие страны. Главные потери в войне понесла, естественно, разросшаяся сверх меры, но немощная монархия с центром в Испании, которая уступила Франции Франш-Конте и ряд укрепленных городов в Испанских Нидерландах, что раздвинуло, таким образом, границы Франции в восточном и северо-восточном направлении. Голландия, ради покорения которой Людовик XIV начал войну, не утратила ни пяди земли в Европе, а из заморских территорий – только колонии на западном побережье Африки и в Гвиане. В первую очередь, она обязана сохранением целостности и в общем благоприятным исходом войны своей морской мощи. Эта мощь спасла страну в час наивысшей опасности и позволила ей впоследствии пережить войну. Можно сказать, что в определении хода войны, официально завершившейся миром в Нимвегене, морская сила была одним из основных факторов, не уступающим по значению ни одному другому фактору в отдельности.

Военные усилия тем не менее подорвали силу Голландии, а аналогичные тяготы, перенесенные страной в последующие годы, сломили ее. Но какое влияние оказали они на гораздо большее государство под властью короля, непомерные амбиции которого стали главной причиной изнуряющих войн этого времени? Среди многих усилий, которые характеризовали блестящее начало правления тогда еще молодого короля Франции, не было более важных и более разумных, чем усилия Кольбера, который стремился в первую очередь оздоровить финансы и затем укреплять их на прочной основе национального благосостояния. Это благосостояние, находившееся тогда на уровне значительно более узком, чем позволяли возможности Франции, следовало развивать в направлениях поощрения производства, стимулирования здоровой активности торговли, создания мощного торгового флота, большого военного флота и колониальной экспансии. Некоторые из этих направлений являются источниками, другие – важными составляющими морской силы, которая на самом деле, можно сказать, составляет неотъемлемый элемент, если не главный источник силы приморской страны. Все шло хорошо в течение почти двенадцати лет. Развитие Франции во всех этих направлениях быстро двигалось вперед, если даже не во всех направлениях одинаково. Казна короля увеличивалась полной мерой. Затем наступило время, когда ему пришлось решать следующую дилемму. Должны ли усилия, которые естественно и, возможно, справедливо диктовало ему честолюбие, принять такую направленность, когда, при всем огромном напряжении, навязываемом стране, они не стимулируют, а скорее мешают естественной активности населения или вредят торговле из-за отсутствия надежного контроля морских путей? Или ему следует заняться делами, которые, при всех затратах, сохранят мир на границах государства, приведут к преобладанию на море и, вследствие импульса развитию торговли и всего того, что с ней связано, принесут доходы в деньгах, почти равные, если не равные совсем, государственным затратам?

Это отнюдь не фантазия. Своей политикой в отношении Голландии с ее последствиями Людовик XIV дал Англии первый импульс встать на путь, реализовавший еще в годы правления французского короля те цели, которые, как надеялись Кольбер и Лейбниц, осуществит Франция. Король способствовал тому, чтобы торговые грузы перевозили не голландские, а английские корабли, он позволил Англии мирно решить проблему Пенсильвании и Каролины, захватить Нью-Йорк и Нью-Джерси, он пожертвовал растущей торговлей Франции ради английского нейтралитета. Не сразу, но очень быстро Англия вышла на первое место в качестве морской державы, и, каковы бы ни были ее тяготы и тяготы каждого англичанина в отдельности, эта страна оставалась вполне благополучной даже во время войны. Несомненно, Франция не могла не учитывать своего континентального положения, не могла сторониться полностью континентальных войн, но можно предположить, что если бы она выбрала путь наращивания морской силы, то могла бы избегнуть многих конфликтов и с большей легкостью перенести те, от которых нельзя было уклониться. Во время заключения мирных соглашений в Нимвегене ущерб не был невосполним, но «земледельческое население, торговля, мануфактуры, так же как колонии, сильно пострадали от войны. Условия мира, столь выгодные для Франции в территориальном и военном отношении, были гораздо менее выгодны производителям товаров, протекционистские пошлины понижались к выгоде Англии и Голландии»[58], двух морских держав. Понесло урон торговое мореходство, а великолепно выросший королевский военный флот, вызывавший зависть Англии, напоминал дерево без корней. Вскоре флот сократился под ударами войны.

Перед тем как окончательно завершить разговор о войне с Голландией, – короткое замечание по графу д'Эстре, которого Людовик XIV назначил командующим французской эскадрой союзного флота и который участвовал в этом качестве в битвах при Соул-Бее и Текселе. Это замечание проливает некоторый свет на квалификацию, которую имели французские морские офицеры того времени до того, как опыт сделал многих из них моряками. Д'Эстре впервые вышел в море в 1667 году в зрелом возрасте. Но в 1672 году мы обнаруживаем его главнокомандующим большой эскадрой, имеющим под своим командованием Дюкена, который уже был опытным моряком, отдав морской службе около сорока лет. В 1677 году д'Эстре принял от короля под свое командование отряд из 8 кораблей, который должен был содержать за свой счет на условиях оставления себе половины трофеев. С этим отрядом он совершил дерзкое нападение на голландский остров Тобаго. Дерзость д'Эстре доказывает, что его двусмысленное поведение в битве при Текселе вовсе не являлось следствием недостатка в нем отваги. На следующий год он снова вышел в море и ухитрился посадить на мель у островов Авес (к востоку от голландского владения, острова Бонайре, и к северу от побережья современной Венесуэлы, ныне принадлежат Венесуэле. – Ред.) целую эскадру. Отчет об этом событии флаг-капитана насколько забавен, настолько и поучителен. В своем рапорте он докладывает: «В день гибели эскадры лоцманы ориентировались по солнцу, вице– адмирал, по обыкновению, собрал их в своей каюте доложить обстановку. Когда я шел в каюту, чтобы узнать, как обстоят дела, то встретил третьего лоцмана, Бурдалу, который выходил оттуда с воплями отчаяния. Я спросил его, в чем дело, и он ответил: «Из-за того, что я нахожу отклонение корабля от курса большим, чем другие лоцманы, адмирал, как обычно, угрожает мне и оскорбляет, но я ведь всего лишь маленький человек, который делает все, что в его силах». Когда я вошел в каюту, адмирал, весьма сердитый, сказал мне: «Этот мерзавец, Бурдалу, всегда приходит ко мне с тем или иным вздором; я выгоню его с корабля. Он заставляет нас идти курсом, который ведет черт знает куда». Поскольку я не знал, кто прав, говорил довольно наивно капитан корабля, я ничего не смел сказать из опасения вызвать гнев на собственную голову»[59].

Через несколько часов после этой сцены, которая, как свидетельствует французский офицер в приведенном выше фрагменте, «выглядит теперь почти абсурдной, но которая является лишь точным описанием морских нравов того времени, вся эскадра погибла среди скопления скал, известного как острова Авес. Таковы были офицеры». В другой части своего рапорта флаг-капитан сообщает: «Кораблекрушение стало следствием той линии поведения, которой придерживался вице-адмирал д'Эстре. Как правило, превалировало мнение его прислужников и прочих лиц, но не опытных офицеров корабля. Такое поведение графа д'Эстре вполне понятно. Он не обладал необходимыми знаниями морской профессии, которую стал осваивать слишком поздно. Он всегда держал возле себя сомнительных консультантов, чтобы, присвоив их мнение, вводить в заблуждение экипаж корабля относительно своей компетенции»[60]. Д'Эстре сделали вице– адмиралом через два года после того, как он первый раз вступил на борт корабля. (В 1678 году на рифах островов Авес разбилось 18 из 20 кораблей эскадры, направленной на захват голландского острова Кюрасао (к западу от упоминавшегося острова Бонайре). – Ред.)

Глава 4

Английская революция. Война Аугсбургской лиги с Францией в 1688–1697 годах. Морские сражения при Бичи-Хеде и Ла-Хоге (Аге)

За Нимвегенским миром последовал десятилетний период, в течение которого больших войн не велось. Эти годы, однако, были далеки от политического затишья. В мирное время Людовик XIV был настроен на продвижение своих границ на восток так же, как и во время войны. Он быстро захватывал одну за другой земли, которые не предназначались для него условиями мирного соглашения. В период 1679–1682 годов король раздвигал границы Франции, выдвигая территориальные претензии то на одно, то на другое владение либо на основании древних феодальных связей, либо, в других случаях, на основании того, что договором якобы косвенно предполагалась уступка ему территории, которая связана с какой-то другой территорией, прямо переданной ему. Порой король покупал земли, в иных случаях приобретал их грубой силой. Он подкреплял так называемые «мирные» способы утверждения своих прав демонстрацией силы. Агрессивной акцией короля, наиболее испугавшей Европу и, прежде всего, Германскую империю, стал захват 30 сентября 1681 года имперского города Страсбург. В тот же день в Италии королю был продан герцогом Мантуанским город Касале. Приобретение показало, что экспансионистские устремления Людовика XIV направлены в эту сторону так же, как в северном и восточном направлениях. Оба города занимали важное стратегическое положение. В случае войны один из них угрожал Германии, другой – Италии.

Европу охватило сильное возбуждение. Людовик XIV, откровенно уповавший на силу, повсюду плодил новых врагов и отчуждал бывших друзей. Король Швеции, понесший прямое оскорбление и урон в связи с княжеством Цвайбрюккен, отвернулся от Людовика XIV, как и итальянские государства. Сам папа встал на сторону врагов французского короля, который уже демонстрировал рвение в обращении протестантов в католическую веру и готовился к аннулированию Нантского эдикта. Но недовольству Людовиком XIV, пусть даже сильному и широко распространенному, следовало придать организованные формы и руководство. Энергию, необходимую для оформления такой организации и, наконец, ее эффективной деятельности, опять же нашли в Голландии, в лице Вильгельма Оранского. Однако для того, чтобы эта работа приобрела зрелые формы, требовалось время. «Никто пока не брал в руки оружия, но все, от Стокгольма до Мадрида, говорили, писали, агитировали… Война перьев предшествовала многолетней войне мечей. Неутомимые публицисты постоянно взывали к европейскому общественному мнению. В различных формах распространялся страх перед Новой вселенской монархией», которая стремилась занять место австрийской династии. Как известно, Людовик XIV стремился стать императором Священной Римской империи или посадить на имперский престол своего сына. Однако разные препятствия, частные интересы, отсутствие денег, все вместе, помешали этому. Соединенные провинции, несмотря на энтузиазм Вильгельма, пока не желали становиться снова спонсором коалиции, а император Священной Римской империи так боялся турок, а также мятежных венгров на юго-восточной окраине и границе империи, что не решался вести войну на западе.

Между тем военный флот Франции заботами Кольбера с каждым днем набирал силу и эффективность. Он привыкал к войне посредством атак на пиратов Северной Африки и их порты. В эти же годы падала численность и боеспособность флотов, как Англии, так и Голландии. Уже говорилось, что в 1688 году, когда Вильгельму III понадобились голландские корабли для экспедиции в Англию, ему отказали под тем предлогом, что состояние флота отличалось от того, каким оно было в 1672 году. Флот «непомерно уменьшился в численности и лишился большинства опытных командиров». В Англии вслед за падением дисциплины стала проводиться политика экономии, которая постепенно привела к уменьшению численности и ухудшению содержания флота. После короткой вспышки военных действий в ожидавшейся войне с Францией в 1678 году английский король Карл II поручил заботу о флоте новой группе деятелей, относительно которых английский историк флота пишет: «Эта новая администрация просуществовала пять лет, и если бы она продлила свое существование еще на пять лет, то, весьма вероятно, полностью устранила бы тот многочисленный и серьезный вред, который нанесла прежде доведением королевского флота до такого крайне убогого состояния, когда уже не осталось возможности совершать новые ошибки. Однако справедливое негодование по этому поводу побудило Карла II в 1684 году вновь взять управление флотом в свои руки, вернув на службу большинство уволенных офицеров. Но прежде чем могла быть совершена сколько– нибудь серьезная положительная работа по восстановлению флота, его величество умер»[61] – в 1685 году. Смена монархов имела огромное значение не только для английского флота, но и с точки зрения того влияния, которое она должна была оказать на планы Людовика XIV, а также на судьбу всеобщей войны, которую готовили его агрессивные акции. Яков II проявлял особый интерес к флоту, поскольку сам был моряком и главнокомандующим в битвах при Лоустофте и в бухте Саутуолд. Он знал о реальном плачевном состоянии флота, и меры, которые он немедленно принял для восстановления его численности и боеспособности, были разумны и системны. За три года его правления было сделано очень много для создания оружия, которое сначала было испытано на нем самом и его лучшем друге.

Восшествие Якова II на престол, многообещающее для Людовика XIV, восстановило против английского короля всю Европу. Династия Стюартов, тесно связанная с королем Франции и симпатизировавшая его абсолютистскому правлению, использовала все еще значительную власть суверена для сдерживания политической и религиозной неприязни англичан к Франции. Яков II добавил к своим политическим симпатиям фанатизм ревностного католика, который подвигнул его на действия, явно способные возбудить возмущение англичан, что в конце концов привело к свержению его с трона и решению парламента призвать на английский престол дочь Якова Марию, супругом которой был Вильгельм Оранский.

В тот же год, когда Яков стал королем, против Франции начала формироваться крупная дипломатическая коалиция. Этот процесс имел две стороны – религиозную и политическую. Протестантские государства пришли в ярость в связи с усилением преследований французских протестантов. Их возмущение росло по мере того, как политика Якова II Английского все более и более демонстративно склонялась в сторону Рима. Северные протестантские государства, Голландия, Швеция и Бранденбург, объединились в альянс. Они рассчитывали на поддержку императора Священной Римской империи (то есть Австрии и Германии), а также Испании и других католических стран, которые просто боялись Франции. Император позднее добился успехов в борьбе с турками (благодаря великой победе польского короля Яна Собеского, в 1683 году разгромившего турок, осаждавших Вену, а также участию в войне России и Венеции. – Ред.), развязав себе руки для действий против Франции. 9 июля 1686 года в Аугсбурге было подписано секретное соглашение между императором, королями Испании и Швеции, а также рядом германских князей. Вначале соглашение преследовало оборонительную цель, но оно легко могло стать основой наступательного альянса. Это объединение участников соглашения приняло название Аугсбургской лиги, отсюда всеобщая война, последовавшая через два года, получила название войны Аугсбургской лиги.

Следующий 1687 год стал свидетелем еще больших успехов борьбы империи против турок (и мятежных венгров). Стало очевидным, что Франция не могла ожидать никакой пользы от интриг в этом районе. В то же время недовольство англичан и амбиции принца Оранского, который надеялся после восшествия на английский трон не на удовлетворение какой-то личной потребности в возвеличивании, но на осуществление своей политической воли окончательно сломить могущество Людовика XIV, становились все более и более явными. Но для экспедиции в Англию Вильгельм нуждался в кораблях, деньгах и людях из Соединенных провинций. Голландцы же упирались, понимая, что в результате придется воевать с французским королем, который провозгласил Якова союзником. Их колебания наконец разрешил своей политикой Людовик XIV, который предпочел в это время аннулировать уступки, сделанные голландской торговле по Нимвегенскому соглашению. Серьезный ущерб, нанесенный таким образом интересам Голландии, решил исход дела. «Это нарушение соглашений Нимвегена, – пишет французский историк, – нанеся жестокий удар по голландской торговле, сократив более чем на четверть ее европейскую торговлю, устранило препятствия, которые религиозные страсти еще встречали на почве материальных интересов. Это отдало всю Голландию в распоряжение Вильгельма, никто больше не видел смысла в примирении с Францией»[62]. Перемена в настроениях произошла в ноябре 1687 года. Летом следующего года рождение наследника английского престола ускорило дело. Лояльность англичан могла выдержать правление отца, теперь растягивавшееся на годы, но она не могла примириться с перспективой продолжения католической королевской власти.

Наконец, возникла кризисная ситуация, к которой события стремились несколько лет. Людовик XIV и Вильгельм Оранский, давние враги и на тот момент две главные фигуры в европейской политике, как в отношении силы характеров, так и в отношении дел, за которые стояли, оказались на грани великих сражений, последствия которых должны были ощутить многие поколения. Вильгельм, сам обладавший деспотическим характером, с надеждой взирал с побережья Голландии на свободную Англию, от которой его отделял узкий пролив, защищавший островное королевство и способный в то же время стать непреодолимым барьером для его собственных возвышенных целей – потому что тогда французский король мог господствовать на море, если бы захотел. Людовик XIV, один распоряжавшийся всей мощью Франции и глядевший, как и прежде, на восток, увидел, как против него объединяются остальные страны континента. Между тем у него на фланге располагалась враждебная Англия, жаждавшая присоединиться к борьбе против французского короля, но все еще остававшаяся без лидера. Еще во власти Людовика XIV было решить, стоило ли позволять голове соединиться с телом, то есть объединиться Голландии и Англии, двум морским державам, под властью одного правителя. Если бы французский король атаковал Голландию с суши и послал свой могучий тогда флот в Ла-Манш, то он мог бы заставить Вильгельма остаться в своей стране. Тем более что английский флот, лелеемый и пестовавшийся своим королем, вероятно, питал к нему более глубокие чувства преданности, чем моряки к своему начальству. Оставшийся пленником своих пристрастий и, возможно, неспособный освободиться от них, Людовик XIV обратился к континенту. 24 сентября 1688 года он объявил войну Священной Римской империи и двинул свои армии к Рейну. Обрадованный сверх меры Вильгельм увидел в этом устранение последней преграды своим амбициям. Переждав несколько недель встречные ветры, он 30 октября отбыл наконец из Голландии. Его экспедиционный флот включал более 500 транспортов с 15 тысячами солдат на борту, их сопровождали 50 военных кораблей. Смешанный политический и религиозный характер экспедиции выразился в том, что большая часть армейских офицеров были французскими протестантами, изгнанными из Франции в ходе последней войны. Командующим экспедицией у Вильгельма был гугенот Шомберг, недавний маршал Франции. Первому выходу экспедиции в море помешал сильный шторм, но после второго выхода 10 ноября свежий попутный ветер перенес корабли через пролив и Ла-Манш, и 15 ноября Вильгельм сошел на берег в Торби. В конце года Яков сбежал из своего королевства. 21 апреля следующего года Вильгельм и Мария были провозглашены суверенными правителями Великобритании. Англия и Голландия объединились в войне, которую Людовик XIV объявил Соединенным провинциям, как только узнал о вторжении Вильгельма на остров. В течение нескольких недель, пока готовилась экспедиция, французский посол в Гааге и министр флота уговаривали короля предотвратить ее при помощи крупных морских сил – сил настолько больших, что французский флот в первые годы войны превосходил по численности флоты Англии и Голландии, вместе взятые. Но Людовик XIV не внял их уговорам. Видимо, политическая слепота поразила королей Англии и Франции одновременно. Потому что Яков II, при всех своих опасениях, упорно отказывался от поддержки французского флота. Он полагался на преданность ему английских моряков, хотя попытки отслужить мессу на борту кораблей вызывали беспорядки и мятежи. Они едва не закончились тем, что экипажи кораблей побросали католических священников за борт.

Франция, таким образом, вступила в войну Аугсбургской лиги без единого союзника. «Случилось то, чего больше всего опасалась Франция, что она долгое время стремилась предотвратить. Англия и Голландия не только стали союзниками, но объединились под властью одного правителя. Англия присоединилась к коалиции со всей страстью, долго сдерживавшейся политикой Стюартов». Что касается морской войны, то различные сражения в ее ходе представляли гораздо меньшую тактическую ценность, чем те сражения, в которых участвовал де Рёйтер. В стратегическом отношении любопытны главным образом неспособность Людовика XIV, располагавшего решающим превосходством на море, оказать надлежащую поддержку Якову II, который оставался верным ему в Ирландии, а также постепенный уход из океана великого французского флота, который Людовик XIV больше не мог содержать из-за расходов на континентальную политику, предпочтенную им самим. Менее интересны специфический характер и большие масштабы, которые приобрела каперская война французов с целью уничтожения морской торговли после того, как пришел в упадок их флот. Эта война и ее далекоидущие последствия, казалось бы, на первый взгляд противоречат тому, что было сказано об общей неадекватности такой войны без поддержки военного флота, но рассмотрение условий ее ведения, которое будет предпринято в дальнейшем, покажет, что противоречие это скорее мнимое, чем реальное.

Исходя из опыта последнего конфликта, французский король направил главные усилия в войне, которую спровоцировал, против морских держав – против Вильгельма Оранского и англо-голландского альянса. Ахиллесовой пятой Вильгельма была Ирландия, хотя в самой Англии имелись не только многочисленные сторонники изгнанного короля. Но даже те, которые призвали Вильгельма на трон, ревниво оградили его королевскую власть разными ограничениями. Его режим не мог быть в безопасности до тех пор, пока не подчинил себе Ирландию. Яков II, бежавший из Англии в январе 1689 года, высадился в марте следующего года в Ирландии под защитой французских войск и эскадры. Его повсюду приветствовали в этой стране, за исключением протестантского Севера. Яков сделал Дублин своей столицей и оставался в стране до июля следующего года. В течение этих 15 месяцев французы явно преобладали на море. Они высаживали свои войска в Ирландии не однажды. Англичане, пытавшиеся помешать этому, были разбиты в морском сражении в заливе Бантри[63]. Но, хотя Яков II столь удачно утвердился на ирландской территории, крайне важно было его поддерживать, столь же важно было не допустить, чтобы Вильгельм приобрел плацдарм в Ирландии до закрепления Якова II на территории страны и падения Лондондерри, тогда переживавшего знаменитую осаду. Xотя французский флот в 1689 и 1690 годах превосходил по численности объединенный флот Англии и Голландии, тем не менее английскому адмиралу Руку удалось беспрепятственно доставить в Лондондерри продовольствие и солдат, а впоследствии высадить близ Каррикфергуса (близ Белфаста, северо-восточнее) небольшую армию во главе с маршалом Шомбергом. Рук прервал сообщение между Ирландией и Шотландией, где имелось немало сторонников Стюартов, затем прошел со своей маленькой эскадрой вдоль восточного побережья Ирландии. Он попытался сжечь корабли в гавани Дублина, что не удалось только из-за отсутствия попутного ветра. Наконец, английский адмирал подошел к Корку, который тогда контролировал Яков II, овладел островом в бухте и благополучно вернулся в Даунс в октябре. Эти морские операции, благодаря которым была снята осада Лондондерри и сохранены открытыми коммуникации между Англией и Ирландией, продолжались в течение всех летних месяцев. Со стороны французов не было предпринято никаких попыток пресечь их. Нет ни малейших сомнений, что при эффективном взаимодействии эскадр французского флота летом 1689 года всякое сопротивление Якову II в Ирландии было бы сломлено посредством изоляции этой страны от Англии. Соответственно был бы нанесен удар по режиму Вильгельма III Оранского.

На следующий год совершалась та же стратегическая и политическая ошибка. По сути, такая инициатива, как укрепление власти Якова II, зависящего от населения более слабой страны и иностранной помощи, теряет силу, если не развивается. Но у него еще были бы шансы, если бы Франция взаимодействовала с ним искренне и, прежде всего, использовала свой флот. Равным образом, по сути, такой военный флот, как флот Франции, должен был быть сильнейшим лишь в начале войны, поскольку союзные морские силы становились с каждым днем сильнее, черпая ресурсы из своей морской торговли и богатства. В 1690 году соотношение сил все еще оставалось в пользу Франции, но не настолько, как годом раньше. Самый важный вопрос состоял в том, как использовать превосходство Франции в силах. Имелось два главных направления, связанные с двумя подходами к морской стратегии. Одно из них заключалось в ведении боевых действий против союзного флота, поражение которого, достаточно серьезное, могло бы повлечь за собой свержение с трона в Англии Вильгельма III. Другое направление состояло в использовании флота как вспомогательной силы для поддержки военной кампании в Ирландии. Французский король выбрал первое направление, что, несомненно, было правильным решением. Но совершенно неразумно было пренебрегать, как он это сделал, важной задачей пресечения коммуникаций между двумя британскими островами. В начале марта Людовик XIV послал большую эскадру с 6 тысячами войск, провиантом, боеприпасами и амуницией на борту, которые были беспрепятственно доставлены на сушу в южных портах Ирландии. Но после выполнения этой миссии французские корабли вернулись в Брест и оставались там в бездействии в течение мая и июня, пока формировался огромный флот под командованием графа де Турвиля. В течение этих двух месяцев англичане сосредотачивали свои войска на западном побережье. 21 июня Вильгельм III посадил их в Честере на 288 транспортных судов, которые сопровождали всего 6 военных кораблей. 24 июня он высадился в Каррикфергусе. Военные корабли Вильгельм III отпустил для воссоединения с основными силами английского флота, что им, однако, не удалось сделать. Корабли Турвиля между тем вышли в море и установили контроль над восточной частью Ла-Манша. Ничто так не удивляет, как беззаботность, проявленная противоборствовавшими сторонами в отношении коммуникаций между британскими островами во время ведения боевых действий в Ирландии. Особенно это поражает во французах, так как они располагали большими силами и, видимо, получали довольно точную информацию о происходящих в Англии событиях от лиц, недовольных властями. Как выясняется, эскадра в составе 25 фрегатов в сопровождении линейных кораблей была отряжена для патрулирования в проливе Святого Георга (между Уэльсом, остров Великобритания, и островом Ирландия), но она так и не дошла до места назначения. Лишь 10 фрегатов достигли Кинсейла (южнее побережья Ирландии), когда Яков II уже потерпел полное поражение в битве при Бойне (11 июля 1690 года). Морские коммуникации между английскими островами не подверглись угрозе со стороны французов хотя бы на час.

Полностью укомплектованный флот Турвиля в составе 78 кораблей, 70 из которых были линейными кораблями, вышел в море 22 июня. Именно в этот день Вильгельм III посадил свои войска на корабли. 30 июня французы уже были у мыса Лизард (юг полуострова Корнуолл), к замешательству английского адмирала, который находился у острова Уайт, южнее Портсмута, в таком беспечном состоянии, что даже не выслал дозор в западном направлении. Он снялся с якоря, держась юго-восточного побережья. В течение следующих десяти дней к нему присоединялись, время от времени, другие английские и голландские корабли. Обе эскадры продолжали двигаться в восточном направлении, иногда на виду друг у друга.

В Англии сложилась критическая политическая обстановка. Сторонники Якова II выступали все более и более открыто, в Ирландии более года успешно развивалось вооруженное восстание. Вильгельм III находился там, оставив в Лондоне королеву. Острота ситуации была таковой, что Государственный совет принял решение о необходимости дать бой французской эскадре. Соответствующий приказ был передан английскому адмиралу Герберту. В соответствии с полученным приказом, он приготовился к бою и 10 июля, находясь в наветренной позиции при северо-восточном ветре, построился в боевую линию. Затем он атаковал французов, которые ждали его, дрейфуя назад (то есть они почти не двигались) правым галсом курсом на северо– восток.

Сражение, которое последовало за этим, известно под названием битвы при мысе Бичи-Хед. В нем участвовали 70 французских кораблей и 56 английских и голландских кораблей, согласно собственным подсчетам союзников (60 – по подсчетам французов). В боевой линии союзников голландцы составляли авангард, англичане под командованием самого Герберта занимали центр. Арьергард состоял частью из английских, частью из голландских кораблей. Ниже следуют фазы сражения.

1. Союзники атаковали на ветре фронтальным строем. По обыкновению, маневр совершался не лучшим образом, и, как часто случается, авангард оказался под огнем противника раньше, чем центр и арьергард. Он и понес основные потери.

2. Адмирал Герберт, как командующий флотом, не смог организовать стремительную атаку центра, удерживаясь на большой дистанции от противника. Авангард и арьергард союзников ввязались в ближний бой (план 6, А). Оценка этого маневра союзников Полем Гостом[64] заключается в том, что английский адмирал намеревался атаковать главным образом французский арьергард. С этой целью он сблизил центр с арьергардом и построил их для атаки (отказавшись от нее) по ветру на дистанции пушечного выстрела с тем, чтобы предотвратить поворот французов на другой галс и обход ими арьергарда. Если цель Герберта была таковой, то его план, хотя и сносно разработанный в основных чертах, оставался ошибочным в деталях, поскольку маневр центра привел к возникновению большого разрыва между ним и авангардом. Ему следовало скорее атаковать так, как это делал Рёйтер в битве при Текселе. Он воспользовался таким числом кораблей арьергарда, которое, как он считал, будет достаточным, чтобы справиться с задачей, и отказался от авангарда, поручив ему роль сдерживания французского авангарда. Можно допустить, что адмирал, который вследствие меньшей численности сил не может выстроить такую протяженную и компактную боевую линию, как противник, не должен позволять последнему обойти фланги своей эскадры. Но он должен добиваться своей цели не так, как это делал Герберт, оставивший большой зазор в центре, но посредством увеличения интервалов между кораблями эскадры, не участвующими в атаке. Таким образом, союзная эскадра подвергалась опасности обхода с двух сторон – как ее авангард, так и центр. Оба они и были атакованы.

3. Командующий французским авангардом, заметив, что голландцы приближаются к его боевой линии в более аварийном состоянии, чем он сам, послал вперед 6 своих головных кораблей, которые совершили поворот оверштаг и, таким образом, поставили голландцев между двух огней (Б). В то же время Турвиль, не имея в центре противника, поскольку отбился от передового отряда кораблей центра противника, использовал свои головные корабли, которые, благодаря диспозиции сил Герберта, остались без противника на траверзе. Эта свежая группа кораблей усилила атаку на голландский авангард (Б).

В результате состоялась стычка головных кораблей линий. Голландцы, уступавшие в численности противнику, сильно в ней пострадали. К счастью для союзников, ветер стих. И пока корабль Турвиля и другие французские корабли спускали шлюпки, чтобы посредством буксировки перестроиться к бою, союзники оказались достаточно сообразительными, чтобы встать под парусами на якорь. Прежде чем Турвиль оценил обстановку, юго-западное отливное течение отнесло его от места боя. Он встал, наконец, на якорь примерно в 3 милях от противника.

В 9 утра, когда течение поменялось, союзники снялись с якоря и взяли курс на восток. Многие из их кораблей получили такие сильные повреждения, что, судя по английским отчетам, было решено, что будет лучше уничтожить аварийные корабли, чем рисковать новым сражением ради их спасения.

Турвиль преследовал противника. Но вместо того чтобы приказать своим кораблям организовать погоню по возможности, он сохранял боевой строй, понизивший скорость хода эскадры до скорости самых тихоходных кораблей. События развивались в полном соответствии со сценарием, когда возможная боевая свалка превращалась на самом деле в обязательную. Разбитого, обращенного в бегство противника следует преследовать со всем рвением, но соблюдать при этом такой порядок, который позволил бы преследующим кораблям сохранять взаимодействие, – условие, ни в коей мере не подразумевающее соблюдение таких направлений и дистанций, которые требуются в начале или середине сражения с сильным противником. Неспособность организовать такое преследование указывает на недостающую черту военного дарования Турвиля. Эта неспособность сама по себе проявилась в звездный час его карьеры. У него больше не было таких шансов, как в этом первом генеральном сражении, в котором он командовал флотом и исход которого Гост, находившийся тогда на флагманском корабле, называет наиболее совершенной победой в морском сражении из всех, когда-либо одержанных. В то время это было действительно так – победа была наиболее полной, но не наиболее решительной, каковой, вероятно, могла бы быть. Французы, по свидетельству Госта, не потеряли даже ни одной лодки, не говоря уже о корабле, что, если верить этому, заставляет отнестись еще более критично к медленному темпу преследования. Ведь союзники, обратившись в бегство, посадили на мель 16 своих кораблей и сожгли их на глазах у противника, который гнался за ними до самого Даунса. На самом деле англичане оценивают потери союзников лишь в 8 кораблей – оценка, вероятно, столь же неточная, с одной стороны, сколь ошибочна оценка французов – с другой. Герберт увел свой флот (всего 15 кораблей. – Ред.) в Темзу и, сняв фарватерные буйки, сделал дальнейшее преследование противника невозможным[65].

Турвиль – единственный выдающийся исторический деятель среди моряков той поры, за исключением вновь активизировавшихся каперов во главе с Жаном Баром. Среди англичан на экстраординарные способности не может претендовать ни один из отважных и предприимчивых командиров эскадр. Турвиль, прослуживший к этому времени на флоте почти тридцать лет, сочетал в себе качества моряка и военного. С необыкновенной храбростью, блестящие примеры которой Турвиль демонстрировал в юности, он действовал в дальнейшем повсюду, где вел боевые действия французский флот, – во время англо-голландской войны, в Средиземноморье, против пиратов побережья Северной Африки. Дослужившись до адмирала, он лично командовал всеми самыми большими эскадрами, отправлявшимися в море в первые годы этой войны. Турвиль использовал в командовании флотом научные знания по тактике, опиравшиеся на теорию и практику, и добавил к этому практическое освоение морского дела, что необходимо для применения тактических принципов в мореходстве с наибольшей пользой. Но, наряду с этими выдающимися качествами, Турвилю, видимо, не хватало того, чего не хватает многим военачальникам, – способности брать на себя всю ответственность[66]. Осторожность в преследовании Турвилем союзников после сражения при мысе Бичи-Хед, хотя и трактуемая по-разному, проистекала из того же самого свойства характера, что побудило его через два года довести свой флот до полного разгрома в битве при мысе Ла-Хог (Аг) (автор пристрастен. В Ла-Хоге Турвиль потерял 12 кораблей, которые, будучи блокированными, были сожжены гребными судами англичан; перед этим же Турвиль, имея 44 корабля, выдержал натиск 88 кораблей врага. Остальные 32 французских корабля спаслись. – Ред.), поскольку он руководствовался приказом короля. Он был достаточно храбрым для любого дела, но недостаточно сильным, чтобы нести тяжелые последствия. Фактически Турвиль был провозвестником осторожной и искусной тактики грядущей эпохи, но все еще сохранял импульсивное стремление к жаркой схватке, которое было характерно для флотоводцев XVII столетия. После сражения при Бичи-Хеде Турвиль, несомненно, считал свои действия весьма удачными и чувствовал удовлетворение. Но он не смог бы вести себя так, как вел себя в этом сражении, если бы следовал принципу, выраженному Нельсоном: «Захвати мы десять из одиннадцати кораблей противника, позволив одиннадцатому кораблю уйти при сохранении возможности захватить и его, я никогда бы не считал такой день удачным».

Через день после сражения при Бичи-Хеде с его существенными, но все же частичными результатами дело Якова II в Ирландии было проиграно. Армия, которую Вильгельму III позволили беспрепятственно перебросить туда, превосходила по численности и боеспособности войска Якова II, так же как и Вильгельм III как вождь был выше экс-короля. Людовик ХГУ рекомендовал Якову II избегать решительного сражения, отступив при необходимости в центральную часть страны, население которой было полностью ему предано. Весьма сомнительной, однако, была бы польза от бегства экс-короля из ирландской столицы после пребывания в ней больше года, учитывая все негативные последствия этого. Гораздо более целесообразным было бы воспрепятствовать высадке войск Вильгельма III. Яков II попытался защитить Дублин, заняв оборону по берегу реки Бойн. 11 июля там сошлись две противоборствующие армии, следствием чего стало полное поражение Якова II. Сам экс– король бежал в Кинсейл, где обнаружил те десять фрегатов, которые предназначались для патрулирования пролива Святого Георга. Он сел на корабль и снова укрылся во Франции, адресуя Людовику XIV просьбы развить успех сражения при Бичи^еде посредством высадки французских войск в самой Англии. Людовик XIV раздраженно отказал в этих просьбах и распорядился, чтобы войска, еще остававшиеся в Ирландии, срочно возвратились во Францию.

Шансы на восстание в интересах Якова II, по крайней мере на побережье Ла-Манша, если даже существовали, то сильно преувеличивались воображением экс-короля. После благополучного отступления союзного флота в Темзу (15 кораблей из 60. – Ред.) Турвиль в соответствии с указаниями французского короля совершил несколько демонстративных высадок на юге Англии, но они отнюдь не способствовали успеху дела Стюартов.

В Ирландии сложилась иная обстановка. После битвы при Бойне ирландская армия, включавшая французский контингент войск, отступила к Шаннону и снова здесь закрепилась. Между тем Людовик XIV, отойдя от первого приступа гнева, продолжал посылать в Ирландию подкрепления и провиант. Однако активизация войны на континенте не позволяла ему оказывать достаточную поддержку ирландцам. Война в Ирландии завершилась через временной промежуток чуть больше года поражением при Агриме и капитуляцией Лимерика. Битву при Бойне, которая из-за специфичной религиозной окраски приобрела некоторую преувеличенную славу, можно считать датой прочного утверждения королевской власти Вильгельма III. Тем не менее более справедливо было бы сказать, что успех Вильгельма III, а также успех Европы в войне Аугсбургской лиги против Людовика XIV были предопределены ошибками морской войны французов в 1690 году, хотя в этой войне французы добились наиболее значительного отдельного успеха за все морские войны с англичанами. Что касается наиболее впечатляющих военных операций, то любопытно заметить следующее. Турвиль отправился в море через день после отбытия Вильгельма III из Честера. Он выиграл сражение при Бичи^еде за день до битвы при Бойне. Но реальная неудача в войне состояла в том, что французы позволили Вильгельму III беспрепятственно переправить большое количество войск в Ирландию. Для французов более выгодно было бы позволить ему перебраться в Ирландию без столь значительного количества войск. Итог ирландской войны состоял в благополучном утверждении Вильгельма III на английском троне и укреплении англоголландского альянса. Альянс двух народов под одной короной стал, благодаря их способностям в коммерческой и морской деятельности, а также богатству, добытому ими морской торговлей, залогом успешного ведения войны их союзниками на континенте.

1691 год выделяется только одним большим морским событием. Это было крейсерство Турвиля, получившее впоследствии известность во Франции как крейсерство «в открытом море» или «вдали от берега». Память о нем, как блестящем примере стратегического и тактического мастерства, до сих пор хранится французскими моряками. Резервная сила, уже отмеченная как отличительная черта наций, морскую мощь которых составляли не просто военные учреждения, но также характер и профессиональные склонности людей, теперь начала проявляться в действиях союзников. Несмотря на поражение и потери в сражении при Бичи^еде, союзный флот вышел в море в 1691 году в составе 100 линейных кораблей под командованием адмирала Рассела. Турвиль смог собрать только 72 корабля, то же количество, что и годом раньше. «Он покинул Брест с ними 25 июня. Поскольку противник еще не показывался у берегов Ла-Манша, он выбрал район крейсерства у входа в пролив, рассылая дозоры во всех направлениях. Получив известие, что союзники сосредоточились у островов Силли для охраны конвоя, ожидавшегося из Леванта, Турвиль без колебаний взял курс на побережье Англии, где также ожидался подход другого каравана торговых судов с Ямайки. Обманув английские крейсеры ложными курсами, Турвиль вышел прямо на караван, захватил несколько торговых судов и рассеял караван до того, как подошел Рассел, чтобы дать ему бой. Когда наконец Турвиль оказался перед флотом союзников, он так умело маневрировал, держась на ветре, что противник, увлеченный в открытый океан, потерял 50 дней, так и не найдя возможности навязать сражение. В это время французские каперы, рассредоточившись по Ла-Маншу, гонялись за торговыми судами противника и охраняли французские конвои, направляемые в Ирландию. Утомленный бесплодными попытками обнаружить французов, Рассел направился к побережью Ирландии. Турвиль, обеспечив охрану возвращавшихся французских конвоев, снова встал на рейде Бреста».

Реальные трофеи, захваченные флотом Турвиля, оказались незначительными, но его содействие войне французов на уничтожение торговли, его роль в отвлечении внимания союзников очевидны. Тем не менее потери английского торгового флота в данном году были не столь велики, как в следующем году. Главные потери союзников, видимо, пришлись на голландскую торговлю в районе Северного моря.

Две войны, континентальная и морская, хотя и велись одновременно, тем не менее не зависели друг от друга. Для нашего исследования нет необходимости в рассмотрении операций сухопутной войны. В 1692 году произошло большое несчастье с французским флотом, известное как поражение в битве при мысе Ла-Хог. В тактическом отношении эта битва сама по себе не имеет большого значения. Ее реальные итоги преувеличены, но народная молва сделала ее одним из самых знаменитых морских сражений в мире, и, следовательно, эту битву нельзя проигнорировать.

Людовика ХIV ввели в заблуждение сообщения из Англии и еще больше заверения Якова II, который заботливо лелеял свою веру в то, что приверженность его особе английских морских офицеров преобладала над их патриотизмом и верностью долгу. В связи с этим французский король решил предпринять попытку вылазки на южное побережье Англии под личным руководством Якова II. В качестве первого шага к этому Турвилю во главе эскадры из 50–60 линейных кораблей, 13 из которых должны были подойти из Тулона, следовало навязать сражение английскому флоту. Ожидалось, что многочисленные дезертирства англичан с последующей деморализацией их флота принесут французам легкую и решительную победу. Первой заминкой стала неудача с переходом эскадры из Тулона, которую задержали встречные ветры. Турвиль вышел в море с эскадрой, состоявшей только из 44 кораблей, но с безапелляционным повелением короля принять бой при встрече с противником, малочисленным или многочисленным, что бы ни случилось.

29 мая Турвиль обнаружил союзников в северо-восточном направлении. Их флот насчитывал 99 линейных кораблей. Дул юго-западный ветер. Перед Турвилем стоял выбор – принять бой или уклониться от него. Предварительно он вызвал на борт своего корабля всех флаг-офицеров и справился у них, следует ли вступать в бой. Все возражали против этого, но адмирал ознакомил их с приказом короля[67]. Никто не посмел оспаривать этот приказ, хотя (если бы они только знали это!) посыльные суда с противоположными распоряжениями уже тогда разыскивали французскую эскадру. Офицеры вернулись на свои корабли, и вся эскадра сомкнутым строем взяла курс в направлении союзников, которые ожидали ее, лежа на правом галсе в направлении юго-юго-восток. Голландцы находились в авангарде, англичане – в центре и арьергарде. Сблизившись с противником, французы пошли тем же галсом, сохраняя наветренную позицию. Турвиль, сильно уступая в численности кораблей, не мог вообще избежать того, чтобы линия неприятеля не дотягивалась до его арьергарда, который и так был ослаблен из-за чрезвычайной растянутости своей линии. Но он избежал ошибки Герберта в битве при Бичи-Хеде. Французский адмирал не вводил в начальную фазу боя авангард, имевший большие интервалы между кораблями. Он приберег его для сдерживания авангарда противника и тесного взаимодействия в сражении со своим центром и арьергардом (план 6а, А, А, А). Нет необходимости рассматривать все фазы этого неравного сражения. Поразительный итог его состоял в том, что, когда к ночи, вследствие густого тумана и штиля, прекратилась артиллерийская канонада, ни один французский корабль не спустил своего флага или был потоплен. Никакой флот не смог бы представить более убедительного доказательства своего высокого боевого духа и боеспособности. И такому результату способствовали во многом искусство флотоводца и тактические способности Турвиля, чего, следует также признать, недоставало союзникам. К ночи оба флота встали на якорь (Б, Б, Б). Отряд английских кораблей (Б') располагался к юго-западу от французов. Позднее эти корабли обрубили якорные канаты и позволили себе дрейф сквозь строй французов для соединения со своими главными силами. В ходе этого маневра они подвергались сильному обстрелу.

Защитив в достаточной мере честь своего флота и увидев бесполезность дальнейшей борьбы, Турвиль теперь позаботился об отступлении. Оно началось в полночь при легком северном ветре и продолжалось весь следующий день. Союзники преследовали французов, маневрам которых сильно мешало аварийное состояние флагманского корабля «Королевское солнце», лучшего корабля французского флота, который адмирал не решался затопить. Отступление основных сил велось в направлении Нормандских островов, причем под командованием адмирала находилось 35 кораблей. 20 из них, пользуясь приливом, прошли через опасный проход между островом Олдерни и континентом (мыс Ла-Хог на полуострове Котантен), достигнув благополучно Сен-Мало. Перед тем как другие 15 кораблей могли проследовать за ними, течение поменялось. Сброшенные ими якоря тащило по дну. Корабли понесло по течению в восточном направлении, в подветренную позицию относительно неприятеля. Три корабля укрылись в Шербуре, в котором тогда не было ни волнорезов, ни порта. Остальные 12 кораблей дошли до мыса Ла-Хог. Все они либо были сожжены командами, либо союзниками. Таким образом, французы потеряли 15 (12. – Ред.) лучших кораблей своего флота, самый малый из которых нес 60 орудий. Но этот урон несколько превышал потери союзников в битве при Бичи-Хеде (неверно. – Ред.). Негодование в связи с этим общественного мнения, а также привыкшего к триумфам и успехам Людовика XIV было несоразмерно потерям. Французы напрочь забыли величайшую самоотверженность Турвиля и его последователей. Ла-Хог стал, кроме того, последним генеральным сражением французского флота, который в последующие годы стремительно уменьшался. Так что это поражение нанесло ему, казалось бы, смертельный удар. На самом деле, однако, на следующий год Турвиль вывел в море эскадру в составе 70 кораблей, в то время, стало быть, потери были возмещены. (В июне 1693 года Турвиль перехватил у мыса Сан-Висенти конвой из Смирны, состоявший из торговых судов и конвоя – эскадры вице– адмирала Рука. Турвиль атаковал неприятеля, захватил 3 корабля и 46 судов, а 64 уничтожил. – Ред.) Упадок французского флота обусловило отнюдь не какое-то отдельное поражение, но общее истощение ресурсов Франции и высокая себестоимость континентальной войны. Эта война продолжалась главным образом благодаря участию двух морских стран, союз которых был закреплен успехами Вильгельма III в ирландской кампании. Не настаивая на том, что результат войны мог быть иным, если бы морские операции Франции в 1690 году имели другую направленность, можно с уверенностью утверждать, что их неверное направление стало непосредственной причиной того неблагоприятного поворота событий, который имел место, и главной причиной упадка французского флота.

Пять оставшихся лет войны Аугсбургской лиги, в ходе которой вся Европа вела вооруженную борьбу против Франции, не отмечены ни какими-либо значительными морскими сражениями, ни морским событием первостепенного значения. Для оценки влияния морской силы союзников необходимо подытожить и выразить в сжатой форме свидетельства незаметного постоянного давления на все сферы жизни Франции, которое она была призвана оказывать и сохранять. Именно так на самом деле морская сила обычно и влияет, но как раз из-за такого своего скрытого действия она, вероятнее всего, остается незаметной и нуждается в некотором подчеркивании.

Возглавлял борьбу против Людовика XIV Вильгельм III. Его предпочтения скорее армии, чем флота, в сочетании со склонностью Людовика XIV энергично вести войну скорее континентальную, чем морскую, а также постепенное удаление мощного французского флота с моря, сопровождавшееся сохранением в море союзных эскадр, не имеющих достойных противников, действовали в направлении той же самой тенденции. Далее, боеспособность английского флота, который вдвое превосходил по численности голландский, в то время находилась на весьма низком уровне. Деморализующее влияние правления Карла II преодолеть в течение трех лет правления его брата (Якова II) было невозможно, и существовала более серьезная причина для беспокойства, проистекавшая из политической обстановки в Англии. Уже отмечалось, что Яков II уверовал в приверженность английских морских офицеров и моряков своей особе. Оправданна ли была эта вера или нет, но новые правители Англии разделяли ее. Это порождало сомнения в лояльности и надежности многих офицеров и неуверенность в рядах командования флота. Утверждают, что «жалобы купцов имели под собой веские основания и указывали на нелепость предпочтения некомпетентных людей в органах, которые направляли морскую мощь Англии. И все же это зло не поддавалось лечению, поскольку более опытные кадры, долго служившие во флоте, считались нелояльными, и лекарство могло показаться хуже, чем сама болезнь»[68]. Подозрительность царила в кабинете министров и городе, разброд и нерешительность – среди офицеров. А человек, переживающий несчастье или неспособный к активному действию, знал, что его пассивность могла вызвать еще более серьезное обвинение в государственной измене.

После боя у мыса Ла-Хог прямые военные действия союзных флотов осуществлялись на трех главных направлениях. Первое направление заключалось в атаках на французские порты, особенно на побережье Ла-Манша и в районе Бреста. Эти операции редко были направлены на что-либо большее, чем нанесение местного ущерба и уничтожение кораблей и судов, особенно в портах, откуда выходили в море французские каперы. И хотя в ряде случаев корабли союзников брали на борт значительное количество войск, Вильгельм III ставил себе цели едва ли большие, чем проведение отвлекающих операций угрожающего характера с целью вынудить Людовика XIV снимать войска с полей сражений для охраны побережья. В общем, обо всех этих операциях союзников на французском побережье, в этой и последующих войнах, можно сказать, что они приносили мало пользы и даже как отвлекающие действия не вызвали существенного ослабления французской армии. Результат мог быть иным, если бы французские порты были бы менее укреплены или водные артерии Франции открывали путь в глубь страны, как наши Чесапикский и Делавэрский заливы, а также южные узкие проливы.

Во-вторых, союзные флоты приобрели большое значение для осуществления прямых военных действий, хотя сами не участвовали ни в каких сражениях, когда Людовик XIV решил в 1694 году придать своей войне против Испании наступательный характер. Испания, при всей своей слабости, доставляла тем не менее беспокойство, занимая позицию, угрожающую Франции с тыла. В конце концов Людовик XIV решил принудить ее к миру, перенеся военные действия на северо-восточное побережье Каталонии. Продвижение его армий было поддержано действиями флота под командованием Турвиля. И оккупация этой испанской провинции быстро двигалась вперед, пока подход союзных флотов, значительно превосходивших по численности силы Турвиля, не заставил французского флотоводца отступить в Тулон. Это спасло Барселону. С этих пор, пока упомянутые две морские державы сами не пожелали мира, они держали свои флоты у испанского побережья и препятствовали наступлению французов. Когда в 1697 году Вильгельм III стал расположенным к миру, а Испания его отвергла, Людовик XIV снова вторгся на испанскую территорию. Союзный флот так и не появился у испанских берегов, и Барселона пала. В то же время французский флот предпринял успешную экспедицию против Картахены в Южной Америке. Подвергнувшись этим двум ударам, каждый из которых наносился при помощи флота, Испания уступила требованиям мира.

Третьей функцией союзных флотов в военной сфере являлась защита морской торговли Англии и Голландии, и здесь, если верить историческим данным, они потерпели полный провал. Никогда еще война против торговли не велась в таких масштабах и с такими значительными результатами, как в этот период. Причем нападения на торговые корабли приобрели широчайший и разорительный характер как раз тогда, когда в годы, последовавшие за битвой у мыса Ла-Хог, большие французские эскадры покидали моря. Это противоречит утверждению, будто война против морской торговли должна опираться на мощный флот или на близость портов. Здесь требуется довольно основательное обсуждение проблемы, поскольку беды, доставленные морской торговле каперами, стали мощным фактором принуждения морских держав к миру. Точно так же субсидии за счет доходов от морской торговли, которые позволяли морским державам оплачивать, помимо своих собственных войск, континентальные армии, стали главным средством продолжения войны и навязывания Франции условий мира. Атаки на торговые суда и их защита все еще остаются актуальным вопросом.

Следует заметить в первую очередь, что упадок французского флота происходил постепенно. Его заходы в Ла– Манш, победа при Бичи-Хеде и отважное поведение французских моряков в битве у мыса Ла-Хог некоторое время производили сильное впечатление на союзников. Это заставляло их держать свои корабли в составе крупных эскадр вместо того, чтобы рассеивать их для погони за неприятельскими крейсерами. Таким образом, противник получал выгоды, сопоставимые с ведением активной морской войны собственным флотом. Опять же, боеспособность английского флота, как уже отмечалось, находилась на низком уровне, а его управление и того хуже. Между тем предательство среди англичан позволяло французам пользоваться выгодами получения надежной информации. Так, на следующий год после Ла-Хога французы, получив достоверную информацию о большом конвое, двигавшемся в Смирну (ныне Измир), послали в мае на его перехват Турвиля, отправив его эскадру в море раньше, чем союзники смогли запереть ее в Бресте, что они и намеревались сделать. Промедление союзников было вызвано плохой организацией операций английского флота, но еще одна беда состояла в том, что английские власти не знали о выходе эскадры Турвиля до тех пор, пока их собственный конвой не отправился с торговыми грузами. Турвиль внезапно напал на конвой близ Гибралтарского пролива (у мыса Сан-Висенти. – Ред.), уничтожил и захватил сотню из 400 судов, остальные рассеял. Это нельзя считать примером обычной каперской войны, поскольку эскадра Турвиля состояла из 71 корабля, но данный случай свидетельствует о некомпетентности английской морской администрации. В действительности разбой крейсеров стал наиболее разорительным сразу же после битвы у мыса Ла-Хог. Причина этого двояка: во-первых, союзный флот был сосредоточен в Спитхеде (у Портсмута) на два с лишним месяца – здесь накапливались войска в целях высадки на континент. Это способствовало безнаказанности действий крейсеров. Во-вторых, французские власти, лишенные возможности послать в море этим летом новую эскадру, позволили морякам наниматься служить частным судовладельцам, способствуя значительному увеличению, таким образом, числа последних. Два этих обстоятельства вместе обусловили безнаказанность и распространение операций против торговых судов, что вызвало в Англии большую тревогу. «Следует признать, – пишет хроникер английского флота, – что наша торговля пострадала гораздо меньше в предыдущем году, когда французы господствовали на море, чем в нынешнем году, когда их основные силы флота блокированы в порту». Но причина этого состояла в том, что французские власти, имея мало торговых судов, но сравнительно большое число моряков, занятых главным образом в военном флоте, смогли, когда флот сократил активность, отпустить их на крейсерские корабли.

По мере того как бремя войны увеличивалось, а Людовик XIV продолжал сокращать число строевых военных кораблей, число охотников за торговыми судами увеличилось еще более. «Корабли и офицеров королевского флота давали взаймы, на определенных условиях, частным компаниям или компаниям, захотевшим заняться каперством, в котором не гнушались принять участие даже министры правительства». На самом деле их призывали к этому, чтобы ублажить короля. Обычно условия предусматривали, что определенная часть добычи должна отходить королю в компенсацию за использование кораблей. Такие условия службы деморализовали бы моряков любого военного флота, хотя не обязательно всех сразу, но эти же условия придали каперству на время воинственный дух и энергию, которыми оно не всегда может похвастаться. В действительности государственная казна, неспособная содержать флот, привлекла частный капитал, рискуя лишь достоянием, которое нельзя использовать иначе, и рассчитывая на доходы от грабежа судов неприятеля. За торговыми судами во время этой войны охотились не только одиночные крейсеры. Этим занимались эскадры, состоявшие из трех-шести кораблей под командованием одного лица. Справедливость требует заметить, что под командованием таких моряков, как Жан Бар, Форбэн и Дюге-Труэн, эти эскадры были готовы скорее воевать, чем грабить. Крупнейшая из таких частных экспедиций и единственная, удалявшаяся далеко от берегов Франции, была направлена в 1697 году против Картахены в Испанской Америке (ныне в Колумбии. – Ред.). Каперская эскадра состояла из 7 линейных кораблей и 6 фрегатов, помимо малых судов. На борту кораблей находились 2800 солдат. Главная цель экспедиции состояла в обложении города Картахены контрибуцией, но она оказала сильное влияние на политику Испании и способствовала заключению мира. Такие организованные и согласованные акции каперов могли бы, казалось, заменить операции флотов поддержки, но в целом каперы не могли с этим справиться. И хотя союзники продолжали держать корабли в составе больших эскадр, тем не менее с продолжением войны и улучшением деятельности морской администрации борьба с морской торговлей была поставлена в определенные границы. В то же время в качестве доказательства того, что много крейсеров пострадало без поддержки флота даже в благоприятных условиях, можно заметить, что англичане сообщают о захвате в ходе войны 59 военных кораблей в противовес 19 кораблям, признанным французами. Этот разнобой французский морской историк связывает, с большой долей вероятности, с неспособностью англичан делать различие между военными кораблями в реальном смысле этого понятия и теми, которые были переданы частным компаниям. Захват реальных каперов не отражен в отчете, фрагмент которого цитируется ниже. «Характерной чертой борьбы с морской торговлей в ходе этой войны было, следовательно, использование крейсеров, действующих в составе эскадры недалеко от своей базы, в то время как противник считал более целесообразным содержать военный флот, способный сосредоточиться в любом месте. Несмотря на это, а также на плохое управление английским флотом, операции крейсеров все более и более ограничивались противником после ухода с морей основных сил французского флота». Результаты войны 1688–1697 годов не опровергают, следовательно, главный вывод, заключающийся в том, что «борьба с морской торговлей крейсерами, чтобы быть действенной, должна поддерживаться военными эскадрами и отрядами линейных кораблей, которые, вынуждая противника концентрировать свои силы, позволяют крейсерам совершать успешные нападения на его торговые суда. Без такой поддержки итогом борьбы с морской торговлей станет просто потеря крейсеров». К концу этой войны реальная тенденция стала выявляться, и она стала еще более явной в ближайшем будущем, когда французский флот опустился еще на более низкий уровень.

Несмотря на потери, морские нации успешно продвинули свое дело. Война, начавшаяся наступательными операциями французов, завершилась принуждением их повсюду к обороне. Она заставила Людовика XIV поступиться как своими самыми сильными предубеждениями, так и наиболее разумными политическими расчетами и признать королем Англии того, на кого он смотрел как на узурпатора и своего кровного врага. На поверхности, взятая в целом, эта война выглядит почти целиком сухопутной, развернувшейся на территории от Испанских Нидерландов до Рейнского рубежа, Савойи в Италии и Каталонии в Испании. Морские сражения в Ла-Манше, конфликты в Ирландии, происходившие вдали, кажутся просто эпизодами, в то время как лежащие в основе противоборства торговля и коммерция игнорируются полностью или замечаются, когда представители этих сфер деятельности поднимают вопли о своих страданиях. Тем не менее сухопутная и морская торговля не только выносила бремя страданий, но также в основном оплачивала армии, воевавшие против французов. Это обращение потоков богатства от обеих морских наций в сундуки их союзников, вероятно, обуславливалось и, несомненно, ускорялось неверным использованием своего господства на море, с которым Франция начала войну. В то время было возможно, как будет возможно и в дальнейшем, чтобы действительно боеспособный флот большей численности нанес сокрушительный удар по менее боеспособному противнику. Но шансу позволили ускользнуть, и союзники, располагавшие потенциально более значительной и более оснащенной морской силой, получили время для ее укрепления.

Мир, подписанный в 1697 году в Рисвике, был крайне неблагоприятным для Франции. Страна утратила почти все, что приобрела по Нимвегенскому договору девятнадцать лет назад. Страсбург (и другие города и земли в Эльзасе. – Ред.) стал почти единственным важным исключением. Все, чего Людовик ХIV добился обманом или силой в годы мира, было упущено. Германия и Испания получили огромную компенсацию в виде имущества и территорий. Поскольку эта компенсация включала Нидерланды, непосредственную выгоду ощутили Соединенные провинции, а также вся Европа наряду с Испанией. Двум морским нациям условия мирного договора принесли торговые выгоды, которые способствовали усилению их морской силы и соответствующему ослаблению Франции.

Франция выдержала колоссальную битву. Противостоять в одиночку почти всей Европе, как это было тогда и будет в будущем еще не раз, впечатляющее достижение. Тем не менее можно отметить следующее. Так же как опыт Соединенных провинций учит, что нация, сколь бы ни была она энергичной и предприимчивой, не может полагаться на одни лишь внешние ресурсы, так опыт более могущественной Франции показывает, что нация не может существовать бесконечно за счет себя самой, как бы ни были велики ее население и ресурсы.

Рассказывают, что один приятель обнаружил однажды Кольбера смотрящим в окно с мечтательным видом. На вопрос, о чем министр размышляет, приятель получил ответ: «Наблюдая плодородные поля перед глазами, я вспоминаю о тех, что видел повсюду. До чего же богатая страна Франция!» Это убеждение поддерживало Кольбера среди всех разочарований его государственной деятельности, когда он стремился преодолеть финансовые трудности, возникающие из-за сумасбродств и войн своего короля. Его курс был оправдан всем последующим ходом национальной истории. Франция богата природными ресурсами, так же как трудолюбивыми и бережливыми людьми. Но ни отдельные страны, ни люди не могут процветать, когда лишены общения с себе подобными. Сколь бы ни был силен организм, он нуждается в здоровом окружении и свободе черпать для себя из ближней и дальней среды все, что способствует его росту, силе и благополучию. Организм функционирует удовлетворительно, а процессы увядания и обновления, движения и циркуляции идут легко не сами по себе, но за счет того, что разум и тело получают здоровое и разнообразное питание из внешних источников. При всех своих природных богатствах Франция зачахла из-за недостатка этого живого общения между различными частями ее организма и постоянного обмена с другими народами, которые выражаются во внутренней и внешней торговле. Сказать, что причиной бед страны была война, – значит высказать лишь часть правды, которая не исчерпывает всей проблемы. Война, с ее многочисленными и известными бедствиями, губительна, прежде всего тогда, когда она изолирует одну страну от других и оставляет эту страну наедине с собой. Да, случаются периоды времени, когда такие шокирующие испытания оказывают оздоровляющее воздействие, но это редкие и весьма непродолжительные по времени случаи. Они не опровергают общего вывода. Такая изоляция преследовала Францию в ходе последних войн Людовика ХIV, и она чуть не погубила страну. Между тем целью всей жизни Кольбера было спасти страну от такой участи.

Одна война не могла бы иметь такие последствия, если бы была отсрочена до тех пор, пока внутренние и внешние связи королевства не были бы налажены самым энергичным образом. Когда Кольбер заступил на свой государственный пост, этих связей не было. Их следовало создать и укоренить, чтобы выдержать бремя войны. Для завершения этой великой работы ему не хватило времени, да и Людовик ХIV не поддержал проекты для их осуществления своего министра путем мобилизации многообещающей энергии своих покорных и лояльных подданных. Поэтому когда Франции надо было напрячь все свои силы, то вместо того, чтобы черпать их отовсюду и по многим каналам, обложить весь внешний мир контрибуцией, благодаря энергии своих купцов и моряков, как это делала в аналогичной ситуации Англия, страна оказалась в одиночестве. Она была изолирована от всего мира флотами Англии и Голландии и поясом враждебных стран континента, окружавших ее. Единственный способ избежать постепенного истощения заключался в действенном контроле над морем, в наращивании морской мощи, которая обеспечит свободное взаимодействие богатств земли с трудолюбием людей. В этом отношении Франция тоже располагала большими естественными выгодами в виде ее трех приморских районов вдоль Ла-Манша, Атлантического океана и Средиземноморья. В политическом отношении она имела реальную возможность присоединить к своей морской мощи силу Голландии в рамках дружественного альянса, враждебного или как минимум бдительного в отношении Англии. Но, кичась своим могуществом, сознавая свою абсолютную власть в королевстве, Людовик XIV отбросил возможность существенно усилиться за счет союза с Голландией и продолжал провоцировать недовольство Европы неоднократными агрессивными действиями. В период, который мы только что рассмотрели, Франция оправдала доверие короля поразительным и в общем эффективным содействием его воинственной политике в отношении всей Европы. Страна не преуспела в экспансии, но и не отступила сколько-нибудь значительно. Но такая силовая политика изнуряла. Она пожирала жизненные силы страны, потому что Франция расходовала свои ресурсы, а не внешнего мира, с которым она могла бы поддерживать связь только морем. В войне, которая затем последовала, наблюдается та же энергия, но не та же живость. Франция была отброшена отовсюду и приведена на край гибели. Урок из обеих войн один и тот же. Страны, подобно людям, как бы ни были сильны, приходят в упадок, когда лишаются внешних связей и ресурсов, которые одновременно истощают и поддерживают внутренние силы. Нация, как мы уже показали, не может жить бесконечно за свой счет. Самый легкий путь, которым она может сообщаться с другими народами и восстановить свои силы, – морской путь.

Глава 5

Война за испанское наследство (1702–1713). Морское сражение при Малаге

В последние тридцать лет ХУЛ столетия в круговороте вооруженной борьбы и дипломатии отчетливо просматривалось приближение события, которое породило новые грандиозные проблемы. Это событие заключалось в разрыве прямой наследственной линии австрийской династии Габсбургов, представитель которой занимал тогда испанский трон. Проблемы, возникавшие в случае смерти тогдашнего короля Испании, немощного телом и интеллектом, состояли в следующем. Где надо было искать нового испанского монарха – среди представителей династии Бурбонов или среди австрийских Габсбургов (и те и другие, связанные династическими узами, имели право на испанский трон. – Ред.)? Что отвечало интересам равновесия сил в Европе больше – чтобы суверен, посаженный на испанский трон, приобрел все наследство Испанской империи или только часть этого обширного наследства? Такое равновесие сил уже больше не воспринималось в узком смысле – как совокупность континентальных владений. Большое внимание привлекали результаты мероприятий, направленных на развитие торговли и мореходства, господства в обоих океанах и Средиземноморье. Влияние двух морских держав и суть их интересов становились все более очевидными.

Необходимо перечислить различные страны, находившиеся под властью Испании в то время, чтобы понять стратегические вопросы (они по праву могут быть так названы), требующие разрешения. В Европе в число этих стран входили: Испанские Нидерланды (ныне Бельгия), Неаполь и Южная Италия, Милан и другие провинции севера; в Средиземноморье – Сицилия, Сардиния и Балеарские острова. Корсика в то время принадлежала Генуе. В Западном полушарии, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, Испания владела тогда всей той частью Американского континента, которая поделена сейчас испаноязычными латиноамериканскими странами от Мексики до Чили и Аргентины, кроме того – землями, захваченными позже (в 1836–1846 и 1848 году у Мексики с Соединенными Штатами – нынешние штаты США: Калифорния, Невада, Юта, Амазонка, Колорадо, Нью-Мексико и Техас. – Ред.). Приходили к пониманию огромных коммерческих возможностей, который открывал этот регион. И в Азии (и в Океании. – Ред.) у Испании имелись большие владения, которым в данном обсуждении уделялось меньше внимания, – Филиппины и др. (также позже, в конце XIX и в XX веке, захваченные США. – Ред.). Чрезвычайная слабость Испанской империи из-за упадка ее королевского центра явилась причиной того, что другие страны, которых занимали, по обыкновению, более непосредственные интересы, относились безразлично к ее огромным размерам. Это безразличие не могло сохраняться, когда замаячила перспектива более сильной власти, которую могли поддержать альянсы во главе одной из европейских держав.

В тему данной книги не входит рассмотрение деталей дипломатических мероприятий, которые, передавая народы и территории от одного правителя к другому, имели целью добиться политического баланса мирным путем. Главные принципы политики отдельных стран могут быть упомянуты вкратце. Испанские власти и население противились любому решению, которое привело бы к расчленению империи. Англичане и голландцы противились любым территориальным приобретениям Франции в Испанских Нидерландах, а также французской монополии в торговле с Испанской Америкой. Они опасались, что восшествие на испанский престол представителя династии Бурбонов приведет и к тому и к другому. Людовик ХIV добивался правления своего сына в Неаполе и на Сицилии при любом варианте раздела империи. Франция приобрела бы таким образом сильные позиции в Средиземноморье, но под контролем морских держав – это обстоятельство побудило Вильгельма III уступить французским требованиям. Австрийский император особенно возражал против утраты его династией позиций в Средиземноморье. Он отказывался вступать в какие-либо альянсы с целью раздела Испанской империи. Прежде чем такие альянсы сложились, испанский король умер. Но перед смертью министры уговорили его подписать завещание. Оно передавало все территории империи под власть внука Людовика ХIV, тогда еще герцога Анжуйского (впоследствии он стал Филиппом V, королем Испании). Этой мерой надеялись сохранить целостность империи, привлечь к ее защите ближайшее и одно из наиболее могущественных государств Европы – ближайшее государство, если исключить державы, господствовавшие на море, которые всегда находятся рядом с любой страной, чьи порты открыты для захода их кораблей.

Людовик ХIV согласился с таким завещанием и поэтому считал себя обязанным противиться всем попыткам раздела империи. Союз двух королевств под властью одной династии обещал Франции большие выгоды, проистекавшие из устранения застарелого врага, угрожавшего с тыла и создававшего так много помех ее экспансии на восток. Фактически с этого времени существовал (с редкими перерывами) альянс двух королевств, который сложился на основе династических связей и который не был опасен Европе лишь из-за слабости Испании. Другие страны немедленно насторожились, и ничто не предотвратило бы войну, кроме некоторых уступок со стороны французского короля. Государственные деятели Англии и Голландии, двух держав, от богатства которых зависела реализация угрозы войны, предложили, чтобы итальянские государства были переданы сыну австрийского императора, Испанские Нидерланды – им самим и чтобы новый испанский король не предоставлял никаких торговых привилегий Франции перед другими странами в обеих Индиях. Отдавая справедливость их мудрости, следует сказать, что в целом этот компромисс явился наилучшим решением, найденным после десяти лет войны, и в нем проявился рост осознания полезности развития морской мощи. Людовик XIV, однако, не уступал. Наоборот, при попустительстве испанских губернаторов он занял несколько городов в Испанских Нидерландах, которые, по соглашениям с Испанией, удерживали голландские войска. Вскоре, в феврале 1701 года, собрался английский парламент и высказался против любого договора, который способствовал бы преобладанию Франции в Средиземноморье. Голландия приступила к военным приготовлениям, а император Австрии двинул свои войска в Северную Италию, где начались военные действия, в основном неудачные для Людовика XIV.

В сентябре того же 1701 года две морские державы и император Австрии подписали секретное соглашение, которое определило основные направления будущей войны, за исключением той, что велась бы на самом Иберийском (Пиренейском) полуострове. Согласно соглашению, союзники намеревались оккупировать Испанские Нидерланды с тем, чтобы создать барьер между Францией и Соединенными провинциями, захватить Милан для обеспечения безопасности других территорий императора, а также Неаполь и Сицилию – с той же целью и для защиты мореходства и торговли подданных его британского величества и Соединенных провинций. В интересах упомянутых мореходства и торговли морские державы должны были иметь право завоевывать страны и города Испанских Индий. И все, что бы они ни были способны захватить, должно было принадлежать им и оставаться в их распоряжении. В предстоящей войне союзники не могли обойтись друг без друга, не могли обойтись и без принятия ряда мер – во-первых, предотвращения объединения королевств Франции и Испании под властью одного короля; во-вторых, предупреждения становления французов хозяевами Испанских Индий или посылки ими своих кораблей, чтобы прямо или косвенно заниматься там торговлей; в-третьих, сохранения торговых привилегий подданных его британского величества и Соединенных провинций, которыми они пользовались во всех испанских странах при жизни последнего испанского короля.

Нужно заметить, что в этих условиях не выражалось намерения противиться восшествию на престол представителя династии Бурбонов, который был призван на трон испанскими властями и сразу же признан Англией и Голландией. Но с другой стороны, император Австрии не снял своих претензий на занятие испанского престола собственной особой. Голос морских держав, судя по условиям соглашения, оберегающим их коммерческие интересы, был в коалиции преобладающим, хотя приходилось учитывать и германские (Священной Римской империи. – Ред.) интересы, поскольку англичане и голландцы собирались использовать в войне на суше войска германских государств. Французский историк пишет: «На самом деле, это был договор о разделе… Вильгельм III, ведавший всем, позаботился о том, чтобы не изнурять Англию и Голландию задачей сохранения испанской монархии исключительно для императора (австрийского. – Ред.). Его окончательным условием было свести власть нового короля, Филиппа V, к пределам собственно Испании и обеспечить Англии и Голландии коммерческое использование всех территорий, находившихся под властью испанской монархии, а также важные военные и морские позиции для борьбы против Франции»[69].

Но, хотя война неумолимо надвигалась, страны, которые должны были участвовать в ней, колебались. Голландия не собиралась начинать военные действия без Англии, но, несмотря на устойчивые антифранцузские настроения англичан, промышленники и торговцы еще не забыли страшные бедствия последней войны. Как раз тогда, когда настроения колебались, умер Яков II. Людовик XIV, поддавшись личным симпатиям и уговорам своих приближенных, официально признал королем Англии сына Якова II. Англичане, возмущенные тем, что они считали угрозой и оскорблением, отбросили всякую сдержанность. Палата лордов заявила, что «не может быть безопасности, пока не образумлен узурпатор испанской монархии». Палата общин проголосовала за выделение средств на содержание 50 тысяч солдат и 35 тысяч матросов, помимо субсидий германским и датским союзникам. Вскоре после этого, в марте 1702 года, умер Вильгельм III, но королева Анна продолжила его политику в общих интересах народов Англии и Голландии.

Людовик ХIV пытался ослабить надвигавшуюся бурю посредством формирования лиги нейтральных стран среди других германских государств.

Но австрийский император умело играл на настроениях пангерманизма. Он привлек на свою сторону курфюрста Бранденбурга, признав его королем Пруссии и создав, таким образом, северогерманскую протестантскую королевскую династию. Вокруг нее, естественно, сплачивались другие протестантские немецкие княжества (а в будущем она станет грозным соперником Австрии). Непосредственным же результатом этого стало вступление в войну Франции и Испании, коронованные государи которых объединились ради общего дела – без союзников, кроме Баварии. В мае Голландия объявила войну королям Франции и Испании. Англия сделала то же самое. Однако Анна отказывалась упомянуть Филиппа V королем даже в тексте официального объявления войны, поскольку тот признавал королем Англии Якова III. Австрийский император выразился еще более откровенно. Он объявил войну королю Франции и герцогу Анжуйскому. Так началась продолжительная Война за испанское наследство. (Война началась в 1701 году – между Францией и Австрией на территории Италии, без объявления войны, а в мае 1702 года в войну на стороне Австрии вступили Англия и Голландия. – Ред.)

Когда имеешь дело с войной такого масштаба, длившейся более десяти лет (13 лет. – Ред.), довольно нелегко вычленить из общего повествования ту часть, которая относится непосредственно к нашей теме, не потеряв из виду в то же время связи этой части с целым. Такая утрата, однако, неизбежна в свете поставленной цели исследования. Ведь она состоит не просто в составлении хронологии морских событий. И даже не в обсуждении, с тактической и стратегической точек зрения, определенных морских проблем, вырванных из причинно-следственных связей общей истории. Но цель заключается в оценке влияния морской мощи на конечный результат этой войны и благосостояние наций. Для полной ясности следует вновь подчеркнуть, что Вильгельм III отнюдь не стремился оспаривать право Филиппа V на трон – этот вопрос не особенно интересовал морские державы. Он стремился (к выгоде своего торгового сословия и колониальной империи) захватить как можно больше американских владений Испании и одновременно навязать новой монархии такие условия, которые как минимум предотвратили бы потерю английскими и голландскими купцами привилегий, предоставленных им в период правления в Испании представителя австрийской ветви династии Габсбургов. Такая политика направляла основные усилия морских держав не в сторону Иберийского (Пиренейского) полуострова, но в сторону Америки. Союзные эскадры могли и не входить в Гибралтарский пролив. Ведь королевство Сицилия и Неаполитанское королевство должны были отойти не к Англии, но к Австрии. Однако дальнейшие события привели к кардинальному изменению плана коалиции. В 1703 году коалицией был утвержден кандидатом на испанский трон сын австрийского императора эрцгерцога Карл (под именем испанского короля Карла III). Полуостров превратился в арену кровавой войны с сомнительными целями. Это заставило англо-голландские эскадры патрулировать его побережье. В результате морские державы не предприняли ничего серьезного в Испанской Америке, зато Англия вышла из войны, владея Гибралтаром и Маоном (на острове Менорка), став с этого времени средиземноморской державой. В то самое время, когда королем провозглашался Карл III, состоялись переговоры с Португалией с целью заключения договора, известного как Метуэнский трактат (1703), который фактически обеспечил монополию Англии в торговле с Португалией (по этому договору английская промышленная продукция беспошлинно ввозилась в Португалию (что убило слабую португальскую промышленность), за это Англия разрешила ввозить португальские вина по низким пошлинам (к радости крупных португальских помещиков). – Ред.). Выгода была столь велика, что она позволила материально поддерживать как ведение континентальной войны, так и содержание союзного флота. В то же время боеспособность британского флота настолько усилилась, что потери французами крейсеров, и так значительные, выросли до неприемлемых размеров во все времена.

Когда разразилась война, адмирала Рука, во исполнение намеченной первоначально политики, направили во главе эскадры в 50 линейных кораблей и транспортов с 14 тысячами солдат на борту на захват Кадиса, который был крупным европейским центром испано-американской торговли. Сюда стекались деньги и продукты с Нового Света, и отсюда они распространялись по Европе. Целью Вильгельма III был также захват Картахены, одного из главных центров такой торговли в другом полушарии. С этой целью он послал к ней за шесть месяцев до своей смерти в сентябре 1701 года эскадру под командованием бывалого моряка Бенбоу. Тот перехватил французскую эскадру, направленную на доставку провианта и укрепление Картахены, и навязал ей бой к северу от этого порта. Но, хотя эскадра Бенбоу превосходила по численности французов, измена нескольких капитанов, уклонившихся от боя, не позволила Бенбоу добиться победы. После ожесточенного сражения, в ходе которого корабль Бенбоу был доведен до безнадежного состояния, а сам он получил смертельное ранение, французам удалось уйти, и Картахена была спасена. Перед смертью Бенбоу получил письмо от командира французской эскадры следующего содержания: «Вчера у меня не было иной надежды, кроме как быть принужденным отужинать в вашей каюте. Что касается тех трусов из ваших капитанов, то повесьте их, ради бога! Они заслуживают этого!» Двоих из них действительно повесили. Экспедиция Рука в Кадис тоже провалилась, что, собственно, и надо было ожидать, поскольку ему было рекомендовано действовать так, чтобы замирить испанцев и побудить их слушаться короля Бурбона. Столь сомнительные распоряжения связывали ему руки. Но после провалившейся экспедиции сэр Рук узнал, что галеоны из Вест-Индии, груженные серебром и товарами, направились под конвоем французских военных кораблей в бухту Виго. Он сразу же поспешил туда и обнаружил неприятеля в бухте со входом шириной в три четверти мили, защищенным укреплениями и мощным заграждением. Однако заграждение, несмотря на сильный огонь, было преодолено, бухта занята, и все корабли с большим количеством денег либо захвачены, либо потоплены. Эта операция, известная в истории как операция против галеонов Виго, явилась блестящим, любопытным боевым эпизодом, но в ней нет военных особенностей, заслуживающих упоминания, разве что она нанесла удар по финансам и престижу французской и испанской корон.

Операция в Виго, однако, имела важные политические последствия и способствовала тому изменению общего плана морских держав, который уже упоминался. Король Португалии из страха перед французами признал Филиппа V Бурбона, но в душе он относился к нему неприязненно, поскольку опасался столь близкого соседства французского влияния и мощи с его маленьким обособленным королевством. Целью экспедиции Рука было отделить португальского короля от альянса двух других корон, и операция в бухте Виго, проведенная так близко от границ Португалии, произвела на ее короля сильное впечатление, продемонстрировав мощь союзного флота. В действительности в основном приморская Португалия исторически ближе к морю, чем Испания, и, естественно, должна была подпасть под влияние державы, господствующей на море. Предлагались приманки: со стороны австрийского императора – присоединение к Португалии части испанской территории, со стороны морских держав – финансовая субсидия. Но португальский король не желал объявлять о своем присоединении к коалиции, ведущей войну как на полуострове, так и на всем континенте, пока австрийский претендент на испанский престол не высадится в Лиссабоне собственной персоной (что тот и сделал, благодаря союзному флоту, в марте 1704 года). Это обусловило важное изменение в планах морских держав. В связи с обязательством поддерживать Карла Габсбурга, их эскадры должны были держаться вблизи берегов полуострова и защищать торговые пути. Между тем война в Вест-Индии, ставшая второстепенным предприятием, не дала результатов. С этого времени и в дальнейшем Португалия стала надежной союзницей Англии, чья морская сила в ходе этой войны возобладала над мощью всех соперников. Ее порты стали укрытием и базами поддержки кораблей английского флота. На Португалию Англия опиралась позднее в войне на Пиренейском полуострове с Наполеоном. При всем этом Португалия в течение столетия получала выгоду от союза с Англией и в то же время опасалась Англии больше, чем любой другой державы.

Как бы ни были велики последствия морского превосходства двух морских держав для общего итога войны и, особенно, для становления той бесспорной монополии в морской торговле и мореходстве, какой Англия завладела через столетие, эта Война за испанское наследство не ознаменовалась ни одним морским сражением, представляющим интерес с точки зрения военной науки. Большие эскадры противоборствовавших сторон встречались лишь однажды, да и то результаты их битвы не имели решающего значения. После этого Франция прекратила борьбу за преобладание на море, ограничившись целиком акциями против морской торговли. Эта особенность Войны за испанское наследство характеризует почти весь ХУШ век, за исключением периода борьбы американских колоний за независимость. Негласное, неуклонное и всесокрушающее давление морской мощи лишает противника ресурсов и сохраняет ресурсы своей страны. Оно влияет на войну, непосредственно не участвуя в ней или участвуя косвенно. Оно лишь в редких случаях наносит удары открыто. И потому оно, хотя и ускользает от внимания многих, открывается внимательному читателю в событиях Войны за испанское наследство и в течение полустолетия, что последовало за ней. Подавляющая морская мощь Англии была решающим фактором европейской истории в упомянутый период, поддерживая войны за рубежом и сохраняя свой народ в мире и благоденствии дома, созидая великую империю, существующую доныне (на 1890 год. – Ред.). Но именно из-за своего огромного влияния действие морской мощи Англии, не встречающей противодействия, ускользает от внимания. В немногих случаях, когда английский флот непосредственно участвует в боевых действиях, его превосходство настолько очевидно, что эти боевые действия едва ли могут называться битвами. За возможным исключением боя Бинга у Менорки и Хоука при Кибероне, причем последний бой представляет собой яркую страницу морской истории, никакого решающего сражения, представляющего военный интерес, между равноценными силами за период 1700–1778 годов не происходит.

В силу этой особенности Войну за испанское наследство с точки зрения разрабатываемой темы следует отразить в общих чертах, избегая подробного повествования и указывая на главные ориентиры, особенно на действия флота. К войне на суше во Фландрии, Германии и Италии флоты, естественно, отношения не имели. Если они защищали торговлю союзников таким образом, что не возникало серьезных затруднений для финансирования сухопутной войны, то в этом и состояла их роль. На Пиренейском полуострове дела обстояли иначе. Сразу после высадки Карла II Габсбурга в Лиссабоне адмирал Георг Рук отправился в Барселону, которая, как он полагал, при появлении его эскадры сдастся. Но губернатор города оставался верным своему королю и отвергал австрийского претендента. Тогда Рук взял курс на Тулон, где стояла на якоре французская эскадра. По пути он обнаружил еще одну французскую эскадру, шедшую из Бреста, которую Рук стал преследовать, но не догнал. Таким образом, две эскадры противника соединились в Тулоне. Стоит здесь заметить, что английский флот пока еще не предпринимал попыток блокады французских портов зимой, к чему прибегал позднее. В этот период времени эскадры, как и армии, уходили на зимние квартиры. Еще одного английского адмирала, Шовеля, отправили весной для блокады Бреста, но, прибыв слишком поздно, он понял бесполезность своей миссии и сразу же отправился в Средиземноморье. Рук, не считая свои силы достаточными для боя с объединенной французской эскадрой, отступил к Гибралтарскому проливу. Поскольку в это время Англия не располагала портами и базами в Средиземном море, ближайшим пристанищем для него был Лиссабон. Рук и Шовель встретились близ Лагуша. Там состоялся военный совет, в ходе которого Рук, как старший начальник, заявил, что данные ему инструкции запрещают какие-либо действия английского флота без согласия королей Испании и Португалии. Это действительно связывало руки морским державам. Наконец, Рук, раздраженный унизительным бездействием и стыдившийся возвращаться на родину без всякой пользы, решил атаковать Гибралтар – по трем причинам: во-первых, потому, что до него дошли слухи о слабом гарнизоне крепости; во-вторых, потому, что крепость во время войны представляла огромную ценность как порт; в-третьих, потому, что ее захват прославил бы флот королевы. Крепость была атакована, подверглась бомбардировке, а затем захвачена десантом, высаженным на шлюпках. Владение Англией Гибралтаром начинается с 4 августа 1704 года. Операция по его захвату справедливо прославила имя Рука, здравой оценке которого и бесстрашию в принятии на себя ответственности Англия обязана владением ключевой позицией в Средиземноморье.

Испанский король Бурбонской династии сразу же предпринял попытку отвоевать крепость и попросил французский флот в Тулоне поддержать его атаку. Турвиль умер в 1701 году, и флотом командовал граф Тулузский – внебрачный сын Людовика ХIV, лишь двадцати шести лет от роду. Рук тоже направился на восток, и обе эскадры встретились 24 августа близ Малаги. Союзная эскадра занимала наветренную позицию при северо-восточном ветре. Обе эскадры шли левым галсом курсом на юго-восток. Сведения о численности эскадр не вполне определенны. Французы имели 52 линейных корабля, их неприятель, вероятно, на полдюжины больше. Союзники двигались компактно, каждый корабль имел на траверзе своего противника. Со стороны Рука, очевидно, не предпринималось попыток применения какой– либо тактической комбинации. Сражение при Малаге действительно не представляет интереса с военной точки зрения, за некоторым исключением. Дело в том, что это первое сражение, в котором мы обнаруживаем абсолютно ненаучный метод атаки англичан. Этот метод критиковал Клерк, и он превалировал целое столетие. Уместно заметить, что итог этого сражения был таким же, как и в других сражениях с применением такого же метода. Авангард развертывался в боевую линию от центра, оставляя между собой и центром большой зазор. Попытка вклиниться в этот зазор и изолировать авангард была единственным тактическим маневром французов. В битве при Малаге в них не обнаруживается и следа той осторожной умелой тактики, которой Клерк справедливо отдавал должное позднее. В этом сражении отчетливо проявляется низведение искусных тактических комбинаций Монка, Рёйтера и Турвиля до уровня эпохи чисто морской практики. Это делает битву при Малаге просто историческим событием. В ней осуществился тот примитивный метод боя, который воспел Маколей и который многие годы оставался идеалом для английского флота:

Тогда с обеих сторон военачальники

Дали сигнал к нападению;

И с обеих сторон пехотинцы

Бросились вперед с копьями и щитами;

И с обеих сторон всадники

До крови пришпорили коней,

И лицом к лицу армии

Сошлись с великим грохотом.

Человечество не всегда движется вперед. Следы несколько похожего идеала имеются в морских периодических изданиях нашего времени. Бой был ожесточенным, продолжаясь с 10 утра до 5 пополудни, но он остался абсолютно незавершенным. На следующий день изменился ветер, давая французам преимущество наветренной позиции. Но они не воспользовались этой возможностью для атаки, за что заслуживают серьезного порицания, если их утверждения об успехах предыдущим днем имеют под собой реальные основания. Рук больше не мог вести бой. Почти половина его эскадры, 25 кораблей, израсходовала все свои боеприпасы. Даже во время сражения несколько кораблей союзников были отбуксированы из боевой линии, поскольку не располагали порохом и ядрами хотя бы для одного бортового залпа. Несомненно, это случилось из-за нападения на Гибралтар, во время которого было произведено 15 тысяч выстрелов, а также из-за отсутствия порта, способного служить базой снабжения, – недостаток, который новое приобретение впоследствии устранило. Захватом Гибралтара Рук имел в виду то же, что побудило северян захватить Порт-Ройал (штат Южная Каролина. – Ред.) в начале Гражданской войны и что заставляло герцога Пармы настаивать перед испанским королем Филиппом II, до посылки Непобедимой испанской армады, на захвате Флиссингена на побережье Голландии. Если бы король последовал этому призыву, то отпала бы необходимость в трагичном и катастрофичном морском походе на север, к Англии. Те же причины, несомненно, побудят любую другую страну, замышляющую серьезные операции против нашего морского побережья, захватить местности, сравнительно удаленные от больших центров и удобные для обороны, такие как залив Гарднерс (на острове Лонг-Айленд. – Ред.) или Порт– Ройал, которые, в условиях отсутствия боеспособности нашего флота, они могли бы использовать, в том числе и для базирования собственного флота.

Рук благополучно отступил в Лиссабон, снабдив, между прочим, Гибралтар всем провиантом и амуницией, которыми могла поделиться эскадра. Граф Тулузский вместо развития своего успеха, если он вообще имел место, вернулся в Тулон, оставив только десять линейных кораблей для поддержки атаки на Гибралтар. Все попытки французов взять этот плацдарм штурмом оказались тщетными. Эскадра поддержки была в конце концов уничтожена, а атаки на суше превратились в блокаду. «Из-за этой неудачи, – отмечает французский морской офицер, – в народе распространилось прискорбное предубеждение против флота. Его поразительные достижения и заслуги были забыты. В его важную роль больше никто не верил. Армия, более тесно связанная с народом, полностью овладела его расположением и симпатиями. Преобладавшее ошибочное мнение, будто успех или упадок Франции зависели от ее некоторых позиций на Рейне, не могло не усилить это предубеждение против морской службы, обусловившее мощь Англии и нашу слабость»[70].

В этом же 1704 году состоялась битва при Бленхейме (чаще называется битвой при Гохштедте (точнее, Хёхштетте), 13 августа 1704 года, в которой французские и баварские войска (около 60 тысяч) были разгромлены англичанами и австрийцами под командованием герцога Мальборо и принца Евгения Савойского (французы и баварцы потеряли 28 тысяч убитыми и пленными). В результате поражения в этой битве Бавария вышла из альянса с Францией, а Германия превратилась во второстепенный театр войны. (А перед этим, в 1702 году при Фридлингене и в 1703 году при том же Гохштедте, французы здесь одерживали блестящие победы. – Ред.). Основные боевые действия переместились теперь в Нидерланды, Италию и Пиренейский полуостров.

В следующем 1705 году союзники вновь повели наступление на Филиппа V двумя путями – из Лиссабона на Мадрид и через Барселону. Наступление на первом направлении, хотя и опиралось на союзный флот, велось в основном на суше. Оно не принесло результатов. Испанцы в этой части страны убедительно продемонстрировали свое неприятие короля, навязываемого иностранными державами. По-другому складывалась обстановка в Каталонии. Карл III явился туда лично вместе с союзным флотом. Французский флот, уступавший союзникам в численности, укрылся в порту. Французская армия тоже не показывалась. Союзные войска блокировали город при поддержке 3 тысяч матросов флота. Их снабжал продовольствием и амуницией флот, ставший для осаждавших войск базой снабжения и средством связи. 9 октября Барселона капитулировала. Карла III приветствовала вся Каталония, и эти настроения распространились на Арагон и Валенсию.

В следующем 1706 году французы предприняли наступление в Испании на границах с Каталонией, защищая одновременно горные проходы в Португалию. В отсутствие союзного флота и его поддержки французы не встретили серьезного сопротивления. Барселону вновь осадили, на этот раз французскими войсками, которые поддерживал флот из 30 линейных кораблей и многочисленных транспортов, перевозивших припасы из соседнего порта Тулон. Осада, начавшаяся 5 апреля, была связана с большими надеждами. За стенами города находился сам австрийский претендент на испанский престол, немалый приз в случае успеха. Однако 10 мая подошел союзный флот, французские корабли удалились, и осада была снята в обстановке беспорядочного отступления осаждавших войск. Филипп V не решился отступить в Арагон и проследовал мимо Руссильона во Францию, оставляя страну во владении соперника. В то же время другая армия, сформированная за счет субсидий из доходов от морской торговли, начала наступление из Португалии – другой базы, на которую опиралась морская мощь Англии и Голландии. На этот раз наступление с запада было более успешным. Пали многие города Эстремадуры и Леона. Как только союзные военачальники узнали о снятии осады Барселоны, они двинулись от Саламанки на Мадрид. Филипп V, сбежавший во Францию, вернулся в Испанию через Западные Пиренеи, но с приближением союзников был вынужден снова спасаться бегством, оставив неприятелю столицу. 26 июня 1706 года португальские и союзные войска вошли в Мадрид. После падения Барселоны союзный флот захватил Аликанте и Картахену.

До сих пор союзникам сопутствовал успех. Но они ошибались в оценке настроений испанцев, недооценивали степень их воли к сопротивлению и национальной гордости, опиравшихся на природные особенности страны. Поднялась волна национальной ненависти к португальцам, как и религиозная неприязнь к еретикам (то есть протестантам). Сам английский военачальник происходил из беженцев– гугенотов. Мадрид и окружающая территория бурлили недовольством, южные районы послали Филиппу V заверения в лояльности. Союзники не могли оставаться во враждебной столице, особенно потому, что не были способны наладить снабжение своих войск из окружающей местности, кишевшей партизанами. Они отступили в восточном направлении, держась Арагона, находившегося под властью Карла III. Неудачи преследовали союзников, и 25 апреля 1707 года союзная армия потерпела сокрушительное поражение в битве при Альмансе (между Валенсией и Мурсией), потеряв 15 тысяч человек. Вся Испания, за исключением Каталонии, покорившейся частично, вернулась под власть Филиппа V… В следующем 1708 году французы добились некоторых успехов в Испании, но не смогли взять Барселону. Валенсия и Аликанте, однако, сдались.

В 1707 году не отмечено какого-либо значительного события в морской войне. Летом союзные эскадры в Средиземном море переместились от побережья Испании к Тулону с целью поддержки атаки на город-порт австрийцев и пьемонтцев (савойцев). Они двигались из Италии по побережью Средиземного моря, флот прикрывал их с моря и обеспечивал снабжение. Осада, однако, провалилась, а кампания осталась незавершенной. Возвращаясь в Англию, адмирал Клоудесли Шовель с эскадрой в несколько линейных кораблей погибли у островов Силли в одном из тех кораблекрушений, которые стали историческими.

В 1708 году союзные эскадры захватили Сардинию, которая, благодаря своему плодородию и близости к Барселоне, стала обширной базой снабжения австрийского претендента, пока он контролировал региональную морскую акваторию при помощи союзников. В тот же год были захвачены остров Менорка с ее важной гаванью Маоном. С этого времени они оставались в руках англичан в течение пятидесяти лет. Угрожая Кадису и Картахене из Гибралтара, а Тулону – из Маона, Великобритания теперь утвердилась в Средиземноморье так же прочно, как Франция или Испания. Между тем, опираясь на Португалию как союзника, она контролировала два порта, Лиссабон и Гибралтар, на торговых путях в океане и Средиземноморье. К концу 1708 года поражения Франции на суше и на море, ужасные невзгоды, переживаемые королевством, и почти безнадежная перспектива продолжения войны, разорявшей Францию и легко переносимой Англией, заставили Людовика ХIV предложить крайне унизительные уступки в обмен на мир. Он решил уступить всю испанскую монархию, сохранив для Филиппа V только Неаполь. Союзники отказались. Они потребовали, чтобы герцог Анжуйский потерял всю Испанскую империю без исключения, отказываясь называть его королем, и добавили к этому неприемлемые условия для самой Франции. Людовик XIV не пошел на это, и война продолжилась.

В оставшиеся годы энергичное влияние морской силы союзников, которое к этому времени оказывалось одной Великобританией при небольшой поддержке Голландии, несколько ослабло, но его практические результаты сохранялись. Карл III, чья власть в Испании ограничивалась большей частью Каталонией, поддерживал сообщение с Сардинией и итальянскими провинциями Австрии при помощи английского флота. Но полное удаление французского флота и очевидное намерение Людовика XIV не посылать в море эскадры позволили союзникам несколько уменьшить флот в Средиземном море, за счет чего торговые пути получили более надежное прикрытие. В 1710 и 1711 годах предпринимались экспедиции против французских колоний в Северной Америке. Новая Шотландия покорилась, однако попытка захвата Квебека не удалась.

Зимой 1709/10 года Людовик XIV вывел из Испании все французские войска, прекратив, таким образом, поддержку дела своего старшего сына. Но когда положение Франции стало почти критическим и, казалось, ей можно будет навязать уступки, низводящие державу на уровень второстепенной страны, существование коалиции оказалось под угрозой распада из-за падения влияния Мальборо, представлявшего Англию. За потерей им благосклонности королевы последовал приход к власти партии противников войны. Перемена произошла летом 1710 года, и стремление к миру росло, как благодаря благоприятному положению, в котором тогда находилась Англия, так и из-за тяжелого бремени войны, которое она несла. Причем становилось очевидным, что это бремя не сулило выгод, соизмеримых с тяжестью бремени войны. Более слабый союзник, Голландия, постепенно прекращал вносить положенную долю в содержание военно-морских сил. И хотя дальновидные англичане благодушно взирали на исчезновение соперничающей морской силы, но следовавший непосредственно за этим рост расходов все больше бросался в глаза и острее ощущался населением. Кроме того, стоимость как континентальной, так и испанской войн оплачивалась в основном за счет английских субсидий. В то время как война на континенте не могла принести Англии дальнейшей выгоды, было очевидно, что склонить симпатии испанцев в пользу Карла III невозможно без расходов, делающих финальную игру не стоящей свеч. Вскоре начались секретные переговоры между Англией и Францией. Они получили дополнительный импульс из-за неожиданной смерти императора Священной Римской империи, брата австрийского претендента на испанский трон. Поскольку не было другого наследника австрийского престола мужского пола, эрцгерцог Карл (он же Карл III) был избран императором Священной Римской империи. Англия желала видеть две короны у Габсбургов не больше, чем у Бурбонов (причем Габсбург мог стать общим австрийским и испанским монархом, как Карл V. – Ред.).

Требования, выдвинутые англичанами в качестве условий мира, свидетельствовали о том, что Англия стала морской державой в подлинном смысле слова, не только на практике, но и в сознании. Она требовала, чтобы одно и то же лицо не становилось королем Франции и Испании одновременно, чтобы ряд укрепленных городов был передан ее союзникам Голландии и Германии в качестве рубежа обороны от Франции, чтобы завоеванные французами территории союзников Англии были возвращены. Для себя же Англия потребовала, чтобы ей официально передали Гибралтар и Маон, подчеркнув их стратегическое и морское значение. Требования Англии включали ликвидацию порта Дюнкерк, пристанища каперов, охотящихся за английскими торговыми судами; передачу ей Ньюфаундленда, Гудзонова залива и Новой Шотландии (которые она уже захватила), а также монопольное право на работорговлю с Испанской Америкой, известную как «асьенто» (которое Испания в 1701 году предоставила Франции).

Переговоры продолжались, хотя военные действия не прекращались. В июне 1712 года после заключения четырехмесячного перемирия между Великобританией и Францией английские войска вышли из состава союзных сил на континенте, их выдающийся главнокомандующий Мальборо покинул свой пост годом раньше. Кампания 1712 года складывалась благоприятно для Франции (победа над австрийцами при Денене. – Ред.), а вывод английских войск делал конец войны вопросом ближайшего времени. На возражения Голландии отвечали, что с 1707 года голландцы покрыли не больше трети своей квоты кораблей, выделяемых в союзный флот, а в течение всей войны – не больше половины. В обращении к королеве в 1712 году палата общин жаловалась на то, что «морские операции осуществлялись в течение всего хода войны в крайне невыгодных для королевства Вашего Величества условиях, потому что каждый год требуется снаряжать крупные эскадры для обеспечения превосходства сил в Средиземноморье и для противодействия любой силе, которую противник мог бы сформировать либо в Дюнкерке, либо в портах Западной Франции. Готовность Вашего Величества снаряжать свою долю кораблей для обеспечения операций всех предназначений не распространилась на Голландию. Она каждый год сильно отставала в пропорциональном соотношении от усилий Вашего Величества… Поэтому Ваше Величество были вынуждены возмещать недостачу дополнительным количеством Ваших собственных кораблей, и корабли Вашего Величества должны были нести службу большим числом, чем положено, в дальних морях и в самые неблагоприятные сезоны года к значительному ущербу для флота. Это также ограничивало число конвоев для торговых судов. Побережье не защищалось от нападений крейсеров. Вы же не могли помешать неприятелю осуществлять выгодную торговлю с Вест-Индией, от которой поступали в его казну огромные доходы, служившие для возмещения расходов на войну».

Фактически в период с 1701 по 1716 год торговля с Испанской Америкой принесла Франции 40 миллионов долларов звонкой монетой (золотое содержание доллара и покупательная способность упали с 1889 года, когда была написана книга, в несколько десятков раз. – Ред.). На жалобы парламентариев голландский посланник в Англии мог только ответить, что Голландия не в состоянии выполнять свои обязательства по договорам. Неудачи 1712 года, в дополнение к настойчивому стремлению Великобритании замириться, побудили голландцев добиваться того же самого. И англичане, при всей своей неудовлетворенности союзниками, сохранили застарелую неприязнь к французам настолько, что поддержали все взвешенные требования Голландии. 11 апреля 1713 года между Францией с одной стороны и Англией, Голландией, Пруссией, Португалией и Савойей – с другой был подписан почти всеобщий мир, известный как Утрехтский мир. Австрийский император все еще держался в стороне, но отсутствие британских субсидий сковало активность его армий, а с прекращением поддержки австрийцев морскими державами война на континенте могла прекратиться сама собой. Однако Франция, развязав себе руки, провела в 1713 году блестящую и успешную военную кампанию в Германии. 7 марта 1714 года между Францией и Австрией был заключен мир. Отдельные очаги войны еще сохранялись в Каталонии и на Балеарских островах, где продолжались мятежи против Филиппа V, но они были подавлены, как только против них обратила оружие Франция. Барселону взяли штурмом в сентябре 1714 года, острова подчинились следующим летом.

Перемены, вызванные продолжительной войной и санкционированные миром, не касаясь их большей или меньшей значимости, можно определить как следующие: 1) на испанском троне утвердилась династия Бурбонов, Испанская империя сохранила свои владения в Вест-Индии и Америке (а также Азии (Филиппины) и Океании (Каролинские, Маршанские и другие острова). – Ред.). Планы Вильгельма III относительно этих владений не реализовались, поскольку Англия стала поддерживать австрийского претендента на испанский престол и поэтому сосредоточила большую часть своего флота в Средиземноморье; 2) Испанская империя утратила свои владения в Нидерландах. Гелдерланд отошел к новому королевству – Пруссии, а Бельгия – императору. Испанские Нидерланды стали, таким образом, Австрийскими Нидерландами; 3) Испания потеряла также почти все крупные острова в Средиземноморье. Сардинию отдали Австрии, Менорку с ее прекрасной гаванью Маон – Англии, Сицилию – герцогству Савойя; 4) Испанию лишили ее итальянских владений – Милан и Неаполь отошли императору. Таковы в основном были для Испании результаты войны за наследование ее трона.

Франция, сторонница удачливого претендента, вышла из войны обескровленной и со значительными территориальными потерями (в колониях. – Ред.). Ей удалось посадить на трон в соседней стране короля из той же, что Людовик XIV, династии, но морская мощь страны сократилась до минимума, население уменьшилось, финансы истощились. Ей пришлось отдать территории на северных и восточных границах (занятые в ходе войны, а затем, по договору, очищенные), потерян был порт Дюнкерк, центр ведения каперской войны, которой так опасались английские купцы. В Америке уступка Новой Шотландии и Ньюфаундленда стала первым шагом к утрате всей Канады, которая произошла через полстолетия. Но Франция сохранила остров Кейп-Бретон с портом Луисберг, ключевым форпостом на пути в залив и реку Святого Лаврентия.

Приобретения Англии по Утрехтскому договору близко соответствовали потерям Франции и Испании. Направленность всех этих приобретений состояла в расширении и укреплении ее морской мощи. Гибралтар и Маон в Средиземноморье, уже упомянутые колонии в Северной Америке обеспечивали эту державу новыми базами, расширяя и защищая ее торговые связи. Ущерб, нанесенный Англией морской мощи Франции и Голландии в результате упадка их флота вслед за изнурительной войной на суше, уступал по значению только результатам ее экспансии. Дальнейшие свидетельства этого упадка будут приведены позднее. Сама неспособность Голландии выделить свою долю кораблей и плохая оснащенность тех кораблей, которые были выделены, в результате чего увеличивалось бремя Англии в снаряжении флота, можно считать благом, побуждающим британский флот к дальнейшему развитию и активности. Несоразмерность военно-морской силы в дальнейшем увеличилась в результате уничтожения портовых сооружений Дюнкерка. Хотя он сам по себе не был первоклассным и достаточно глубоководным портом, в нем преднамеренно сосредотачивались большие вооруженные силы, а положение порта специально использовалось для того, чтобы чинить препятствия английской торговле. Дюнкерк находился всего лишь в 40 милях (около 75 км) от мыса Саут-Форленд и Даунса, а ширина Ла-Манша (Па-де-Кале. – Ред.) перед ним составляла всего лишь 20 миль (32 км в самом узком месте. – Ред.). Дюнкерк был одним из самых ранних приобретений Людовика XIV и взращивался им, как собственное дитя. Демонтаж сооружений и засыпка порта показывают глубокую степень унижения французского короля в то время. Мудрая же политика Англии состояла в том, что она опиралась в развитии морской мощи не только на военные укрепления и даже боевые корабли. Велики были и торговые выгоды, которые ей достались военной силой и по условиям мирного договора. Обретение концессии (монополии) на работорговлю с Испанской Америкой, само по себе прибыльное, становилось еще более выгодным как основа для огромных контрабандных связей со странами этого континента, что отчасти компенсировало неудачу Англии в реальном овладении ими. Между тем уступки, сделанные Францией Португалии в Южной Америке, служили главным образом выгоде Англии, которая контролировала португальскую торговлю по договору от 1703 года. Уступка части североамериканских колоний Франции представляла собой выгоду не просто и не главным образом как приобретение военных плацдармов, но как приобретение торговых преимуществ. С Францией и Испанией были заключены торговые соглашения на выгодных условиях. Министр, защищавший в парламенте Утрехтский договор, говорил: «Преимущества этого мира заключаются в прибавлении к нашему богатству большого количества слитков золота и серебра, недавно обращенных в звонкую монету на нашем монетном дворе, благодаря огромному росту числа кораблей, используемых со времени заключения мира, рыбацких и торговых судов, благодаря поразительному росту доходов от импортных пошлин, росту нашей промышленности и экспорта». Словом, благодаря движущей силе торговли во всех отраслях.

В то время как Англия, таким образом, вышла из войны в стабильном состоянии и в довольно прочном положении державы, господствующей на море, которого она так долго добивалась, ее застарелая соперница в торговле и войне оказалась в безнадежно проигрышном положении. В результате войны Голландия ничего не добилась на море – ни колоний, ни укрепленных форпостов. Торговый договор с Францией ставил Голландию в одинаковое положение с Англией, но никаких концессий, дающих голландцам возможность утвердиться в Испанской Америке подобно англичанам, в нем не было. В действительности британский министр заключил соглашение с Испанией, которое фактически предоставляло Англии монополию в испанской торговле с Америкой. По соглашению, только испанцы имели право участвовать в этой торговле, что на самом деле отдавало ее в безраздельное пользование англичан. Договор заключался без ведома голландцев, за несколько лет до мира, пока коалиция еще поддерживала Карла III. Случайно факт заключения соглашения получил огласку, что вызвало шок у голландцев. Но участие Англии в то время было настолько необходимо для коалиции, что риск разрыва с другими союзниками ей совершенно не угрожал. В территориальном отношении Голландия что-то получила – благодаря овладению рядом укреплений в Австрийских Нидерландах, исторически известных как «барьерные города». Они ничего не прибавили ни к доходам, населению или ресурсам Голландии, ни к национальной гордости, которая лежит в основе деятельности военных учреждений. Голландия сошла (возможно, неизбежно) с пути, следуя которому она добилась богатства и лидерства среди других стран. Особенности континентального положения Голландии обусловили упадок ее флота, который в годы войны и каперства понес потери в сфере перевозок и торговли. И хотя страна достойно перенесла военные испытания, симптомы слабости проявились в ее неспособности вооружиться на достаточном уровне. Поэтому, хотя Соединенные провинции достигли главной цели, ради которой начали войну и уберегли Испанские Нидерланды от Франции, успех не соответствовал затратам. С этого времени голландцы надолго отошли от европейских войн и дипломатии, частично, возможно, из-за того, что они поняли, как мало приобрели, но еще больше из-за действительной слабости и ограниченности в возможностях. После напряженных усилий в войне наступила болезненная реакция в связи с осознанием изначальной слабости государства, располагающего ограниченной территорией и населением. Видимый упадок Соединенных провинций начинается с Утрехтского мира, реальный упадок происходил еще раньше. Голландия перестала числиться среди великих держав Европы, ее флот перестал быть военным фактором дипломатии, а ее торговля разделила общий упадок государства.

Остается только коротко рассмотреть общие результаты войны для Австрии и Германии. Франция уступила барьер Рейна с укреплениями на восточном берегу реки. Австрия получила, как уже упоминалось, Бельгию, Сардинию, Неаполь и испанские владения в Северной Италии. Неудовлетворенная в других отношениях, она особенно была недовольна тем, что ей не удалось заполучить Сицилию. Вена в последующем продолжала вести переговоры по этому вопросу до тех пор, пока не приобрела этот остров (в обмен на Сардинию. – Ред.). Обстоятельством, более важным для Германии и всей Европы, чем временное приобретение Австрией отдаленных чужеродных стран, было возвышение Пруссии, которая возникает после этой войны как протестантское милитаристское королевство, призванное служить противовесом Австрии.

Таковы были главные результаты Войны за испанское наследство, «самой значительной войны, свидетелем которой стала Европа после Крестовых походов». В этой войне основные задачи решались на суше, в ее ходе два величайших военачальника всех времен (автор пристрастен. Евгений Савойский потерпел поражение от Виллара при Денене, а после битвы при Мальплаке в 1709 году, официально выигранной Мальборо и Евгением Савойским, тяжело раненный Виллар писал Людовику XIV: «Если Бог даст нам еще одно такое поражение, то противники Вашего Величества будут уничтожены». Французы, имея 90 тыс., потеряли 14 тыс., а англо-австро-голландская армия, насчитывавшая 117 тыс., потеряла 25–30 тыс. – Ред.) – Мальборо и принц Евгений Савойский – участвовали в битвах, названия которых известны даже тем, кто крайне редко читает историю. Это битвы при Бленхейме (Гохштедте (1704). – Ред.), Рамильи (Рамийи) (1706), Мальплаке (1709) и Турине (1706), (автор «совершенно забыл» французские победы: Фридлинген (1702), Гохштедт (1703), Денен (1712), победы в Испании. – Ред.). Между тем множество других способных военачальников отличились на других театрах войны, во Фландрии, в Германии, Италии и Испании. На море имела место лишь одна крупная битва, да и та едва ли достойна упоминания. Однако если взглянуть лишь на непосредственные и очевидные результаты войны в тот момент, то кто оказался в выигрыше? Франция, которая только и приобрела то, что посадила на испанский трон представителя династии Бурбонов? Испания, получившая короля Бурбона вместо австрийского претендента и сблизившаяся таким образом с Францией? Голландия с барьером из укрепленных городов, пришедшим в упадок флотом и измученным населением? Или, наконец, Австрия, которая, хотя и вела войну на деньги морских держав, приобрела такие территории с выходом к морю, как Нидерланды и Неаполь (Южную Италию)? Были в выигрыше те, кто вовлекались все более и более в войну исключительно на суше и стремились к все большим территориальным приобретениям, или, скорее, Англия, которая действительно оплачивала эту континентальную войну и даже участвовала в ней своими войсками? Ведь одновременно она строила военный флот, укрепляя, расширяя и защищая свою торговлю, захватывая территории для базирования флота – словом, наращивая свою морскую мощь за счет морской мощи своих соперников, как союзников, так и противников. Внимание к росту морской мощи Англии не означает недооценки выгод других. Их выгоды лишь подчеркивают несоизмеримый масштаб выгод Англии. Для Франции было выгодно иметь в тылу союзника, а не врага, хотя ее военный и торговый флот пришел в упадок. Испании было выгодно наладить союзнические отношения с такой динамичной страной, как Франция, после столетия политической смерти, и она сохранила значительную часть своих владений, которые могли быть утрачены. Голландии было выгодно получить надежные гарантии прекращения французской агрессии – и Бельгия попала в распоряжение сильного, а не слабого государства. Австрии, несомненно, было выгодно не только препятствовать, главным образом за счет других, экспансии своего традиционного противника (Франции), но и получить также такие территории, как Сицилия (в 1720 году Австрия Сицилию заполучила, обменяв ее на Сардинию у Савойского герцогства. – Ред.) и Неаполь, которые, при условии мудрого правления, могли стать основой создания внушительной морской мощи. Но ни одна из этих выгод в отдельности, ни все они, вместе взятые, не шли ни в какое сравнение (ни по масштабу, ни, в меньшей степени, по основательности) с выгодой приобретения Англией непревзойденной морской мощи. Ее наращивание началось в ходе войны Аугсбургской лиги (1688–1697), а завершилось и закрепилось в ходе Войны за испанское наследство. Благодаря морской мощи Англия контролировала важнейшие торговые пути в открытом море, располагала военным флотом, не имевшим себе равных, а другие страны, обескровленные войной, и не могли его иметь. Ее флот теперь владел базами во всех спорных районах морской акватории. Хотя Англия еще не приобрела Индию, подавляющее превосходство в численности и боеспособности флота позволяло ей контролировать пути морского сообщения других стран в упомянутых богатых и отдаленных районах и навязывать свою волю в решении любого из конфликтов, возникающих между торговыми факториями различной национальной принадлежности. Торговый флот, обеспечивший англичанам процветание, а союзникам Англии боеспособность в ходе войны, хотя и подвергался нападениям и преследованию со стороны неприятельских крейсеров (на что Англия в условиях возложенной на нее ноши ведения войны могла реагировать лишь частично), начал рывок в новую жизнь, когда война закончилась. Во всем мире народы, измученные своей долей общих военных испытаний, стремились вернуться к благосостоянию и мирной торговле. Но не было ни одной страны, столь же обеспеченной, как Англия, ресурсами, капиталом и флотом, чтобы способствовать извлечению выгод из всех предприятий, при помощи которых осуществлялся обмен товарами (законными или незаконными средствами). В ходе Войны за испанское наследство упорно созидались не только флот, но торговля Англии – благодаря ее собственному искусству государственного управления и ослаблению других стран. И в тогдашних опасных условиях, когда моря бороздили некоторые из наиболее дерзких и неугомонных крейсеров, какие когда-либо посылала Франция, боеспособность английского военного флота все же обеспечивала более безопасное торговое мореплавание, а также привлечение к службе на торговых судах большего числа людей. Британские торговые суда, лучше защищенные, чем голландские, приобрели репутацию более надежных перевозчиков грузов. Естественно, перевозка товаров и грузов все больше перемещалась в распоряжение англичан, в то время как практика предпочтения найма их торговых судов, однажды внедрившись, имела все шансы продолжить существование.

«Оценивая все вместе, – пишет историк британского флота, – я сомневаюсь, была ли репутация или моральный дух англичан когда-либо выше, чем в этот период. Успехи нашего оружия на море, необходимость защиты торговли и популярность любого шага, направленного на усиление нашей морской мощи, требовали ежегодно принятия таких мер, которые бы усиливали ее еще больше. Поэтому возникла та колоссальная разница между прошлым и настоящим, которая в конце 1706 года проявилась в королевском флоте. Разница не только в численности, но и в качестве кораблей стала гораздо значительнее, чем она была во время революции или даже до нее. Поэтому наша торговля скорее росла, чем уменьшалась в ходе последней войны, и мы значительно выиграли своими тесными отношениями с Португалией»[71].

Поэтому морская сила Англии заключалась не только в сильном флоте, с которым ее обычно или в исключительных случаях ассоциируют. У Франции был такой флот в 1688 году, и вскоре он скукожился, как лист бумаги в огне. Не заключалась морская сила и в одном лишь процветании морской торговли. Через несколько лет после упомянутой даты торговля Франции развилась до вполне приличного объема, но первые же удары войны смели ее с морских просторов, как флот Кромвеля смел морскую торговлю голландцев. (В обоих случаях – преувеличение. – Ред.) Именно благодаря союзу англичан с голландцами, заботливо лелеемому, Англия извлекла выгоду из морской силы, превосходившую выгоды всех других государств. И эта выгода явно связана и проистекает из Войны за испанское наследство. До данной войны Англия была одной из морских держав, после войны она превратилась в господствующую морскую державу. Она распоряжалась морской силой сама, не деля ее с союзниками и не встречая достойного сопротивления врагов. Она сама владела богатством и, благодаря господству на море и многочисленному торговому флоту, так распоряжалась источниками богатства, что могла не опасаться соперничества на океанских просторах. Таким образом, выгоды, доставлявшиеся ей морской силой и богатством, были не только велики, но и стабильны, она целиком распоряжалась ими. Между тем выгоды других государств не просто уступали Англии в масштабах, но были ненадежны по существу, они зависели, в той или иной степени, от доброй воли других стран.

Возникает вопрос, значит ли, что величие или богатство государства следует приписывать исключительно морской силе? Конечно нет. Должное использование и контроль морской торговли всего лишь звено в цепи перемен, при помощи которых накапливается богатство. Но это главное звено, которое покоится на вкладе других стран в благосостояние одной страны, владеющей звеном. Это звено, как подтверждает история, является самым надежным средством притяжения богатства. Англичанам контроль и использование морской торговли кажутся естественными, появлявшимися благодаря стечению многих обстоятельств. Годы, непосредственно предшествовавшие Войне за испанское наследство, способствовали, кроме того, дальнейшему процветанию Англии благодаря ряду фискальных мер. Маколей отзывался о них как о «глубоком и солидном фундаменте, на котором должно было подняться гигантское сооружение торгового процветания, когда-либо виданное в мире». Можно спросить, однако, не облегчил ли принятие таких мер дар народа, склонного торговать и развившегося благодаря торговле, не проистекало ли принятие упомянутых мер, хотя бы частично, из морской мощи страны и не способствовала ли она этому. Как бы то ни было, на противоположном берегу Ла-Манша мы наблюдаем страну с наилучшим географическим положением и ресурсами, которая начала борьбу за морское преобладание (как военными, так и торговыми средствами) раньше Англии. Особенность положения Франции состояла в том, что она единственная из всех великих держав имела возможность свободного выбора. Другие страны в действиях за пределами собственных границ были более или менее стеснены – в основном либо сушей, либо морем. Но Франция, помимо своей протяженной континентальной границы, владела выходами к трем морям. В 1672 году она определенно сделала выбор в пользу территориальной экспансии. В то же время Кольбер в течение двенадцати лет руководил финансами страны и вывел их из состояния расстройства на такой уровень, что король Франции располагал вдвое большими доходами, чем английский монарх. В то время Франция выплачивала субсидии Европе, но планы Кольбера и надежды Франции опирались на усиление ее морской мощи. Война с Голландией помешала реализации этих планов, продвижение к процветанию прекратилось, страна была отброшена к опоре на собственные ресурсы, изолирована от внешнего мира. Несомненно, что катастрофе, которой был отмечен конец правления Людовика XIV, способствовали многие факторы: постоянные войны, плохое управление страной во вторую половину этого периода, расточительство во всех сферах. Но Франция практически не подвергалась вторжениям извне, война велась у ее границ или в редких случаях вдали от них, ее хозяйство непосредственно от военных действий не пострадало. В этом отношении она почти ничем не отличалась от Англии и находилась в лучших условиях, чем другие ее противники. Откуда же такая разница в итоге? Почему Франция оказалась в убогом и бедственном положении, в то время как Англия – в бодром и процветающем состоянии? Почему Англия диктовала, а Франция принимала условия мира? Причина, очевидно, заключалась в разнице материального положения и престиже. Франция одна противостояла многим врагам, но ее врагов поддерживали английские субсидии. Государственный казначей Англии в письме к герцогу Мальборо в 1706 году отмечает: «Хотя бремя земледелия и промышленности как Англии, так и Голландии чрезмерно (как у них, так и у нас), тем не менее кредитование идет исправно. Между тем финансы Франции настолько истощены, что французы вынуждены набавлять 20–25 процентов к стоимости каждого пенни, высылаемого за границу королевства, если они не высылают его в звонкой монете».

В 1712 году расходы Франции составили 240 миллионов франков, между тем налоги принесли в целом 113 миллионов франков, из которых за вычетом потерь и необходимых расходов в казне осталось всего лишь 37 миллионов франков. Дефицит надеялись покрыть займом в счет будущих доходов, а также рядом сделок, которые трудно назвать и даже понять.

«Летом 1715 года (через два года после заключения мира) казалось, что ситуация не могла быть хуже, – больше не выдавалось ни государственных, ни частных кредитов; больше не было надежных доходов для государства. Статьи доходов, еще не отданные под залог, расходовались на несколько лет вперед. Ни работа, ни потребление не могли возобновиться из-за сокращения денежного обращения. Развал общества дал толчок росту ростовщичества. Чередование роста цен и обесценивания товаров в конце концов довели людей до отчаяния. В обществе начались продовольственные бунты, захватившие даже армию. Мануфактуры зачахли или приостановили работу. Города заполнили обнищавшие люди. Поля земледельцев запустели, земля не обрабатывалась из-за отсутствия сельскохозяйственных орудий, удобрений и скота. Дома рушились. Монархическая Франция, казалось, была готова уйти в небытие вместе со своим престарелым королем»[72].

Таковой была перед великой эпохой угля и железа Франция с населением в 19 миллионов человек (при том что все население Британских островов насчитывало 8 миллионов (а население России в начале XVIII века насчитывало 14 миллионов, причем к концу правления Петра I (1725) уменьшилось. – Ред.), с землями много более плодородными и производительными, чем в Англии. «Напротив, огромные дотации английского парламента в 1710 году вызывали изумление французов, так как их кредиты выдавались редко или не выдавались вовсе, в то время как наши выдавались в изобилии». В ходе той же войны «проявился тот могучий дух предпринимательства наших купцов, который позволял им осуществлять все их планы с энергией, поддерживавшей постоянное денежное обращение в королевстве и стимулировавшей все мануфактуры так, что о тех временах в худшие времена остаются благодарные воспоминания».

«Благодаря договору с Португалией мы оказались в поразительном выигрыше… Португальцы стали ощущать полезную роль их золотых рудников в Бразилии, и удивительная активизация торговли с нами, последовавшая за этим, связала прежде всего их счастливую судьбу с нашей. Так было с этого времени. Иначе я не могу понять, каким образом покрывались расходы войны… В королевстве значительно увеличилось обращение наличных денег в монетах. Это следует отнести, в огромной мере, к воздействию торговли с Португалией, и этим, как я отчетливо показал, мы целиком обязаны нашей морской мощи (которая вывела Португалию из альянса с двумя коронами и поставила ее под защиту морских держав). Наша торговля с испанской Вест-Индией через Кадис, конечно, в начале войны была нарушена, но впоследствии она восстановилась в значительной степени. Это случилось как благодаря прямому сообщению с несколькими провинциями, когда ими правил эрцгерцог (Карл III. – Ред.), так и с Португалией, через посредничество которой велась весьма внушительная, хотя и контрабандная торговля. В то же время мы получали большую выгоду от торговли (тоже контрабандной) с испанцами… Наши колонии, несмотря на жалобы о пренебрежении ими, становились богаче и населенней. Они распространяли свою торговлю дальше, чем в прежние времена… Наша национальная цель в масштабах всей Англии именно в ходе этой войны была в основном осуществлена. Я имею в виду уничтожение морской мощи Франции, поскольку после битвы при Малаге мы больше не наблюдаем появления их больших эскадр. Правда, к этому времени весьма значительно увеличилось число их каперов. Тем не менее потери наших торговых судов, по сравнению с теми, что были при предыдущем правлении, значительно снизились… Разумеется, вызывает большое удовлетворение и вот что. Мы вышли в море вначале в условиях, когда французский король собрал в 1688 году мощные морские силы, а мы в то время преодолевали большие трудности. Когда мы выбрались из той тревожной войны 1688–1697 годов, то оказались перегруженными долгами, слишком большими, чтобы их сбросить в короткий промежуток времени. Тем не менее к 1706 году вместо того, чтобы наблюдать, как французские эскадры контролируют наше побережье, мы стали посылать каждый год против них могучий флот. Он превосходил французский флот не только в океане, но и в Средиземном море. Он заставлял французов удаляться с просторов этого моря при одном только появлении нашего флага… Благодаря этому мы не только обеспечили себе торговлю с Левантом и упрочили свои интересы в отношениях со всеми итальянскими князьями, но также нагнали страх на страны Варварийского (Берберийского) побережья (Марокко, Алжир, Тунис, Ливия. – Ред.). Мы заставили султана панически бояться любого предложения со стороны Франции. Таковы были плоды наращивания нашей морской мощи и того метода, который использовался для этого… Столь крупные эскадры были необходимы. Они сразу защитили наш торговый флаг и союзников, привязав их к нашим интересам. И важнее всего то, что они утвердили репутацию нашего флота столь успешно, что мы до сих пор (1740) купаемся в лучах славы, добытой таким образом»[73].

К этому нечего добавить. Так происходило становление Владычицы морей в те годы, в которые, как уверяют нас французские историки, их крейсеры наживались за счет английской торговли. Английский историк не отрицает больших потерь. В 1707 году, то есть за пятилетний период, говорится в докладе комитета палаты лордов, отчеты «показывают, что с начала войны Англия потеряла 30 боевых кораблей и 1146 торговых судов, из которых 300 были отбиты. В то же время мы захватили у них или уничтожили 80 боевых кораблей и 1346 торговых судов. Захвачено также 175 каперов». Большая часть военных кораблей, как поясняют, была захвачена французскими каперами. Но каковы бы ни были относительные цифры, только что приведенный доклад лучше любых других аргументов доказывает неспособность сокрушить великую морскую державу войной одних лишь крейсеров без поддержки крупных эскадр. Жан Бар умер в 1702 году, но в лице Форбэна, Дю Кассе и других каперов он оставил опытных преемников, равных которым в борьбе с торговлей мир еще не видел.

Перед тем как покончить с темой Войны за испанское наследство, следует упомянуть о связанной с именем Дюге– Труэна крупнейшей каперской экспедиции, осуществленной на таком расстоянии от родных берегов, которое редко преодолевали моряки его профиля. Эта экспедиция дает любопытный пример отваги, которая требовалась в те дни для таких предприятий, а также состояния, до которого были доведены французские власти. Небольшая французская эскадра атаковала в 1710 году Рио-де-Жанейро, но получила отпор. В плен были взяты несколько французов, которых, как утверждают, казнили. Дюге-Труэн попросил разрешения отомстить за оскорбление Франции. Согласившись, король снарядил корабли и экипажи. Между королем с одной стороны и компанией, нанявшей Дюге– Труэна, – с другой поддерживалась постоянная связь на условиях, что стороны будут совместно нести расходы на экспедицию и ее оснащение. Среди них мы обнаруживаем странное коммерческое условие, что за каждого взятого на борт корабля солдата, который умрет, будет убит или дезертирует во время морского похода, компания должна выплатить неустойку в 30 франков. Королю причиталась одна пятая всей добычи, он должен был возместить потерю любого из кораблей, которые потерпели бы крушение или были бы уничтожены в бою. Согласно этим условиям, полностью перечисленным в длинном документе о контракте, Дюге-Труэн взял под свое командование эскадру из 6 линейных кораблей, 7 фрегатов с 2 тысячами солдат на борту, с которыми отбыл в 1711 году в Рио-де-Жанейро. После ряда операций он захватил его и позволил городу откупиться за сумму около 400 тысяч долларов, вероятно равную в наше время миллиону, и 500 ящиков сахара в придачу. Каперская компания получила с предприятия 92 процента чистой прибыли. Так как на обратном пути пропали без вести два линейных корабля, король, видимо, получил небольшую прибыль.

В то время как Война за испанское наследство велась в Западной Европе, на востоке происходило противоборство, которое могло оказать серьезное влияние на ее исход. Вступили в войну друг с другом Швеция и Россия, венгры подняли восстание против Австрии. В их борьбу впоследствии втянулась Турция, правда, только в конце 1710 года. Если бы Турция помогла венграм, то она отвлекла бы силы австрийцев, и не в первый раз, от Франции. Английский историк считает, что ее останавливал страх перед британским флотом. Во всяком случае, Турция не помогла, и Венгрию привели к повиновению. Война между Швецией и Россией привела в конечном счете к обретению последней преобладания в Балтийском море, низведению Швеции, давнего союзника Франции, до уровня второразрядного государства и вторжению России в европейскую политику.

Глава 6

1715–1739 годы: Регентство во Франции. Альберони в Испании. Политика Уолпола и Флёри. Война за польское наследство. Английская контрабандная торговля в Испанской Америке. Великобритания объявляет войну Испании

За Утрехтским миром вскоре последовали смерти правителей двух держав, которые играли ведущую роль в Войне за испанское наследство. Английская королева Анна умерла 1 августа 1714 года, Людовик ХIV – 1 сентября 1715 года.

Преемник королевы на английском троне, немец Георг I (курфюрст Ганновера. – Ред.), хотя и был возведен на престол, несомненно, по воле английского народа, однако не пользовался симпатиями. Скорее, его терпели как неизбежное зло, давшее англичанам протестанта вместо католика. Сталкиваясь с прохладным отношением и неприязнью своих сторонников, он обнаружил вместе с тем большое число недовольных подданных, желавших видеть на троне сына Якова II. Поэтому положению нового короля не хватало прочности, более кажущейся, чем реальной, но все же реальной. Во Франции, наоборот, наследование трона не вызывало споров, наследнику было всего пять лет, но возникло острое соперничество за регентство, дававшее власть с большими прерогативами, чем у английского короля. Регентства добился следующий претендент на наследование трона, Филипп, герцог Орлеанский, но ему приходилось опасаться соперников не только во Франции, но также активного противодействия со стороны испанского короля Филиппа V, враждебность которого, видимо, восходила к интригам орлеанской ветви Бурбонов в течение последней войны, противившейся занятию Филиппом испанского трона. Поэтому власти Англии и Франции были охвачены настроениями нестабильности и опасений, которые влияли на политику обеих держав. Что касается отношений Франции и Испании, то взаимная вражда их правителей препятствовала некоторое время согласию, которое, как надеялся Людовик XIV, обеспечат семейные связи, и наносила ущерб подлинным интересам обеих стран.

Регент из орлеанских Бурбонов, по совету наиболее способного и знаменитого государственного деятеля того времени, аббата Дюбуа, стал зондировать почву для заключения союза с королем Великобритании. Он начал с торговых уступок, в целом выгодных для англичан, запретив под страхом смерти французским торговым судам заходить в южные моря и понизив пошлины на импорт английского угля. Англия сначала отнеслась к таким авансам сдержанно, но это не обескуражило регента. Он далее предложил удалить претендента на английский престол, Якова III, за Альпы. Он также остановил работы по сооружению порта в Мардике (упоминается в «Пиренейском мире» (1659), но на современных картах нет. – Ред.), которым французские власти хотели компенсировать потерю Дюнкерка. Следует заметить, что эти уступки, все, кроме одной, осуществлялись в ущерб морской мощи и торговым интересам Франции. Они побудили Англию подписать договор, по условиям которого две державы обоюдно гарантировали выполнение Утрехтских соглашений в той мере, в какой они затрагивали их интересы, в частности статью, предусматривавшую занятие французского трона представителем орлеанской ветви Бурбонов в случае смерти Людовика XV в несовершеннолетнем возрасте. Аналогичным образом были даны гарантии наследованию английского трона претендентом– протестантом. Голландия, обескровленная войной, не хотела присоединяться к англо-французскому альянсу на условиях новых обязательств, но в конце концов ее переубедили снижением некоторых пошлин на голландские товары, экспортируемые во Францию. Договор, подписанный в январе 1717 года, известен как договор Тройственного союза. Он на несколько лет вперед связал Францию с Англией союзническими отношениями.

В то время как Франция выступала с такими предложениями к Англии, Испания, направляемая другим способным представителем церкви, стремилась к такому же альянсу и в то же время наращивала силы с надеждой вернуть под свой контроль утраченные итальянские княжества. Новый министр, кардинал Альберони, обещал Филиппу V создать условия для возвращения Испании Сицилии и Неаполя, если стране будет обеспечено пять лет мира. Он упорно работал над наполнением государственной казны деньгами, созданием военного флота, реорганизацией армии, способствуя развитию в то же время мануфактур, торговли и торгового флота. Он добился в этом замечательных результатов. Но более разумному стремлению Испании вернуть свои прежние владения и с их помощью укрепить в Средиземноморье свое положение, столь серьезно подорванное утратой Гибралтара, мешала несвоевременная одержимость Филиппа V в его попытках устранить регента из Орлеанской ветви Бурбонов во Франции. Альберони приходилось отмежевываться от Франции, интересам морской силы которой, так же как и испанской морской силы, более соответствовало владение Сицилией дружественной властью. Вместо этого естественным союзникам приходилось искать согласия с морскими державами, Англией и Голландией. Этого согласия Альберони пытался достичь за счет торговых уступок, пообещав Англии привилегии по Утрехтскому договору, от предоставления которых Испания до сих пор воздерживалась. Взамен он просил содействия морских держав в Италии. Георг I, остававшийся в душе немцем, к подобным предложениям отнесся холодно, поскольку они противоречили интересам австрийского императора (он же император Священной Римской империи) сохранять контроль над итальянскими территориями. Оскорбившись, Альберони отказался от них. Тройственный союз, гарантировав условия наследования французского трона, еще более оскорбил Филиппа V, который мечтал навязать свои собственные претензии на престолонаследие. Итогом всех этих переговоров стало объединение Англии и Франции против Испании – результат недальновидной политики двух королевств Бурбонов.

Сложность ситуации, возникшей под воздействием различных устремлений и настроений, заключалась в том, что и австрийский император, и испанский король добивались Сицилии, которая по условиям Утрехтского договора была отдана герцогу Савойскому. И Франция, и Англия стремились к сохранению мира в Западной Европе, поскольку война давала шансы оппозиционерам в обоих королевствах. Однако положение Георга I было более прочным, чем положение представителя Орлеанской ветви. Политика регента имела тенденцию к уступкам английскому королю, и эта тенденция усиливалась из-за активных происков короля Испании. Как немец, Георг I желал успеха австрийскому императору, как английский государственный деятель, естественно, предпочел бы видеть Сицилию во владении своего недавнего и испытанного союзника, нежели Испании. Франция, вопреки своим подлинным политическим интересам, но вынуждаемая шаткостью положения регента, разделяла взгляды английского короля. Решили подправить Утрехтский договор так, что Сицилия переходила от Савойи к Австрии, а Савойе взамен отдавали Сардинию. Приходилось, однако, считаться с Испанией, уже достигшей под управлением Альберони уровня военной державы, поражающего тех, которые наблюдали слабость этой страны в ходе последней войны. Испания пока еще не была готова к войне, поскольку прошла только половина пятилетнего срока, запрошенного кардиналом. Но еще меньше испанцы были готовы поступиться своими амбициями. Войну спровоцировал незначительный инцидент. Высокопоставленный испанский чиновник, направлявшийся в Испанию из Рима по суше и, следовательно, проезжавший через итальянские княжества императора, был взят под арест, как мятежный элемент, по приказу императора, который все еще мнил себя королем Испании. После такого оскорбления Альберони больше не мог сдерживать Филиппа. На Сардинию была отправлена испанская эскадра из 12 военных кораблей с 8600 солдатами на борту, которые за несколько месяцев подчинили Мадриду остров, еще не переданный Савойе. Это случилось в 1717 году.

Несомненно, испанцы сразу же двинулись бы против Сицилии. Но теперь с целью предотвращения всеобщей войны, угроза которой казалась реальной, более активно вмешались Франция и Англия. Англия послала в Средиземное море эскадру, а в Париже, Вене и Мадриде начались переговоры. Их результатом стало соглашение между Англией и Францией об упомянутом выше обмене Сардинии на Сицилию, о компенсации Испании посредством передачи ей Пармы и Тосканы в Северной Италии и выполнении императором условия о его отказе навсегда от абсурдной, но раздражающей претензии на владение испанской короной. Выполнение условий соглашения предполагалось подкрепить, в случае необходимости, силой оружия. Сначала император отказался от уступки, но растущие масштабы военных приготовлений Альберони в конце концов заставили его принять столь выгодное предложение, а присоединение к соглашению Голландии дало повод для приобретения им исторического названия соглашения Четверного союза. Испания упрямилась. И показателем достижений Альберони в развитии военной мощи Испании, а также озабоченности, если не сказать тревоги Георга I является то, что была предпринята попытка купить испанское согласие уступкой Гибралтара. Если регент от орлеанской ветви Бурбонов знал о таком предложении, то это частично оправдывает ускорение им переговоров.

Альберони пытался подкрепить свою военную мощь дипломатическими усилиями во всей Европе. К плану вторжения в Англию в интересах Стюартов привлекались Россия и Швеция. Агентами Альберони было задержано подписание договора о заключении Четверного союза в Голландии. Во Франции начали плести заговор против регента. Против императора подстрекались турки. Возбуждалось недовольство по всей Великобритании. Была предпринята попытка переманить на свою сторону герцога Савойи, возмущенного лишением его Сицилии. 1 июля 1718 года испанская армия численностью в 30 тысяч человек при поддержке 22 линейных кораблей высадилась в Палермо. Войска Савойи оставили город и очень скоро весь остров. Силы сопротивления сосредоточились в крепости Мессина. Тревогу ощущали в самом Неаполе, пока эскадра британского адмирала Бинга[74] не стала здесь на якорь через день после осады Мессины. Теперь король Сицилии согласился на условия Четверного союза. Бинг взял на борт 2 тысячи австрийских войск для высадки в Мессине. Когда английский адмирал появился у крепости, обнаружив ее в осаде, он написал испанскому военачальнику письмо с предложением отложить военные действия на два месяца. Предложение, конечно, было отвергнуто. Тогда была произведена высадка австрийцев в Реджоди-Калабрия, в Италии. После этого Бинг проследовал через Мессинский пролив в поисках испанского флота, который ушел в южном направлении.

Столкновение, которое затем последовало, едва ли можно назвать битвой. И как случается в обстоятельствах, когда стороны находятся на грани войны, еще не объявленной, возникает сомнение в степени оправданности атаки англичан. Видимо, можно утверждать с большой долей уверенности, что Бинг заранее настроился на захват или уничтожение испанской эскадры и что как военачальник он подчинялся приказам. Испанские морские офицеры так и не выбрали для себя линию поведения. Их было гораздо меньше, а главная причина, должно быть, состояла в том, что флот, в спешке возрождавшийся Альберони, не достиг за одинаковый период времени уровня боеспособности испанской сухопутной армии. Когда англичане приблизились на угрожающую дистанцию, один или несколько испанских кораблей открыли огонь. Англичане, шедшие на ветре, атаковали испанцев и разгромили их. Немногие испанские корабли спаслись в бухте Валлетты (Мальта). Испанский флот был практически уничтожен. Трудно согласиться с некоторыми авторами, придающими большое значение тому, что Бинг в этом бою атаковал, не соблюдая боевой строй. Ведь ему противостояла неорганизованная сила, уступающая англичанам как в численности, так и дисциплинированности. Заслуга Бинга скорее заключается в готовности взять на себя ответственность, от которой более щепетильный человек мог бы уклониться. Но в этом бою и во всей военной кампании он оказал большую услугу Англии, чья морская сила укрепилась благодаря уничтожению еще не реального, но потенциального соперника. Бинг был вознагражден за службу пэрством. В связи с событиями того дня было написано донесение, оказавшее большую услугу английским историкам. Одного из командиров высокого ранга послали с частью эскадры преследовать спасавшегося бегством противника. Его донесение адмиралу выглядело так: «Сэр, мы захватили или уничтожили все испанские корабли у этого побережья, их число указано на полях. С почтением и пр. Дж. Уолтон». Один английский автор делает, а другой одобряет неспровоцированную, но характерную насмешку в адрес французов, суть которой состоит в том, что корабли, помеченные таким образом на полях, заполнили бы целые страницы англоязычного французского рапорта[75]. Вероятно, так называемая «битва» при мысе Пассаро не заслуживала долгого описания, и капитан Уолтон, видимо, осознавал это. Но если бы все донесения о морских боях составлялись в его манере, воссоздание истории флота не зависело бы от официальных документов.

Итак, 11 августа 1718 года у мыса Пассаро испанский флот был разгромлен. Это окончательно решило судьбу Сицилии, если ранее кто-либо сомневался в ней. Английский флот кружил вокруг острова, поддерживая австрийцев и изолируя испанцев, ни одному из которых не было позволено покинуть остров до заключения мира. Дипломатические проекты Альберони рушились один за другим с поразительной неизбежностью. На следующий год французы во исполнение условий договора вторглись в Северную Испанию и уничтожили там корабельные верфи. По наущению английского атташе при французском командовании было сожжено 9 больших кораблей на стапелях, а также заготовки для постройки 7 других кораблей. Таким образом, получило завершение уничтожение испанского флота, которое, по мнению одного английского историка, следовало бы приписать морской мести Англии. «Это было сделано для того, – писал французский командующий, герцог Бервик, незаконнорожденный отпрыск династии Стюартов, – чтобы английские власти могли продемонстрировать парламенту следующего созыва, что ничего не было упущено для унижения испанского флота». Действия адмирала Джорджа Бинга, в толковании английских морских историков, раскрывают цели Англии того времени еще более явно. В то время как город и крепость Мессина осаждались австрийцами, англичанами и сардинцами, возник спор относительно того, чьей добычей станут испанские военные корабли у мола. Бинг, «по размышлении, что гарнизон крепости может капитулировать ради безопасного возврата Испании этих кораблей (чего он решил не допустить) и, с другой стороны, право владения могло вызвать нежелательную ссору в критический момент среди заинтересованных сторон (и в результате длительного разбирательства они Англии не достанутся), решил, что лучше, чтобы они не достались никому, и поэтому предложил графу де Мерси, австрийскому генералу, установить на удобной позиции артиллерийскую батарею и уничтожить корабли на месте якорной стоянки»[76]. После некоторых возражений других командующих это было сделано. Если постоянная забота и бдительность заслуживают успеха, то англичане, безусловно, заслужили свою морскую силу. Но как следует отнестись к неразумности Франции в это время и в этой связи?

Постоянные отступления и безнадежность борьбы за отдаленные заморские владения без поддержки флота сломили сопротивление Испании. Англия и Франция настаивали на отставке Альберони, и Филипп V уступил требованиям Четверного союза. Австрийская власть, по необходимости дружественная Англии, прочно утвердилась таким образом в Центральном Средиземноморье, в Неаполе и Сицилии, в то время как сама Англия владела Гибралтаром и Маоном. Сэр Роберт Уолпол, вошедший тогда во власть в Англии министр, не смог позднее поддержать эту благоприятную тенденцию и с этих пор изменил традиционной политике своей страны. Правление Савойской династии в Сардинии, начавшееся после этого, продолжилось. Лишь в наше время титул короля Сардинии растворился в более объемном титуле короля Италии (с 1861 года. – Ред.).

Одновременно и некоторое время спустя после краткого эпизода с министерским правлением Альберони и взлетом испанских амбиций происходило противоборство на берегах Балтики. Его следует упомянуть, поскольку оно вновь хорошо иллюстрирует морскую силу Англии, проявлявшуюся, как на севере, так и на юге, без малейшего напряжения, что заставляет вспомнить истории о легком ударе лапой тигра. Длительная война между Швецией и Россией на короткое время прервалась в 1718 году переговорами о мире и союзе двух стран для урегулирования вопросов о престолонаследии в Польше и восстановлении Стюартов в Англии. Проект, на который Альберони возлагал много надежд, в конце концов не удался из-за смерти в бою (Карл XII, много раз бывший на волосок от смерти в сражениях, погиб в траншее во время осады небольшой крепости Фредрикстаден в Норвегии (есть версия, что убит по наущению и за деньги англичан, поскольку склонялся к миру с Россией и вышеупомянутым действиям против Англии. В результате Швеция воевала с Россией еще три года). – Ред.) шведского короля. Война продолжилась, и русский царь, увидев ослабление Швеции, замыслил ее полное подчинение. Это нарушение равновесия сил на Балтике, превращающее ее в русское озеро, не устраивало ни Англию, ни Францию, особенно Англию, чья морская сила во время мира и войны зависела от морского снаряжения (корабельный лес и пенька), доставлявшегося главным образом из этого региона. Два западных королевства вмешались в ситуацию дипломатическими средствами, а Англия еще направила туда свой флот. Дания, тоже участвовавшая в войне против своего традиционного противника Швеции, охотно уступила, однако Петр Великий упорно сопротивлялся дипломатическому давлению, пока, наконец, английским адмиралам не приказали присоединиться к шведам и повторить на Балтике битву у мыса Пассаро. Обеспокоенный русский царь увел свой флот (в шхеры и под защиту береговой артиллерии). Это случилось в 1719 году. Но Петр, хотя и получил острастку, не смирился. На следующий год Англия повторила демонстрацию силы с большим эффектом, хотя и не столь своевременно, чтобы предотвратить серьезный ущерб побережью Швеции. Но царь, сознавая твердую волю, которая ему противостояла, и зная из личных наблюдений и опыта об эффективности английской морской силы, в конце концов согласился на мир. (Автор все ставит с ног на голову. Согласился на мир не Петр I, а давно принуждаемые к миру шведы. Избегая столкновений с англичанами и укрывая от них свой флот в шхерах под защитой береговых батарей, русские дважды, у Эзеля в 1719 году и у Гренгама в 1720 году, нанесли поражение шведскому флоту, высадили десанты на побережье Швеции. Вот этого шведы, привыкшие воевать на чужой территории, не перенесли и согласились на мир, получив от России назад занятую нашими войсками Финляндию и огромный выкуп за прибалтийские земли (1,5 млн рублей – около 43 тонн серебра). – Ред.) Французы приписывают этот благоприятный итог во многом успеху своей собственной дипломатии и утверждают, что Англия поддерживала Швецию вяло, желая, чтобы последняя утратила свои провинции на восточном побережье Балтики (так как Россия, увеличив протяженность своего морского побережья, могла бы с большей легкостью открыть для английских купцов свои необъятные внутренние ресурсы). Весьма вероятно, что это так, можно даже с уверенностью утверждать, что англичане действовали в интересах своей торговли и морской силы, но характер Петра Великого служит гарантией того, что для него самым весомым аргументом явилась высокая боеспособность британского флота и его способность появиться в любом месте побережья России. По Ништадтскому миру от 30 августа 1721 года Швеция оставила (отказалась – эти земли были давно завоеваны русскими войсками. – Ред.) Ливонию (Лифляндию), Эстляндию и другие земли на восточном побережье Балтики. Это было неизбежно, и с каждым годом малым странам становилось все труднее защищать себя (Швеция до поражения в Северной войне имела лучшую в Европе армию общей численностью до 200 тыс. чел. и «маленькой страной» не была. Слишком со многими соперниками схватился Карл XII, и прежде всего с набиравшей силы Россией, требовавшей возврата своих исконных земель, захваченных шведами в Смутное время (1611–1617). – Ред.).

Вполне понятно, что Испания была чрезвычайно недовольна условиями, навязанными ей Четверным союзом. Последующие двенадцать лет называют мирными годами, но мир был крайне неустойчив и чреват зачатками будущих войн. Три острые обиды, терзавшие Испанию, были связаны с тем, что Сицилия и Неаполь оказались во владении Австрии, Гибралтар и Маон – в распоряжении Англии и, наконец, английские купцы и суда вели контрабандную торговлю в Испанской Америке. Будет показано, что Англия активно способствовала всем этим бедам. Поэтому Англия была особым врагом Испании, но Испания не была единственным врагом Англии.

Спокойствию, которое установилось после падения Альберони, в основном способствовали характеры и политика двух министров, Франции и Англии, согласных в стремлении к миру. О политике и мотивах поведения французского регента уже говорилось. Движимый теми же мотивами и стремясь не причинять Англии малейшей обиды, Дюбуа добился для нее еще одной уступки от Испании в дополнение к тем, что англичане получили по Утрехтскому договору. Им предоставлялось право ежегодно посылать в Вест-Индию торговый корабль. Предусматривалось, что после того, как этот корабль станет на якорь, его будут постоянно снабжать грузами другие корабли с тем, чтобы новые грузы поступали на борт корабля с такой же быстротой, с какой старые отправлялись на берег. Дюбуа и регент умерли во второй половине 1723 года. Они правили восемь лет, в течение которых изменили политике Ришелье, поддерживая союзнические отношения с Англией и Австрией за счет французских интересов.

Регентство и номинальная власть во Франции перешли к другому представителю королевской династии, но подлинным правителем стал кардинал Флёри, наставник юного короля (Людовику XV исполнилось тогда тринадцать лет). Попытки сместить этого наставника привели только к тому, что ему было предоставлено в 1726 году звание и власть министра. В это время сэр Роберт Уолпол стал премьер-министром Англии, располагая влиянием и властью, которые фактически отдавали на его усмотрение ведение всей политики государства. И Уолпол, и Флёри были заинтересованы прежде всего в мире, и в первую очередь в Западной Европе. Поэтому Англия и Франция продолжали добиваться этой цели совместно, и, хотя им не удавалось полностью исключить ропот недовольных, все же в течение ряда лет они успешно боролись с угрозами возникновения войн. Однако, при всем согласии министров в политических целях, мотивы, которыми они руководствовались, отличались друг от друга. Уолпол стремился к миру из-за еще не решенных проблем престолонаследия в Англии, в целях поддержания роста торгового оборота страны, который происходил у него на глазах, и, вероятно, из-за своей нетерпимости к конкурентам в правительстве. Он опасался, что война могла бы способствовать выдвижению во власть сильных личностей. Флёри, занимавший достаточно прочные позиции в отношении трона и собственной власти, желал, как и Уолпол, мира для своей страны. Он опасался войны из стремления к покою, естественному для пожилого возраста. Ведь он заступил на должность в возрасте семидесяти трех лет, а оставил ее в возрасте девяноста лет в связи с кончиной. В условиях умеренности его правления экономическая жизнь Франции оживилась. Путешественники, навещавшие ее, могли заметить перемены в облике страны и ее населения. Тем не менее возникали сомнения, была ли страна обязана этими переменами правлению спокойного старца или просто естественной приспособляемости народа, более не испытывавшего тяготы войны и изоляции от остального мира. Французские власти утверждают, что подъем сельского хозяйства наблюдался не во всей стране. Несомненно, однако, что морская торговля Франции сделала поразительные успехи, главным образом благодаря отмене торговых ограничений, произведенной в годы, последовавшие сразу же за смертью Людовика XIV. Особенно процветали острова Вест-Индии, и благосостояние, естественно, делили с ними порты в самой Франции, через которые велась торговля. В тропическом климате Мартиники, Гваделупы и юга Луизианы, а также в условиях использования рабов патерналистское полувоенное правление, характерное для французских колоний, легко приживалось, но оно оказалось менее удачным в условиях более сурового климата Канады. В Вест-Индии Франция приобрела в это время решающее превосходство над Англией. Одна лишь французская половина острова Гаити представляла такую же ценность, как вся Британская Вест-Индия, а французские кофе и сахар вытеснили с европейских рынков аналогичные продукты Англии. Французские историки утверждают, что Франция обладала таким же превосходством над Англией в средиземноморской торговле и в торговле с Левантом. В то же время были воссозданы Ост-Индская компания и ее французские склады, с которыми ассоциируется название восточного бретонского городка Лорьян, быстро превратившегося в процветающий город. Пондишери на Коромандельском берегу и Чандернагор близ устья Ганга, главные оплоты французской мощи и торговли в Индии, быстро развивались. Остров Бурбон (позже Реюньон. – Ред.) стал богатой сельскохозяйственной колонией, а Иль-де-Франс (остров Франции), ныне Маврикий, чье положение удобно для господства в Индийском океане, – мощной военно-морской базой. Монополия великой компании ограничивалась торговлей между метрополией и основными плацдармами в Индии. Торговые пути через Индийский океан открылись для частного предпринимательства и быстро росли в численности судов и перевозимых грузов. Это мощное движение, полностью спонтанное и даже вызывавшее недовольство властей, олицетворяли два деятеля – Дюпле и Ла Бурдонне. Один из Чандернагора, другой из Иль-де-Франса указывали путь и направляли все эти предприятия, которые создавали мощь и славу Франции в восточных морях. Начавшемуся движению, превратившему Францию в соперника Англии на полуострове Индостан и обещавшему ей какое-то время владение великой Индийской империей (позже обогатившей титул королевы Великобритании), в конце концов было суждено замедлиться и вовсе прекратиться перед лицом морской силы Англии. Размах торговой экспансии Франции, ставший следствием мира и снятия ограничений, а также никоим образом не связанный с протекционизмом государства, доказывает рост французского торгового флота всего лишь с 300 судов в год смерти Людовика XIV до 1800 единиц через двадцать лет. Это, считает французский историк, развеивает «достойные сожаления предрассудки, вызванные нашими неудачами, будто Франция не приспособлена для морской торговли, единственного вида торговли, который безмерно увеличивает силу страны благодаря обширной сфере своей деятельности»[77].

Свобода и энтузиазм людей были неприемлемы для Флёри, который, видимо, смотрел на это с недоверием курицы, высидевшей утят. Он сам и Уолпол разделяли стремление к миру, но Уолпол был вынужден считаться с чаяниями англичан, а они остро реагировали на любое соперничество в сфере мореходства и морской торговли. Более того, Флёри унаследовал пагубную политику Людовика XIV – он все внимание обращал на континент. В действительности он хотел не ссор с Испанией по вопросам регентства, но, скорее, сближения с ней. Хотя французский министр не мог некоторое время следовать такому курсу, не поступаясь своей мирной политикой из-за острой враждебности испанцев к Англии, все же он был настроен главным образом на укрепление позиций Франции в континентальной Европе посредством навязывания, где только можно, принцев Бурбонов и сплачивания их семейными узами. Флоту позволялось деградировать все больше и больше. «Французские власти бросили море в то самое время, когда нация, благодаря активности частных предпринимателей, предпринимала усилия, чтобы вновь завоевать его». Численность флота сократилась до 54 линейных кораблей и фрегатов, большинство из которых находились в неблагополучном состоянии. И даже в пятилетний период, когда ощущалась неизбежность войны с Англией, Франция располагала всего лишь 55 линейными кораблями, в то время как у Англии их было 90. Эта разница предопределила результаты войны, продолжавшейся четверть века.

В тот же период Уолпол, полагаясь на содействие Флёри, решительно настроился против открытой войны между Англией и Испанией. Проблемы, возникавшие в связи с угрожающими и провоцирующими действиями испанцев и союзников, которых они были способны время от времени привлекать, разрешались, и небезуспешно, при помощи демонстраций морской силы. Эти демонстрации служили напоминаниями о той морской силе Англии, которую испытали на себе одна за другой разные страны, и уступали ей. В 1725 году испанский король и австрийский император договорились покончить со своей многолетней враждой и подписали соглашение в Вене, содержавшее секретную статью о том, что император поддержит требование Испании о возврате Гибралтара и Маона, при необходимости даже силой. Россия тоже проявила желание присоединиться к двум союзникам. Против них сформировался альянс из Англии, Франции и Пруссии. Были посланы английские эскадры, одна в Балтийское море – для острастки царского флота, другая к побережью Испании – для сдерживания испанских властей и защиты Гибралтара, третья в Портобело в Карибском море (на Панамском перешейке) – для блокирования сосредоточившейся там эскадры галеонов, а также для того, чтобы посредством контроля Англии над морскими коммуникациями напомнить испанскому королю о его зависимости от денежного потока из Америки. Неприятие Уолполом войны выразилось в строжайшем приказе английскому адмиралу не вести никаких боевых действий у Портобело и ограничиться блокадой. В результате этого из-за долгого пребывания у побережья с нездоровым климатом смертность среди экипажей кораблей настолько возросла, что это привело наряду с другими причинами через много лет к отставке министра. В этой экспедиции умерли от болезней 3–4 тысячи матросов и офицеров, включая самого адмирала Гозье. Однако цель Уолпола была достигнута. Хотя Испания предприняла безрассудную атаку на Гибралтар с суши, присутствие английского флота гарантировало снабжение крепости с моря провиантом и амуницией, а также предотвратило настоящую войну. Австрийский император вышел из альянса и под давлением Англии аннулировал хартию Ост-Индской компании, деятельность которой он санкционировал в Австрийских Нидерландах и которая взяла свое название от порта Остенде. Английские купцы требовали устранения этого конкурента, а также аналогичного соперника, обосновавшегося в Дании (датская Ост-Индская компания). Английское министерство приобрело с помощью Голландии концессии обоих конкурентов.

Пока мирная политика Уолпола, сопровождавшаяся, как это обычно бывает, годами всеобщего удовлетворения, не особенно затрагивала интересы торговли, ее проведение не вызывало трудностей, даже если Испания и продолжала выступать с угрозами вернуть себе Гибралтар. Но, к несчастью, противоречия политики Уолпола с английской торговлей в последующем стали серьезнее. Уже упоминались монополия «асьенто» на торговлю рабами и соглашение о ежегодном корабле в Южную Америку. Но эти привилегии являлись лишь частью английской торговли в этом регионе. Режим, который поддерживала Испания в торговле с колониями, отличался крайней ограниченностью и изолированностью. Но, пытаясь оградить колонии от иностранных купцов, Испания не позаботилась об обеспечении торговых путей для себя. В результате в ее американских владениях широкий размах получила контрабандная торговля, которой занимались в основном англичане, обеспечившие себе законное пользование торговыми путями по договору «асьенто» и соглашению о ежегодном корабле. Этому сопутствовала также незаконная или как минимум несанкционированная торговля. Такой режим, несомненно, был выгоден основной массе испанских колонистов и одобрялся ими, в то время как губернаторы колоний смотрели на него сквозь пальцы, иногда ради денег, иногда уступая настроениям жителей колоний, иногда исходя из собственного понимания сложности проблемы. Но имелись также испанские подданные короля, которые считали, что привилегии англичанам наносят ущерб их интересам, власть же страдала в связи с уклонением контрабандистов от налогов (как в денежном выражении, так и моральном). Тогда испанские власти стали ужесточать режим торговли. Вводились в действие и закреплялись старые ограничения. Формулировки, в которых выражались действия испанских властей в ходе этой полемики, ушедшей в прошлое, применимы, на удивление, и к некоторым нынешним спорам, в которых участвуют Соединенные Штаты. «Теперь следовали букве договора, дух же его был отброшен. Хотя английские корабли еще пользовались свободой захода в испанские порты для обеспечения провиантом, все же они не могли рассчитывать на преимущества дружественного торгового обмена. За ними теперь следили с дотошной подозрительностью, к ним на борт постоянно высаживалась таможенная стража, применялись любые действенные средства для того, чтобы помешать торговле с колониями, за исключением того, что разрешалось в рамках соглашения о ежегодном корабле». Если бы Испания ограничилась дотошным досмотром и навязыванием в своих водах таможенного крючкотворства, не особо отличавшегося от того, что допускалось представлениями о торговле того времени, то, возможно, большого вреда от этого не было бы. Но сложившаяся обстановка и характер власти не позволяли остановиться на этом. Не представлялось никакой возможности охранять и как следует прикрывать морское побережье, тянущееся на сотни (тысячи. – Ред.) миль и изрезанное бесчисленными заливами и бухтами. Нельзя было также сдержать купцов и моряков, стремящихся к выгодам, которые они привыкли считать причитавшимися им по праву, – ни наказаниями, ни требованиями учитывать обиды испанцев. Перед лицом такого поведения купцов у Испании не было достаточно сил, чтобы навязать английскому министерству какие-либо правила торговли или пресечь злоупотребления привилегиями, вытекающими из договора. И потому это более слабое государство, обиженное и загнанное в угол, прибегало к использованию совершенно незаконных средств. Военным кораблям и таможенной страже дали указания (или как минимум позволили) останавливать и обыскивать английские суда в открытом море, куда не распространялась испанская юрисдикция. Заносчивые испанцы, не сдерживаемые слабым центральным правительствам, совершили немало таких акций, как законных, так и незаконных, сопровождавшихся оскорблениями и даже насилием. Отчасти такое же отношение, проистекавшее отнюдь не от других причин, демонстрировали испанские официальные лица в отношении Соединенных Штатов и их торговых кораблей в наши дни (что, в числе прочего, было использовано в качестве поводов для развязывания американцами войны в 1898 году. – Ред.). Факты подобных акций, доходившие до Англии наряду с сообщениями о потерях страны от конфискаций и помех торговле, вызывали возмущение среди населения. В 1737 году купцы, торгующие с Вест-Индией, в петиции в палату общин писали: «В течение многих прошедших лет их корабли не только часто останавливались и подвергались досмотру, но также захватывались посредством насилия и произвола в открытом море испанскими кораблями, оснащенными для крейсерства под благовидным предлогом охраны своего побережья. Капитаны и экипажи их судов подвергались бесчеловечному обращению, корабли уводились в какой-нибудь из испанских портов и там подвергались конфискации вместе с грузами в вопиющем противоречии с соглашениями двух корон. Демарши министров его величества в Мадриде остаются без внимания, а оскорбления и грабежи, видимо, уничтожат вскоре их торговлю».

В течение десяти лет после 1729 года Уолпол энергично боролся за предотвращение войны. В упомянутом году договор, подписанный в Севилье, претендовал на урегулирование всех противоречий, восстанавливая условия торговли в том виде, в каком они существовали четырьмя годами раньше, и предусматривая, что 6 тысяч испанских солдат должны оккупировать территорию Тосканы и Пармы. Уолпол доказывал англичанам, что война лишит их торговых привилегий, которыми они уже пользовались в испанских владениях. Между тем он постоянно вел переговоры с Испанией, добиваясь уступок и гарантий от убытков, что могло бы успокоить недовольных англичан. В середине этого периода вспыхнула Война за польское наследство. Свекор французского короля Станислав Лещинский (его дочь, Мария, была женой Людовика XV) выступал одним из претендентов на польский престол. Австрия поддерживала его соперника, саксонского курфюрста Августа III. (Автор «забыл» про Россию, войска которой разгромили армию французского ставленника Лещинского (и на польский трон был посажен Август III), который был изгнан, как и поддерживавшая его французская эскадра. – Ред.) Обоюдная враждебность к Австрии вновь объединила Францию и Испанию. К ним присоединился король Сардинии, надеявшийся благодаря союзу с ними отторгнуть от Австрии Милан и присоединить к своей территории Пьемонт (Савойю). Нейтралитет Англии и Голландии обеспечили обещанием не нападать на Австрийские Нидерланды. Обладание Францией какой-либо частью их территории считалось опасным для морской силы Англии. В октябре 1733 года союзные государства объявили войну Австрии. Их армии осуществили совместное вторжение на территорию Италии. Однако испанцы, нацеленные на реализацию своих давно лелеемых планов захвата Неаполя и Сицилии, бросили союзников и повернули на юг. Оба итальянских королевства были захвачены Испанией быстро и без труда, захватчики контролировали морские коммуникации и пользовались поддержкой населения. Второго сына испанского монарха провозгласили королем Карлом III, и, таким образом, появилось Королевство обеих Сицилий под властью представителя династии Бурбонов. Неприятие Уолполом войны вынудило его покинуть своего надежного союзника и привело в результате к переходу Центрального Средиземноморья под контроль неизменно недружественной к Великобритании страны.

Но в то время как Уолпол бросил австрийского императора, его самого предал союзник Флёри. Вступив в открытый союз с Испанией против Австрии, французские власти согласились на секретную статью, направленную против Англии. Она заключалась в следующем: «Когда это будет служить на пользу обеим странам, злоупотребления, вкравшиеся в торговлю, особенно через англичан, будут устраняться. И если англичане будут возражать, Франция ответит на их сопротивление всей своей мощью на суше и на море». «И это соглашение, – как указывает биограф лорда Хоука, – было заключено в период сокровенного и явного союза с самой Англией»[78]. «Так политика, против которой Вильгельм III призвал вооружиться Англию и Европу, наконец восторжествовала». Если бы Уолпол знал об этом секретном соглашении, то воспринял бы его как дополнительный аргумент в пользу мира, потому что острая политическая проницательность предупреждала его о существовании опасности даже тогда, когда ее еще не было видно. Он говорил в палате общин, что, «если бы испанцы не подстрекались извне державами более мощными, чем сама Испания, они никогда бы не отважились на оскорбления и ущерб, который был доказан в ходе парламентских дебатов», и выразил мнение, что «Англия не готова воевать с французами, да еще с испанцами в придачу».

Флёри действительно способствовал неприятному падению своего старого друга и коллеги. Специфичная проблема, вызвавшая двухлетнюю Войну за польское наследство, – выбор правителя для распадавшегося королевства, обреченного вскоре исчезнуть из списка европейских государств, – казалась не столь важной. Но с другой стороны, перемены в европейской политике, вызванные действиями вовлеченных в войну стран, придают этой проблеме особую значимость. В октябре 1735 года Франция и Австрия пришли к соглашению на условиях, которые приняли впоследствии Сардиния и Испания. Основные из этих условий следующие: французский претендент на польский трон (Станислав Лещинский) отказывался от своих претензий и получал за это герцогства Бар и Лотарингия на востоке Франции с условием, что после его смерти герцогства должны перейти под полный суверенитет его зятя, французского короля. Подтверждалось, что Сицилия и Неаполь (Королевство обеих Сицилий) остаются под властью представителя династии Бурбонов, дона Карлоса. Австрия возвращала себе Парму. Сардинская монархия также увеличила свои итальянские владения. Франция, таким образом, при правлении миролюбивого Флёри добилась через Бар и Лотарингию усиления, которого тщетно пытались достичь более воинственные правители. В то же время внешнеполитические позиции Франции укрепились за счет Англии, после того как господствующие позиции в Центральном Средиземноморье перешли к ее союзнику. Но Флёри, возможно, почувствовал себя не вполне уверенно, когда вспомнил о секретном соглашении по сдерживанию английской торговли и подумал о могучей морской силе Англии при одновременно деградирующем французском флоте. То соглашение между Францией и Испанией, к которому присоединилось позднее Королевство обеих Сицилий, содержало в себе зародыш больших войн между Англией и династией Бурбонов, в результате которых возникли Британская империя и Соединенные Штаты.

В Англии продолжались протесты против испанских бесчинств. Их заботливо взращивала оппозиция Уолполу. Возраст министра к этому времени перевалил за шестьдесят, он едва ли мог изменить устоявшиеся убеждения и первоначальную политику. Он столкнулся лицом к лицу с одним из тех спонтанных конфликтов между нациями и расами, в отношении которых может использоваться политика репрессий или компромиссов, но на короткое время. Англичане были настроены на торговлю с Вест-Индией и Испанской Америкой, испанские же власти были готовы равным образом противостоять этому. Успехам этой политики противодействия мешало то, что испанцы играли на руку врагам Уолпола своими незаконными досмотрами английских судов в открытом море и, возможно, оскорбительными выходками в отношении английских моряков. Некоторые из моряков были приглашены в палату общин и дали показания, что их не просто грабили, но подвергали истязаниям, заключали в тюрьмы, заставляли жить и работать в невыносимых условиях. Наиболее вопиющий случай произошел с неким Дженкинсом, капитаном торгового брига, который сообщил, что испанский офицер оторвал ему ухо, предложив отнести его своему королю и сказать, что, если бы тот оказался в данном месте, с ним поступили бы так же. Когда капитана спросили, как он чувствовал себя в момент опасности и страданий, ответ был таков: «Я передал свою душу Богу, а дело – своей стране». Столь складное эмоциональное заявление в устах человека простого сословия будит подозрения в преувеличении реального драматизма событий, но можно легко представить, какое большое впечатление оно произвело в момент наивысшего подъема народного возмущения. Волна возмущения смела политику Уолпола, замешенную на компромиссах, и 19 октября 1739 года Великобритания объявила Испании войну. Английский ультиматум требовал официального отказа Испании от права на досмотры судов в том виде, в каком они осуществлялись испанцами, а также официального признания британских претензий на Северную Америку. Одно из этих требований касалось границ Джорджии, недавно учрежденной колонии, граничившей с испанской частью Флориды.

Насколько война, спровоцированная и начатая Англией вопреки воле ее талантливого министра, была с моральной точки зрения оправданна, ведут горячие споры английские писатели разных направлений. Испанские законы относительно торговли колоний не отличались по духу от законов самой Англии, о чем свидетельствует Навигационный акт. Испанские морские офицеры оказались в положении, почти идентичном положению Нельсона, когда он был капитаном фрегата в Вест-Индии полстолетия позже. Тогда американские купцы после отделения от метрополии продолжали торговать так, как торговали под властью колониальной администрации. Нельсон в пылу заботы о торговой выгоде Англии в том виде, в каком эта выгода воспринималась в то время, решил проводить Навигационный акт в жизнь и, поступая подобным образом, навлек на себя недовольство жителей Вест-Индии, а также колониальных властей. Видимо, он и его сторонники не стремились действовать незаконно, потому что у Англии было достаточно сил, чтобы защитить интересы своей морской торговли без применения незаконных средств, тогда как Испания между 1730 и 1740 годами, будучи слабой, поддалась искушению, и всегда так поступала с этого времени. Она задерживала повсюду, даже там, куда не распространялась ее юрисдикция, суда тех стран, которые, как она считала, наносили ей ущерб.

Познакомившись с весьма сочувственным представлением позиции противников Уолпола, выступающих за войну, которая излагается профессором Барроузом в его «Жизни лорда Хоука», иностранец едва ли избежит вывода, что испанцы сильно заблуждались относительно прав метрополии на свои колонии, как это было широко принято считать в то время. Хотя ни одна страна не потерпела бы права обыска ее судов, на котором настаивали испанцы. С позиции нашего предмета исследования стоит обратить внимание главным образом на то, что спор сторон касался исключительно морской проблемы, что он явился продолжением неудержимого стремления англичан к расширению своих торговых и колониальных интересов. Возможно, Францией двигало аналогичное стремление (как утверждали английские историки), но характер и политика Флёри, равно как и наклонности французов, не позволяют согласиться с таким утверждением полностью. В то время во Франции фактически отсутствовали парламент (Генеральные штаты не созывались с 1614 по 1789 год. – Ред.) и оппозиция, позволяющие выявить общественные настроения, и с тех пор прозвучали весьма различные оценки характера и правления Флёри. Англичане больше обращают внимание на его способность добыть для династии Бурбонов Лотарингию и Сицилию и порицают Уолпола за просчеты. Французы отмечают во Флёри только то, что «он жил сегодняшним днем, стремясь в своем старческом возрасте лишь к покою. Он оглушил Францию наркотическим зельем, вместо того чтобы попытаться излечить ее. Он даже не смог продлить свой безмятежный сон до собственной смерти»[79]. Когда началась война между Англией и Испанией, «последняя захотела воспользоваться выгодой своего оборонительного альянса с Францией. Флёри, явно против своей воли, был вынужден снарядить эскадру. Он поступал при этом как скряга». Эта эскадра из 22 кораблей сопровождала в Америку испанский флот, собравшийся в Эль-Ферроле. Подкрепление французов помешало англичанам атаковать испанцев[80]. «Все же Флёри объяснился с Уолполом и надеялся на компромисс – призрачная надежда, имевшая катастрофические последствия для наших морских интересов и помешавшая принятию мер, которые дали бы Франции в начале войны преобладание в восточных морях». Но «после свержения Уолпола, – пишет другой французский историк, – Флёри осознал свою ошибку, приведшую к деградации флота. Позднее его осенило осознание важности флота. Он понял, что короли Неаполя и Сардинии покинули альянс с французами просто потому, что английская эскадра угрожала бомбардировками Неаполю и Генуе, а также высадкой войск в Италию. Из-за отсутствия этой составляющей величия страны Франция молча проглотила величайшие унижения и могла лишь жаловаться на жестокость английских крейсеров, которые грабили ее торговые суда в нарушение международного права»[81]. Это происходило в годы формального мира, который длился со времени операций французского флота с целью защиты испанцев от англичан и до начала открытой войны. Объяснить столь различные взгляды нетрудно. Два министра молчаливо согласились вести свою политику, не выходя за рамки дозволенного, которые нельзя было переходить. Франции оставлялась свобода действий в экспансии на суше при условии, что она не будет возбуждать недовольство англичан и противоречить собственному пониманию Уолполом английских интересов соперничеством на море. Этот политический курс отвечал настроениям и пожеланиям Флёри. Одна сторона усиливалась на море, другая – на суше. Которая из них была мудрее, должна была показать война, поскольку с Испанией в качестве союзника одной из сторон война была неизбежной, причем морская война. Ни одному из министров не удалось увидеть результата своей политики. Уолпола отстранили от власти в 1742 году, он умер в марте 1745 года. Флёри умер, оставаясь в должности, 29 января 1743 года.

Глава 7

Война между Великобританией и Испанией (1739–1748). Война за австрийское наследство (1740–1748). Франция присоединяется к Испании в войне против Великобритании в 1744 году. Морские сражения Мэтьюза, Ансона и Хоука. Ахенский мир (1748)

Наше исследование достигло теперь периода, когда начался ряд великих войн, которым суждено было продолжаться с короткими перерывами почти полстолетия и в которых сквозь множество сбивающих с толку подробностей проступала важная черта, отличающая их от предыдущих и многих последующих войн. Это противоборство охватило четыре части света, но главные сражения, а не только бои локального значения, велись в Европе, поскольку важными проблемами мировой истории, решавшимися этими войнами, были морское преобладание, контроль над дальними странами, владение колониями и зависящее от всего этого благосостояние. Странно, что лишь к концу этой продолжительной борьбы в боевые действия вступают большие эскадры и борьба перемещается в надлежащую им сферу – в море. Действие морской силы вполне очевидно, проблема ясно обозначена с самого начала, но в течение продолжительного времени не ведется никаких существенных морских сражений – потому, что французские власти отказываются смотреть правде в лицо. Вся Франция стремится к колониальным приобретениям, хотя это стремление олицетворяется немногими великими именами. Отношение же к этому правителей прохладное и недоверчивое.

Отсюда шли пренебрежение к флоту, предрасположенность к поражениям в главном и разрушение в то время морской силы страны.

Вследствие таких особенностей предстоящих войн важно понять сравнительные позиции трех великих держав в тех частях света, за пределами Европы, где должна была развернуться борьба.

В Северной Америке Англия теперь владела 13 колониями (в будущем – первыми штатами США), от Мэна до Джорджии. В этих колониях должна была развиться высшая форма колонизации, характерная для Англии. Они представляли собой объединения свободных людей, имеющих (в значительной мере) самоуправление и самодостаточность, пока еще горячо лояльных метрополии и занятых одновременно сельским хозяйством, торговлей и мореходством. В особенностях своей страны и ее производительных силах, в протяженной береговой линии и защищенных бухтах, а также в самих американцах заключались все составляющие морской силы, которая уже в значительной степени развилась. На такую страну и таких людей надежно опирались королевские флот и армия в Западном полушарии. К французам и канадцам английские колонисты относились крайне подозрительно.

Франция владела Канадой и Луизианой, название которой применялось тогда к гораздо более обширной территории, чем сейчас. Франция претендовала на всю долину рек Огайо и Миссисипи по праву первооткрывателя (области южнее Огайо и низовья Миссисипи открыли испанцы в 1539–1542 годах (Сото и Москосо), французы – верховья и среднее течение Миссисипи (Жолье и Маркетт, 1673), Огайо (Ла-Саль, 1669–1670); Ла-Саль в 1682 году спустился по Миссисипи до устья и объявил весь бассейн Миссисипи владением французского короля Луи (Людовика) XIV и назвал Луизианой. – Ред.). Долина представляла собой необходимое связующее звено между заливом Святого Лаврентия и Мексиканским заливом. Эта промежуточная территория все еще не была как следует заселена, претензии французов не признавала и Англия, колонисты которой заявляли о своем праве продвигаться на запад неограниченно. Сила французов состояла в Канаде. Залив Святого Лаврентия давал французам доступ в глубь страны, и хотя Ньюфаундленд и Новая Шотландия были утрачены, но благодаря владению островом Кейп-Бретон они все еще располагали ключевой позицией по отношению к заливу и реке. Канада носила черты французской колониальной системы, внедренной в климатических условиях, менее для нее подходящих. Патерналистская, милитаристская и несколько клерикальная власть отнюдь не поощряла развитие частной инициативы и свободных объединений людей ради общих целей. Колонисты забрасывали торговлю и сельское хозяйство, производя лишь продукцию, достаточную для непосредственного потребления, и предавались войнам и охоте. Торговля велась главным образом мехами. Французские колонисты так мало занимались ремеслом, что покупали у английских колонистов часть судов для внутренней навигации. Главной составляющей силы французов были военные. Население было вооружено, каждый колонист был солдатом.

Помимо вражды французских и английских колонистов, унаследованной от метрополий, существовал неизбежный антагонизм между двумя социальными и политическими системами, столь явно противоположными и расположенными одна подле другой. Удаленность Канады от Вест– Индии и неблагоприятный холодный климат делали ее с точки зрения морской силы гораздо менее важной для Франции, чем английские колонии для Англии. Кроме того, ресурсы и население Канады были значительно меньшими. В 1750 году население Канады составляло 80 тысяч человек, население же английских колоний – 1 миллион 200 тысяч. При таком неравенстве в численности населения и ресурсах единственным средством для удержания Канады могла быть только поддержка французского флота. Он должен был либо явно преобладать в соседних морях, либо столь значительно превосходить флот англичан где-либо еще, что это ослабило бы их давление на Канаду.

В континентальной Северной Америке Испания, в дополнение к Мексике и странам южнее ее владела Флоридой. Этим названием обозначались обширные территории, выходящие за пределы полуострова. Они не имели определенных названий и в любой из периодов этих долгих войн играли незначительную роль.

В Вест-Индии и Южной Америке Испания владела главным образом тем, что известно до сих пор как испаноговорящие латиноамериканские страны, помимо Кубы, Пуэрто-Рико и части Гаити. У Франции были Гваделупа, Мартиника и западная часть Гаити. Англия владела Ямайкой, Барбадосом и некоторыми еще меньшими островами. Плодородие почвы, экзотические продукты и тропический климат, видимо, делали эти острова вожделенной целью в колониальной войне, но фактически не было предпринято ни одной попытки и даже намерения завоевать какой-либо из больших островов, за исключением Ямайки, которую Испания хотела вернуть в свое распоряжение. Причина этого, вероятно, состояла в том, что политика Англии, чья морская сила могла сделать ее главным агрессором, направлялась устремлениями большого сообщества английских колонистов на Северо-Американском континенте. Малые острова Вест-Индии были, каждый по отдельности, слишком слабыми, чтобы держаться без поддержки страны, господствующей в море. Для войны они имели двоякую ценность: во-первых, как военные базы для морской державы, во-вторых, как торговые фактории, либо дополняющие ресурсы морской державы, либо убавляющие ресурсы враждебных стран. Военные действия против них могли рассматриваться как посягательство на торговлю, как на неприятельские корабли или транспорты, везущие ценные грузы. Поэтому эти острова будут переходить из рук в руки как фишки и, как правило, возвращаться владельцу в мирное время, хотя в конечном счете большинство из них оказались в распоряжении Англии. Тем не менее сам факт владения великими державами частью территории и акватории в этом средоточии торговли привлекал сюда большие и малые эскадры. Подобной тенденции способствовали неблагоприятные сезоны времени для военных действий на континенте. В Вест-Индии происходило большое число морских сражений, которые иллюстрировали этот длинный ряд войн.

Противоборство между Англией и Францией должно было вестись еще в одном отдаленном регионе, и там, как и в Северной Америке, его исход определялся европейскими войнами. В Индии соперничающие державы представляли их Ост-Индские компании, которые оказывали прямое влияние на местные власти и торговлю. За ними стояли, конечно, метрополии, но непосредственные контакты с местными правителями осуществляли главы правлений и представители, уполномоченные компаниями. В это время главными владениями англичан были – на западном побережье Индии Бомбей, на восточном побережье – Калькутта у Ганга (на его притоке Хугли), в некотором отдалении от моря, и Мадрас. Чуть южнее Мадраса позднее были построены другой город и крепость, известные англичанам под названием форт Святого Дэвида, хотя некоторые называли его Куддалуром (Куддалором). Три правления компании в Бомбее, Калькутте и Мадрасе в то время действовали независимо друг от друга и были ответственны только перед советом директоров в Англии.

Франция закрепилась в Чандернагоре близ Ганга, выше Калькутты, а также в Пондишери, на восточном побережье в 80 милях к югу от Мадраса. На западном побережье ее владения находились далеко к югу от Бомбея, ей принадлежала третья, менее значимая база, называвшаяся Маэ. Французы, однако, имели большое преимущество, владея уже упомянутыми промежуточными базами в Индийском океане, находящимися рядом друг с другом островами Иль-де-Франс (современный Маврикий) и Бурбон (ныне Реюньон). Им повезло еще больше благодаря личным способностям двух деятелей – Дюпле и Ла Бурдонне, которые заправляли делами в то время на полуострове Индостан и островах. Этим деятелям до сих пор не нашлось равных по способностям и силе характера среди английских чиновников в Индии. Однако в этих двух деятелях, чье искреннее товарищеское сотрудничество могло бы похоронить английские владения в Индии, снова проявился тот особенный конфликт идей, то колебание власти между ориентациями на море и сушу, которое, видимо, было предначертано самим географическим положением Франции. Дюпле, не теряя из виду торговых интересов, сосредоточился на создании великой империи, в которой Франция руководила бы множеством местных вассальных князей. Следуя этой цели, он проявлял большой такт, неустанную активность и, может, даже полет фантазии и воображения. Когда же он встретил Ла Бурдонне, чьи более простые и здоровые взгляды были направлены на морское преобладание, на господство и опирались на безопасные и надежные коммуникации с метрополией, а не на зыбучие пески восточных интриг и альянсов, между ними сразу же возникли расхождения. «Недостаточный флот, – пишет французский историк, считавший, что Дюпле ставил себе более высокие цели, – был главной причиной, мешавшей его успешной деятельности»[82]. Однако морское превосходство как раз и было той целью, к которой стремился Ла Бурдонне, сам моряк и губернатор острова. Возможно, в случае с Канадой, более слабой в сравнении с английскими колониями, морская сила не могла бы изменить дело, но в условиях соперничества этих держав в Индии все зависело от господства в морях.

Таково было положение трех держав относительно друг друга на главных заокеанских театрах войны. Колонии на западном побережье Африки не упоминались потому, что это были просто торговые фактории, не имевшие значения с военной точки зрения. Мысом Доброй Надежды владели голландцы, которые не принимали активного участия на начальном этапе войн, но уже давно поддерживали в отношении Англии благожелательный нейтралитет, сохранявшийся со времен альянса, заключенного во время предшествовавших войн столетия. Необходимо кратко упомянуть о состоянии военных флотов, которые должны были сыграть важную роль, какой они до сих пор не играли. Ни точного числа, ни реального состояния кораблей привести невозможно, но оценка их сравнительной боеспособности вполне доступна. Кэмпбелл, английский морской историк того времени, пишет, что в 1727 году английский флот насчитывал 84 линейных корабля с вооружением в 60 пушек каждый, 40 50-пушечных кораблей, 45 фрегатов и малых судов. В 1734 году это число сократилось до 70 линейных кораблей и 19 50-пушечных. В 1744 году, после четырех лет войны с одной Испанией, численность английского флота составляла 90 линейных кораблей и 84 фрегата. Численность французского флота Кэмпбелл оценивает в то же время в 45 линейных кораблей и 67 фрегатов. Он отмечает, что в 1747 году, в конце первой войны, королевский флот Испании сократился до 22 линейных кораблей, французский – до 31, в то время как английский флот увеличился до 126 линейных кораблей. Французские историки приводят менее точные цифры, но согласны в том, что не только флот убавился до жалкого количества кораблей, но и в том, что эти корабли находились в плачевном состоянии, а верфям не хватало необходимых материалов. Такое небрежное отношение к флоту сохранялось в большей или меньшей мере в ходе всех этих войн, вплоть до 1760 года, когда нация поднялась до осознания важности восстановления флота. Это случилось, однако, слишком поздно, чтобы предотвратить наиболее серьезные потери французов. В Англии, как и во Франции, уровень дисциплины и управления флотом в годы мира снизился. Низкое качество вооружения кораблей приобрело дурную славу и напоминает скандалы, которые ознаменовали начало Крымской войны. Между тем сами потери французских кораблей вели, в силу необходимости пополнения флота, к спуску со стапелей судов, более совершенных по отдельности, поскольку они были более современными и лучше оснащенными в соответствии с передовыми технологиями, чем старые корабли английского флота того же класса. Не следует, однако, слишком легко принимать на веру жалобы отдельных историков. Находятся французские историки, которые утверждают, что английские корабли были быстрее, в то время как в этот же период англичане жалуются на то, что их корабли ходят медленнее. В целом выглядит правдоподобным то, что французские корабли, построенные в период между 1740 и 1800 годами, имели более совершенную конструкцию и оптимальные размеры, чем английские того же класса. Англичане же, несомненно, превосходили французов в численности и уровне подготовки моряков и офицеров. Постоянно участвуя в морских походах ряда эскадр, более или менее удачных, английские офицеры не могли не совершенствовать свои профессиональные навыки. Между тем во Франции, как утверждают, в 1744 году не была занята службой и пятая часть офицеров. Превосходство англичан сохранялось и возрастало благодаря практике, полученной в результате блокады превосходящими силами французских военных портов. Когда неприятельские эскадры выходили в море, они сразу же оказывались в невыгодном положении с точки зрения профессионального мастерства. С другой стороны, при всей большой численности английских моряков, потребности торговли были столь значительны, что война заставала их разбросанными по всему свету, и определенная часть военного флота всегда испытывала недостаток в экипажах. Этот постоянный спрос на моряков гарантировал высокую морскую выучку, но столь острый дефицит в кадрах приходилось восполнять неразборчивым набором, который отправлял на службу во флот ничтожных и больных людей, резко снижая качественный уровень всего экипажа. Чтобы понять условия службы корабельных экипажей того времени, необходимо лишь познакомиться с характеристиками тех из них, которых направили к Ансону перед началом его кругосветного плавания или к Хоуку, когда его эскадра готовилась к боевому походу. Формулировки звучат сейчас почти невероятными, а выводы – весьма прискорбными. Вопрос состоял не только в санитарном состоянии присланных новобранцев, они оказались совершенно непригодными для жизни в морских условиях, даже в самых благоприятных условиях. Требовалась большая чистка среди офицеров, как во французском, так и английском флоте. Это было время расцвета дворцовых и политических интриг. Кроме того, невозможно после длительного мира мгновенно выбрать среди прилично выглядящих людей тех, которые выдержат испытание временем или войной. В обеих странах возникла тенденция опираться на офицеров, расцвет сил которых пришелся на предыдущее поколение. Это не принесло желаемых результатов.

Когда Англия объявила в 1739 году войну Испании, первые операции англичан, естественно, были направлены против испанских американских колоний, этого объекта конфликта, в ходе которого ожидалось получение легкой и богатой добычи. В ноябре того же года в море отправилась первая экспедиция под командованием адмирала Вернона. Внезапной и дерзкой атакой она захватила Портобело, но обнаружила только незначительную сумму в 10 тысяч долларов в порту, откуда уже ушли галеоны. Вернувшись на Ямайку, Вернон получил большое подкрепление в кораблях с 12 тысячами сухопутных войск на борту. В 1741–1742 годах этот более мощный флот предпринял попытки захвата как Картахены, так и Сантьяго-де-Кубы, но обе попытки не принесли успеха. Адмирал и генерал разругались, что не было необычным в то время, когда ни та ни другая сторона не имела компетентного представления о деятельности друг друга. Характеризуя с юмором подобное отсутствие взаимопонимания, Марриет (Фредерик Марриет, 1792–1848), английский писатель, прослуживший свыше 20 лет на флоте. – Ред.), видимо, имел в виду это неудачное нападение на Картахену. «Армия полагала, что флот мог бы пробить каменные стены толщиной 10 футов (свыше 3 м), а флот недоумевал, почему армия не взобралась на те же самые стены в 30 футов (около 10 м) высоты».

Другую экспедицию в этот регион направили в 1740 году под командованием Ансона. Она справедливо прославилась выдержкой и присутствием духа ее предводителя, а также получила известность из-за перенесенных испытаний и успешного в своем роде итога. Задачей экспедиции было обогнуть мыс Горн и атаковать испанские колонии на западном побережье Южной Америки. После многочисленных проволочек, явно вызванных плохой организацией экспедиции, эскадра в результате вышла в море в конце 1740 года. Миновав мыс Горн в наихудший сезон года, корабли попали в полосу самых свирепых штормов. Эскадру разбросало так, что корабли, казалось, потерялись навсегда, но Ансону после преодоления бесчисленных опасностей удалось собрать часть их у островов Хуан-Фернандес (к западу от Вальпараисо, Чили). Два корабля направились обратно в Англию, третий потерпел кораблекрушение южнее острова Чилоэ (юг Чили). С тремя оставшимися кораблями Ансон крейсировал вдоль южноамериканского побережья, добыв ряд трофеев и разграбив город Пайту (север Перу, между мысом Агуха на юге и мысом Париньяс на севере. – Ред.), намереваясь дойти до Панамы и соединиться с Верноном для захвата этого места и овладения, если возможно, всем перешейком. Узнав о неудаче под Картахеной, он решил тогда пересечь Тихий океан и перехватить по пути два галеона, которые ходили ежегодно из Акапулько в Манилу. Во время перехода через океан один из двух кораблей, оставшихся у Ансона, оказался в таком бедственном состоянии, что был обречен на уничтожение. С другим кораблем Ансон преуспел в своем последнем предприятии, захватив большой галеон с монетами на полтора миллиона долларов. Из-за многочисленных бедствий экспедиция не дала результатов в военном отношении, за исключением устрашения и последующей паники в испанских поселениях. Но сами эти бедствия и холодная решимость, которые обернулись для всего экипажа большим успехом, принесли экспедиции заслуженную славу.

В течение 1740 года произошли два события, которые привели к общеевропейской войне, начавшейся в условиях уже происходивших военных действий между Испанией и Англией. В мае этого года королем Пруссии стал Фридрих Великий, а в октябре умер император Карл VI, бывший австрийский претендент на испанский трон (под именем Карл III). У Карла не было сына, и он оставил по завещанию свои суверенные владения старшей дочери, знаменитой Марии-Терезии (1717–1780). В течение многих лет усилия его дипломатии были направлены на сохранение за ней этого наследства. Гарантии этого дали европейские державы, но очевидная слабость положения Марии-Терезии разожгла амбиции других суверенов. Курфюрст Баварии выдвинул претензии на все наследство, которые поддержала Франция. Между тем прусский король потребовал и захватил Силезию. Другие страны, большие и малые, оказались в конфликте по ту или иную сторону. Выбор позиции Англией осложнялся тем, что ее король был также курфюрстом Ганновера и в этом качестве поспешил взять на себя обязательство перед электоратом соблюдать нейтралитет, хотя англичане были решительно настроены в пользу Австрии. Тем временем провал испано-американской экспедиции и серьезные потери английской торговли возбудили всеобщее недовольство Уолполом, который в начале 1742 года ушел в отставку.

При новом премьер-министре Англия стала открытым союзником Австрии. Английский парламент проголосовал не только за выделение субсидий императрице-королеве, но и за посылку войск в качестве подкрепления в Австрийские Нидерланды. В то же время Голландия, под давлением Англии и связанная, подобно англичанам, прежними соглашениями о поддержке наследования Марией-Терезией австрийских владений, также проголосовала за субсидии. Здесь опять же проявляется та любопытная точка зрения на международные отношения, которая уже упоминалась. Обе эти державы, выступившие, таким образом, против Франции, но лишь в качестве помощников императрицы, а не главных противников, сохраняли между собой мир, в состоянии войны находились лишь их войска на полях сражений. Столь двусмысленная ситуация могла привести лишь к одному результату. На море Франция уже приняла такую же позицию содействия Испании в силу оборонительного альянса между двумя королевствами, сохраняя в то же время мир с Англией. Занятно наблюдать серьезный тон, с которым французы бичуют нападения на их суда английских кораблей, апеллируя к тому, что оба государства не находятся в состоянии открытой войны. Уже говорилось, что в 1740 году французская эскадра сопровождала отряд испанских кораблей, следовавший в Америку. В 1741 году Испания, вступив в войну на континенте как противник Австрии, послала контингент войск численностью в 15 тысяч человек из Барселоны атаковать австрийские владения в Италии. Английский адмирал Хэддок организовал в Средиземном море поиски испанского флота и обнаружил его. Но испанцев сопровождала эскадра из 12 французских линейных кораблей, командир которой информировал Хэддока, что является участником данной экспедиции и имеет распоряжения вступать в бой, если испанцы подвергнутся нападению, хотя официально они находятся в состоянии войны с Англией. Поскольку флот союзников вдвое превышал по численности его собственный, английский адмирал был вынужден увести свою эскадру в Маон. Вскоре его сместили с должности, а новый адмирал Мэтьюз занял одновременно две должности – командующего Средиземноморским флотом Англии и английского дипломатического представителя в Турине, столице короля Сардинии. В 1742 году английский капитан из состава английской эскадры, преследуя несколько испанских галер, загнал их во французский порт Сен-Тропез и, последовав за ними в гавань, сжег их, несмотря на так называемый нейтралитет Франции. В том же году Мэтьюз послал эскадру кораблей под командованием коммодора Мартина в Неаполь, чтобы вынудить короля династии Бурбонов эвакуировать свой контингент численностью в 20 тысяч человек, взаимодействовавший с испанской армией в Северной Италии в боевых действиях против австрийцев. На попытки вступить с ним в переговоры Мартин ответил тем, что вытащил часы и дал властям Неаполя час на принятие его условий. Властям не оставалось ничего, кроме как подчиниться. После стоянки в порту в течение суток английский флот ушел в море, освободив императрицу Марию-Терезию от опасного врага.

С этого времени стало очевидным, что испанцы могли вести войну в Италии, только посылая войска через территорию Франции. Англичане господствовали на море и контролировали действия Неаполя. Последние два инцидента, в Сен-Тропез и Неаполе, сильно обеспокоили старого Флёри, который слишком поздно осознал необходимость и важность обладания крупномасштабной и хорошо организованной морской силой. Причины недовольства с обеих сторон множились. Быстро приближался момент, когда и Франция, и Англия должны были прекратить делать вид, будто участвуют в войне в качестве вспомогательных сил.

Однако перед тем, как это случилось, английское господство в море и финансовая мощь вновь дали о себе знать, переманив короля Сардинии на сторону Австрии. Короля, прикидывавшего опасности и выгоды альянсов с Францией или Англией, подтолкнули к принятому решению субсидия и присутствие в Средиземноморье сильного флота Англии. Взамен он согласился вступить в войну против врагов Австрии с армией в 45 тысяч человек. Соответствующее соглашение было подписано в сентябре 1743 года. В октябре, когда Флёри уже скончался, Людовик XV заключил с Испанией договор, по условиям которого он брал на себя обязательства объявить войну Англии и Сардинии, поддержать испанские претензии на территории в Италии, а также на Гибралтар, Маон (остров Менорка) и Джорджию (Северная Америка). Открытая война становилась неминуемой, но ее объявление все еще откладывалось. Самое крупное морское сражение между сторонами состоялось в то время, когда формально они находились еще в состоянии мира.

В конце 1743 года инфант Филипп Испанский искал случая высадиться на побережье Генуэзской республики, что не понравилось бы австрийцам. Однако попытку высадки испанцев сорвал английский флот, и испанским кораблям пришлось укрыться в Тулоне. Они находились в этом порту четыре месяца, не имея возможности выйти в море из-за блокады англичан. Оказавшись в такой ситуации, испанский двор обратился за помощью к Людовику XV и добился от него приказа французскому флоту, которым командовал восьмидесятилетний старик, ветеран войн Людовика ХIV, адмирал де Кур, сопровождать испанскую эскадру либо в Генуэзский залив, либо в порты ее базирования, какой из них – неясно. Французскому адмиралу приказали не открывать огня, пока он не подвергся нападению. Чтобы обеспечить наилучшее взаимодействие с испанцами, в боеспособности которых он, видимо, сомневался, де Кур предложил, как это много лет назад сделал де Рёйтер, рассредоточить испанские корабли среди французских. Но, поскольку испанский адмирал Наварро отказался, линия баталии была выстроена таким образом, что авангард составили 9 французских кораблей, центр – 6 французских и 3 испанских корабля, а арьергард – 9 испанских кораблей. В целом линия состояла из 27 кораблей. В таком строю объединенный флот отбыл 19 февраля 1744 года из Тулона. Английский флот, наблюдавший за противником во время крейсерства у Йерских островов, начал преследование. 22 февраля авангард и центр англичан приблизились к союзному флоту. Однако их арьергард отстал от основных сил на несколько миль в наветренной позиции, как раз на такую дистанцию, с которой он не мог взаимодействовать с остальной эскадрой (план 7). Дул восточный ветер. Оба флота шли параллельным курсом на юг, англичане – в наветренной позиции. Эскадры имели почти равную численность – 29 английских кораблей и 27 кораблей союзников. Но это небольшое преимущество англичан в численности теряло значение в связи с тем, что арьергард не смог соединиться с основными силами. Поведение адмирала, командовавшего арьергардом, приписывали его недоброжелательности в отношении Мэтьюза (хотя позже он доказывал, что поставил все паруса для соединения с остальным флотом, но затем воздержался от атаки под тем предлогом, что сигнал к построению в линию баталии подняли в то же самое время, что и сигнал к атаке). Он давал понять, что не мог вступить в бой без нарушения приказа о построении в линию. Эту формальную отговорку, однако, военный трибунал принял. В реальных условиях Мэтьюз, огорченный и встревоженный бездействием своего подчиненного, а также опасаясь, что противник в случае дальнейшего промедления ускользнет, поднял сигнал к бою в то время, когда у него на траверзе находился центр противника. Он немедленно покинул линию и атаковал на своем 90– пушечном флагманском корабле крупнейший корабль неприятельской линии 110-пушечный Royal Philip под флагом испанского адмирала (а). В этой атаке его отважились поддержать передний и задний мателоты (мателот (матлот) – ближайший корабль в линии (в кильватерном строю) к какому-нибудь кораблю. – Ред.). Момент атаки, видимо, был точно рассчитан. Пять испанских кораблей отстали далеко позади, оставив своего флагмана полагаться на поддержку лишь переднего и заднего мателотов, между тем три других испанских корабля следовали в боевом строю французов. Английский авангард шел прежним курсом, вступив в перестрелку с центром союзников, авангард же союзников оставался без противника. Оказавшись, таким образом, не у дел, союзный авангард попытался повернуть на другой галс, чтобы встать в наветренную позицию в отношении головной части английской линии и поставить ее между двух огней.

Однако этому маневру помешали тактически грамотные действия трех английских капитанов головной линии, которые, несмотря на сигнал к бою, держались наветренной позиции и пресекли попытки противника совершить обход. За это их уволили с флота решением военного трибунала, но впоследствии восстановили на службе. Это своевольное, но оправданное пренебрежение сигналом уже неоправданно повторили все капитаны кораблей центра, кроме уже упомянутых капитанов мателотов, принявших участие вместе с адмиралом в атаке, и некоторых капитанов авангарда, которые вели частую стрельбу с дальней дистанции, пока их главнокомандующий яростно сражался в ближнем бою. Одним примечательным исключением явился капитан Хоук, впоследствии знаменитый адмирал, который последовал примеру своего начальника и после выведения из строя своего первого противника покинул свое место в авангарде (б), взял на абордаж (б') прекрасный испанский корабль, который не подпускал к себе пять других английских кораблей, и овладел им. Это был единственный трофей того дня. Командир английского авангарда со своими мателотами тоже продемонстрировали отвагу и вступили в ближний бой. Далее описывать сражение не имеет смысла. Как военная акция оно не заслуживает внимания, и его наиболее значимый итог состоял в выявлении достоинств Хоука, об участии которого в этом сражении всегда помнили король и правительство. Общая несостоятельность и широко распространенное своеволие английских капитанов через пять лет после объявления войны объясняют отчасти неспособность Англии извлечь из своего несомненного морского превосходства те результаты, на которые она могла рассчитывать в этой войне, представлявшей первый акт сорокалетней драмы. Это служит для офицеров уроком того, что необходимо совершенствовать оперативное мышление кропотливым изучением военной тактики и стратегии своего времени, чтобы не оказаться беспомощными и, может, обесчещенными в час битвы[83]. Не надо полагать, что так много английских моряков вели себя неправильно только из-за такого вульгарного и редкого недостатка, как трусость. Психологическая неподготовленность и отсутствие военной сноровки в капитанах в сочетании с плохим командованием со стороны адмирала, с примесью недоброжелательства в отношении его как грубого и властного начальника, имели своим следствием вышеупомянутое фиаско. Уместно обратить внимание и на эффект радушия и доброжелательности со стороны старших начальников в отношении подчиненных. Возможно, они несущественны для достижения военных успехов, но, несомненно, они придают другим составляющим этих успехов воодушевление и жизненную силу. Последние делают возможным то, что без них было бы невозможно, они придают подчиненным высшую степень самоотверженности и подвижничества, которых без такого воодушевления не может достичь самая строгая дисциплина. Несомненно, деликатность – природный дар. Вероятно, высочайший из всех примеров деликатности, известных среди моряков, давал Нельсон. Когда он вступил в командование флотом как раз перед Трафальгарской битвой, капитаны, собравшиеся на борту флагмана, казалось, забыли о ранге своего адмирала в своем желании засвидетельствовать радость от встречи с ним. «Этот Нельсон, – писал капитан Дафф, павший в сражении, – такой милый и светский человек, такой добрый начальник, что мы все желаем ему исполнения всех его устремлений и ждем его приказов». Сам адмирал знал цену такого добросердечия, когда в письме лорду Хоу, касаясь Абукирского сражения, писал: «Я имел счастье командовать семейством братьев».

Известность, приобретенная Мэтьюзом в Тулонском сражении и не имеющая отношения ни к военному мастерству, ни к результатам сражения, выросла из возмущения на родине и, главным образом, из разоблачений, сделанных в ходе многочисленных военных трибуналов, которые последовали за сражением. И против адмирала, и против его заместителя, а также против 11 из 29 капитанов были выдвинуты обвинения. Адмирала разжаловали за нарушение боевого строя, то есть за то, что его капитаны не последовали за ним, когда он вышел из линии для атаки противника, – решение, которое сродни больше ирландской вздорности, чем ирландской склонности подраться. Заместитель адмирала был оправдан на формальных основаниях, уже упомянутых. Он избегнул обвинения в нарушении боевого строя благодаря тому, что держался вдали от места боя. Не больше удовлетворения принесло сражение французам и испанцам – они занялись взаимными обвинениями. Адмирала де Кура отстранили от командования, между тем испанского адмирала власти наградили титулом «маркиз де ла Виктория», крайне странная награда за то, что в лучшем случае выглядело как затянувшийся бой. С другой стороны, француз утверждал, что ушел с палубы из-за легкого ранения и что кораблем командовал на самом деле французский капитан, оказавшийся, по случаю, на борту.

Это сражение, первая крупная битва после той, что произошла сорок лет назад у Малаги, «пробудило», пользуясь общепринятым выражением, англичан и вызвало их здоровую реакцию. Процесс просеивания, начатый самой битвой, продолжился, но результата от этого добились слишком поздно, чтобы это оказало надлежащее влияние на текущую войну. Всеобщая значимость морской силы Англии проявляется теперь скорее благодаря тому частичному ее влиянию, чем благодаря таким впечатляющим успехам, которые были достигнуты в предыдущие или более поздние времена. Так, какое-то полезное качество мало ценится, когда им располагают, но, когда его лишаются, сильно переживают. Став владычицей морей скорее из-за слабости своих соперников, чем благодаря собственной организованной силе, Англия не извлекала из своего превосходства адекватных результатов. Ее наиболее серьезный успех, захват острова Кейп-Бретон в 1745 году, был достигнут колониальными войсками Новой Англии, которым в действительности большую помощь оказал королевский флот, поскольку при таком положении войск флот становится единственным средством сообщения. Неправильное поведение, проявившееся в сражении у Тулона, повторили высокопоставленные офицеры в Вест-Индии и Ост-Индии, что привело в последнем случае к потере Мадраса. Другие причины в сочетании с бедственным положением морских офицеров помешали действию морской силы вдали от метрополии. Положение самой Англии оставалось нестабильным. Дело Стюартов еще не погибло. Хотя грозное вторжение 15 тысяч войск под командованием маршала Сакса (Мориц Саксонский (1696–1750), незаконнорожденный сын Августа II Сильного (1670–1733), курфюрста Саксонии (под именем Фридрих-Август I (1694–1733) и короля Польши (1697–1706; 1709–1733), один из 354 детей, которых биографы приписывают могучему монарху, ломавшему подковы и поднимавшему одной рукой ядро весом более 160 килограммов (450 аптекарских фунтов). – Ред.) в 1744 году было сорвано, частью флотом в заливе Ла-Манш, частью штормом, погубившим несколько транспортов с большим количеством солдат, сосредоточившихся у Дюнкерка, тем не менее реальная угроза возникла и в последующие годы. Речь идет о высадке претендента в Шотландии с небольшой группой сторонников, когда все северное королевство поднялось на его поддержку. Его успешная высадка оказала влияние и на саму Англию. Трезвомыслящие историки полагали, что одно время шансы на решающую победу скорее сопутствовали ему, чем были против него. Другое серьезное препятствие для полного использования силы Англии заключалось в направлении, приданном операциям французских войск на суше, и ошибочных средствах, использованных для противодействия этим операциям. Не обращая внимания на германские государства, Франция совершила нападение на Австрийские Нидерланды, страну, которую Англия в своих морских интересах не желала видеть завоеванной (поскольку ее торговому преобладанию переход Антверпена, Остенде и Шельды в распоряжение могущественного соперника угрожал непосредственно). И хотя лучшим ответом на это был бы захват важных французских владений повсюду и удержание их в качестве залога, слабость властей и тогдашняя неэффективность флота Англии не позволяли ей это сделать. Опять же Англию сдерживала ситуация с Ганновером. Хотя обе страны связывались лишь личностью общего суверена, его любовь к континентальному владению, своей родине, серьезно давала о себе знать на совещаниях слабого и приспосабливающегося министерства. Именно невнимание к Ганноверу Уильяма Питта Старшего, являющееся следствием его горячего английского патриотизма, раздражало короля и побуждало его так долго сопротивляться требованиям народа передать этому деятелю руководство делами страны. Сочетание таких разных причин – внутренний раскол, интересы в Нидерландах, отношение к Ганноверу – помешало раболепному и малокомпетентному кабинету министров, тоже расколотому внутренними распрями, дать нужное направление и стимулировать боевой дух в морской войне. Но лучшее состояние самого флота и более удовлетворительные результаты его операций могли бы поправить даже действия этого правительства. При сложившемся же положении война почти ничего не дала для разрешения конфликтов между Англией и ее особыми врагами.

На континенте после 1745 года все вопросы свелись к двум проблемам – какая часть австрийского наследства должна была достаться Пруссии, Испании и Сардинии и какие мирные условия будут вырваны Францией у Англии и Голландии. Морские державы тогда, как и прежде, несли расходы войны, которые теперь, однако, легли в основном на Англию. Маршал Сакс (Мориц Саксонский), командовавший в ходе этой войны французскими войсками во Фландрии, коротко охарактеризовал ситуацию для своего короля в полудюжине слов. «Сир, – писал он, – мир заключается в стенах Маастрихта». Этот укрепленный город открывал дорогу на Маас и путь французской армии в Соединенные провинции с тыла, поскольку английский флот в союзе с голландским флотом препятствовал нападению на Провинции с моря. К концу 1746 года, несмотря на усилия союзников, почти вся Бельгия оказалась в руках французов. Но вплоть до этого времени, несмотря на голландские субсидии австрийским властям, в Нидерландах воевали за них голландские же войска, в то время как Соединенные провинции и Франция формально оставались в мире. В апреле 1747 года «король Франции вторгся в Голландскую Фландрию, заявив, что он вынужден послать войска на территорию республики, чтобы пресечь помощь Генеральных штатов австрийским и английским войскам. В то же время король подчеркивал, что не намерен разрывать отношения с Голландией и что населенные пункты и территории, оккупированные его войсками, будут возвращены Соединенным провинциям, как только они представят доказательства прекращения помощи врагам Франции». Это была реальная, но необъявленная война. В этот год пали многие крепости, и успехи французов заставили Голландию и Англию начать переговоры. Они продолжались всю зиму, но в апреле 1748 года Мориц Саксонский осадил Маастрихт. (Мир ускорило другое. В 1746 году Россия восстановила союзные отношения с Австрией, в 1748 году, после переговоров, через Пруссию двинулся русский корпус. Опасаясь выхода русских на Рейн, Франция согласилась на мирные переговоры. – Ред.) Это повлекло за собой мир. (Мориц Саксонский в 1744 году теснил австрийцев в Эльзасе, в 1745 году разбил англо-голландскую армию при Фонтенуа, в 1746 – при Року, в 1747 – при Лауфельде, овладел Австрийскими Нидерландами и вторгся в Голландию. – Ред.)

Между тем морская война велась хотя и вяло, но не без событий. В течение 1747 года имели место два сражения английской и французской эскадр, завершившие уничтожение французского военного флота. В обоих случаях англичане располагали решающим перевесом сил, и, хотя сражения дали возможность некоторым капитанам проявить блестящие боевые качества, а французам показать героическую стойкость в сопротивлении превосходящим силам противника до последнего матроса, отсюда следует лишь один тактический урок. Этот урок заключается в следующем. Когда противник – в результате ли битвы или изначального неравенства сил – сильно уступает в численности и вынужден обратиться в бегство, не соблюдая строя, соблюдение строя другой стороной, по крайней мере до определенной степени, должно быть исключено, и адмиралу следует распорядиться об общем преследовании противника. На ошибку Турвиля в этом отношении после битвы при мысе Бичи-Хед уже указывалось. В первом из сражений, которые сейчас рассматриваются, английский адмирал Ансон располагал 14 кораблями против 8 французских кораблей, уступавших также противнику по качеству. Во втором сражении адмирал Хоук имел 14 кораблей против 9 неприятельских кораблей, несколько больших по размерам, чем английские корабли. В обоих сражениях был поднят сигнал к общему преследованию, а бой, который затем последовал, превратился в свалку. Иной исход был невозможен. Необходимо было догнать отступавшего противника, и это могло быть обеспечено, наверное, лишь самыми быстрыми и ближайшими к противнику кораблями. Разумеется, скорость самых быстрых преследователей должна быть больше скорости самого медленного из преследуемых, и поэтому последние либо бросают отставшие корабли, либо сообща принимают бой. Во втором случае командира французов, коммодора л'Этандюера, не нужно было далеко преследовать. Он сопровождал конвой из 250 торговых судов. Отрядив один линейный корабль продолжать сопровождение конвоя, коммодор расположился с восемью другими кораблями между конвоем и противником, ожидая его атаки под марселями. Когда англичане подошли в походном строю, они разделились, охватив французскую колонну с двух сторон, которая, таким образом, оказалась между двух огней. После упорного сопротивления были захвачены шесть из французских кораблей, но конвой спасся. Английская эскадра настолько плохо управлялась, что двум оставшимся французским военным кораблям удалось благополучно вернуться во Францию (в ходе ожесточенного боя английские корабли были приведены в такое состояние, что им было не до преследования двух французских кораблей, на которых осталось по одной мачте. – Ред.). Если, следовательно, сэр Эдвард Хоук продемонстрировал в атаке расчетливость и стремительность, которые были всегда присущи этому замечательному офицеру, в отношении коммодора л'Этандюера можно сказать, что судьба, обрекшая его на сражение со значительно превосходящими силами противника, также предоставила ему ведущую роль в этой драме. Он исполнил ее с честью. Один французский офицер верно заметил, что «он защищал свой конвой так, как защищается на берегу боевая позиция, когда цель заключается в спасении армейского корпуса или обеспечении его марша. Он обрек себя на разгром. После боя, длившегося с полудня до 8 часов вечера, конвой спасся благодаря упорству обороны. 250 торговых кораблей были сохранены для своих владельцев благодаря самоотверженности л'Этандюера и капитанов, выполнявших его приказы. В этой самоотверженности нельзя усомниться, поскольку 8 кораблей едва ли имели шансы уцелеть в бою с 14 кораблями. И командир эскадры из 8 кораблей не только принял бой, которого мог избежать, но знал также, как сохранить доверие к себе помощников, поскольку все они достойно сражались и в конце концов уступили, продемонстрировав самые убедительные доказательства своей блестящей и энергичной обороны. Четыре корабля полностью лишились мачт, у двух остались только фок-мачты»[84]. Во всем этом сражении, его ведении обеими сторонами, заслуживает благоговейного изучения то, как пользоваться выгодой, изначальной или приобретенной в ходе боя, а также то, каких результатов можно добиться отважной, даже безнадежной обороной ради осуществления конкретной цели. Можно добавить, что Хоук, лишенный возможности дальнейшего преследования, срочно отправил военный шлюп в Вест-Индию с извещением о приближении конвоя. Эта мера привела к захвату части конвоя и придала законченность всему делу, изучение которого не может не доставить удовлетворения курсанту, жаждущему видеть исторических деятелей целиком отдающимися своему делу и выполняющими свои важные задачи на пределе возможностей.

Перед тем как закончить рассмотрение этой войны и упомянуть о достигнутом мирном соглашении, нужно обозреть события в Индии, где в то время Франция и Англия находились в равном положении. Уже говорилось, что ход событий там контролировали Ост-Индские компании каждой из этих двух стран и что французов представлял на полуострове Индостан Дюпле, на островах – Ла Бурдонне. Последнего назначили на его пост в 1735 году, и его неуемный талант ощущался во всех деяниях администрации, особенно в превращении острова Иль-де-Франс (будущий Маврикий) в крупную военно-морскую базу – дело, которое приходилось осуществлять с самого начала. Нужда была во всем. В большей или меньшей степени он обеспечил остров всем – складами, верфями, укрепленными позициями, моряками. В 1740 году, когда возникла возможность войны между Францией и Англией, Ла Бурдонне добился от Ост-Индской компании эскадры, хотя и меньшей численности, чем просил, при помощи которой он предлагал пресечь английскую торговлю и торговое судоходство. Когда же в 1744 году война в действительности началась, ему приказали избегать нападений на английские суда. Руководство французской компании надеялось, что в столь отдаленном регионе между компаниями двух стран мог сохраняться нейтралитет – в то время, когда сами страны находились в состоянии войны. Подобный расчет не выглядит абсурдным в свете своеобразных отношений, сложившихся между Голландией и Францией, которые формально сохраняли мир, несмотря на посылку голландских войск в качестве подкрепления австрийцам. Но этот расчет послужил главным образом выгоде англичан, которые в индийских морях уступали французам в силе. Английская компания приняла это предложение, сделав, однако, оговорку, что соглашение между компаниями не может являться обязательным ни для британского правительства, ни для королевского флота. Таким образом, преимущество французов, завоеванное при помощи дальновидности Ла Бурдонне, было утрачено, хотя сначала и еще продолжительное время оно ощущалось. Между тем английское адмиралтейство отправило эскадру и начало захватывать французские корабли в акватории между Индией и Китаем. Только после этого французская компания перестала тешить себя иллюзиями. Совершив первую часть задания, английская эскадра отправилась к побережью Индии и в июле 1745 года появилась у Пондишери, политической столицы Французской Индии, приготовившись к атаке, которую губернатор Мадраса собирался поддержать с суши. Теперь настало время Ла Бурдонне.

Между тем на полуострове Индостан Дюпле формулировал широкие идеи и закладывал широкую основу для утверждения французского преобладания. Поступив вначале на службу в компанию на незначительный пост канцелярского служащего, он быстро поднялся, благодаря своим способностям, до главы торговой службы в Чандернагоре, которую значительно расширил и сделал влиятельной настолько, что, как говорят, вытеснил некоторые секторы английской торговли. В 1742 году он стал генерал-губернатором и в качестве такового переместился в Пондишери. Здесь он повел политику, направленную на подчинение Индии французским властям. Он считал, что благодаря прогрессу и распространению европейских народов по заморским территориям всего мира наступило время, когда народы Востока должны быть поставлены в условия расширяющегося общения с европейцами. Он полагал, что Индия, которая раньше так часто подвергалась завоеваниям, стоит теперь перед лицом скорого завоевания европейцами. Он подразумевал, что обладателем такого приза должна стать Франция, и считал Англию единственным соперником французов в этом предприятии. Его план состоял в выполнении посреднической роли в политической жизни Индии: во– первых, как главы независимой колонии иностранцев, кем он уже был в действительности, и, во-вторых, как вассала Великого Могола, которым он намеревался стать. Его цели заключались: в осуществлении принципа «разделяй и властвуй», в расширении французских владений, в приобретении влияния посредством расчетливых альянсов, призванных склонить колеблющиеся чаши весов в ту или иную сторону путем прибавления французской отваги и умения. Пондишери, хотя и располагал неудобной бухтой, тем не менее весьма соответствовал реализации его политических планов. Город находился на удалении от Дели, столицы Могола. Агрессивная экспансия могла вестись здесь незаметно, пока не становилась излишне вызывающей. Поэтому ближайшей целью Дюпле было создание вокруг Пондишери обширного французского княжества на юго-востоке Индии при сохранении завоеванных позиций в Бенгалии.

Следует заметить, однако (и это замечание необходимо сделать в целях оправдания связи между перечислением этих планов и темой книги, связи, возможно, на первый взгляд неочевидной), что суть проблемы, стоявшей теперь перед Дюпле, заключалась не в том, как создать колониальную империю из индийских провинций и народов. Она состояла в том, как избавиться от англичан, причем окончательно. В своих самых фантастических мечтах о верховной власти, которые, возможно, вынашивал Дюпле, он не мог и предположить того, чего добилась Англия через несколько лет. Свойства одних европейцев проявлялись в противоборстве со свойствами других европейцев, и результат такого противоборства зависел от господства на море. В климате, столь губительном для белых людей, немногочисленные их группы, которые героически выносили тяготы борьбы в исключительно опасных условиях и во многих сферах, должны были постоянно обновляться. Как всегда и везде, действие морской силы здесь проявлялось тихо и неощутимо. Доказывать решающее влияние этой силы приходится, несмотря на непрофессионализм английских морских офицеров, впервые участвовавших в боях, и отсутствие определяющих результатов в морских битвах, которые велись. Но это вовсе не означает преуменьшения, даже в малейшей степени, выдающихся качеств и профессионализма Клайва (Роберт Клайв (1725–1774), один из самых бессовестных и жестоких колонизаторов. Награбил крупное состояние в 1744–1748 годах, в 1760 году благодаря подкупам и взяткам получил титул лорда. В 1765–1767 годах был генерал-губернатором Бенгалии. Присвоил английской Ост-Индской компании функции непосредственного сбора податей в Бенгалии, установил монополию на соль и опиум. Благодаря политике Клайва финансировались военные действия в Индии (за счет индийцев), умерли от голода десятки миллионов бенгальцев. – Ред.), который был кумиром англичан в то время и основателем Британской империи[85]. Если бы в течение двадцати лет, последовавших за 1743 годом, не английские, а французские эскадры контролировали побережье полуострова Индостан и окружающие моря, связывающие его с Европой, то можно ли было поверить в окончательный провал планов Дюпле? «Отставание в морской мощи, – справедливо пишет французский историк, – было главной причиной, сдерживавшей начинания Дюпле. Французский королевский флот не показывался в Ост-Индии» в его время. Остается коротко досказать ход событий.

В 1745 году англичане готовились к осаде Пондишери, где королевский флот должен был поддержать сухопутные силы. Но сразу же обнаружилось влияние политических планов Дюпле. Набоб Карнатики пригрозил нападением на Мадрас, и англичане отступили. В следующем году на политической сцене появился Ла Бурдонне. Состоялся бой между его эскадрой и эскадрой под командованием коммодора Пейтона, после которого, хотя это был затянувшийся бой, английский офицер покинул побережье, укрывшись на Цейлоне и предоставив французам возможность господствовать на море. Ла Бурдонне бросил якорь в бухте Пондишери, где вскоре поссорился с Дюпле, причем их ссора усугубилась из-за противоречивого характера инструкций, полученных ими из метрополии. В сентябре он отбыл в Мадрас, атаковав город с моря и суши, взял его, но поставил губернатору условие, что город может быть выкуплен. Соответственно, ему выплатили выкуп в 2 миллиона долларов. Когда Дюпле узнал об этом, то пришел в ярость и потребовал аннулировать условия капитуляции на том основании, что город, раз уж взят, переходит под его юрисдикцию. Ла Бурдонне отверг это требование, как недостойное себя, поскольку им уже было дано обещание губернатору. Пока происходила ссора, сильнейший ураган разбил два его корабля, а остальные корабли лишил мачт. После возвращения вскоре во Францию, где за свою активность и рвение Ла Бурдонне получил три года тюрьмы, он вследствие такого обращения умер. После отбытия Ла Бурдонне на родину Дюпле аннулировал условия капитуляции Мадраса, захватил город, выгнал из него английских поселенцев и продолжил сооружение фортификаций. Из Мадраса он двинулся к форту Святого Дэвида, пытаясь захватить его, но приближение английской эскадры вынудило его снять в марте 1747 года осаду форта.

В течение этого года несчастья, обрушившиеся на французский флот в Атлантике, о которых уже говорилось, сделали англичан бесспорными хозяевами моря. В следующий зимний сезон они направили в Индию самый мощный европейский флот из тех, которые когда-либо показывались на Востоке. На борту кораблей флота находился крупный контингент войск. Возглавлял эти силы адмирал Боскавен (Боскауэн), к морскому званию которого присовокупили полномочия командующего сухопутными силами. В августе 1748 года английский флот появился у Коромандельского берега. Англичане атаковали Пондишери с моря и суши, но Дюпле организовал успешное сопротивление. В свою очередь, английский флот пострадал от урагана, и в октябре осада города была снята. Вскоре после этого пришли вести об Ахенском мире, положившем конец европейской войне. Дюпле, восстановивший свои наземные коммуникации, мог возобновить теперь свои хитроумные и настойчивые усилия по созданию военных укреплений на полуострове, которые, по возможности, уберегли бы его от нападений с моря. Очень жаль, что на эти в целом тщетные усилия было потрачено столько таланта и терпения. Ничто не могло защитить от нападений с моря, кроме помощи с моря, которую французские власти не могли ему оказать. Одно из условий мира состояло в возвращении англичанам Мадраса в обмен на Луисберг, захваченный североамериканскими колонистами и отданный ими так же неохотно, как Дюпле отдал Мадрас. Это как бы подтверждало более позднюю похвальбу Наполеона, что он мог бы завоевать Пондишери на берегу Вислы. Тем не менее, хотя морское превосходство Англии делало Луисберг под ее властью крепостью гораздо более мощной, чем Мадрас или любой другой город в Индии под властью французов, все же выгода от такого обмена досталась главным образом Великобритании. Английские колонисты в Америке не были довольны такой акцией, но они знали морскую силу Англии и понимали, что могут сделать еще раз то, что уже сделали однажды в отношении крепости, находившейся не так далеко от их побережья. Они осознавали положение дел. Не так обстояло дело с Мадрасом. Насколько глубоким, должно быть, было изумление местных князей в связи с возвращением города англичанам, насколько вредоносной была эта сдача для престижа Дюпле и влияния, которое он приобрел среди этих князей, когда они увидели, что он был принужден в победный час неведомой им силой расстаться с добычей! И они были правы. Мистическая сила, которую они различали по делам, хотя и не видели ее, заключалась не в том или ином человеке, короле или государственном деятеле, но в господстве на море, которое, как понимали французские власти, заставляет распрощаться с надеждами на сохранение этой отдаленной колонии перед лицом мощного английского флота. Сам Дюпле не замечал этого. В дальнейшем в течение ряда лет он продолжал создавать в обстановке восточных интриг и обмана здание, которое, как он тщетно надеялся, выстоит против бурь, грозящих на него обрушиться.

Ахенский договор, закончивший общеевропейскую войну, был подписан 30 апреля 1748 года Англией, Францией, Голландией и, в конце концов, всеми другими странами в октябре того же года. За исключением некоторых территорий, отторгнутых у Австрийской империи, – Силезии, переданной Пруссии, Пармы для инфанта Филиппа Испанского и некоторых итальянских земель к востоку от Пьемонта для сардинского короля (королями Сардинскими с 1720 года стали герцоги Савойские (до 1416 года – графы, а герцоги – с 1034 года. Савойская династия правила Пьемонтом, а затем, с 1861 года, объединенной Италией – до 1945 года. – Ред.) – итог выполнения условий договора состоял в возвращении к довоенному состоянию Европы. «Ни одна война, возможно, не заканчивалась, после столь многочисленных крупных сражений и столь больших потерь человеческой крови и материального богатства, возвращением воевавших стран почти в то же положение, в каком они находились вначале». На самом деле, в том, что касается Франции, Англии и Испании, Война за австрийское наследство, последовавшая вскоре за началом войны между двумя последними державами, практически не дала ни одной из этих стран достичь поставленных целей. Эта война отложила на пятнадцать лет урегулирование споров, решение которых значило для них много больше, чем занятие трона Марией– Терезией. В условиях упадка своего старого соперника, Австрии, французы легко поддались искушению возобновить против нее атаки, а Англия столь же легко втянулась в противодействие попыткам Франции оказывать влияние или диктовать условия германским государствам. Она последовала такой политике с тем большей готовностью, что здесь играли роль германские интересы английского короля. Возникает вопрос: что больше отвечало политике Франции – перенос военных действий в сердцевину Австрийской империи посредством прохода через Рейн и Германию или, что случилось на самом деле, в отдаленные австрийские владения – Нидерланды? В первом случае французы опирались бы на дружественную Баварию и оказали бы поддержку Пруссии, чья военная мощь стала тогда ощутимой. Таков был первый театр войны. С другой стороны, в Нидерландах, куда впоследствии переместился основной очаг противоборства, Франция наносила удар не только по Австрии, но также по морским державам, всегда чувствительным к ее вторжениям на эту территорию. Эти державы воодушевляли противников Франции на войну против нее – как субсидиями, так и нанесением ущерба французской и испанской торговле. Бедствия Франции преподносились Людовиком XV королю Испании как причина, вынудившая его заключить мир. Очевидно, эти невзгоды были достаточно велики, чтобы побудить короля уступить так легко, когда он уже овладел силой Австрийскими Нидерландами и частью самой Голландии. Но при всех успехах короля на континенте его флот был уничтожен, а сообщение с колониями прервано. Сомнительно, чтобы французские власти вынашивали в то время колониальные амбиции, приписывавшиеся им некоторыми историками, но совершенно очевидно, что французская торговля понесла колоссальные потери.

В то время как положение Франции вынуждало ее заключить мир, Англия в 1747 году обнаружила, что она была вынуждена из-за конфликтов вокруг торговли в Испанской Америке и неэффективных действий своего флота вовлечься в континентальную войну в Европе. В результате она имела несчастье влезть в долги на сумму в 80 миллионов фунтов стерлингов и теперь стояла перед угрозой неприятельского вторжения на территорию своего союзника – Голландии. Сам договор о мире был подписан в обстановке, когда французский посланник угрожал, что малейшее промедление станет сигналом к разрушению французами укреплений в захваченных городах и началу немедленного вторжения. В то же время собственные ресурсы Англии были истощены, а обескровленная союзница Голландия искала способы занять деньги у англичан. «В городе, – нас уверяют, – никогда не было так мало денег, и их нельзя взять в кредит под 12 процентов». Если бы Франция, следовательно, располагала в это время флотом, способным противостоять английскому флоту, даже несколько уступая последнему в численности, то она могла бы, держа в своих руках Нидерланды и Маастрихт, навязать свои собственные условия мира. С другой стороны, Англия, хотя и припертая к стенке на континенте, смогла тем не менее добиться мира на равных условиях, благодаря господству в морях своего флота.

Торговля трех стран пострадала в огромной степени, но баланс морских трофеев в пользу Великобритании оценивался в 2 миллиона фунтов стерлингов. В пересчете другим способом получается, что совокупные потери французской и испанской торговли достигли в ходе войны 3434 торговых судов, англичане потеряли 3238 судов, но при оценке таких цифр нельзя забывать об их отношении к общей численности торгового флота каждой страны. Тысяча судов составляла гораздо большую часть торгового флота для Франции, чем для Англии, и значительно более серьезную потерю.

«После несчастья с эскадрой л'Этандюера, – пишет французский автор, – французский флаг не показывался в море. Флот Франции, располагавший 60 годами раньше 120 кораблями, составлял теперь 22 линейных корабля. Трофеи каперов были невелики. Ходя повсюду без прикрытия, они почти всегда становились добычей англичан. Английские эскадры, не имея соперников, бороздили моря без помех. Говорят, за год они лишили французскую торговлю 7 миллионов фунтов стерлингов. Однако эта морская держава, которая могла бы захватить французские и испанские колонии, совершила лишь небольшие завоевания из-за нехватки сплоченности и настойчивости в данном направлении»[86].

В итоге Францию вынудили поступиться своими завоеваниями из-за нехватки флота. Англия защитила свои позиции своей морской силой, хотя ей и не удалось использовать ее наилучшим образом.

Глава 8

Семилетняя война (1756–1763). Преобладание и завоевания Англии на морях, в Северной Америке, в Европе, в Индии и Вест-Индии. Морские сражения: Бинга у Менорки; Хоука и Конфланса; Покока и д'Аше в Индии

Нетерпение, с которым жаждали мира основные участники Войны за австрийское наследство, возможно, проистекало из пренебрежения необходимостью разрешить определенно и окончательно многие вопросы, стоявшие между ними, и особенно те самые споры, из-за которых началась война между Англией и Испанией. Казалось, будто эти державы опасались дать исчерпывающее толкование проблемам, содержавшим ростки будущих конфликтов, чтобы это толкование не продлило войну, которая тогда уже шла. Англия пошла на мир потому, что в противном случае падение Голландии стало бы неизбежным, но не потому, что добилась удовлетворения или отказалась от своих претензий 1739 года к Испании. Право беспрепятственного судоходства в морях Вест-Индии, свободного от каких-либо обысков, оставалось неурегулированным, как и другие сходные вопросы. Не только это, но и границы между английскими и французскими колониями в долине Огайо, близ Канады и в Новой Шотландии оставались столь же неопределенными, как и прежде. Ясно, что мир не мог продолжаться. По условиям мира Англия, спасая Голландию, могла уступить контроль над морем, которого добилась. Подлинный характер борьбы, который на время скрыла континентальная война, вскрылся благодаря этому так называемому миру, хотя соперничество, формально затихшее, продолжалось во всех частях света.

В Индии Дюпле, больше не имевший возможности вести открытую войну против англичан, пытался подорвать их позиции проведением политического курса, который уже упоминался. Искусно провоцируя конфликты между местными князьями и тем самым усиливая собственную власть, он быстро добился в 1751 году политического контроля над южной частью Индостана – территорией, почти равной по размерам Франции. Получив титул набоба, он занял теперь место среди местных князей. «Простую торговую политику он считал заблуждением. Не могло быть средней линии между завоеванием и отказом от него». В течение того же года дальнейшие приобретения распространили власть французов на обширную территорию к северу и востоку, включая все побережье Ориссы. Дюпле сделался правителем трети территории Индии. Чтобы отметить свой триумф, а также, возможно, для того, чтобы произвести (в соответствии со своей политикой) впечатление на местное население, он основал теперь город и воздвиг колонну в напоминание о своих успехах. Но его деяния лишь вызвали беспокойство у директоров компании. Вместо запрашиваемых подкреплений они слали ему увещевания быть миролюбивее. Примерно в это же время начал проявлять свои способности Роберт Клайв, которому тогда было всего лишь двадцать шесть лет от роду. Успехи Дюпле и его союзников стали идти вперемежку с неудачами. Англичане под руководством Клайва поддержали местных противников французов. Французскую компанию почти не интересовали политические планы Дюпле, ее руководство раздражало лишь падение дивидендов. Начались переговоры в Лондоне по урегулированию проблем, и Дюпле отозвали на родину. Как отмечают, правительство Англии считало его отзыв непременным условием сохранения мира. Через два дня после отъезда Дюпле, в 1754 году, его преемник подписал с английским губернатором соглашение, полностью порывающее с прежней политикой. По условиям соглашения ни одна из компаний не должна была вмешиваться во внутренние дела Индии, и все владения, приобретенные в ходе войны в Карнатике, следовало вернуть Великому Моголу. То, что уступила таким образом Франция, равнялось по размерам территории и населения целой империи. Французские историки, охваченные негодованием, заклеймили эту уступку как постыдную. Но как можно было удержать эту территорию, когда английский флот отрезал ее от так горячо желаемых подкреплений?

В Северной Америке вслед за объявлением мира возобновилось возбуждение, связанное, как в прошлом, так и в будущем, с глубоким и острым осознанием сложившейся обстановки колонистами и местными властями каждой из сторон. Американцы держались своих убеждений с упрямством, присущим их англосаксонской породе. «Не будет покоя нашим 13 колониям, – писал Франклин, – пока французы хозяйничают в Канаде». Их претензии на незаселенный (индейцы за население не считались. – Ред.) центральный регион, который можно достаточно точно определить как долину Огайо, включали также отделение силой Канады от Луизианы, если успех будет сопутствовать англичанам. Между тем, с другой стороны, оккупация французами региона, широкой полосой связывающего их признанные владения по краям, заперла бы английских колонистов между Аллеганским плато и морем. Американские лидеры того времени достаточно хорошо разбирались в этих проблемах, хотя последние имели настолько далекоидущие последствия, что их не могли предвидеть самые мудрые из американцев. Есть возможность подумать о том, каким бы оказалось влияние не только на Америку, но и на весь мир, если бы французские власти располагали волей, а французский народ даром эффективно заселить и удержать северные и западные регионы, на которые они тогда претендовали. Но в то время как местные французы довольно отчетливо видели приближавшееся противоборство и ужасающую невыгоду от недостатка численности и качества флота, обеспечивающего Канаду, власти метрополии оставались столь же слепыми в отношении значимости этих колоний и того, что за них придется воевать. Между тем характер и настрой французских поселенцев, лишенных политической активности и привычки защищать свои интересы, не могли исправить недостатки властей метрополии. Патерналистская централизованная система французского правления приучила колонистов действовать с оглядкой на метрополию, которая тогда не позаботилась о них. Тогдашние губернаторы Канады действовали как заботливые и способные военные руководители, делая все возможное для возмещения недостатков и слабостей. Возможно, их действия были даже более последовательными и организованными, чем действия английских губернаторов, но из-за беспечности правительств обеих метрополий ничто в конце концов не могло заменить способность английских колонистов постоять за себя. Странно и забавно читать противоречивые суждения английских и французских историков относительно целей и намерений государственных деятелей сторон в те годы, когда уже слышались первые раскаты грома. Немудреная истина, видимо, состоит в том, что один из тех конфликтов, которые мы называем обычно неустранимыми, был уже близко и что обе власти были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, решимость же английских колонистов была налицо.

Французские губернаторы установили на спорной территории посты, где могли, и в ходе спора вокруг одного из этих постов, в 1754 году, впервые в истории встречается имя Вашингтона. Другие неприятности произошли в Новой Шотландии, и правительства обеих метрополий начали после этого тревожиться. В 1755 году была организована провальная экспедиция Браддока против форта Дюкен – ныне Питтсбург, – где годом раньше сдался в плен Джордж Вашингтон. В конце этого года недалеко от озера Джордж (бассейн озера Шамплейн, ныне в штате Нью-Йорк. – Ред.) произошло другое столкновение между английскими и французскими колонистами. Хотя Браддок выступил в поход первым, французские власти тоже не бездействовали. В мае того же года большая эскадра военных кораблей отправилась из Бреста с 3 тысячами солдат и новым губернатором Канады, де Водрейлем, на борту. Она была вооружена en flute[87]. Адмирал Боскавен уже отслеживал эту эскадру и поджидал ее близ устья реки Святого Лаврентия. Война еще не была объявлена, и французы имели, конечно, полное право посылать солдат гарнизонной службы в свои колонии. Однако Боскавену приказали воспрепятствовать этому. Туман, окутавший французскую эскадру, прикрыл ее проход в устье реки. Но два корабля англичане заметили и захватили 8 июня 1755 года. Как только эта весть достигла Европы, из Лондона был отозван французский посол, но за этим все еще не последовало объявление войны. В июле в море отправилась эскадра Хоука с приказом крейсировать между островом Уэсан (к западу от Бреста, у побережья Бретани) и мысом Финистерре (Галисия, северо-запад Испании) и перехватывать любой французский линейный корабль, который появится в поле зрения. В августе эскадре добавили приказы перехватывать французские корабли любого типа (будь то военные и каперские корабли или торговые суда) и отправлять их в английские порты. В конце года были захвачены 300 торговых судов, стоимостью 6 миллионов долларов, а в тюрьмы Англии заключили 6 тысяч французских моряков, чего было достаточно, чтобы укомплектовать команды почти 10 линейных кораблей. Все это совершалось, пока формально еще сохранялось состояние мира. Войну объявили лишь через шесть месяцев.

Франция все еще казалась уступчивой, но она выжидала и потихоньку готовилась нанести жестокий удар, для чего имела теперь основательный предлог. Французы продолжали посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, одновременно производились шумные приготовления на верфях Бреста, а на берегах Ла-Манша собирались войска. Англия сама почувствовала угрозу вторжения – беду, к которой ее народ был особенно чувствителен. Тогдашние власти, в лучшем случае малоспособные, были исключительно малопригодны для ведения войны. Их легко можно было ввести в заблуждение относительно реальной угрозы. Кроме того, Англию, как всегда, в начале войны беспокоила не только необходимость защищать помимо торговли многочисленные опорные пункты, но также нехватка значительного числа моряков для торгового флота, разбросанного по всему миру. Поэтому Средиземноморье оставлялось без внимания. Французы же, устраивая шумные демонстрации на берегах Ла-Манша, незаметно снарядили в Тулоне 12 линейных кораблей. 10 апреля 1756 года они вышли в море под командованием адмирала Ла Галисоньера, сопровождая 150 транспортов с 15 тысячами солдат на борту во главе с герцогом Ришелье. Через неделю эти войска благополучно высадились на остров Менорка и осадили Маон, в то время как флот блокировал гавань.

Фактически англичане были захвачены врасплох. Хотя у властей Англии наконец возникли подозрения, их действия слишком запоздали. Гарнизон порта не получил подкрепления и едва ли насчитывал 3 тысячи человек, причем 35 офицеров убыли в отпуск, включая губернатора и полковников всех полков. Адмирал Бинг отправился из Портсмута во главе эскадры из 10 линейных кораблей лишь за три дня до того, как французы вышли из Тулона. Через шесть недель, когда Бинг оказался вблизи Маона, его эскадра увеличилась до 13 линейных кораблей, причем на борту его кораблей находилось 4 тысячи солдат. Но было уже поздно. Остров был занят французами раньше. Когда английская эскадра показалась в поле зрения, Ла Галисоньер вышел на ее перехват и перекрыл вход в гавань.

Последовавшая затем битва целиком обязана своей известностью в истории единственному и трагическому событию. В отличие от битвы Мэтьюза близ Тулона она дает некоторые поучительные уроки по тактике, хотя и применимые главным образом в устаревших условиях войны эпохи парусного флота. Но между этой и предыдущей битвами имеется конкретная связь ввиду влияния, оказанного на сознание несчастного Бинга приговором, вынесенным трибуналом Мэтьюзу. В течение всего боя Бинг неоднократно намекал на запрет покидать боевую линию и, видимо, считал, что это оправдывает, если не определяет, его собственные действия. Короче, можно отметить, что утром 20 мая две эскадры, оказавшись в видимости друг друга, после ряда маневров последовали левым галсом при восточном ветре к югу, причем французы находились в подветренной позиции между англичанами и гаванью. Бинг двигался в кильватерном строю полным ветром, французы оставались в бейдевинде, так что, когда Бинг поднял сигнал к бою, эскадры шли не параллельными курсами, но под углом 30–40 градусов (план 7а, А, А). Атака, которую Бинг, судя по его собственному отчету, намеревался совершить (то есть корабль против корабля противника), трудна во всяких условиях. В данном случае ее осложняло то, что дистанция между арьергардами эскадр была значительно большей, чем между их авангардами. Таким образом, Бинг не мог использовать в бою всю боевую линию своей эскадры одновременно. Когда подняли сигнал, корабли авангарда англичан во исполнение его атаковали линию французов так близко к головной части (Б, Б), что в значительной степени ослабили эффективность своего артиллерийского огня. Три продольных бортовых залпа противника нанесли серьезные повреждения рангоуту английских кораблей. Шестой, считая от авангарда, английский корабль, фор-стеньгу которого снесло ядром, рванулся по ветру и отпрянул назад, задержав движение линии арьергарда. Затем наступило, несомненно, время для вступления в бой Бинга. Он должен был увлечь своим примером и броситься на врага, как поступил Фаррагут при Мобиле (в августе 1864 года в ходе Гражданской войны в США. – Ред.), когда его линия была дезорганизована остановкой переднего мателота. Но, согласно свидетельству флаг-капитана, над Бингом довлел приговор трибунала Мэтьюзу. «Вы видите, капитан Гардинер, что сигнал держаться в линии поднят и что я впереди кораблей Luisa и Trident (которым следовало находиться в кильватерном строю впереди него). Вы ведь не ждете от меня, как адмирала флота, безрассудной атаки, будто я собираюсь вступить в бой единственным кораблем. Несчастье мистера Мэтьюза как раз и состояло в предубеждении против атаки всей линией, чего я стремился избежать». Положение, таким образом, полностью вышло из-под контроля. Английский авангард отделился от арьергарда и принял на себя главный удар (В). Один французский эксперт порицает Галисоньера за то, что он не сманеврировал в наветренное положение относительно авангарда противника и не нанес ему решительного поражения. Другой утверждает, что французский адмирал отдал приказ совершить этот маневр, но его нельзя было выполнить из-за повреждения такелажа. В это, однако, трудно поверить, поскольку единственное повреждение французской эскадры заключалось в потере одной марса-реи, в то время как англичане пострадали весьма значительно. Подлинную причину этого, вероятно, указал один из французских авторитетов по морской войне. Галисоньер считал поддержку наземной операции по захвату Маона более важной, чем уничтожение английской эскадры, если даже он рисковал при этом собственной эскадрой. «Французский флот всегда предпочитал успех в обеспечении и сохранении завоевания на суше более яркому, но в действительности менее значимому захвату части кораблей и поэтому подошел ближе к подлинной цели, которая была поставлена в войне»[88]. Справедливость этого вывода зависит от точки зрения, принятой относительно подлинной цели морской войны. Если эта цель состоит просто в обеспечении одной или нескольких позиций на суше, флот становится просто придатком армии в конкретной операции и соответственно строит свои действия. Если же подлинная цель заключается в обеспечении превосходства над флотом противника и господства на море, то тогда подлинными объектами операций по захвату во всех случаях становятся неприятельские корабли и эскадры. Морог отчасти руководствовался этим взглядом, когда писал, что на море нет ни поля боя, которое следует удерживать, ни позиций, которые следует захватить. Если морская война состоит в борьбе за опорные пункты, тогда операции флота должны сводиться к нападениям на эти пункты или к их защите. Если ее целью является уничтожение морской силы противника, пресечение сообщения между его заморскими владениями, перекрытие источников его доходов от торговли и, по возможности, блокада его портов, то тогда целью нападения должны стать организованные военные силы неприятеля на море, или, коротко говоря, его флот. Именно преследованию этой цели, каковы бы ни были причины такого курса, Англия обязана своим господством на море, которое обусловило возвращение ей Менорки в конце войны. Именно преследованию предыдущей цели Франция обязана падением престижа своего флота. Возьмем тот же случай с Меноркой. Если бы Галисоньер был разгромлен, Ришелье и 15 тысяч его войск были бы для Франции потеряны, блокированы в Менорке, подобно тому как это случилось с испанцами, изолированными на Сицилии в 1718 году. Французский флот, следовательно, гарантировал захват острова. Но это оказало так мало впечатления на власти и общество, что французский морской офицер сообщает: «Как это ни невероятно, но министр флота после блистательной операции по захвату Маона, вместо того чтобы поддаться энтузиазму просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, приданным Франции этой победой для строительства флота, счел целесообразным продать корабли и оснастку, которые еще имелись в наших портах. Мы вскоре ощутим прискорбные последствия этого трусливого поведения наших государственных деятелей»[89].

Ни слава, ни победа в этом предприятии не являются вполне очевидными. Но совершенно ясно, что если бы французский адмирал думал меньше о Маоне и воспользовался выпавшей на его долю удачей для захвата или потопления четырех-пяти неприятельских кораблей, то французский народ проникся бы энтузиазмом возрождения флота, который проявился в 1760 году слишком поздно. В оставшееся время войны французский флот, кроме как в Вест-Индии, наблюдается только в виде преследуемых эскадр.

Навязанная французским эскадрам роль вполне соответствует, однако, общей политике французских властей. Видимо, Джон Клерк был прав, когда говорил, что в этой акции у Менорки явно прослеживается тактика, слишком узнаваемая, чтобы быть лишь случайной, – тактика, по существу, оборонительная по масштабам и целям[90]. Встав под ветер, французский адмирал не только прикрыл Маон, но принял также оборонительную позицию, заставив противника атаковать со всеми сопутствующими рисками. Кажется, Клерк приводит достаточно свидетельств, чтобы доказать, что французские головные корабли, потрепав основательно атакующих англичан, предусмотрительно отступили (В), вынудив англичан, таким образом, атаковать вновь с аналогичными результатами. Та же самая тактика неоднократно использовалась двадцатью годами позднее, в ходе Войны американских колоний за независимость, и с неизменным успехом. Тактика настолько устоялась, что, хотя она официально не признана, можно сделать вывод, что осмотрительность, бережливость, оборонительная война оставались постоянными целями французских властей. Они, несомненно, считались с доводами, приведенными адмиралом этого флота Гривелем:

«Если две морские державы находятся в состоянии войны, то одна из них, имеющая меньше кораблей, должна избегать сомнительных сражений. Ее флот должен позволять себе лишь те риски, которые необходимы для осуществления его задач, уклонения от боя посредством маневрирования или, в самом худшем случае, обеспечения себе, если бой навязан, благоприятных условий. Позиция, которую следует занять, зависит радикальным образом от силы противника. Не устанем повторять, что Франция, в зависимости от того, имеет ли она дело с более слабой или более сильной державой, стоит перед выбором двух отчетливых стратегий, кардинально различающихся и в средствах, и в целях, – стратегии Большой войны и стратегии Крейсерской войны».

Подобное откровенное заявление офицера высокого ранга заслуживает уважения, тем более когда оно выражает последовательную политику большой и воинственной страны. Тем не менее возникает сомнение, может ли таким образом обеспечить свою безопасность морская держава, достойная такого названия. Из позиции автора логично вытекает, что сражения между равными силами не должны поощряться, поскольку потери для вас значат больше, чем для вашего противника. «Фактически, – спрашивает Раматюель, поддерживающий эту позицию, – что значит для англичан потеря нескольких кораблей?» Но следующий аргумент, неизбежно вытекающий из этого, состоит в том, что лучше не вступать в бой с противником. По словам другого, уже цитировавшегося француза[91], французские корабли считали несчастьем встречу с неприятельской эскадрой, и если это случалось, то усматривали свой долг в том, чтобы избежать боя, по возможности достойно. Их конечные цели были более важными, чем борьба с неприятельским флотом. Такой курс не может продолжаться несколько лет без того, чтобы не отразиться на боевом духе и настрое офицеров. И он прямо повлиял на то, что один из отважных моряков, когда-либо командовавших флотом, граф де Грасс, не смог разгромить англичан во главе с Роднеем, когда для этого представился шанс в 1782 году. 9 апреля этого года, когда англичане преследовали его среди Наветренных островов, ему случилось в подветренной позиции встретить 16 английских кораблей, в то время как их главные силы были застигнуты штилем у Доминики. Хотя его эскадра значительно превосходила по численности оторвавшуюся группу кораблей, де Грасс, находясь в течение трех часов в выгодном положении, не решился на прямое столкновение, ограничившись канонадой с дальней дистанции своего авангарда. (По другим источникам, де Грасс, имея 33 корабля, 9 апреля в бою с 36 английскими кораблями потерял 3 корабля. – Ред.) Суд в присутствии многих высокопоставленных и, несомненно, выдающихся офицеров оправдал его действия, как «акт благоразумия адмирала, продиктованный конечными целями крейсерства». Через три дня ему нанесла чувствительное поражение английская эскадра (36 кораблей), часть которой он не решился атаковать в выгодных условиях, и все конечные цели крейсерства потерпели провал вместе с адмиралом (французы (30 кораблей) потеряли в бою с англичанами (36 кораблей) 5 кораблей, включая корабль де Грасса. – Ред.).

Но вернемся к Менорке. После боя 20 мая Бинг созвал военный совет, который решил, что сделать больше ничего невозможно и что английской эскадре следует уйти в Гибралтар для прикрытия атаки этой крепости с моря. В Гибралтаре Хоук отстранил Бинга от должности и отправил на родину под суд. Военный трибунал, освободив адмирала от обвинений в трусости и бездействии, признал его виновным в том, что он не сделал всего возможного как для разгрома французской эскадры, так и для освобождения гарнизона Маона от осады. Поскольку за этот проступок в условиях военного времени не полагалось никакого альтернативного наказания, кроме смерти, трибунал был вынужден вынести этот приговор. Король отказался помиловать адмирала, и он был расстрелян.

Экспедиция французов против Менорки началась тогда, когда формально еще сохранялось состояние мира. 17 мая, за три дня до боя Бинга, Англия объявила войну, а Франция ответила тем же 20 июня. 28 июня Маон сдался, и Менорка перешла в распоряжение французов.

Суть проблем между двумя странами и районы, в которых они решались, достаточно ясно указывали на истинный театр войны. Теперь было бы справедливо предположить начало морской войны, сопровождавшейся крупными морскими сражениями и происходившей, за небольшим исключением, в районах колониальных заморских владений двух держав. Но из двух держав одна Англия осознала эту истину. Франция же снова отвернулась от моря по причинам, которые скоро будут разъяснены. Французские эскадры появлялись в море очень редко. Потеряв контроль над морем, Франция сдавала одну колонию за другой, а также свои интересы в Индии. Позднее она вовлекла в войну в качестве союзника Испанию, но это привело лишь к приобщению этой страны к поражениям за пределами ее собственных границ. С другой стороны, Англия, защищенная и снабжаемая морем, господствовала на океанских просторах. Обеспечив свою безопасность и процветание, она помогала деньгами врагам Франции. По истечении семи лет этой войны королевство Великобритания стало Британской империей.

Едва ли можно утверждать, что Франция могла бы успешно бороться с Англией на море без союзников. В 1756 году французский флот имел 63 линейных корабля, из которых только 45 находились в боеспособном состоянии. Но не хватало оснастки и пушек. Испания располагала 46 линейными кораблями, но, судя по прежним и последующим действиям испанского флота, весьма сомнительно, чтобы сила этого флота равнялась его численности. У Англии в это время было 130 линейных кораблей. Через четыре года в войне продолжали участвовать 120 английских кораблей. Конечно, когда страна позволяет себе быть слабой на суше или море в такой степени, как Франция в то время, то она не может надеяться на успех.

Тем не менее она добилась сначала преимуществ. Вслед за завоеванием Менорки в ноябре того же года последовал захват Корсики. Генуэзская республика уступила Франции все укрепленные гавани острова. Распоряжаясь Тулоном, Корсикой и Маоном, Франция теперь надежно контролировала Средиземноморье. В Канаде войска под командованием Монкальма проводили в 1756 году успешные операции, несмотря на малую численность. В то же время местный индийский князь атаковал, взял у англичан Калькутту и предоставил возможность французам поправить свои позиции.

И еще один инцидент дал французам шанс усилиться в океане. Голландцы пообещали Франции не возобновлять союз с Англией, но оставаться нейтральными. В ответ Англия объявила «все порты Франции в состоянии блокады, а все суда, базирующиеся на эти порты, подлежат конфискации как законные трофеи». На такое нарушение прав нейтральных государств могла пойти только страна, которая уверена в том, что ей не нужно опасаться ответных действий противников. Агрессивность, рожденная уверенностью в силе, которая характеризовала Англию, могла бы быть использована Францией, чтобы вовлечь Испанию и, вероятно, другие страны в союз против англичан.

Но вместо того чтобы сосредоточиться на борьбе против Англии, Франция затеяла другую континентальную войну, на этот раз в рамках новой необычной коалиции. Императрица Австрии, играя на религиозных чувствах французского короля и на раздражении фаворитки короля, которую задели саркастические замечания в ее адрес прусского короля Фридриха II Великого, вовлекла Францию в союз с Австрией против Пруссии. К этому союзу в дальнейшем присоединились Россия, Швеция и Польша (у автора все слишком просто. Пруссия хотела присоединить Саксонию и превратить Польшу в своего вассала. Австрия намеревалась ослабить Пруссию, своего соперника за гегемонию среди германских государств, и вернуть захваченную в 1740 году пруссаками Силезию. Франция стремилась присоединить наследственное владение английского короля в Европе, Ганновер, и задержать усиление Пруссии. Швеция желала захватить прусскую Померанию. Россия хотела остановить агрессию Пруссии на восток и расширить свои владения на западе. – Ред.). Императрица Мария-Терезия призвала католические державы объединиться для того, чтобы отобрать у короля-протестанта Силезию. Она выразила готовность отдать Франции часть своих владений в Австрийских Нидерландах, владеть которыми французы всегда стремились.

Фридрих II Великий, узнав о формировании против него коалиции, вместо ожидания ее окончательного оформления двинул в поход свои войска и вторгся в Саксонию, правителем которой был также польский король. С этого шага, предпринятого в 1756 году, началась Семилетняя война, которая, подобно Войне за австрийское наследство (но не до такой степени), отклонила некоторые противоборствовавшие стороны от первоначальной причины разногласий. Но в то время как Франция, уже вовлеченная в большой конфликт с соседом через Ла-Манш, без особой нужды втягивалась в борьбу на другом фронте с очевидной целью усиления той Австрийской империи, которую при более мудрой политике следовало бы ослаблять, Англия отчетливо понимала, в чем состоят ее интересы. Считая континентальную войну всецело второстепенным театром военных действий, она сосредоточила основные усилия на боевых операциях на море и в колониях. В то же время англичане оказывали Фридриху как финансовую, так и моральную поддержку в оборонительной (определение на совести автора. – Ред.) войне. Эта поддержка в значительной степени отвлекала и дробила силы Франции. Таким образом, Англия вела на самом деле одну войну. В тот же год руководство борьбой перешло от слабого английского кабинета министров в руки смелого и энергичного Уильяма Питта, который оставался в должности до 1761 года, когда цели войны были уже практически реализованы.

Для завоевания Канады имелось два пути продвижения: один – через озеро Шамплейн, другой – через залив Святого Лаврентия. Первый путь находился полностью в континентальной части материка и, как таковой, нас не интересует. Заметим только, что он стал в достаточной степени доступен англичанам лишь после падения Квебека в 1759 году. В 1757 году попытка захвата Луисберга провалилась. Английский адмирал не пожелал ввязываться в бой с 16 линейными кораблями, обнаруженными в гавани, поскольку он располагал всего 15 кораблями, да еще уступавшими, по его оценке, французским в качестве. Прав он был или нет, но волна негодования, поднявшаяся в Англии, ясно указывает на различие политических подходов в действиях французских и английских властей. На следующий год послали под командованием более решительного адмирала Боскавена эскадру с 20 тысячами войск на борту. Но, надо честно признать, он обнаружил в порту Луисберга всего пять французских кораблей (остальные ушли в Квебек. – Ред.). Английские войска высадились на берег, в то время как корабли эскадры прикрывали осаждавшие войска с единственной стороны, откуда могла явиться угроза. Корабли перекрыли осажденным французам единственный путь сообщения, по которому они могли получать подкрепления и поставки. Остров Кейп-Бретон и Луисберг пали в 1758 году, открыв путь английской экспансии через залив и реку Святого Лаврентия в глубь Канады и став новой базой английского флота и армии.

В следующем году в Квебек направилась экспедиция под командованием Вулфа. Все его операции опирались на поддержку флота, который не только доставил войска к месту назначения, но и совершал вверх и вниз по течению реки различные отвлекающие маневры, требовавшиеся по обстановке. Высадка войск, определившая исход сражения, производилась прямо с кораблей. Монкальм, благодаря искусству и решимости которого в предыдущие два года были отбиты атаки через озеро Шамплейн, слал письма с просьбами о срочных подкреплениях. Эти просьбы отвергал военный министр, который в ответах указывал, помимо других причин, на большую вероятность того, что англичане перехватят транспорты с подкреплениями в пути и что чем больше Франция направит войск, тем больше англичане будут подвигнуты сделать то же самое. Словом, владение Канадой зависело от морской силы.

Поэтому Монкальм, предвидя неизбежное нападение на Квебек по реке, был вынужден ослабить силы сопротивления на направлении к озеру Шамплейн. Тем не менее англичане не продвинулись в текущем году дальше берега озера. Их операции, хотя и заслуживали похвалы, не повлияли на судьбу Квебека (Квебек пал в октябре 1759 года после сражения, в котором погибли и Вулф и Монкальм. – Ред.).

В 1760 году англичане, контролируя залив Святого Лаврентия от Луисберга до Квебека, казалось, занимали прочные позиции. Тем не менее французский губернатор де Водрейль все еще держался в Монреале, а колонисты надеялись на помощь из Франции. Английский гарнизон Квебека, хотя и уступал в численности силам канадцев, все же решился на дерзкий выход из города и сражение с неприятелем в открытом поле. Там противник разбил англичан и организовал их преследование. Французы чуть ли не ворвались в Квебек на плечах у неприятеля, окружили город кольцом окопов. Через несколько дней подошла английская эскадра и освободила осажденных. «Так, – пишет опытный историк английского флота, – неприятель понял, что значило быть слабее в море. Потому что, если бы французы воспрепятствовали прохождению англичан вверх по течению реки, Квебек, видимо, пал бы». Оказавшееся теперь в полной изоляции небольшое французское население окружили три английские армии, которые подошли через озеро Шамплейн, из Осуиго (на юго– восточном берегу Онтарио; французский форт, к этому времени захваченный англичанами. – Ред.) и Квебека. Капитуляция города 8 сентября 1760 года навсегда покончила с владением Канадой французами.

И во всех других частях света после прихода Питта к власти английскому оружию сопутствовал такой же большой успех, который лишь на первых порах сдерживался небольшими неудачами. Не так развивались события на континенте, где героизм и военное искусство Фридриха II Великого не без трудностей утверждались в блестящей борьбе против Франции, Австрии и России. Исследование трудностей его положения, связанных с военными и политическими комбинациями против него, не относится к нашей теме. Влияние морской силы на эту континентальную войну непосредственно не проявлялось, но косвенно оно ощущалось в двух ипостасях. Во-первых, в субсидиях, которые богатство и финансовые возможности Англии позволяли ей предоставлять Фридриху, в чьих бережливых и умелых руках они использовались по назначению. Во-вторых, в проблемах, которые создавали для Франции нападения англичан на французские колонии и морское побережье, торговые суда, а также деньги, которые Франция была вынуждена выделять для флота, правда в слишком малых размерах и нехотя. Постоянно ощущая жало Владычицы морей, Франция, несмотря на слепоту и косность ее правителей, была вынуждена что-то предпринимать против англичан. С учетом относительной малочисленности французского флота, неспособного вести борьбу во всех частях света, было принято правильное решение сосредоточиться на одной цели. Выбранной целью стала сама Великобритания, берега которой должны были подвергнуться вторжению. Это решение, вскоре посеявшее среди англичан страхи, стало причиной того, что в течение нескольких лет крупные морские операции сконцентрировались вокруг побережья Франции и в Ла-Манше. Перед тем как их охарактеризовать, уместно привести генеральный план, которым руководствовалась Англия в использовании своей преобладающей морской силы.

Помимо уже описанных операций на Северо-Амери– канском континенте, план содержал четыре пункта:

1. Французские порты на побережье Атлантики, особенно Брест, были взяты под особое наблюдение, чтобы воспрепятствовать большим и малым эскадрам выходить в море без боя.

2. Совершались нападения на французское побережье Атлантики и Ла-Манша при помощи летучих эскадр, сопровождавшиеся временами высадками небольших контингентов войск. Эти нападения, которые противник не мог предвидеть, предназначались главным образом для того, чтобы вынудить неприятеля держать свои войска во многих пунктах и сократить численность армии, действующей против короля Пруссии. В то время как ход событий развивался именно в этом направлении, сомнительно, чтобы фактическое отвлечение войск в пользу Фридриха приобрело значительный характер. Поскольку эти операции оказали лишь небольшое влияние на общий ход войны, им не будет уделяться особого внимания.

3. В Средиземноморье и близ Гибралтара постоянно крейсировали эскадры для предотвращения выхода в Атлантику французского флота из Тулона. Очевидно, что не было предпринято серьезных попыток прервать сообщение между Францией и Меноркой. Действия Средиземноморского флота, хотя и имевшего независимое командование, подчинялись действиям флота в Атлантике.

4. Направлялись дальние заморские экспедиции против французских колоний на островах Вест-Индии и на побережье Африки, содержалась эскадра в Ост-Индии для обеспечения контроля морских путей и поддержки, таким образом, английского присутствия на полуострове Индостан, а также перекрытия коммуникаций французов. Эти операции в дальних морях никогда не прерывались. Они приобрели еще большую активность и масштабы после того, как уничтожение французского флота освободило Англию от страха перед вторжением, и когда вступление Испании, воспользовавшейся неудачным советом, в войну в 1762 году обеспечило еще более богатые трофеи англичанам.

Плотная блокада флота противника в Бресте, которая систематически осуществлялась в ходе этой войны, может рассматриваться скорее оборонительной, чем наступательной операцией. Хотя задачей этой блокады было, несомненно, навязывание (по возможности) боя, главная цель состояла в нейтрализации наступательного потенциала противника. Уничтожение же этого потенциала считалось задачей вторичной. Верность этого замечания иллюстрируется взрывом страха и гнева, который потряс Англию, когда вынужденное отсутствие блокирующего флота в 1759 году позволило французам выйти из Бреста. Блокады в этой и последующих войнах были призваны лишить французов постоянной практики вождения своих кораблей, даже если внешне французские эскадры выглядели вполне прилично и даже равнялись по численности силам англичан. Положение порта Брест было таково, что блокированный флот не мог выйти из него, когда бушевали сильные западные штормы, представлявшие угрозу и для кораблей блокирующего флота. Поэтому последние обыкновенно укрывались от шторма в Торби или Плимуте – разумеется, с намерением вернуться на прежнюю диспозицию при восточном ветре, до того как большой и неповоротливый французский флот мог бы воспользоваться ситуацией.

Во второй половине 1758 года Франция находилась в состоянии удрученности неудачами на континенте. Ее постоянно тревожили высадки небольших английских десантов на побережье, которые в этом году были особенно частыми. Осознав, что на свои денежные средства невозможно вести континентальную и морскую войны одновременно, она решила нанести удар непосредственно по Англии. Французская торговля зачахла, в то время как английская торговля процветала. Лондонские купцы бравировали тем, что при правлении Питта торговля объединилась с войной и процветала благодаря войне[92]. Эта процветающая торговля способствовала также войне на суше – благодаря деньгам, которые она давала врагам Франции.

В это время Людовик XV призвал на службу нового деятельного министра, де Шуазеля. В начале 1759 года в портах на Атлантическом побережье Франции и Ла-Манша велись военные приготовления. В Гавре, Дюнкерке, Бресте и Рошфоре строились плоскодонные суда для транспортировки войск. Для вторжения в Англию намечалось посадить на них 50 тысяч войск, 12 тысяч собрались направить в Шотландию. Были оснащены две эскадры внушительной силы, одна – в Тулоне, другая – в Бресте. Первым шагом к реализации великого предприятия было бы соединение двух эскадр в Бресте.

Как раз на этом и сорвался задуманный план из-за владения англичанами Гибралтаром и их морского превосходства. Кажется невероятным, что даже непреклонный и уверенный в своих силах Уильям Питт в конце 1757 года предложил передать Испании эту природную «сторожевую башню», с которой Англия наблюдала путь сообщения между Средиземноморьем и Атлантикой, в обмен на помощь испанцев в возвращении Менорки. К счастью для Англии, испанцы отказались от предложения. В 1759 году Средиземноморским флотом Англии командовал адмирал Боскавен. В ходе нападений на французские фрегаты на Тулонском рейде часть его кораблей получили такие повреждения, что он отправился всей эскадрой в Гибралтар для переоснащения. Он принял, однако, меры предосторожности, расставив здесь и там сторожевые фрегаты, которые обязали подавать сигналы орудийными выстрелами для своевременного предупреждения о приближении неприятельского флота. Воспользовавшись отсутствием английского флота, французский коммодор де ла Клю (Ла Клу) вышел 5 августа по приказу из Тулона во главе эскадры из 12 линейных кораблей. 17 августа он оказался в Гибралтарском проливе, где свежий восточный ветер влек эскадру в Атлантику. Обстановка складывалась благоприятно. Густой туман и ночная мгла скрывали французские корабли от наблюдения с берега, не препятствуя им держать в поле зрения друг друга, когда поблизости замаячил английский фрегат. Как только фрегат обнаружил эскадру и удостоверился, что это неприятель, он повернул к берегу и стал подавать пушечные сигналы. Гнаться за фрегатом было бесполезно, оставалось лишь самим обратиться в бегство. Надеясь оторваться от преследования, которое, как полагал французский коммодор, непременно последует, он взял курс западно-северо-запад в открытое море, погасив все огни. Но по беспечности или из-за недовольства – на последнее намекает французский морской офицер – 5 из 12 кораблей направились на север и вошли в Кадис, когда на следующее утро не обнаружили коммодора. Сам коммодор был сильно опечален, когда при свете дня обнаружил подобное сокращение численности своей эскадры. В 8 утра показалось несколько парусов. Несколько минут он надеялся, что это пропавшие корабли. На самом деле это были дозорные фрегаты эскадры Боскавена, в составе 14 линейных кораблей осуществлявшей преследование. Французы, построившись в кильватерную колонну, обратились в бегство, но скорость хода их эскадры, конечно, уступала скорости быстроходных английских кораблей. Общее правило всякого преследования, когда решающее преимущество на стороне преследующей стороны, состоит именно в том, что построение должно соблюдаться только в той мере, в какой головные корабли находятся на дистанции необходимого взаимодействия с самыми медленными кораблями – так, чтобы первые нельзя было одолеть прежде, чем подойдут последние. Это правило было хорошо усвоено английским флотом к этому времени, а время вполне подходило для свалки. Боскавен соответственно и действовал. С другой стороны, корабль французского арьергарда достойно следовал примеру л'Этандюера, когда спасал свой конвой из торговых судов. Настигнутый в 2 часа пополудни головным английским кораблем и вскоре окруженный четырьмя другими кораблями, французский капитан пять часов отчаянно сопротивлялся. Он, возможно, надеялся, что хотя не спасется сам, но задержит неприятельские корабли достаточно долго, чтобы более удачливые соратники смогли уйти. Капитан настолько преуспел в этом, благодаря нанесенным неприятелю повреждениям и большей скорости других французских кораблей, что эти корабли в тот день избежали ближнего боя, который мог завершиться лишь их захватом противником. Когда капитан спустил свой флаг, все три стеньги корабля были сбиты, бизань-мачта рухнула немедленно после этого, а корпус настолько наполнился водой, что корабль с трудом держался на плаву. Де Сабран – его имя стоит запомнить – получил в ходе этого самоотверженного сопротивления одиннадцать ран, чем дал четкое представление о долге и действиях арьергарда с целью отрыва от преследования остальных кораблей. Ночью два французских корабля отклонились на запад и избежали боя. Другие четыре корабля продолжали бегство, но на следующее утро коммодор, отчаявшись уйти, направил их к побережью Португалии и посадил на мель между Лагушем и мысом Сан– Висенти. Английский адмирал продолжил преследование и атаковал их, захватил два корабля и сжег другие, невзирая на суверенитет Португалии. За это оскорбление было принесено лишь формальное извинение. Португалия слишком зависела от Англии, чтобы ее серьезно принимали в расчет. Питт, написавший по поводу этого инцидента письмо английскому посланнику в Португалии, наставлял его, что при всем старании успокоить португальские власти тот не должен позволять им надеяться на передачу какого-либо из кораблей или на наказание отличившегося адмирала[93].

Уничтожение или рассеяние эскадры из Тулона во многом предотвратили вторжение в Англию, хотя 5 кораблей, добравшихся до Кадиса, оставались предметом озабоченности адмирала Хоука, чья эскадра крейсировала перед Брестом. Шуазель, лишившийся главной цели, все еще выступал за вторжение в Шотландию. Французская эскадра в Бресте под командованием маршала де Конфланса, который был морским офицером, несмотря на титул, насчитывала 20 линейных кораблей (помимо фрегатов). Войска, предназначавшиеся для транспортировки, по разным подсчетам насчитывали 15–20 тысяч человек. Сначала решили, что транспорты будут сопровождать всего лишь 5 линейных кораблей (помимо малых судов). Конфланс настаивал, чтобы из Бреста вышла вся эскадра. Министр же флота полагал, что адмирал недостаточно подготовлен в тактическом отношении для сдерживания неприятеля и обеспечения, таким образом, безопасного прохождения конвоя к месту назначения близ Клайда (район Глазго) без риска решительного сражения. Считая поэтому, что предстоит крупное сражение, министр полагал, что будет лучше, если оно состоится до отправки войск. Потому что в случае поражения конвой не будет принесен в жертву, а в случае победы путь для конвоя будет открыт. Транспорты собрали не в Бресте, но в портах южнее от него, вплоть до устья Луары. Поэтому французский флот вышел в море с намерением и решимостью сразиться с неприятелем. Но последующий курс эскадры весьма трудно примирить как с этой целью, так и с подробными боевыми инструкциями, выпущенными адмиралом до ее отбытия[94].

5—6 ноября налетел свирепый западный шторм. Выдержав его три дня, Хоук потерял терпение и отправился в Торби, где ожидал перемены направления ветра, поддерживая в эскадре готовность к немедленному возвращению к месту диспозиции. Тот же самый шторм, удерживая в Бресте уже французов, дал шанс небольшой эскадре под командованием Бомпара, прибытия которой из Вест-Индии ожидали, проникнуть в бухту во время отсутствия эскадры Хоука. Конфланс активно занялся военными приготовлениями. Он рассредоточил экипажи Бомпара по своим кораблям, которые были слабо укомплектованы, и 14 августа вышел в море при восточном ветре. Конфланс сразу же взял курс на юг, теша себя иллюзией, что избежал встречи с Хоуком. Последний, однако, отбыл из Торби 12 августа и, хотя снова был отнесен назад, вышел в море повторно 14 августа, в тот же день, что и Конфланс. Вскоре англичанин прибыл к месту диспозиции и узнал, что противник был замечен к югу, держа курс на восток. Хоук легко пришел к выводу, что французы направлялись в Киберонскую бухту. На всех парусах он помчался к тому же месту. 19 августа в 11 часов вечера французский адмирал определил, что находится в 70 милях юго-западнее, к западу от острова Бель-Иль (см. план 8). Так как с запада задул свежий ветер, то он направился к острову, убавив паруса. Ветер же продолжал крепчать и переходить в западно– северо-запад. С наступлением дня впереди показались несколько кораблей, которые, как оказалось, были английской эскадрой под командованием коммодора Даффа, блокировавшей Киберонскую бухту. Кораблям французской эскадры был дан сигнал начать преследование. Англичанин, обратившись в бегство, разделил свою эскадру на два отряда – один двинулся на ветре, другой уклонился к югу. Большая часть французской эскадры продолжала держать курс вслед первому отряду, то есть в направлении побережья, но один корабль уклонился в направлении второго отряда. Сразу после этого корабли французского арьергарда подали сигнал о появлении парусов с наветренной стороны, которые также видели с салинга флагманского корабля. Видимо, примерно в тот же момент сторожевой фрегат перед английской эскадрой сообщил своему адмиралу о появлении парусов с подветренной стороны. Усердие Хоука свело его с Конфлансом, который в своих официальных отчетах утверждает, что считал невозможным, чтобы поблизости находился противник, превосходивший или равный ему по силе. Конфланс приказал теперь своему арьергарду встать на ветер для поддержки корабля, уклонявшегося в ходе преследования к югу и востоку. Через несколько мгновений французы обнаружили, что эскадра с наветренной стороны насчитывала 23 линейных корабля, среди которых определенное число составляли трехпалубные корабли. Тогда Конфланс приказал своим кораблям прекратить погоню и приготовился к бою. Оставалось определить курс в непредвиденных условиях. Теперь дул сильный ветер с западно-северо-запада, предвещавший шторм в обстановке, когда французская эскадра находилась недалеко от берега с подветренной стороны, а неприятель значительно превосходил ее в численности. Ведь, помимо 23 линейных кораблей Хоука, французам противостояли также 4 50-пушечных корабля Даффа. Поэтому Конфланс решил искать спасения в бегстве и повел свою эскадру в Киберонскую бухту. Он полагал, что Хоук не осмелится последовать за ним в условиях ухудшения погоды в залив, где, по описаниям французских властей, имелись отмели и мелководья, а также гряда рифов, на которую моряки посматривали со страхом и всегда проходили через нее с большой опаской. Именно в этих сложных условиях должны были сойтись в бою 44 больших корабля, при крайне ограниченном пространстве для маневрирования. Конфланс тешил себя мыслью, что ему удастся войти в бухту первым и придвинуться близко к западному берегу залива, вынудив неприятеля, если он последует за ним, занять позицию между ним и песчаной отмелью в 6 милях с подветренной стороны. Ни одно из его ожиданий не оправдалось. Отступая, он переместился в головной корабль эскадры, что имело свой резон, поскольку, только возглавив эскадру, он мог продемонстрировать ясно, что хотел предпринять, но это повредило его репутации среди публики, которая посчитала, что адмирал обратился в бегство первым. Хоука же опасности, вставшие перед ним, не испугали ни в малейшей степени и ни на мгновение. С его опытом моряка он полностью представлял себе их масштабы. Но он обладал хладнокровием, твердостью и отвагой для того, чтобы по достоинству оценить все риски, не преуменьшая, но и не преувеличивая их. Хоук не оставил нам записей своего анализа обстановки, но, несомненно, он полагал, что французы, первыми входившие в бухту, должны были отчасти сыграть роль лоцманов, и если бы сели на мель, то раньше его. Он верил, что его офицеры, закаленные суровой школой блокады, превосходили французов в стойкости и опыте. Он знал, что и английские власти, и страна в целом требовали, чтобы эскадра противника не достигла благополучно другого дружественного порта. В тот самый день, когда Хоук последовал, таким образом, за французами в обстановке, сделавшей предстоящий бой самым драматичным из морских сражений, в Англии сжигали его чучело из-за того, что он позволил французам ускользнуть. Когда Конфланс, ведший свою эскадру, огибал Кардиналы – так назывались скалы, находившиеся на южной оконечности входа в Киберонскую бухту, – головные корабли английской эскадры завязали бой с французским арьергардом. Здесь предстает другой случай общей погони, завершающейся свалкой, но это происходило в исключительных и грозных условиях, связанных со штормовым ветром, бурным морем, берегом с подветренной стороны, сумасшедшей скоростью, убавленными парусами и большим числом кораблей. Один французский 74-пушечный корабль, теснимый неприятелем, превосходящим в силах, дерзнул открыть порты нижнего дека. Он был потоплен ворвавшейся внутрь морской водой со всем содержимым на борту, кроме 20 спасшихся человек. Другой французский корабль был потоплен огнем с флагманского корабля Хоука. Два других корабля, на одном из которых развевался вымпел коммодора, спустили свои флаги. Остальные были рассеяны. Семь кораблей ушли в северном и восточном направлениях и встали на якорь в устье небольшой реки Вилен, в которое им удалось войти на высокой воде двух приливов – подвиг, не имевший прежде прецедента. Еще семь кораблей укрылись к югу и востоку от Рошфора. Один корабль, получив сильные повреждения, сел на мель и погиб близ устья Луары. Флагманский корабль, имевший то же название, что и корабль Турвиля, сожженный при Ла-Хоге, «Король-солнце», встал на якорь с наступлением ночи у Круазика, чуть севернее устья Луары, где благополучно простоял всю ночь. На следующее утро адмирал обнаружил свой корабль в полном одиночестве и, видимо несколько опрометчиво, посадил корабль на мель, чтобы он не достался англичанам. Этот шаг французы осудили, но напрасно, потому что Хоук никогда не позволил бы неприятельскому кораблю уйти безнаказанно. Большая французская эскадра была уничтожена. Ведь 14 кораблей, не захваченных в плен или не потопленных, разделились на две группы, и только той группе, что оказалась в устье реки Вилен, удалось спастись. Они уходили по паре за один раз, оставаясь в устье этой реки от пятнадцати месяцев до двух лет. Англичане потеряли два корабля, которые сели на мель и были безнадежно разбиты. Их потери в бою были крайне незначительны. С наступлением ночи Хоук приказал эскадре и трофейным кораблям встать на якорь в позиции, указанной на плане 8 (б).

После уничтожения Брестского флота исчезла всякая возможность вторжения в Англию. Битва 20 ноября 1759 года явилась Трафальгаром этой войны. Хотя отдельные отряды французских кораблей блокировались в Вилене и Рошфоре, английские эскадры теперь освободились для более масштабных, чем прежде, действий против колоний Франции, а затем и Испании. В том же году, в котором состоялась эта крупная морская битва, произошло падение Квебека, этот год стал также свидетелем захвата Гваделупы в Вест-Индии и Горе на западном побережье Африки, ухода Франции из прибрежных вод Индии после трех незавершенных сражений между французским коммодором д'Аше и адмиралом Пококом – ухода, который неизбежно привел к ликвидации власти Франции в Индии, больше никогда не возродившейся (кроме успехов в начале 1780-х. – Ред.). В этом же году умер король Испании, ему наследовал брат, взяв имя Карл III. Карл был неаполитанским королем в то время, когда английский коммодор предоставил двору час на размышление, чтобы решиться на вывод неаполитанского контингента из состава испанских войск. Он не забыл этого унижения и заступил на испанский трон с недружественными чувствами в отношении Англии. При таких его настроениях Франция и Испания охотно сблизились друг с другом. Первым шагом Карла III было предложение посредничества, но Питт воспротивился этому. Считая Францию главным врагом Англии, а море и колонии – главными источниками власти и богатства, Питт хотел теперь ее ослабления, как в настоящем, так и в будущем, чтобы прочнее утвердиться на ее руинах. Позднее он выдвинул несколько условий мирного соглашения, но влияние фаворитки Людовика XV, поддержавшей австрийскую императрицу, возобладало, и французы выступили за исключение Пруссии из числа участников переговоров, Англия же не допускала такого исключения. На самом деле Питт еще не был готов к заключению мира. Через год, 25 октября 1760 года, умер Георг II. Влияние Питта стало ослабевать. Новый король был меньше настроен на войну. В течение двух лет, 1759 и 1760 годов, Фридрих II Великий все еще продолжал жестокую и изнуряющую борьбу своего маленького (но очень агрессивного и вооруженного. – Ред.) королевства против объединившихся против него великих держав. Одно время положение стало столь безнадежным, что он был готов наложить на себя руки (после разгрома его 48-тысячной армии в сражении под Кунерсдорфом (1 (12) августа 1759 года) с 41 тыс. русских и 18,5 тыс. австрийцев. Союзники потеряли 15 тыс. чел., Фридрих – 19 тыс., почти всю артиллерию и обоз. – Ред.). Но продолжение войны Пруссией отвлекало усилия Франции от противодействия господству Англии на море.

Быстро приближалось время великих колониальных экспедиций, которые сделали последний год войны годом триумфа морской силы Англии над союзом Франции и Испании. И прежде всего, необходимо привести вполне сходную историю о влиянии этой морской силы на развитие событий на полуострове Индостан.

Об отзыве Дюпле во Францию и полном отказе от его политики, приведшем к уравниванию условий деятельности двух Ост-Индских компаний, уже говорилось. Статьи договора от 1754 года, однако, не были полностью выполнены. Одаренный и храбрый маркиз де Бюсси, бывший помощником Дюпле и полностью разделявший его политические установки и амбиции, оставался в Декане – обширном (около 1 млн кв. км^2) плато в южной части полуострова, где когда-то правил Дюпле. В 1756 году возник конфликт между англичанами и местным князем в Бенгалии. Набоб этой провинции умер, а его преемник, молодой девятнадцатилетний человек, напал на английскую Калькутту. В июне город пал после недельного сопротивления, а за его капитуляцией последовала известная трагедия, которую называют трагедией Калькуттской темницы (англичане хорошо помнят, когда им сделали больно (в Калькутте в июне 1756 года в темницу площадью 24 квадратных метра посадили 146 пленных англичан. До утра дожило только 23 – остальные задохнулись или подавили друг друга), но совершенно «забывают» о десятках миллионов умерших от голода по их милости людей в той же Бенгалии. – Ред.). В августе вести об этом достигли Мадраса, и Клайв, который уже упоминался, отбыл к Калькутте на борту одного из кораблей эскадры под командованием адмирала Уотсона после продолжительного и досадного промедления. Эскадра вошла в реку в декабре и появилась перед Калькуттой в январе, когда город снова перешел в руки англичан с той же легкостью, с какой выпал из них. Набоб крайне обозлился и выступил против англичан, послав в Чандернагор французам приглашение присоединиться к нему. Хотя уже было известно о состоянии войны между Англией и Францией, французская компания, вопреки опыту 1744 года, питала слабую надежду на сохранение мира между ней и англичанами. Поэтому местному набобу отказали в помощи, а британской компании направили предложение о соблюдении двустороннего нейтралитета. Клайв выступил в поход, встретил и разбил индийские силы. Набоб немедленно запросил мира и предложил англичанам союз, отказавшись от всех претензий, на основе которых он вначале совершил нападение на Калькутту. После некоторых сомнений предложение было принято. После этого Клайв и Уотсон выступили против Чандернагора и принудили это французское поселение к сдаче.

Набоб, который не хотел мириться с этим, списался с Бюсси, находившимся в Декане. Клайв все знал об интригах набоба, человека непостоянного характера, столь же слабого, сколь неверного. Потеряв надежду на поддержание мирных торговых отношений в условиях правления такого человека, Клайв активно занялся плетением заговора с целью свержения набоба, подробности которого нет нужды приводить. В результате возобновились военные действия, и Клайв во главе армии из 3 тысяч человек, треть которой (800 человек) составляли англичане, сошелся в сражении с набобом, возглавившим войска численностью 15 тысяч конных и 35 тысяч пеших солдат. Неравенство сил в артиллерии (8 орудий у англичан и 50 у бенгальцев) было почти столь же разительно. При таком неравенстве сил происходила 23 июня 1757 года и была выиграна Клайвом битва при Плесси. (Вначале, до полудня, англичане сдерживали многочисленные, но плохо организованные атаки бенгальцев, а когда бенгальцы перестали атаковать, англичане внезапно напали на них и обратили в бегство. – Ред.) Принято считать, что с этой даты началось британское владычество в Индии. За свержением набоба последовал приход к власти одного из заговорщиков, который явился креатурой англичан и зависел от их поддержки. Таким образом, Бенгалия перешла под их контроль. Таков был первый плод их деятельности в Индии. «Клайв, – пишет французский историк, – уразумел и применил на практике систему Дюпле».

Историк был прав. Но при этом можно отметить, что основы владычества в Индии, заложенные таким образом, было бы невозможно сохранить и построить на них новое здание без господства англичан на море. Условия жизни в Индии были таковы, что немногие находившиеся здесь европейцы, руководимые решительными и проницательными лидерами, сомневались, что они могли завоевать страну, но, найдя счастье в разумных альянсах, они могли упрочить свое положение, даже среди туземного населения. Однако было необходимо, чтобы им не препятствовали такие же, как они, люди, некоторые из которых могли нарушить существовавшее равновесие сил (то есть англичанам очень не нравится, когда «такие же, как они, люди», в данном случае французы, мешают единолично грабить и разорять богатейшую, но плохо защищенную страну. – Ред.). В то самое время, когда Клайв действовал в Бенгалии, Бюсси вторгся в Ориссу, захватил английские фактории и стал хозяином в большей части прибрежных регионов между Мадрасом и Калькуттой. Одновременно французская эскадра из 9 кораблей, большинство из которых принадлежали Ост-Индской компании и не были первоклассными военными судами, двигалась к Пондишери с 1200 солдатами на борту. Это была очень большая европейская армия для Индии того времени. Английские военно-морские силы на побережье, хотя и уступали в численности, могли рассматриваться как равные по мощи приближавшейся французской эскадре. Едва ли было бы преувеличением сказать, что будущее Индии оставалось еще неопределенным. Первые военные операции продемонстрировали это.

Французская эскадра появилась у Коромандельского берега к югу от Пондишери 26 апреля 1758 года и бросила якорь 28 апреля перед английским опорным пунктом, называвшимся фортом Святого Дэвида. Два корабля направились к Пондишери. Один из них имел на борту нового губернатора, графа де Лалли, который хотел сразу же занять свой административный пост. Между тем английский адмирал Покок, узнав о приближении неприятеля и, особенно, опасаясь за свою должность, двигался к тому же месту и появился у форта 29 апреля – до того, как упомянутые два корабля скрылись из вида. Французы немедленно снялись с якоря и направились в море правым галсом (план 5а), курсом на северо-восток при юго-восточном ветре. Кораблю и фрегату (а), сопровождавшему Лалли, были поданы сигналы воссоединиться с французской эскадрой. Однако по приказу губернатора сигналы игнорировались, что, должно быть, явилось причиной дальнейшего ухудшения, если не начала ухудшения отношений между губернатором и коммодором д'Аше. Из-за их разлада политика французов в Индии терпела неудачи. Англичане, построившись в боевой порядок на ветре и на том же галсе, что и французы, атаковали обычным способом и с обычными результатами. 7 английских кораблей получили приказ атаковать 8 французских судов. 4 головных корабля англичан, включая адмиральский, вступили в бой в полном порядке, 3 последних корабля, по своей вине или нет, не успели это сделать. Но следует помнить, что во время подобных атак такое случается всегда. Французский коммодор, заметив разрыв между английским авангардом и арьергардом, задумал разделить их и подал сигнал сделать всем вместе поворот через фордевинд, но, в нетерпении, не дождался ответа на свой сигнал. Положив руль на ветер, он совершил этот маневр, которому последовали корабли арьергарда, между тем как авангард сохранял прежний курс. Английский адмирал, более осведомленный, отзывается о д'Аше лучше, чем французские историки, поскольку он описывает маневр французского коллеги следующим образом: «В половине пятого пополудни арьергард французской линии подтянулся довольно близко к своему флагману. Мы сигнализировали своим трем кораблям арьергарда приблизиться. Вскоре после этого д'Аше покинул линию и пошел полным ветром. Следовавший за ним корабль, который большую часть боя держался на корме Yarmouth (английский корабль), затем пошел с ним борт в борт, обстрелял его и потом отвернул в сторону. Через несколько минут неприятельский авангард сделал то же самое».

Судя по этому отчету, который нисколько не противоречит французскому отчету, французы сосредоточили огонь на флагманском английском корабле, дефилируя мимо него. Теперь французы направились к двум своим отделившимся кораблям, в то время как английские корабли, участвовавшие в сражении, получили слишком большие повреждения, чтобы преследовать их. Этот бой помешал английской эскадре помочь осажденному форту Святого Дэвида, который капитулировал 2 июня.

После падения форта обе противоборствующие эскадры прошли ремонт в своих портах и вернулись в свое прежнее состояние. Их второе сражение происходило в августе почти в таких же условиях и в той же тактической манере. Французскому флагману сопутствовал ряд неблагоприятных обстоятельств, заставивших коммодора выйти из боя, но его дальнейшие аргументы заставляют предположить неизбежный крах предприятия французов. «Благоразумие, – пишет его соотечественник, – побуждало его воздерживаться от боя, из которого его корабли не могли не выйти с повреждениями, восстановимыми с большим трудом в стране, где представлялось невозможным обеспечить почти тотальный дефицит запасных материалов». Эта нехватка абсолютно всего необходимого для боеспособности флота ярко высвечивает фатальную тенденцию той бережливости, которая всегда сопутствовала морским операциям французов и которая оставалась в одно и то же время важным и зловещим фактором.

Возвратившись в Пондишери, д'Аше обнаружил, что хотя на этот раз поврежденные рангоут и такелаж могли быть восстановлены, но кораблям не хватало провизии и их следовало проконопатить. Хотя коммодором был отдан приказ кораблям оставаться у побережья до 15 октября, он ориентировался на мнение военного совета, который постановил, что корабли не могли больше там оставаться, поскольку в Пондишери не было ни запасного рангоута и такелажа, ни другого оснащения. Вопреки протестам губернатора Лалли д'Аше отбыл 2 сентября в Иль-де-Франс. За этим решением, как известно, скрывалась неприязнь д'Аше к губернатору, с которым он постоянно ссорился. Лалли, лишившись поддержки эскадры, повел военные действия в континентальной части полуострова вместо того, чтобы овладеть Мадрасом.

Прибыв на острова, д'Аше обнаружил там обстановку, которая снова дает своеобразное представление о бессилии и близорукости морской политики Франции в то время. Его прибытие было там столь же нежелательным, сколь нежелательным было его отбытие из Индии для Лалли. Острова находились в состоянии крайней нужды. Эскадра, к которой прибавились три линейных корабля из Франции, так напрягла местные ресурсы, что от коммодора потребовали немедленного отбытия. Быстро произвели ремонт, и в ноябре несколько кораблей отправились за провизией к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии. Но приобретенную там провизию скоро израсходовали, и требования ухода эскадры возобновились. Корабли оказались в столь же ненадежном положении, как и сама колония. Соответственно, коммодор указывал на полное отсутствие у него продовольствия и необходимых материалов. Сложилось такое положение, что немного позже приходилось изготовлять бегучий такелаж из якорных канатов и демонтировать некоторые корабли, чтобы снятый с них материал шел на оснастку других кораблей. Перед возвращением в Индию д'Аше писал министру флота, что «собрался отбыть с островов только для того, чтобы спасти экипажи своих кораблей от голодной смерти, и нельзя чего-то ожидать от эскадры, если не пришлют припасы, поскольку и люди, и оборудование находятся в плачевном состоянии».

В сложившихся обстоятельствах д'Аше отбыл с островов в июле 1759 года и в сентябре подошел к Коромандельскому берегу. Пока он год отсутствовал, Лалли в сезон дождей два месяца вел осаду Мадраса. В этот сезон, неблагоприятный для морских операций, отсутствовали как английская, так и французская эскадра. Но английская эскадра вернулась сюда первой и, по словам французов, вынудила снять осаду, а по словам англичан, ускорила это. Д'Аше по возвращении превосходил англичан в численности и размерах кораблей, но, когда эскадры сошлись, Покок без колебаний атаковал своими 9 кораблями 11 кораблей противника. Бой, состоявшийся 10 сентября 1759 года, оказался таким же незавершенным, как и два предыдущих сражения, но д'Аше после крайне кровопролитной стычки отступил. Эту битву Кэмпбелл в своих «Биографиях адмиралов» комментирует шутливо, но достаточно серьезно: «Покок довел французские корабли до крайне шаткого состояния и погубил большое число их моряков, но исключительные таланты обоих адмиралов отличает то, что в течение 18 месяцев они провели три запланированных сражения без потери кораблей какой-либо из сторон». Плоды победы, однако, достались эскадре, уступавшей в численности. Ведь д'Аше вернулся в Пондишери и отбыл отсюда 1 октября на острова, предоставив Индию ее судьбе. С этого времени результаты противоборства сторон определились. Англичане продолжали получать подкрепления из метрополии, французы – нет. Деятели, противостоявшие Лалли, превосходили его в способностях. Французские опорные пункты сдавались один за другим, а в январе 1761 года пал сам Пондишери, блокированный с суши и изолированный с моря. Это практически покончило с французским правлением в Индии, потому что, хотя Пондишери и другие владения в мирное время вернули французам, власть англичан в Индии больше не была поколеблена, даже в ходе атак искусного и отважного Сюффрена. Через двадцать лет он преодолевал такие же большие трудности, как и д'Аше, но с энергией и волей, которые в более благоприятный момент его предшественнику проявить не удалось.

Франция, таким образом, утратила Канаду и Индию из– за очевидной неспособности ее правителей обеспечить операции в дальних морях. Казалось бы, и Испания с ее незначительным флотом и разбросанными по всему свету владениями едва ли могла вступить в войну именно в этот момент. Но это случилось. Истощение ресурсов Франции в противоборстве на море было очевидно всем. Об этом имеются многочисленные свидетельства историков флота этой страны. «Ресурсы Франции исчерпаны, – пишет один из них, – 1761 год был свидетелем выхода в море из ее портов лишь нескольких одиночных кораблей, и все они были пленены. Союз с Испанией слишком запоздал. Случайные корабли, выходившие в море в 1762 году, были захвачены, и колонии, еще остававшиеся у Франции, спасти было невозможно»[95]. Еще в 1758 году другой француз писал, что «нужда в деньгах, застой в торговле, отданной на откуп английским крейсерам, нехватка хороших кораблей, припасов и т. д. вынудили французское министерство, неспособное мобилизовать большие силы, прибегнуть к хитрости. Оно решило подменить единственный рациональный принцип, принцип ведения Большой войны, ведением мельчайших из мелких войн – своего рода игрой, в которой большая цель не могла быть осуществлена. Даже тогда прибытие четырех линейных кораблей, избежавших встреч с противником, в Луисберг рассматривалось как большая удача… В 1759 году удача с переходом конвоя в Вест-Индию вызвала у купцов столько же удивления, сколько радости. Мы видим, сколь редки стали такие удачи в морях, которые бороздят английские эскадры»[96].

Так было до несчастий с ла Клю и Конфлансом. Упадок французской торговли, начавшийся с захватов торговых судов, завершился сокращением числа колоний. Поэтому едва ли можно признать, что семейный договор, заключенный теперь между французским и испанским дворами, «делал честь мудрости двух правительств». Ведь он содержал не только обязательства сторон поддерживать друг друга в любой будущей войне, но также секретную статью, обязывающую Испанию объявить Англии войну в течение года, если не будет заключен мир. Трудно простить не только испанские, но даже французские власти за то, что они впутали свои родственные народы в такую скверную сделку. Сохранялась надежда, однако, возродить французский флот и сформировать союз нейтральных государств, многие из которых, наряду с Испанией, имели основания для недовольства Англией. «В ходе войны с Францией, – признает английский историк, – британские крейсеры не всегда обращались уважительно с испанским флагом»[97]. «В течение 1758 года, – пишет другой англичанин, – не менее 176 нейтральных судов, груженных богатой продукцией французских колоний или военно-морскими материалами, попали в руки англичан»[98].

Уже действовали факторы, которые через двадцать лет породили «вооруженный нейтралитет» Балтийских государств, направленный против британских претензий на господство в морях. Обладанию безграничной мощью, чем, собственно, и была в то время морская сила Англии, редко сопутствует искреннее уважение к правам других. При отсутствии соперников в океане Англии удобно было полагать, что имущество, подлежащее конфискации, перевозится на нейтральных судах, и англичане подвергали их не только неприятным досмотрам, но и наносили ущерб торговле нейтральных стран. Все было так же, как во время войны, когда устанавливалась блокада французских портов. Разумеется, нейтралы возмущались подобными домогательствами, но 1761 год был не тем временем, когда следовало протестовать при помощи оружия, а Испания больше всех других стран рисковала быть вовлеченной в войну. В то время Англия располагала 120 линейными кораблями действующего флота, помимо кораблей, находившихся в резерве. Действующий флот был укомплектован 70 тысячами моряков, закаленных пятью годами беспрерывных войн и упоенных победами. Французский флот, насчитывавший в 1758 году 77 линейных кораблей, лишился в 1759 году 27 кораблей, ставших трофеями англичан, кроме уничтоженных 8 кораблей и множества плененных фрегатов. В действительности, как видно по признаниям самих французов, их флот пострадал коренным образом. Испанцы имели около 50 кораблей, экипажи которых если и не отличались от тех, что были в прежние или последующие времена, то, видимо, менее всего отвечали требованиям боеспособности. На слабость Испанской империи из-за отсутствия эффективного флота уже указывалось прежде. Нейтралитет, хотя и нарушавшийся временами, давал ей большую выгоду, позволяя восстановить финансы и торговлю страны, а также мобилизовать ее внутренние ресурсы. Но страна нуждалась в более длительном периоде сохранения нейтралитета. Тем не менее испанский король, под влиянием родственных чувств и неприязни к Англии, позволил повести себя на поводу коварному Шуазелю. 15 августа 1761 года был подписан Семейный договор между двумя коронами. Этот договор, к которому должен был присоединиться также неаполитанский король (Королевства обеих Сицилий. – Ред.), гарантировал сохранение владений обоих королевств всей их мощью. Это само по себе было значительным предприятием, но секретная статья предусматривала еще то, что Испания должна была 1 мая 1762 года объявить войну Англии, если к тому времени не будет заключен мир с Францией. Результаты переговоров подобного рода не могли сохраняться в тайне. Питт получил достаточно сведений, чтобы убедиться во враждебных намерениях Испании. Со своей обычной надменной решимостью он решил предупредить ее объявлением войны самой Англией, но настроения против него в советах нового короля были чрезвычайно сильны. Не сумев обеспечить себе поддержку всего министерства, он ушел 5 октября 1761 года в отставку. Его предвидение быстро сбылось. Испания старалась демонстрировать добрую волю лишь до того, пока не прибыли корабли, груженные золотом Америки, в котором так нуждались испанцы для ведения войны. 21 сентября флотилия галеонов благополучно встала на якорь в Кадисе. 2 ноября британский посол сообщил своему правительству, что «два корабля благополучно прибыли с чрезвычайно ценными грузами из Вест-Индии. Так что все богатство, ожидавшееся из Испанской Америки, теперь находится в полной безопасности в коренной Испании». В той же депеше он сообщает о поразительной перемене в способе изъясняться испанского министра и высокомерных выражениях, которые он употребляет[99]. Претензии и обиды Испании выражались властным тоном, и конфликт рос так быстро, что даже новый английский кабинет министров, горячо желавший мира, отозвал своего посла до конца года и 4 января 1762 года объявил Испании войну. Таким образом, кабинет министров принял политику Питта, но сделал это слишком поздно, чтобы извлечь пользу, на которую эта политика была рассчитана.

Однако никакое промедление со стороны Англии не могло изменить существенное неравенство между двумя странами в силах и готовности к войне. Преемник Питта в основном принял разработанные своим предшественником планы и осуществил их с такой быстротой, какую позволяла готовность английского флота. 5 марта Покок, вернувшийся из Ост-Индии, отбыл из Портсмута, сопровождая колонну транспортов, для осуществления военной операции против Гаваны. В Вест-Индии его эскадра усилилась за счет кораблей в этом регионе, так что под его командованием оказалось 19 линейных кораблей (помимо малых судов) и 10 тысяч солдат.

В предыдущем январе флот Вест-Индии под командованием хорошо известного Роднея взаимодействовал с сухопутными силами в операциях по взятию Мартиники, жемчужины и оплота французских островов, а также центра широкой каперской активности. Говорят, что в ходе этой войны в морях Вест-Индии французами было захвачено 1400 английских торговых кораблей. Главным портом каперов был Фор-Рояль на Мартинике. С падением этой важной морской базы пришла в упадок также и вся каперская система, опиравшаяся на нее. Мартинику блокировали 12 февраля. За падением этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала капитуляция более мелких островов, Гренады, Сент-Люсии и Сент-Винсента. Благодаря этим приобретениям обезопасили себя от нападений противника английские колонии в Антигуа, Сент– Китсе и Невисе, а также торговые корабли в этом регионе. Английская торговля получила большой стимул, во владение англичан перешли Наветренные острова Малых Антильских островов.

27 мая эскадра адмирала Покока соединилась у мыса Сент-Николас (Моль-Сен-Никола, северо-запад острова Гаити. – Ред.) с подкреплениями из Вест-Индии. Так как все сроки уже вышли, адмирал повел свой объединенный флот через старый Багамский пролив (вдоль северо-восточного берега Кубы) вместо того, чтобы пройти обычным курсом вокруг южного побережья Кубы. Это справедливо считалось тогда большим достижением и прошло без неприятностей. Разведочные и промерные суда шли первыми, за ними следовали фрегаты. На отмелях поставили на якорь лодки или шлюпки, призванные день и ночь подавать тщательно оговоренные сигналы.

В хороших погодных условиях эскадра совершила переход в течение недели и появилась перед Гаваной. Подробности операций по захвату города не приводятся. После сорокадневной осады 30 июля был взят форт Моро, а весь город сдался 10 августа. Испанцы не только потеряли город и порт, но также 12 линейных кораблей и, кроме того, 3 миллиона фунтов стерлингов в деньгах и товарах, принадлежавших испанскому королю. Значение Гаваны не измерялось одними лишь масштабами города или его географическим положением в центре большой и хорошо возделанной территории. Оно определялось также портом, выходившим на единственный морской путь, по которому в то время могли доставляться из Мексиканского залива в Европу сокровища и ходить корабли. Из-за того, что Гавана попала в распоряжение противника, возникла необходимость собирать корабли в Картахене и выходить оттуда, преодолевая пассаты. Это всегда было трудной задачей, предполагавшей длительное пребывание кораблей в море, где они подвергались опасности захвата английскими крейсерами. Даже атака на Центрально-Американский (Панамский) перешеек не нанесла бы столь тяжелого удара по Испании. Такой важный результат мог быть достигнут лишь страной, уверенной в способности контролировать пути сообщения благодаря своей морской силе, которой всецело следует приписать счастливый исход экспедиции. Значение этой силы красноречиво продемонстрировано также своевременной доставкой 4 тысяч американских войск для усиления рядов англичан, понесших большие потери из-за боевых действий и лихорадки. Говорят, что, когда город пал, в строю осталось лишь 2500 военнослужащих.

В то время как в Вест-Индии ощущались дальний радиус действия и энергия морской силы Англии, происходила ее дальнейшая активизации в Португалии и на Дальнем Востоке. Союзные короны вначале пригласили Португалию присоединиться к альянсу против тех, которых они называли «тиранами морей», напомнив Лиссабону, как английская монополия на португальскую торговлю выкачивала из страны золото, и указав на преднамеренное нарушение ее нейтралитета эскадрой Боскавена. Португальский министр того времени прекрасно знал и остро переживал все это. Но, хотя приглашение сопровождалось ясным предупреждением, что Португалии не позволят сохранить нейтралитет без ее собственных усилий по его поддержанию, министр здраво рассудил, что его стране следовало больше бояться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили войну Португалии и вторглись на ее территорию. Некоторое время им сопутствовал успех, но «тираны морей» откликнулись на призыв Португалии о помощи, послали эскадру и высадили в Лиссабоне 8 тысяч солдат, которые отбросили испанцев к границе и даже перенесли военные действия на территорию самой Испании.

Одновременно с этими важными событиями подверглась нападению Манила. Англичане в Индии, имевшие в своем распоряжении большие ресурсы, сочли невозможным тратить на это предприятие усилия войск и флота метрополии. Победы на полуострове Индостан и полная безопасность там английских учреждений, господство на море позволили местной администрации самой организовать колониальную экспедицию на Филиппины. Она отбыла из Индии в августе 1762 года и, достигнув 19 августа Малакки, приняла на борт в этом нейтральном порту все необходимое для осады города. Голландцы, относившиеся с подозрением к английской экспансии, не решились отказать требованиям англичан. Экспедиция, полностью зависевшая от флота, привела в октябре к капитуляции всех Филиппинских островов (захваченные в Маниле в 1762 году секретные карты великих испанских открытий XVI и XVII веков на Тихом океане дали англичанам возможность организовать, например, экспедиции Кука, который во многих случаях точно знал, куда плыть (например, через опаснейший Торресов пролив, открытый испанцем Торресом в 1606 году) и что «открывать» – ту же Австралию, точнее, ее восточный берег. – Ред.) и выплате ими выкупа на сумму в 4 миллиона долларов. Приблизительно в то же время флот захватил галеон из Акапулько с 3 миллионами долларов на борту, а английская эскадра в Атлантике перехватила корабль, перевозивший из Лимы для испанских властей серебро на сумму в 4 миллиона долларов.

«Никогда еще колониальная империя Испании не получала таких ударов. Испания, чье своевременное вмешательство могло бы изменить судьбу войны, вступила в нее слишком поздно, чтобы помочь Франции, но весьма своевременно, чтобы разделить с ней неудачи. Были основания опасаться большего. Опасности подвергались Панама и Сан– Доминго (остров Гаити), англо-американцы готовились к вторжению во Флориду и Луизиану… Захват Гаваны в значительной степени нарушил коммуникации между богатыми американскими колониями Испании и Европой. Утрата Филиппинских островов теперь отрезала ее от Азии. Обе потери вместе разорвали все торговые пути Испании и сообщение между частями ее обширной, но разъединенной империи»[100].

Выбор целей атак, обеспеченный кабинетом министров Питта, был стратегически правильным, эффективно подрывая материальные ресурсы военной мощи противника. Если бы планы Питта были осуществлены полностью и захвачена также Панама, успех мог быть еще более полным. Англия не воспользовалась, кроме того, преимуществом внезапности, на которую рассчитывал Питт, предвосхищая объявление войны Испанией. Но в течение короткого периода войны вооруженные силы Англии одержали триумфальные победы благодаря оперативности, с которой были претворены в жизнь разработанные планы, и благодаря уровню эффективности, к которому были подведены ее морские силы и администрация.

С захватом Манилы на Филиппинах военные операции прекратились. Девяти месяцев, считая от официального объявления войны Англией в январе, было достаточно, чтобы лишить Францию последней надежды и принудить Испанию к мирному соглашению с уступками по всем пунктам, которые послужили причиной ее враждебного отношения и претензий к Англии. Даже после приведенного краткого обзора событий едва ли стоит указывать, что быстротой и основательностью, с которыми была выполнена эта работа, Англия обязана своей морской силе, позволившей английским войскам действовать на дальних рубежах, на обширном пространстве, включающем Кубу, Португалию, Индию и Филиппины, без опасения за серьезные нарушения ее коммуникаций.

Перед тем как привести условия мира, которые должны были подытожить итоги войны, но формулировались небрежно из-за не слишком сильного желания английского правительства заключить его, необходимо обрисовать в общих чертах влияние войны на торговлю, на основы военной силы и национальное благосостояние.

Основная характерная черта этой войны может испугать из-за необходимости сделать парадоксальный вывод о том, что благосостояние англичан проявляется в многочисленных потерях.

«С 1756 по 1760 год, – констатирует французский историк, – французские каперы захватили у англичан более 2500 торговых судов. В 1761 году, хотя у Франции не было, можно сказать, ни единого линейного корабля в море и хотя англичане захватили 240 кораблей наших каперов, коллеги последних все же завладели 812 английскими судами. Такое количество трофеев объясняется колоссальным ростом английского торгового судоходства. В 1760 году, как утверждают, количество английских парусных судов в море достигало 8 тысяч. Из них французы захватили одну десятую часть, несмотря на сопровождение их военными кораблями и наличие крейсеров. За четыре года, с 1756 по 1760, французы потеряли лишь 950 судов»[101].

Но это несоответствие в потерях английский историк справедливо относит на счет «сокращения французской торговли и страха перед возможностью попасть в руки англичан, который удерживал многие французские торговые суда от выхода в море». Далее он указывает, что основные блага, приобретавшиеся благодаря боеспособности английского флота, проистекали отнюдь не из захвата судов. «Захваты таких территорий, как форт Дюкен [будущий Питтсбург], Луисберг, остров Сен-Жан, переименованный в остров Принца Эдуарда [в заливе Святого Лаврентия], овладение Сенегалом, а позднее Гваделупой и Мартиникой, явились событиями, столь же пагубными для французской торговли и колоний, сколь выгодными для англичан»1. Увеличение числа французских каперов, на взгляд информированного человека, было действительно знаком беды, указывающим на вынужденный простой кораблей торгового флота, экипажи и владельцы которых должны были заниматься подобными делами в целях выживания. Но этот риск не был абсолютно напрасным. Те же самые англичане признают, что в 1759 году потери в торговых судах превышали потери военных кораблей. В то время как французы тщетно стремились уравнять шансы на море и компенсировать свои потери, это не приносило пользы, поскольку «в постройке и вооружении кораблей они работали только на благо английского флота». Тем не менее, «несмотря на храбрость и бдительность английских крейсеров, французских каперов расплодилось так много, что в этом году они захватили 240 английских судов, в основном каботажных и мелких». В 1760 году власти определяют британские потери в торговых судах цифрой в более 300, а в 1761 году – свыше 800, в три раза больше, чем у французов[102]. Но английский историк добавляет: «Было бы неудивительно, если бы они захватили больше судов и более богатых. В то время как их торговля почти прекратилась и они располагали в море лишь немногими торговыми судами, торговый флот Англии бороздил все моря. Каждый год увеличивался оборот английской торговли. Деньги, расходовавшиеся на войну, возвращались посредством роста промышленности. Купцы Великобритании использовали 8 тысяч судов». Большое количество потерь англичан объясняется тремя причинами, из которых только первая могла быть устранена: 1) пренебрежением торговыми судами распоряжений кораблей сопровождения; 2) колоссальным числом английских кораблей во всех морях; 3) переводом всей морской силы противника в каперство. В течение того же 1761 года английский флот потерял один линейный корабль, который потом вернули, и тендер. В то же время, несмотря на разные обмены военнопленными, англичане содержали в плену 25 тысяч французских моряков, в то время как число пленных англичан во Франции составляло всего 1200. Таковы были результаты морской войны.

Наконец, резюмируя состояние торговли королевства в конце войны, после упоминания об огромных суммах монетарного золота и серебра, захваченного у Испании, историк пишет: «Это укрепило торговлю и послужило стимулом развития промышленности. Денежные переводы под иностранные субсидии большей частью оплачивались чеками зарубежных купцов, которые среди британских промышленников ходили наравне с векселями. Торговля Англии постепенно росла из года в год, и такие сцены национального процветания в ходе продолжительной, дорогостоящей и кровопролитной войны не демонстрировал никогда прежде ни один народ в мире».

При таких достижениях торговли и неизменных успехах оружия при практической ликвидации французского флота неудивительно, что союз Франции и Испании, который некогда угрожал будущему Англии и возбуждал страхи всей Европы, теперь воспринимался одной лишь Великобританией без малейшего страха и уныния. Испания из-за своего устройства и, особенно, разбросанности имперских владений была уязвима для нападения великой морской нации. И каковы бы ни были взгляды властей того времени, Питт и английская нация видели, что настал час, на который они тщетно надеялись в 1739 году, поскольку то мирное время и упорное пристрастие к миру тогдашнего премьер-министра ослабили английский флот. Теперь же Англия далеко простирала свои длани и брала все, что желала. Не было бы границ ее приобретениям, если бы снова не пришел к власти кабинет министров, воспринимавший интересы страны превратно.

Положение Португалии относительно Великобритании уже упоминалось, но оно заслуживает несколько большего внимания в качестве примера элемента морской силы, опирающейся не на колонии, но на альянс, заключенный как по необходимости, так и по благоразумию. Вышеуказанные торговые связи двух стран крепли благодаря прочнейшим политическим связям. Два королевства были расположены таким образом, что имели мало оснований бояться друг друга, но могли рассчитывать на взаимные выгоды. Португальские гавани давали приют и снабжение английскому флоту, в то время как последний прикрывал интенсивную торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией вынуждала первую искать союзника, одновременно сильного и расположенного на удалении. Ни одна из стран не подходила на эту роль более, чем Англия, которая, в свою очередь, всегда извлекала большие выгоды из отношений с Португалией в ходе войны с любой из держав Южной Европы.

Это английский взгляд на проблему, которая для других выглядит неким союзом между львом и ягненком. Абсурдно называть державу, располагающую таким флотом, как английский, «далекой» от малой морской страны, подобной Португалии. Англия остается (и еще больше была в то время) страной, флот которой мог дойти куда угодно. Противоположный взгляд на проблему, в то же время иллюстрирующий полезность альянса, был аргументированно изложен в меморандуме, которым короны Франции и Испании под безобидным видом приглашения в союз толкали Португалию на объявление войны Англии.

Доводы меморандума – а именно неравенство благ для Португалии и неуважение португальского нейтралитета – уже приводились. Король Португалии отказался выйти из альянса с Англией, исходя из аргумента, что альянс существует продолжительное время и является целиком оборонительным. На это короны дали такой ответ: «Оборонительный альянс, на самом деле, является наступательным альянсом ввиду расположения португальских владений и природы английской силы. Английские эскадры не могут ни господствовать на море во все времена года, ни патрулировать океанские побережья Франции и Испании в целях пресечения судоходства этих двух стран без портов и поддержки Португалии. Эти островитяне не могли бы оскорблять все морские страны Европы, если бы все богатства Португалии не проходили через их руки, что обеспечивает их ресурсами для ведения войны и превращает данный альянс в исключительно наступательный».

Над двумя способами аргументации превалировала логика ситуации и силы. Португалия считала опасность со стороны Англии более непосредственной и значительной, чем со стороны Испании, и все же оставалась в течение нескольких поколений верной альянсу с англичанами. Эта связь была для Англии столь же полезной, сколь и с любым другим из ее колониальных владений, конечно в зависимости от театра главных военных операций в каждый конкретный период времени.

Предварительное мирное соглашение было подписано 3 ноября 1762 года в Фонтенбло. Окончательный же договор – 10 февраля того же года в Париже, откуда он взял свое название.

По условиям договора Франция отказалась от всех претензий на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Святого Лаврентия. Наряду с Канадой она уступила долину Огайо и всю территорию к востоку от Миссисипи, за исключением города Новый Орлеан. В то же время Испания взамен возвращенной ей Гаваны уступила Флориду, под названием которой выступали все испанские континентальные владения к востоку от Миссисипи. Таким образом, Англия приобрела колониальную империю, объемлющую Канаду от Гудзонова залива и всю территорию нынешних Соединенных Штатов к востоку от Миссисипи. Возможности этого обширного региона предвосхищали тогда лишь частично, и ничто еще не предвещало тогда восстания 13 колоний.

В Вест-Индии Англия вернула Франции важные острова Гваделупу и Мартинику. Четыре так называемых нейтральных острова из Малых Антильских были поделены между двумя державами. Сент-Люсия отходила Франции, Сент– Винсент, Тобаго и Доминика – Англии, которая сохраняла за собой также Гренаду.

Остров Менорка вернулся к Англии, и, так как возвращение этого острова Испании было одним из условий ее альянса с Францией, эта страна, неспособная его выполнить, передала Испании остатки Луизианы, расположенные к западу от Миссисипи.

В Индии Франция вернула себе владения, которыми она располагала до того, как Дюпле начал реализацию своих планов территориальной экспансии. Но она отказалась от своего права на сооружение укреплений или содержание войск в Бенгалии и оставила, таким образом, опорный пункт в Чандернагоре беззащитным. Словом, Франция вернула возможности для торговли, но практически оставила свои претензии на политическое влияние. Молчаливо признавалось, что английская компания сохранит за собой все завоевания.

Право на рыболовство у побережья Ньюфаундленда и части акватории залива Святого Лаврентия, которым прежде пользовалась Франция, по условиям договора ей было гарантировано. Но в таком праве было отказано Испании, которая требовала его для своих рыбаков. Эта уступка Франции была одной из тех, которые подвергались наиболее яростной критике со стороны английской оппозиции.

Английская нация, в большинстве своем, и Питт, народный герой, резко возражали против условий договора. «Франция, – говорил Питт, – является главным нашим противником как морская и торговая держава. Все, что мы приобретаем в этих сферах, представляет для нас ценность прежде всего из-за ущерба, который мы этим наносим ей. Вы оставляете Франции возможность возрождения ее флота». Действительно, с позиции морской силы и соперничества наций, санкцию на которое давал дух того времени, эти слова, хотя и пронизаны нетерпимостью, строго говоря, оправданны. Возвращение Франции ее колоний в Вест-Индии и опорных пунктов в Индии, вместе с предоставлением важного права на рыболовство в ее бывших американских владениях, открывало перед ней возможности (и соблазны) к возрождению судоходства, торговли и флота. Таким образом, складывалась тенденция к уклонению Франции с пути осуществления континентальных амбиций, который оказался столь пагубным для ее интересов и, в равной степени, благоприятным для беспрецедентного роста английской морской силы. Оппозиция (и, на самом деле, некоторые из министров) также полагали, что утрата такой важной господствующей позиции, как Гавана, слабо компенсируется уступкой Англии еще почти необитаемого и малопродуктивного региона под названием Флорида. Предлагали Пуэрто-Рико, взяли Флориду. Имелись и другие малозначащие территории разного рода, приобретать которые не было необходимости. Нельзя отрицать, что, благодаря военному господству Англии в морях, захвату многих важных позиций, которыми она теперь владела, подавляющему превосходству численности ее флота, процветанию торговли и внутреннему благосостоянию, можно было бы выдвинуть более суровые условия мирного договора, и это было бы благоразумно. Кабинет министров оправдывал свое стремление заключить договор и уступчивость соображениями колоссального роста долга, который достиг тогда 122 миллионов фунтов стерлингов, суммы, с любой точки зрения более значительной тогда, чем теперь. Но в то время как эта трата в счет будущего была полностью оправданной, существовала также настоятельная необходимость, чтобы были извлечены наибольшие выгоды из сложившейся военной обстановки. Этого добиться министерству не удалось. Что касается долга, французский историк хорошо подметил, что «в этой войне и в последующие годы Англия добивалась не меньшего, чем завоевания [испанцами] Америки и освоения Ост-Индской компанией Индии. Благодаря этим двум территориям ее промышленность и торговля приобретали более чем достаточные рынки, возмещавшие многочисленные жертвы, которые она понесла. Наблюдая падение морской активности Европы – упадок ее торговли, незначительный рост ее промышленности, – могла ли английская нация опасаться будущего, предлагавшего ей столь широкие перспективы?» К сожалению, нация нуждалась в эффективном представительстве во власти. Избранный выразитель ее воли, возможно единственный деятель, способный подняться до использования великого шанса (то есть Уильям Питт Старший (1708–1778), не пользовался благосклонностью двора.

Тем не менее Англия сделала очень большие приобретения, и не только в смысле территориальной экспансии, не только в усилении преобладания в морях, но также в укреплении престижа и положения в глазах представителей других наций, теперь полностью осознавших мощь ее ресурсов и силы. В сравнении с этими результатами, достигнутыми на море, итоги континентальной войны представляли собой разительный контраст. Франция, наряду с Англией, прекратила в ней участие. Мир между остальными сторонами, участвовавшими в этой войне, был подписан через пять дней после Парижского мира. Условия мира базировались просто на принципе status quo ante bellum (положение, существовавшее до войны). По оценке короля Пруссии, на войне пали или умерли 180 тысяч его солдат из населения королевства, составлявшего 5 миллионов. Между тем потери России, Австрии, Франции достигали 460 тысяч человек (потери Пруссии указаны верно, потери Австрии – 140 тыс., России – 120 тыс., Франции – 70 тыс. (включая бои на всех фронтах), то есть не 460, а 350 тыс. Санитарные потери в 2–3 раза превосходили боевые. Англия, германские государства (кроме Пруссии), Швеция и Португалия потеряли 40 тыс. (Урманс Б.Ц. Людские потери вооруженных сил в европейских войнах). – Ред.). Общий результат войны просто состоял в возврате к прежнему состоянию дел[103] (благодаря смерти императрицы Елизаветы и приходу к власти Петра III, поклонника прусского короля, который вернул Фридриху II все завоеванное русским оружием и даже вступил с ним в союз против Австрии (вскоре Петр III был убит заговорщиками и не успел наломать всех дров. Но Фридрих II был спасен. – Ред.).

Разумеется, абсурдно приписывать это только различию условий сухопутной и морской войн. Гений Фридриха при поддержке английских денег доказал свою способность противостоять на равных плохо управляемым и не всегда ревностным усилиям коалиции государств, располагающих подавляющим численным превосходством. (В боях с русскими «гений Фридриха» не проходил. Дело вылилось в упорнейшие сражения с почти равными потерями, и ни разу Фридрих победы над русскими не одержал, а сам был разбит при Кунерсдорфе вчистую. – Ред.) Было бы справедливо сделать следующий вывод. Государствам, имеющим достаточный выход к морю или даже готовым воспользоваться выходом к нему благодаря одному-двум водным путям, выгодно скорее добиваться благосостояния и развития посредством мореходства и торговли. Это выгоднее, чем пытаться нарушить или изменить существующее политическое устройство в странах, где более или менее продолжительное правление даровало признанные права и сформировало традиции или политические связи. Со времени заключения в 1763 году Парижского договора были быстро заселены огромные пространства земли, свидетельством чего является Американский континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее ясно определенное политическое владение территорией ныне существует, как правило, в наиболее заброшенных регионах, хотя здесь имеются некоторые весьма примечательные исключения. Но во многих местах это политическое владение едва отличается от номинального, а в других местах оно настолько слабо, что не может опираться только на свой статус, но нуждается в поддержке и защите. Скандально известный пример Турецкой империи, которая держится только за счет сил, оказывающих на нее давление с разных сторон, за счет взаимного соперничества держав, отнюдь не испытывающих к туркам симпатии, является примером такой слабой политической структуры. И хотя этот вопрос касается всех европейцев, все достаточно грамотны, чтобы понимать, что интересы и влияние морских держав составляют главные, если не первостепенные, факторы, которые определяют сейчас обстановку, и что эти факторы, при их разумном использовании, будут направлять будущие неизбежные перемены. Политическая обстановка в странах Центральной и Южной Америки настолько нестабильна, что вызывает постоянное беспокойство относительно их внутренней устойчивости и создает серьезные помехи торговле и мирному освоению их ресурсов, развитию производительных сил. Пока – если воспользоваться известным выражением – они никому не вредят, кроме самих себя. Это может продолжаться и дальше. Но граждане более стабильных государств в течение продолжительного времени стремились эксплуатировать их ресурсы и терпели большие убытки из-за нестабильной обстановки в этих странах. Северная Америка и Австралия все еще в значительной мере открыты для иммиграции и предпринимательства, но они быстро заселяются. И поскольку возможности здесь сокращаются, в этих нестабильных государствах может возникнуть спрос на более стабильный режим, на обеспечение личной безопасности, на разумную устойчивость учреждений, помогающих купцам и другим людям обеспечивать свое будущее. Сейчас, разумеется, нет никакой надежды на то, что такой спрос будет удовлетворен за счет имеющихся местных кадров. Если все останется в прежнем состоянии, то, когда спрос возникнет, никакие теории, вроде доктрины Монро, не воспрепятствуют попыткам заинтересованных стран решить затруднения посредством определенных мер, которые, как их ни называть, сводятся к политическому вмешательству. Такое вмешательство может породить конфликты, которые могут временами разрешаться арбитражем, но в иных случаях могут вызвать войну. Даже при мирном решении, наиболее сильные аргументы может предъявить та страна у которой будут наиболее сильные и организованные вооруженные силы. Едва ли нужно добавлять, что успешное прорытие Центрально-Американского (Панамского) перешейка на любом участке может рано или поздно спровоцировать войну. Кардинальное изменение торговых путей, ожидаемое от такого предприятия, политическое значение для Соединенных Штатов такого канала, связывающего атлантическое и тихоокеанское побережья, не являются ни проблемой в целом, ни частью этой проблемы. Насколько можно ожидать, придет время, когда стабильные режимы для латиноамериканских государств должны будут гарантировать ныне существующие сильные и стабильные государства Америки и Европы. Географическое положение этих государств, климатические условия сразу делают ясным, что морская сила в данном случае, даже больше, чем в случае с Турцией, определяет, какое зарубежное государство будет преобладать – если не благодаря реальному владению территорией, то благодаря влиянию на туземные режимы. Географическое положение Соединенных Штатов и их мощь дают им здесь бесспорное преимущество. Но это преимущество не поможет, если будет ощущаться большое отставание в организованной грубой силе, которая все еще остается последним аргументом, как республик, так и королей. Именно отсюда проистекает наш большой и все еще живой интерес к Семилетней войне. В ходе этой войны мы наблюдали Англию с ее небольшой по сравнению с другими странами армией, какой она остается и по сей день. Сначала Англия успешно защищала свои берега, затем проводила боевые операции на всех направлениях, распространяя свое правление и влияние на самые отдаленные территории. Она не только принуждала их к покорности, но заставляла преумножать ее богатство, силу и репутацию. По мере того как будет слабеть хватка англичан и нейтрализоваться влияние Франции и Испании в заморских регионах, возможно, начнет сбываться пророчество, что какая-то другая великая держава в предстоящую эпоху изменит баланс сил в какой-то будущей морской войне в свою пользу. Эта держава будет признана впоследствии (если даже не современниками) вершителем политического будущего и экономического развития регионов, до того потерянных для цивилизации. Но Соединенные Штаты не станут такой державой, если в надлежащий момент останутся равнодушными (как сейчас) к борьбе за преобладание в морях.

Усилия Англии, направлявшиеся тогда народным инстинктом и пламенным гением Питта, нашли продолжение после войны и оказали сильное влияние на английскую политику. Великобритания хозяйничала теперь в Северной Америке, распоряжалась в Индии через компанию, чьи территориальные завоевания признавались местными князьями, судьбами 20 миллионов индийцев – населением большим, чем население самой метрополии, и дававшим весьма почтенные доходы наряду с доходами английских властей. При наличии других богатых владений, разбросанных по всему миру, Англия всегда видела перед собой в качестве поучительного урока печальный пример слабой Испании, которая позволила англичанам подвергнуть жестокой каре свою огромную разъединенную империю. Слова английского морского историка о Семилетней войне, касающиеся Испании, вполне можно отнести с небольшими поправками к Англии нашего времени.

«Испания как раз та держава, с которой Англия всегда противоборствует с благоприятными перспективами на выгоды и почести. Эта обширная монархия истощена в сердцевине, ее ресурсы удалены на большие расстояния, и, какая бы страна ни господствовала в море, она может извлекать выгоду из испанского богатства и торговли. Владения, из которых Испания выкачивает ресурсы и которые находятся на большом удалении от ее столицы и друг от друга, заставляют ее более, чем любое другое государство, выжидать до тех пор, пока она не сможет активизировать все части своей огромной, но разъединенной империи»[104].

Было бы неверным говорить, что Англия истощена в сердцевине, но ее зависимость от внешнего мира такова, что придает значимость этой фразе.

Эта аналогия в положении не осталась не замеченной в Англии. С того времени по сей день завоевание территорий посредством морской силы сочеталось с определяющим влиянием этой силы на политику страны. Путь в Индию – представлявший собой во время Клайва дальний и опасный переход без собственных промежуточных пунктов для остановок – был обеспечен, когда представилась возможность, приобретением (захватом. – Ред.) острова Святой Елены, мыса Доброй Надежды и Маврикия (бывший Иль– де-Франс). Когда паровой двигатель позволил освоить пути через Красное и Средиземное моря, Англия захватила Аден и позднее утвердилась на острове Сокотра. Мальта уже попала в ее распоряжение во время революционных войн Франции. Лидерство Англии, явившееся краеугольным камнем коалиции против Наполеона, позволило ей вытребовать для себя этот остров на мирной конференции 1815 года. Поскольку Мальта находилась на расстоянии всего тысячи миль (1800 км) от Гибралтара, сферы контроля этих двух военных баз пересекаются. Нынешнее время стало свидетелем того, что расстояние от Мальты до Суэцкого перешейка, не имевшее промежуточных опорных пунктов, ныне патрулируется – благодаря тому, что Египет, несмотря на противодействие Франции, передал Кипр под английский контроль. (Кипр был передан Англии во «временное управление» Османской империей (а в 1914 году Англия Кипр аннексировала – до 1960 года). – Ред.) Важность всего этого для Индии сознавали еще Наполеон и Нельсон. Это побудило британского флотоводца послать по суше в Бомбей курьера с известием о благоприятном исходе Абукирского сражения (1798) и крахе надежд Бонапарта. Даже теперь ревность, с которой англичане следят за продвижением России в Средней Азии, является последствием того времени, когда (имеются в виду блестящие победы Скобелева и др. в конце XIX в. – Ред.) английская морская сила и ресурсы возобладали над слабостью д'Аше и гением Сюффрена и вырвали полуостров Индостан из сферы французских амбиций.

«Впервые со времени Средневековья, – пишет М. Мартин, касаясь Семилетней войны, – Англия победила Францию самостоятельно, почти без союзников, в то время как Франция располагала сильными подручными. Она победила исключительно за счет превосходства своего правительства».

Да! Но за счет превосходства правительства, использовавшего мощное оружие морской силы. Морская сила сделала Англию богатой и защищала, в свою очередь, торговлю, за счет которой страна благоденствовала. Располагая деньгами, Англия поддерживала своих немногочисленных союзников, главным образом Пруссию и Ганновер, в их самоотверженной борьбе. Мощь Англии демонстрировалась повсюду, куда доходили английские корабли, никто не мог соперничать с нею. Они шли куда хотели, и вместе с ними приходили английские пушки и войска. Благодаря такой мобильности силы англичан умножались, а силы ее врагов рассеивались. Владычица морей повсюду оберегала от врагов свои морские магистрали. Неприятельские эскадры не могли объединиться, ни одна крупная эскадра не могла выйти из порта, а если выходила, то лишь для того, чтобы ее неопытные экипажи и командиры сразились с ветеранами, закаленными штормами и войнами. Если исключить случай с Меноркой, Англия старательно удерживала свои морские базы и охотно захватывала опорные пункты противника. Каким грозным стражем выглядел Гибралтар для французских эскадр, базировавшихся на Тулон и Брест! На какую французскую поддержку могла надеяться Канада, когда английский флот имел Луисберг с подветренной стороны?

В этой войне выиграла страна, которая в мирное время пользовалась морем, чтобы умножить свое богатство, а во время войны господствовала благодаря мощи своего флота, благодаря численности поданных, живших за счет моря и рядом с морем, благодаря многочисленным оперативным базам, разбросанным повсюду. Однако нужно заметить, что сами эти базы утрачивали свое значение, если сообщение между ними прерывалось. Именно поэтому французы лишились Луисберга, Мартиники, Пондишери, именно поэтому Англия лишилась Менорки. Базы и подвижные силы, порты и эскадры взаимодействовали друг с другом[105]. В этом отношении флот представляет собой, по существу, летучее соединение. Он охраняет коммуникации между своими портами и препятствует сообщению между портами противника. Но в то же время флот оказывает поддержку сухопутным силам с моря, он господствует на водном пространстве, которое может освоить человек на обитаемой части Земли.

Глава 9

Ход событий от Парижского мира до 1778 года. Последствия морской войны для американской революции. Морская битва при острове Уэсан

Если у Англии были основания досадовать на то, что она извлекла из Парижского договора не все выгоды, на которые могла рассчитывать благодаря своим военным успехам, то Франция не могла не испытывать недовольство своим послевоенным положением. Выигрыш Англии почти полностью измеряется французскими потерями, даже уступка Испанией победителю Флориды была совершена ценой уступки Францией Луизианы испанцам. Естественно, мысли французских государственных деятелей и народа, вынужденных подчиниться необходимости нести бремя побежденных, обращались к будущему с его возможностями добиться реванша и компенсаций. Герцог де Шуазель, способный, хотя и высокомерный вельможа, остался вести дела еще несколько лет и неустанно трудился ради восстановления французской мощи, подорванной условиями договора. Ему не нужно было добиваться альянса с Австрией, он уже был заключен и действовал, когда герцог пришел к власти в 1758 году. Но Шуазель даже на начальном этапе правления понимал, что главным врагом была Англия. Он стремился, по возможности, мобилизовать против нее все силы страны. Поражение Конфланса сорвало его планы вторжения на Британские острова. Шуазель стремился теперь в полном согласии со своей главной целью настроить против англичан Испанию и вовлечь ее в союз с Францией. Объединенные усилия двух королевств, располагавших удобным побережьем, могли, при разумном управлении и достаточном времени для военных приготовлений, создать флот, который послужил бы достойным противовесом английскому флоту. Верным было, несомненно, и то, что более слабые морские державы, если бы они смогли договориться и эффективно взаимодействовать, решились бы объявить войну правительству страны, чья сила вызывала зависть и страх и которое действовало вопреки правам и благу других государств (как действуют всегда власти стран, располагающих неограниченными возможностями). К несчастью для Франции и Испании, альянс состоялся слишком поздно. Но за фактическим уничтожением французского флота в 1759 году последовал настоящий взрыв национального энтузиазма вокруг строительства военного флота, что умело поддерживалось и направлялось Шуазелем. «Из конца в конец Франции национальное чувство пронзительно кричало: «Флот должен быть восстановлен». В фондах сосредотачивались пожертвования городов, корпораций и отдельных лиц. В еще недавно затихших портах развилась бешеная активность. Повсюду строили и ремонтировали корабли». Министр также сознавал необходимость восстановления воинской дисциплины и боевого духа, а также накопления строительных материалов для флота. Однако слишком много времени было упущено. Посреди большой и неудачной войны не время затевать военные приготовления. Поговорка «Лучше поздно, чем никогда» не так надежна, как поговорка «Во время мира готовься к войне». Положение Испании выглядело лучше. Когда разразилась война, эта страна, по оценке английского морского историка, располагала сотней кораблей различной величины. Из них около шестидесяти были линейными кораблями. Тем не менее, хотя присоединение Испании к многочисленным врагам Англии могло поставить ее в критическое положение, сочетание в пользу Англии численности, мастерства, опыта и престижа моряков было неустранимо. С 70 тысячами моряков-ветеранов Англия могла лишь подтвердить завоеванные позиции. Итоги войны нам известны.

После заключения мира проницательный Шуазель оставался верным своим первоначальным замыслам. Восстановление флота продолжалось. Оно сопровождалось и подстегивалось, как уже упоминалось, духом профессиональной гордости офицеров флота и их желанием сделать карьеру (что в конкретных условиях существования флота Соединенных Штатов могло бы послужить примером). Строительство военных кораблей продолжалось с большой энергией и широким размахом. В конце войны, благодаря начавшейся в 1761 году кампании энтузиастов, французы привели в хорошее состояние 40 линейных кораблей. В 1770 году, когда Шуазель ушел в отставку, королевский флот насчитывал 44 линейных корабля и 50 фрегатов. Арсеналы и склады были заполнены, создано хранилище корабельного леса. В то же время министр стремился повысить качество офицерского состава посредством борьбы с высокомерием представителей знати, которое проявлялось как в отношении вышестоящих начальников, так и нижестоящих офицеров, не принадлежавших к знати и служивших во флоте благодаря своим способностям. Этим сословные чувства своеобразно уравнивали офицеров различного ранга, что подрывало субординацию. Принадлежность к привилегированному сословию, равенство на этой почве, как таковое, признавалось больше, чем правила взаимоотношений между начальником и подчиненным. Рассказанная Фредериком Марриетом забавная история о корабельном гардемарине, который упрекнул капитана в том, что определенные заявления должны произноситься в конфиденциальном порядке, видимо, отражала нравы на французских шканцах того времени. «Конфиденциальность! – вскричал капитан. – Кто-нибудь слышал о конфиденциальности между капитаном и гардемарином!» – «Нет, господин капитан, – отвечал юноша. – Не между капитаном и гардемарином, а между двоими людьми благородного происхождения». Споры, аргументы и предложения двоих благородных людей, забывших о субординации, возникали в самые критические моменты, а настроения равенства, которые демократическая стихия разнесла по всем эскадрам флота республики, любопытным образом предвосхитили настроения, существовавшие между наиболее надменными представителями аристократии. «По его лицу я видел, – говорит один из героев Марриета, – что старший лейтенант не согласен с капитаном, но он был слишком дисциплинированным офицером, чтобы возражать в такой момент». Эти слова выражают одно из глубоко укоренившихся достоинств английской системы подготовки офицерского состава, необходимость которого осознается французами: «При Людовике XVI близость и приятельские отношения, существовавшие между начальником и подчиненным, побуждали последнего обсуждать полученные приказы… Ослабление дисциплины и своеволие вызывались больше иной причиной, помимо указанной. Это можно отчасти отнести к порядку, установившемуся в офицерских столовых. Адмирал, капитан, офицеры, мичманы ели вместе, все находилось в общем пользовании. Они обращались друг к другу как однокашники. В ходе управления кораблем низший чин высказывал свое мнение, вступал в споры, и начальник, хотя и был раздражен, часто предпочитал уступить, чем нажить себе врага. Факты подобного рода подтверждаются свидетелями, чья правдивость не вызывает сомнений»[106].

Недисциплинированность этого свойства, которой уступали некоторые малодушные офицеры, напрочь разбивалась при столкновении с решительным и яростным характером Сюффрена. Но недовольство грозило перекинуться в мятеж, заставив его после четвертого боя писать в своих депешах морскому министру следующее: «Мою душу терзают постоянные нарушения долга моряками. Страшно подумать, что я мог четырежды уничтожить английский флот, но он все же существует». Реформы Шуазеля разбивались об эту скалу, которую устранило лишь всеобщее восстание народа. Зато при нем произошло значительное улучшение личного состава корабельных экипажей. В 1767 году Шуазель реорганизовал корабельную артиллерию, создав корпус из 10 тысяч артиллеристов, которые систематически, раз в неделю в течение десяти лет, практиковались в стрельбе до следующей войны с Англией.

Не теряя из виду ни одной части своего плана, Шуазель, укрепляя морскую и военную мощь Франции, уделял особое внимание союзу с Испанией, искусно поощрял и содействовал усилиям этой страны на пути развития под властью Карла III, лучшего из королей Бурбонской династии. Сохраняющийся альянс с Австрией поддерживался, но надежды Шуазеля были в основном связаны с Испанией. Работа ума и проницательность, разом обратившиеся на Англию, это средоточие вражды против Франции, оправдывалась и освещалась всем ходом Семилетней войны. Испания была самым надежным и сильным (благодаря эффективному управлению) союзником. Непосредственное соседство и расположение портов ставили Францию и Испанию, как морские державы, в особенно выгодное положение. Их альянс, продиктованный здравой политикой, семейными связями и справедливым страхом перед морской силой Англии, был для Франции еще более достижимым в связи с недавними и все еще не пережитыми обидами, которые продолжали терзать Испанию. Гибралтар, Менорка и Флорида все еще оставались в руках Англии, и ни один испанец не мог чувствовать себя спокойно, пока не будет смыт этот позор.

Легко предположить, и это подтверждают французские историки, что Англия с беспокойством следила за усилением французского флота и с удовольствием ослабила бы его в удобное время. Однако сомнительно, чтобы она желала из-за этого начинать войну. В годы, последовавшие за Парижским миром, ряд сменяющих друг друга кабинетов министров, ориентированных в основном на внутреннюю политику или незначительные партийные мероприятия, стал причиной того, что внешняя политика страны стала являть собой разительный контраст энергичному, властному, но честному курсу Питта. Внутренние неурядицы, за которыми последовали большие войны, и прежде всего конфликт с североамериканскими колониями, который начался в 1765 году с хорошо известного закона о гербовом сборе (закон об обложении гербовым сбором всей судебной и коммерческой документации, периодических изданий, памфлетов и т. п. – Ред.), сомкнулись с другими причинами, чтобы парализовать Англию. В годы, когда Шуазель был министром (в 1758–1761 годах – министр иностранных дел, в 1761–1766 годах – военный и морской министр, в 1766–1770 годах – военный министр и министр иностранных дел. В 1758–1770 годах Шуазель являлся фактическим руководителем внешней политики Франции. – Ред.), как минимум дважды предоставлялись удобные случаи, которые решительное, готовое к действию и не слишком щепетильное правительство могло бы легко обратить в повод для войны. Тем более что эти случаи касались той самой морской силы, которая для Англии более, чем для других стран, является объектом справедливой и ревнивой озабоченности. В 1764 году генуэзцы, уставшие от безуспешных попыток овладеть Корсикой, снова попросили Францию занять порты, где размещались их гарнизоны в 1756 году.

Корсиканцы тоже направили во Францию посла с целью ходатайствовать о признании независимости острова с учетом их готовности платить такую же дань, какую прежде они уже платили Генуе. Последняя же, чувствуя, что не способна вернуть себе остров, решила в конце концов частично уступить его. Сделка приняла форму официального разрешения королю Франции пользоваться суверенными правами на всей территории и в гаванях Корсики в качестве гарантии выплаты ему долгов республикой. Эта уступка за ширмой такой гарантии с целью прикрыть усиление Франции в глазах Австрии и Англии напоминает навязанную и плохо скрытую сдачу Кипра Англии девять лет назад (в 1878 году. – Ред.) – сделку, возможно, столь же окончательную и далекоидущую, как и в случае с Корсикой. Англия выразила протест, и в довольно резкой форме, но, хотя Берк говорил, что «Корсика как провинция Франции ужасает», только один член палаты общин, отставной адмирал сэр Чарлз Саундерс, решился сказать, «что лучше начать с Францией войну, чем согласиться, чтобы она владела Корсикой»[107]. Учитывая признанные тогда интересы Англии в Средиземноморье, очевидно, что не следовало допускать, чтобы такой удобно расположенный остров для воздействия на побережье Италии и сдерживания активности морской базы на Менорке, как Корсика, перешел в руки могущественного хозяина, если страна была готова и стремилась к войне.

В 1770 году между Англией и Испанией снова возник спор относительно владения Фолклендскими островами. Не стоит останавливаться на существе претензий сторон в отношении того, что представляло собой тогда скопление голых островов, лишенных как военных, так и природных выгод. И Англия, и Испания имели там поселения, над которыми развевались национальные флаги. В английском поселении командовал капитан флота. В июне 1770 года перед этим поселением, называвшимся порт Эгмонт, неожиданно появилась оснащенная в Буэнос-Айресе испанская эскадра из 5 фрегатов с 1600 солдатами на борту. Горстка англичан не могла оказать этим войскам серьезного сопротивления. Обменявшись с испанцами несколькими выстрелами в знак защиты чести флага, они капитулировали.

Реакция на весть об этом инциденте, достигшую Англии в октябре, показала, что оскорбление действует значительно сильнее, чем реальный ущерб, и что оно вызывает более острую неприязнь. Передача Корсики произвела лишь легкое брожение за стенами государственных учреждений, нападение же на порт Эгмонт подняло волну гнева народа и парламента. Посланнику в Мадриде было приказано добиваться немедленного восстановления английского поселения на островах и дезавуирования действий испанского офицера, командовавшего операцией. Не дожидаясь ответа на этот демарш, отдали распоряжения о подготовке кораблей к походу, на улицы вышли команды вербовщиков, и через короткое время мощный флот приготовился выйти из Спитхеда для получения сатисфакции за оскорбление. Испания, полагаясь на семейный договор Бурбонов и поддержку Франции, настроилась стоять твердо. Но престарелый король Людовик XV не был расположен к войне, и Шуазель, имевший среди своих придворных врагов последнюю фаворитку короля, был отстранен от должности. С его падением испарились надежды Испании, которая немедленно согласилась с требованиями Англии, зарезервировав, однако, вопрос о праве на суверенитет над островом. Итог всех этих событий ясно показывает, что Англия, все еще располагая эффективной морской силой для обуздания Испании, не желала войны просто ради уничтожения соперничающих флотов.

Не будет лишним в связи с темой морской силы обратить внимание, не останавливаясь подробно, на происшедшее важное событие, кажущееся абсолютно не связанным с морем. Первый раздел Польши между Пруссией, Россией и Австрией, осуществленный в 1772 году, прошел без затруднений из-за того, что Франция была поглощена своей морской политикой и союзом с Испанией. Сотрудничество и поддержка Польши и Турции для сдерживания Австрии были частью традиционной французской политики, проводившейся со времен Генриха IV и Ришелье. Раздел Польши явился прямым ударом по престижу и интересам Франции. Неизвестно, что бы предпринял Шуазель, если бы оставался у власти, но если бы результат Семилетней войны был иным, то Франция могла бы вмешаться в эти события не без успеха.

10 мая 1774 года умер Людовик XV, умер в то время, когда быстро набирали силу волнения в североамериканских колониях. При его молодом преемнике, Людовике XVI, продолжалась политика, направленная на мирное сосуществование на континенте, создание дружественного союза с Испанией и строительство военного флота необходимой численности и боеспособности. Таковой была и внешняя политика Шуазеля, имевшая целью противодействие морской силе Англии, главного противника страны, и укрепление морской силы Франции в качестве основной опоры страны. Инструкции, которые, согласно французскому историку флота, новый король дал своим министрам, отражают дух, который вдохновлял его вплоть до революции, независимо от того, исходили эти инструкции или нет от самого короля: «Следить за всеми признаками приближения опасности. Вести наблюдение при помощи крейсеров за подходами к нашим островам и входом в Мексиканский залив. Отслеживать все суда, проходящие у берегов Ньюфаундленда и тенденции английской торговли. Собирать информацию о состоянии войск и вооружений в Англии, ее государственных кредитах и работе министерства. Вмешиваться в дела британских колоний под благовидными предлогами; предоставлять мятежным колонистам средства доставки военной амуниции, соблюдая строжайший нейтралитет; развивать флот активно, но незаметно. Отремонтировать наши военные корабли. Загрузить наши склады необходимыми припасами. Иметь под рукой средства быстрого оснащения кораблей флота в Бресте и Тулоне, в то время как Испания должна оснастить свою эскадру в Эль-Ферроле. Наконец, при первом серьезном признаке разрыва отношений собрать как можно больше войск на побережье Бретани и Нормандии. Содержать в готовности все необходимое для вторжения в Англию с тем, чтобы вынудить ее сосредоточить свои войска и, таким образом, ограничить ее возможности сопротивления на окраинах империи»[108].

Эти инструкции, выдавались ли они все сразу в качестве сбалансированного, хорошо продуманного плана или по отдельности, по случаю, показали, что был сделан точный прогноз развития ситуации и что он был пронизан убеждением, которое если бы проявилось раньше, то значительно изменило бы историю двух стран. Исполнение инструкций было менее основательным, чем их концепция.

В вопросе же развития флота пятнадцатилетний мирный период и упорная работа дали хорошие результаты. Когда в 1778 году разразилась открытая война, у Франции было 80 линейных кораблей в хорошем состоянии, в морских записях числились 67 тысяч моряков. Когда в 1779 году в войну вступила в качестве союзника Франции Испания, в ее портах находилось около 60 линейных кораблей. Этой коалиции Англия противопоставила в целом 228 кораблей разных классов, из которых около 150 были линейными кораблями. Видимое равенство сил, в пользу которого свидетельствовала их численность, скрывало невыгодную позицию Англии из-за большей величины и лучшей оснащенности артиллерией французских и испанских кораблей. Но с другой стороны, сила Англии возрастала благодаря целеустремленности, обусловленной принадлежностью к одной нации. Союзники обрекались на вошедшую в поговорку слабость морских коалиций, равно как и на отсталость испанского режима и недостаток привычки к морю – может, даже было бы справедливо говорить о пригодности к морскому делу – двух стран. Морская политика, с которой начал свое правление Людовик XVI, выдерживалась до конца. В 1791 году, через два года после созыва заседания Генеральных штатов, французский флот насчитывал 88 линейных кораблей, превосходивших в целом по величине и совершенству конструкции английские корабли того же класса.

Мы подошли, следовательно, к началу подлинно морской войны, которая, с чем согласятся те, кто следили за текстом этой книги, не наблюдалась со времени де Рёйтера и Турвиля. Величие морской силы и ее значение могли быть более отчетливо показаны в необузданной мощи и последующем ликовании одной из враждующих сторон. Но преподнесенный таким образом урок, даже если бы он был впечатляющ, вызвал бы менее живой интерес, чем созерцание морской державы, встретившей соперника, достойного ее стальной твердости, и до предела напрягшейся в войне, которая не только угрожала ее наиболее важным колониям, но даже ее собственному побережью. Из-за обширности Британской империи война велась во всех частях света одновременно, и внимание исследователя мечется от Ост– Индии к Вест-Индии, от побережья Соединенных Штатов к побережью Англии, от Нью-Йорка и Чесапикского залива к Гибралтару и Менорке, островам Зеленого мыса, мысу Доброй Надежды и острову Цейлон. Теперь встречаются эскадры с эскадрами равной численности, а общая погоня и свалка, которыми характеризовались операции Хоука, Боскавена и Ансона, хотя временами и происходили, сменились изнуряющими и сложными маневрами, слишком часто не приводящими к решающим итогам в морских сражениях. И это было характерной чертой нынешней войны. Более передовая тактика французов обогатила нынешние боевые действия той особенностью морской политики, которая заключалась в обеспечении господства в морях не посредством уничтожения вражеских эскадр и организованных морских сил противника, но успехами в отдельных операциях, удержанием конкретных опорных пунктов, осуществлением последующих конкретных стратегических целей. Автору книги нет необходимости навязывать другим заключение, что такая политика (сколь бы она ни была применима в виде исключения), как правило, ошибочна, но весьма желательно, чтобы все лица, ответственные за ведение морских дел, осознали, что эти два курса в политике, противоречащие друг другу, существуют. Первый курс строго следует концепции войны за опорные пункты, в то время как целью второго курса является уничтожение силы, без которой опорные пункты остаются без прикрытия и, следовательно, обречены на падение в определенное время. Осознав наличие двух противоположных курсов, следует также поразмышлять об их конечных результатах на примерах истории Англии и Франции.

Однако новый король стремился внушить своим адмиралам отнюдь не робкие взгляды. В указаниях, адресованных графу д'Орвилье, командовавшему первой эскадрой, которая вышла из Бреста, министр говорил от имени короля: «Ваш долг сейчас состоит в том, чтобы вернуть французскому флагу блеск, которым он сиял одно время. Прошлые неудачи и провалы следует загладить. Флот может надеяться на это, лишь проявив себя в блестящих сражениях. Его величество вправе ожидать от своих офицеров большого старания… В каких бы условиях ни оказался королевский флот, приказы его величества, которые он лично поручил мне довести до вашего сведения, а также до сведения всех командиров, заключаются в том, чтобы его корабли атаковали с максимальной энергией и защищались во всех случаях до конца».

В том же духе выдержаны дальнейшие наставления, о которых французский офицер, ранее не цитировавшийся в связи с данной фазой морской политики Франции, пишет: «Насколько отличается язык этих инструкций от того, с которым обращались к нашим адмиралам в ходе последней войны. Было бы ошибкой полагать, что адмиралы следовали робкому, оборонительному принципу, преобладавшему в тактике флота, по собственному выбору и предпочтению. Власти, всегда находившие расходы на флот чрезмерными, слишком часто предписывали адмиралам воздерживаться, насколько это возможно, от незапланированных сражений или даже стычек (как правило, дорогостоящих и способных привести к потерям кораблей), которые трудно восполнить. Часто адмиралам приказывали, когда они были вынуждены принять бой, тщательно избегать риска, ставящего судьбу эскадры в зависимость от решительных действий. Поэтому они считали себя обязанными отступать, как только бой принимал серьезный оборот. Так адмиралы приобрели скверную привычку добровольно сдавать поле боя, как только противник, даже уступающий в численности кораблей, смело оспаривал их тактику. Так эскадры, отправлявшиеся в море для встречи с противником, позорно обращались в бегство при одном лишь его появлении, так они принимали бой, вместо того чтобы его навязывать. Так начинали битвы, чтобы завершить их в положении близком к поражению, боевой дух жертвовался ради физического выживания. Таков был дух, которым, как справедливо замечал Шарль Дюпэн, руководствовалось французское правительство той эпохи»[109].

Перед тем как адмирал д'Орвилье отправился в море, за смелыми наставлениями Людовика XVI почти сразу последовали инструкции иной тональности. Ему сообщили, что король, узнав о мощи английского флота, полагается на благоразумие адмирала в отношении того, как следует себя вести в положении, когда под его командованием находится весь флот, которым располагает Франция. Фактически флоты обеих стран были равными. Определить, который из них сильнее, без подробной информации относительно вооружения каждого корабля не представляется возможным. Д'Орвилье, как и многие командующие до него, оказался в зависимости от приказов двоякого рода, следование любому из которых, в случае неудачи, наверняка грозило ему неприятными последствиями. Между тем власти в любом случае наверняка нашли бы козла отпущения.

Рассмотрение относительной силы двух флотов, с точки зрения оснащенности и боевого духа, несомненно, ведет нас к анализу событий, развивавшихся после начала Войны американских колоний за независимость. Но перед тем как приступить к этому, вероятно, было бы уместно сопроводить приблизительную оценку всего военного флота Англии (с учетом отсутствия более точной информации) фрагментом доклада первого лорда адмиралтейства, произнесенного в ноябре 1777 года, за несколько месяцев до начала войны с Францией. Отвечая на упреки оппозиции по поводу малочисленности английского флота в Ла-Манше, он говорил: «Мы располагаем сейчас 42 линейными кораблями, несущими службу у побережья Великобритании (не считая кораблей, находящихся за рубежом). 35 из них полностью укомплектованы и готовы выйти в море, когда возникнет необходимость… Не думаю, чтобы Франция или Испания замышляли против нас враждебные действия. Но из того, что я вам докладывал, есть все основания утверждать, что наш флот сильнее флота всего дома Бурбонов»[110].

Нужно отметить, однако, что этими благоприятными условиями не воспользовался адмирал Кеппель, когда его назначили в марте следующего года командовать флотом. Он смотрел на этот флот (пользуясь его собственным выражением) «глазами моряка»[111] и вышел в июне в море всего лишь с 20 кораблями.

Откровенно говоря, не хотелось бы примешивать к данному исследованию обсуждение политических проблем, приведших к отделению Соединенных Штатов от Британской империи. Уже отмечалось, что это отделение последовало за серией промахов британского правительства – вполне естественных в связи с идеями об отношениях колоний с метрополией, широко распространившимися в то время. Как ранее указывалось, требовался необычайно одаренный деятель, чтобы не только признать справедливость (по существу) требований американцев, но также их военную силу. Она состояла в отдаленности колоний от метрополии, их географической близости друг к другу (вне зависимости от морского фактора), национальных черт колонистов (в основном англичан и голландцев) и потенциальной враждебности Франции и Испании к Англии. К несчастью для Англии, деятели, наиболее приспособленные к тому, чтобы справиться с ситуацией, находились в меньшинстве или не у дел.

Уже говорилось, что, если бы эти 13 колоний были островами, морская сила Великобритании изолировала бы их друг от друга настолько, что последовало бы неизбежное падение колоний – одной за другой. К этому можно добавить, что узость полосы континента, заселенной тогда цивилизованными людьми, а также ее изрезанность глубоко вдающимися бухтами и судоходными реками, практически ставили колонии в условия островов, пока они не оказывали друг другу взаимную поддержку. Большие области мятежной страны были недостаточно велики, чтобы держаться поодиночке, однако достаточно крупны, чтобы падение одной из них не нанесло фатальный ущерб общему делу. Наиболее характерный пример дает река Гудзон, впадающая в Нью-Йоркский залив (бухту Лоуэр-Нью– Йорк-Бей), который вначале контролировали англичане, захватившие в сентябре 1776 года, через два месяца после провозглашения Декларации независимости, и город Нью– Йорк. Трудности прохождения по этой водной артерии вниз и вверх по течению для парусных судов были, несомненно, более значительными, чем ныне для прохождения пароходов. Тем не менее не вызывает сомнений, что энергичные и способные деятели, в распоряжении которых была мощная морская сила Англии, смогли расположить с интервалами военные корабли и сопровождающие их галеры на этой реке и на озере Шамплейн таким образом, что они могли поддерживать достаточно крупную армию, продвигавшуюся между истоками Гудзона и озером. Одновременно эти корабли препятствовали любому сообщению по воде между штатами Новой Англии и штатами к западу от реки. Эта операция сильно напоминала ту, посредством которой во время Гражданской войны эскадры и армии северян постепенно разделили надвое Конфедерацию южан, овладев течением реки Миссисипи. А политические результаты операции были даже более важными, чем военные, поскольку на ранних этапах войны дух независимости был гораздо более распространен и крепок в той области, которая была отрезана – в Новой Англии, – чем в Нью-Йорке и Нью– Джерси, чем, возможно, где-либо еще, за исключением Южной Каролины[112].

В 1777 году англичане попытались осуществить эту цель, отправив генерала Бургойна из Канады пробиться через озеро Шамплейн к Гудзону. В то же время трехтысячный отряд англичан под руководством Клинтона двинулся на север из Нью-Йорка. Он достиг Уэст-Пойнта, откуда послал часть своих войск кораблями вверх по реке в место, расположенное в 40 милях от Олбани. Здесь командир этого отряда узнал о капитуляции Бургойна в Саратоге и вернулся назад, но то, что он сделал, во главе отряда, выделенного из основных сил численностью всего лишь в 3 тысячи человек, показывает, что могло быть сделано при лучшей организации дела. Пока на берегах Гудзона происходили эти события, главнокомандующий английскими войсками в Америке весьма любопытно использовал морскую силу страны. Он отправил на кораблях главные силы своей армии – 14 тысяч человек – из Нью-Йорка в глубину Чесапикского залива так, чтобы обойти Филадельфию с тыла. Этот оригинальный маневр достиг своей цели – занятия Филадельфии, но это был лишь политический успех, поскольку Филадельфия была резиденцией конгресса. В то же время маневр противоречил здравой военной политике. Поэтому захват города оказался первой неудачей, но он обошелся еще дороже, поскольку из-за отвлечения на эту операцию британских войск их различные корпуса утратили взаимодействие, а также контроль над водным путем по Гудзону. В то время как Бургойн с семитысячным контингентом регулярных войск, помимо вспомогательных сил, продвигался к истокам этой реки, 14 тысяч солдат были уведены от устья Гудзона к Чесапикскому заливу. 8 тысяч английских солдат и офицеров оставались в Нью-Йорке или вблизи него из-за присутствия американской армии в Нью-Джерси. Эта катастрофичная операция была предпринята в августе. В октябре Бургойн, оказавшийся в изоляции и окружении, сдался. В мае англичане оставили Филадельфию и после мучительного и опасного перехода через Нью– Джерси с преследующей их по пятам армией Вашингтона вновь овладели Нью-Йорком.

Эта отправка британского флота в глубину Чесапикского залива вкупе с восхождением английских парусных фрегатов вверх по Потомаку в 1814 году демонстрирует еще одну слабину в расположении американских колоний. Но этот водный путь, в отличие от линии по реке Гудзон и озеру Шамплейн, не контролировался противником с обоих концов – со стороны Канады и моря.

Что касается морской войны в целом, то нет необходимости распространяться по поводу того, что колонисты не могли противостоять эскадрам Великобритании и были вынуждены, соответственно, оставить море противнику, прибегая только к крейсерской войне, главным образом посредством каперов. Такой войне вполне удовлетворяли уровень морского искусства и предприимчивость колонистов. Они наносили, таким образом, большой ущерб английской торговле. К концу 1778 года, по оценке английского морского историка, американские каперы захватили почти тысячу торговых судов стоимостью около 2 миллионов фунтов стерлингов. Он утверждает, однако, что потери американцев были значительнее. Так и должно было быть. Английские крейсеры имели более мощную поддержку и сами, по отдельности, были более сильными, в то время как размах американской торговли поражал государственных деятелей метрополии. Когда разразилась война, объем торговли колоний достигал уровня самой Англии в начале века.

Интересное указание на численность населения того времени Северной Америки, связанного с морем, дает выступление в парламенте первого лорда адмиралтейства, который заявил, «что военный флот из-за утраты Америки потерял 18 тысяч моряков, использовавшихся в последней войне»[113]. Это немалая потеря для морской силы, особенно если моряки влились в ряды противника.

Ход морской войны, как и следует ожидать, возбудил жалобы нейтралов на Англию из-за захвата их судов, обслуживавших торговлю с американскими колониями. Такие захваты, однако, не вели с неизбежностью к возбуждению вражды и надежд Франции на ухудшение положения британского правительства. И тем не менее время мщения, которое было целью политики Шуазеля, теперь, видимо, наступило. Ранее в Париже уже обсуждался вопрос о том, какую следует занять позицию, какие выгоды можно извлечь из восстания колоний. Решили, что колониям нужно оказать всю возможную помощь, избегая опасности реального разрыва с Англией. И с этой целью француза по имени Бомарше снабдили деньгами для учреждения торгового дома, который должен был поставлять колонистам военное снаряжение. Франция выделила миллион франков, к которому аналогичную сумму добавила Испания. Бомарше разрешили закупать военную амуницию из правительственных арсеналов. Между тем Франция приняла агентов из Соединенных Штатов, а французские офицеры поступили на службу этой стране с минимальными помехами со стороны французских властей. Торговый дом Бомарше начал действовать в 1776 году. В декабре этого года на землю Франции ступил Бенджамин Франклин, в мае же 1777 года в Америку прибыл Лафайет. В то же время велись приготовления к войне, в частности к морской войне. Численность военного флота неуклонно возрастала, предпринимались меры с целью продемонстрировать возможность вторжения в Англию через Ла-Манш, в то время как реальным театром войны должна была стать территория колоний. Там Франция находилась в положении человека, которому нечего терять. Уже лишенная Канады, Франция имела все основания полагать, что возобновление войны в условиях, когда Европа оставалась нейтральной, а американцы были не врагами, но друзьями, сохранит за Францией оставшиеся у нее острова. Сознавая, что американцы, еще менее двадцати лет назад настаивавшие на завоевании Канады, не согласятся на ее возвращение французам, Франция здраво рассудила, что не следует питать таких призрачных надежд, но необходимо в ходе предстоящей войны завладеть теми английскими территориями в Вест-Индии, которые удастся захватить. Испания была настроена по-другому. Она ненавидела Англию и желала вернуть себе Гибралтар, Менорку и Ямайку, бывшие ранее не просто жемчужинами в испанской короне, но и краеугольными камнями в фундаменте испанской морской силы. Тем не менее Испания видела, что успех мятежа английских колонистов против доселе необоримой морской силы метрополии станет опасным прецедентом для ее собственной обширной колониальной системы, из которой она ежегодно извлекала так много благ. Если потерпит неудачу Англия с ее флотом, то на что может рассчитывать Испания? Во вступительной главе указывалось, что доходы испанских властей извлекались не в виде необременительного налога на богатство морской державы, созданное промышленностью и торговлей, но в виде слабой струйки золота и серебра, добываемых в колониях и транспортируемых немногочисленными судами. Таким образом, испанские колонии эксплуатировались крайне ограниченным способом. Испания могла много потерять, но и выиграть немало. Теперь, как и в 1760 году, было несомненно, что она оставалась державой, которую Англия могла легко одолеть. Тем не менее возобладали имеющиеся обиды и династические симпатии. Испания поддержала скрытую враждебную политику, которую проводила Франция.

В этой взрывоопасной обстановке весть о капитуляции Бургойна сыграла роль детонатора. Опыт прошлых войн убедил Францию в силе американцев как врагов англичан. Она ожидала найти в них полезных союзников в реализации ее планов мести. Теперь казалось, что американцы могли позаботиться о себе и в одиночку и отвергнуть любой союз. Вести о событиях в Америке достигли Европы 2 декабря 1777 года. 16 декабря французский министр иностранных дел сообщил специальным уполномоченным американского конгресса, что король готов признать независимость Соединенных Штатов и заключить с ними торговый договор и временный оборонительный союз. Быстрота, с которой все это происходило, показывает, что Франция созрела для решения. И договор, столь важный по своим неизбежным последствиям, был подписан 6 февраля 1778 года.

Нет необходимости останавливаться подробно на условиях договора. Важно, однако, заметить, во-первых, что явный отказ Франции от Канады и Новой Шотландии предвосхитил ту политическую концепцию, которая известна сейчас как доктрина Монро («Америка для американцев» – фактически для США, «защищавших» народы Северной Америки от колонизаторов. – Ред.), требования которой едва ли могут считаться состоятельными без соответствующей морской силы. Далее, альянс с Францией, а впоследствии и с Испанией принес американцам то, в чем они нуждались больше всего, – морскую силу в противовес морской силе Англии. Уязвит ли американцев признание, что если бы Франция отказалась от соперничества с Англией за морское преобладание, то последняя смогла бы блокировать их атлантическое побережье? Давайте не будем ни отбрасывать лестницу, по которой мы взбирались наверх, ни отказываться признавать то, что казалось нашим отцам правильным в их час испытания. (Ясно, что без Франции США не устояли бы. – Ред.)

Перед тем как говорить об этой морской войне, следует рассмотреть сложившееся тогда военное положение в различных частях света.

Три характерные черты этого положения заметно отличают его от того, что существовало во время начала Семилетней войны в 1756 году. Они состоят в следующем: 1) во враждебном отношении Америки к Англии; 2) в раннем подключении Испании к союзу с Францией; 3) в нейтралитете других государств Европейского континента, оставивших Францию без опасений неприятностей со стороны суши.

На Северо-Американском континенте американцы уже два года удерживали Бостон. Англичане занимали залив Наррагансетт и Род-Айленд, а также Нью-Йорк и Филадельфию. Чесапикский залив и вход в него не имели укрепленных фортов. Они попадали под власть любой эскадры, появлявшейся там. На юге, со времени неудачного нападения на Чарлстон в 1776 году, англичане не предпринимали каких-либо серьезных военных действий. Вплоть до объявления войны Францией основные бои велись к северу от Чесапикского залива и Балтимора. С другой стороны, в Канаде американцы терпели неудачи. Канада до конца оставалась надежной базой английской власти.

В Европе наиболее достойным упоминания был уровень подготовки французского и отчасти испанского флотов по сравнению с предыдущими войнами. Англичане занимали целиком оборонительную позицию, остались без союзников. Между тем короли Бурбонской династии ставили себе целью захват Гибралтара и Маона, вторжение в Англию. Две первые цели особенно интересовали Испанию, последняя цель – Францию. Это расхождение в целях стало роковым для этой морской коалиции. Во вступительной главе имелись ссылки на стратегическую проблему, порожденную политическими курсами двух держав.

В Вест-Индии оба соперника имели фактически почти равные территориальные владения. И Франция, и Англия прочно утвердились на Наветренных островах, одна – на Мартинике, другая – на Барбадосе. Следует заметить, что Барбадос, занимающий наветренную позицию по отношению ко всем остальным островам архипелага, имел решающее стратегическое преимущество в эпоху парусного флота. Случилось так, что военные действия ограничивались акваторией, прилегающей к Малым Антильским островам. Здесь английский остров Доминика располагался между французскими островами Мартиникой и Гваделупой, поэтому он с начала войны стал объектом домогательств французов и был ими захвачен. К югу от Мартиники находилась французская колония Сент-Люсия. Укрепленная бухта этого острова с подветренной стороны, известная как Гроз-Иле, являлась важным пунктом, откуда можно было следить за состоянием французского флота в Фор-Рояле на Мартинике. Англичане захватили остров, и с этой безопасной якорной стоянки Родней наблюдал и охотился за французскими кораблями до его знаменитого сражения в 1782 году. Острова к югу играли менее значительную роль с военной точки зрения. Во владении крупными островами Испания превосходила Англию, владея Кубой, Пуэрто-Рико, деля с Францией контроль над Гаити (при том что Англии принадлежала одна Ямайка). Однако с Испанией Англия почти не считалась, у нее было слишком много дел в других местах, чтобы нападать на испанские острова (нападали! И получали обычно хороший отпор. – Ред.). Территорией, где ощущалось военное присутствие Испании, был обширный регион к востоку от Миссисипи, известный тогда как Флорида, который, хотя и находился тогда во владении Англии, не присоединился к восстанию колоний.

В Индии, следует помнить, Франция, по условиям мирного соглашения 1763 года, возвратила свои опорные пункты, но политическое преобладание англичан в Бенгалии не было уравновешено аналогичным контролем французов в какой-либо части полуострова. В последующие годы англичане расширили и укрепили свою власть, чему благоприятствовал подбор их главных представителей, Клайва и Уоррена Гастингса. На юге полуострова, однако, против них восстали могущественные местные правители, как на востоке, так и на западе, предоставив Франции великолепную возможность вернуть былое влияние в случае начала войны. Но французские власти и население оставались равнодушными к возможностям этого обширного региона. Не так действовали англичане. В тот самый день, когда весть о начале войны достигла в 1778 году Калькутты (7 июля), Гастингс отправил распоряжение губернатору Мадраса атаковать Пондишери и подал пример захватом Чандернагора. Морские силы каждой из сторон были незначительны. Но французский коммодор после короткого боя оставил Пондишери, сдавшийся англичанам в результате семидесятидневной осады с моря и суши. В марте следующего 1779 года пало последнее французское поселение в Индии, Маэ. Французский флаг снова был спущен, в то же время сюда прибыла сильная английская эскадра из шести линейных кораблей под командованием адмирала Хьюджеса. Отсутствие сколько-нибудь сопоставимых сил французов давало англичанам полный контроль над морем до прибытия сюда через три года Сюффрена. Между тем в войну втянулась Голландия, и ее колонии – Негапатам (Нагаппаттинам, на юго-восточном, Коромандельском берегу Индостана, близ Полкского пролива между Индостаном и островом Шри-Ланка (Цейлон). – Ред.) на Коромандельском берегу и очень важная бухта Тринкомали на Цейлоне – также были захвачены англичанами. Тринкомали был занят после операции объединенных сил армии и флота англичан в январе 1782 года. Успешное проведение англичанами этих двух операций определило военную обстановку в Индостане в то время, когда прибытие через месяц Сюффрена превратило формальную войну в отчаянное и кровавое противоборство. Сюффрен прибыл с превосходящей по силам эскадрой, но у него не было французского или союзного порта, с которого можно было бы развернуть боевые операции против англичан.

Из этих четырех главных театров войны два, в Северной Америке и Вест-Индии, смешивались и непосредственно влияли друг на друга, что следовало ожидать в силу их географической близости. Очевидно, что не так протекала война в Европе и Индии. Поэтому исследование, естественно, распадается на три главных раздела, которые могут трактоваться до определенной степени самостоятельно. После такого раздельного рассмотрения будет указано на взаимное влияние этих театров войны, а также на полезные уроки, которые можно извлечь из достоинств и недостатков, успеха и неудач этих больших комбинаций сил и из той роли, которую играла морская сила.

13 марта 1778 года французский посол в Лондоне уведомил английские власти, что Франция признала независимость Соединенных Штатов и заключила с ними торговый и оборонительный союз. Англия немедленно отозвала из Парижа своего посла, но, хотя война стала неминуемой, а Англия оказалась в невыгодном положении, испанский король предложил посредничество, и Франция неблагоразумно промедлила с нанесением удара. В июне адмирал Кеппель отбыл из Портсмута в морской поход во главе эскадры из 20 кораблей. Встретив 2 французских фрегата, англичане, чтобы остановить эти корабли, открыли огонь из орудий. Узнав из документов, обнаруженных на фрегатах, о том, что в Бресте находятся 32 французских корабля, Кеппель немедленно вернулся в Портсмут за подкреплениями. Выйдя снова в море с 30 кораблями, он встретил французскую эскадру под командованием д'Орвилье к западу от острова Уэсан в наветренной позиции при западном ветре. 27 июля состоялся первый морской бой войны, широко известный как битва при Уэсане.

Битва, в которой с каждой из сторон участвовало по 30 линейных кораблей, осталась в целом незавершенной по своим результатам. Не было захвачено или потоплено ни одного корабля. Обе эскадры, разойдясь, вернулись в свои порты. Тем не менее битва приобрела большую известность в Англии из-за народного негодования по поводу отсутствия ее результатов и последовавшей за ним бурной полемики по морским и политическим проблемам. Общественные и флотские круги в целом сочувствовали Кеппелю.

В тактическом отношении битва отличается некоторыми интересными особенностями и представляет одну проблему, которая остается актуальной по сей день. Кеппель занимал подветренную позицию и хотел навязать бой. Для этого он подал сигнал к общей погоне с наветренной стороны так, чтобы его самые быстрые корабли могли настигнуть самые медленные корабли противника. Учитывая равную начальную скорость эскадр, решение следует признать совершенно правильным. Д'Орвилье, находившийся на ветру, собирался принять бой только на своих условиях. Как обычно бывает в таких случаях, атакующая эскадра реализовала свое намерение. На рассвете 27 июля обе эскадры шли левым галсом в направлении западно-северо-запад при устойчивом юго-западном ветре (план 9, А, А; А, A)[114]. Арьергард англичан (Ар) уклонился под ветер[115].

Кеппель, соответственно, подал сигнал шести своим кораблям организовать погоню с наветренной позиции – с тем, чтобы поставить их в более выгодное положение для поддержки основных сил, если они вступят в бой. Д'Орвилье заметил этот маневр и истолковал его как намерение англичан атаковать арьергард французов превосходящими силами. Поскольку две эскадры отстояли друг от друга на 6–8 миль, он повернул всей эскадрой через фордевинд последовательно (французы – из А в Б), вследствие чего уклонился под ветер, но приблизился к неприятельской эскадре и получил возможность ее лучше видеть (позиции Б, Б, Б). Во время выполнения этого маневра ветер изменился на южный, который благоприятствовал англичанам. Кеппель же вместо поворота оверштагом шел в течение получаса прежним курсом (англичане – из Б в В), а затем повернул всей эскадрой на другой галс и последовал за французами. Это укрепило подозрения д'Орвилье. И поскольку ветер (утром, несомненно, благоприятствовавший англичанам) снова сменился на западный, позволяя им нагнать французский арьергард, он повернул всей эскадрой через фордевинд (из Б в В), придя таким образом на помощь арьергарду, теперь превратившемуся в авангард, и помешав Кеппелю сосредоточить силы для нападения или прорвать эту часть французской эскадры. Обе эскадры прошли, таким образом, мимо друг друга на контргалсах (В)[116], обмениваясь безрезультатными бортовыми залпами. При этом французы становились на ветер и получали возможность атаковать, однако не предпринимали попыток воспользоваться этой возможностью. Д'Орвилье подал затем сигнал своему авангарду (бывшему арьергарду) повернуть через фордевинд, чтобы пройти под ветер английского арьергарда, который, в свою очередь, был под ветром своих собственных главных сил. Д'Орвилье намеревался оставаться на ветре и атаковать английский арьергард с двух сторон. Но командир этого французского дивизиона, принц королевской крови, не подчинился, и возможное преимущество было утрачено. Английская сторона предприняла такой же маневр. Адмирал авангарда и ряд его кораблей повернули на другой галс, как только вышли из-под огня (Г)[117], и последовали за французским арьергардом. Но повреждения такелажа, нанесенные большей части английских кораблей, не позволили им повернуть на другой галс, а поворот через фордевинд для кораблей, подходивших с кормы, стал невозможным. Теперь французы ушли под ветер и снова построились в линию, но англичане были не в состоянии атаковать. Так закончилась битва.

Уже упоминалось об интересных особенностях этого безрезультатного сражения. Одна из них состоит в том, что поведение Кеппеля получило полное одобрение, выраженное под присягой перед трибуналом одним из самых выдающихся адмиралов Англии, Джоном Джервисом, командовавшим кораблем эскадры Кеппеля. И в самом деле, трудно представить, что Кеппель мог бы сделать больше. Но недостаток у Кеппеля тактической сметки проявляется в его любопытном замечании во время собственной защиты. «Если бы французский адмирал действительно намеревался вступить в бой, – говорит он, – боюсь, что он не смог бы повернуть свою эскадру на противоположный галс в направлении, с которого подходила британская эскадра». Подобное могло происходить лишь при игнорировании французским адмиралом опасности, которой подвергся бы арьергард французской эскадры, и это тем более любопытно, что, по собственному утверждению Кеппеля, такая угроза от англичан исходила. Видимо, Кеппель думал, что французы будут ждать, когда английская эскадра построится в линию у них на траверзе, а затем атакует их, корабль против корабля, что, по его мнению, соответствовало старым добрым традициям. Д'Орвилье был слишком хорошо обучен, чтобы допустить такое.

Невыполнение герцогом де Шартром[118], командовавшим во время сражения французским авангардом, приказа повернуть через фордевинд (либо из-за того, что он не разобрался, либо из-за того, что проявил своеволие) ставит вопрос, который все еще обсуждается. Речь идет о том, находился ли командующий эскадрой во время битвы в надлежащей позиции. Если бы д'Орвилье находился в авангарде, он мог бы обеспечить выполнение маневра, которого желал. Из центра же адмирал мог видеть или не видеть, что тоже может быть, авангард и арьергард своей эскадры. Во главе эскадры он мог бы показывать пример в выполнении собственных приказов. Французы к концу войны разрешили эту проблему изъятием командующего из боевой линии и помещением его на борт фрегата. Они руководствовались общепризнанными доводами, что командующий, таким образом, мог лучше видеть маневры своего и неприятельского флота, мог не зависеть от задымленности и случайностей на борту собственного корабля. Учитывалось также, что в этом случае сигналы командующего были бы лучше видны с кораблей его эскадры[119].

Такую позицию, напоминающую отчасти позицию генерала на суше, менее рискованную для него лично, принял также Хоу в 1778 году. Позднее, однако, и Хоу и французы отказались от этой практики. Нельсон во время битвы при Трафальгаре, ставшей для него последней, был во главе колонны. Сомнительно, однако, имел ли он для этого иной мотив, кроме жажды битвы. Две другие атаки под его командованием были направлены против неприятельских кораблей на якорной стоянке. В обоих случаях он не возглавлял колонны на том разумном основании, что его знание прибрежной полосы было несовершенным и для головного корабля существовала опасность наскочить на мель. Обычная практика эпохи широкого распространения парусного флота, когда дело не касалось приказов об общей погоне, заключалась в том, чтобы адмирал находился в боевой линии, в центре этой линии. Отказ от этой практики Нельсона и Коллингвуда, лично возглавивших свои колонны при Трафальгаре, возможно, имел под собой некоторые основания, и обычный человек скорее воздержится от критики действий флотоводцев такого масштаба. То, что эти два флотоводца, от которых так много зависело, подвергались опасности, очевидно. И если бы был нанесен серьезный ущерб им лично или головным частям их колонн, то отсутствие их руководства сразу же стало бы ощутимым. В такой позиции их роль как адмиралов была бы быстро обесценена в дыму сражения, не оставляя тем, кто следовал за ними, никакого ориентира или контроля над ситуацией, кроме блестящей возможности проявить свою отвагу и героический пример. Французский адмирал указывал, что практический результат от метода атаки при Трафальгаре, когда две колонны спускаются на линию баталии противника под прямым углом друг к другу, состоял в принесении в жертву головных частей колонн ради пробития двух брешей в боевой линии противника. Пока все идет хорошо, жертвы оправдываются, и в эти бреши входят корабли арьергардов каждой колонны, почти неповрежденными, фактически создавая резерв, атакующий потрепанные корабли противника с каждой из сторон разрыва. Далее, идея о резерве наводит на мысль о позиции главнокомандующего. Размеры его корабля таковы, что исключают возможность нахождения его вне боевого порядка. Но если бы все складывалось не так удачно, то должен ли был адмирал находиться в резерве, сохраняя способность управлять им в соответствии с ходом боя, который продлевает ему возможность реально содействовать своим назначением и именем осуществлению весьма полезной цели? Трудность организации любой системы сигналов или посыльных шлюпок (которые в целом могут заменить помощников и курьеров), увеличивается в связи с тем, что корабли, в отличие от сухопутных дивизий, не могут оставаться неподвижными в ожидании приказов, но что они должны следовать определенному курсу при помощи рулевого управления. Эта трудность не позволяет поместить адмирала действующего флота в легкое судно, поскольку в этом случае он становится простым зрителем. В то же время, оставаясь на борту наиболее мощного корабля эскадры, он приобретает наивысшую власть, когда бой уже начался, а если этот корабль находится в резерве, адмирал сохраняет в своих руках власть главнокомандующего до самого последнего момента. «Полкуска хлеба лучше, чем его отсутствие вовсе». Если адмирал не может в силу условий морского боя занимать позицию своего сухопутного коллеги, надо обеспечить ему такую позицию, насколько возможно. Практика Фаррагута после Нового Орлеана и Виксберга на последней, так сказать, стадии его карьеры, когда опыт, вероятно, уже сформировал его взгляды, состояла в том, чтобы вести свой флот в бой лично. Известно, что он очень неохотно, по настоянию разных офицеров, поступился своими убеждениями в этом вопросе в Мобиле, заняв второе место, а впоследствии открыто выражал сожаление, что поступил так. Могут возразить, однако, что сражения, в которых командовал Фаррагут, имели особенность, отличающую их от битв в строгом значении этого слова. В Новом Орлеане (Новый Орлеан был взят северянами 24 апреля 1862 года. – Ред.), Виксберге (тяжелые бои за Виксберг, героически оборонявшийся южанами, шли с 23 мая по 4 июля 1863 года. – Ред.), Порт-Хадсоне (Порт-Хадсон (на Миссисипи, выше Батон-Ружа) был взят северянами 9 июля 1863 года. – Ред.) и Мобиле (бой в бухте Мобила, где были уничтожены корабли южан, происходил 5 августа 1864 года. – Ред.) задача заключалась не в том, чтобы ввязаться в бой, но пройти мимо укреплений, которым флот, по общему признанию, не мог противостоять. И это прохождение совершалось главным образом в условиях обеспеченности лоцманской проводки судов по фарватеру прибрежных вод, о котором Фаррагут, в отличие от Нельсона, был хорошо осведомлен. Таким образом, на главнокомандующего была возложена задача лидерства в буквальном, а также в военном значении этого понятия. Выступая лидером, он не только указывал флоту безопасный путь, но, постоянно держась вне задымления, мог лучше видеть и оценивать предстоящий путь, а также принимать на себя ответственность за курс, который можно было предписывать другим и намечать, но от которого ведомые корабли могли уклониться. Может быть, не все знают, что при Мобиле командиры головных кораблей не только одной, но двух колонн в критической точке пути колебались и недоумевали по поводу цели адмирала. Дело заключалось не в том, что они ее ясно не представляли, но в том, что обстоятельства, по их мнению, сложились не так, как он предполагал. Не только Олден на «Бруклине», но и Крэвен на «Текумсе» проигнорировали приказы адмирала и уклонились от предписанного им курса – с катастрофическими последствиями. Нет необходимости порицать любого из этих капитанов, но напрашивается неумолимый вывод, что Фаррагут безоговорочно прав, когда полагает, что человек, наделенный высочайшей ответственностью, должен в боевых условиях находиться впереди. И здесь следует заметить, что в такие критические моменты сомнений любой человек, кроме особо одаренных интеллектом, стремится переложить ответственность за решение на вышестоящего начальника. И это происходит несмотря на то, что из-за настоятельности случая колебание или промедление может оказаться роковым. Человек, который в качестве уполномоченного начальника будет действовать разумно, в качестве простого подчиненного уклонится от выполнения долга. Мало найдется тех, кто стал бы оспаривать действия Нельсона в сражении при Сан-Висенти. Эта истина убедительно подтверждается тем, что в этот день Коллингвуд следовал непосредственно за Нельсоном в кильватерном строю и не внимал его действиям до тех пор, пока не получил сигнал от главнокомандующего. Однако после получения сигнала он особенно отличился своей рассудительностью и смелостью[120].

В связи с проблемой операций в сложных навигационных условиях следует вспомнить, что избрание главнокомандующим центральной позиции во время битвы при Новом Орлеане (24 апреля 1862 года. – Ред.) чуть не погубило флагманский корабль из-за темноты и дыма кораблей, шедших впереди. Флот Соединенных Штатов после прохождения мимо фортов едва не оказался без командующего. Теперь, когда упоминание о резерве подсказало ряд соображений, упоминание о проводке судов также вызывает определенные идеи, более широкого свойства, которые изменяют то, что было сказано о нахождении адмирала в резерве. Легкость и быстрота, с которыми паровой флот может менять построение, делают вероятным, что атакующий флот может оказаться почти в самый момент столкновения с неприятельским флотом под угрозой некоторых неожиданных комбинаций противника. Где тогда будет лучшая позиция для адмирала? Несомненно, в том месте строя его эскадры, где он мог бы с большей готовностью провести свои корабли на новую диспозицию или в направлении, которого требуют изменившиеся условия, – то есть в голове эскадры. Представляется, что существует два самых важных момента морского боя. Один определяет способ главной атаки, другой – ввод в действие резерва и управление им. Если первый момент более значим, то второй, возможно, требует большего мастерства, потому что первый способ может и должен применяться по заранее разработанному плану, в то время как второй может (а часто и должен) приспосабливаться к непредвиденным обстоятельствам. Условия морских сражений будущего содержат элемент, которого нет в сражениях на суше, – чрезвычайную быстроту, с которой происходят столкновения и изменения строя кораблей. Хотя войска и могут быть доставлены на поле боя при помощи транспорта на паровом двигателе, они будут сражаться там в пешем или конном строю с постепенной реализацией замысла операции, что дает главнокомандующему время ознакомить кого нужно со своими соображениями (как правило, конечно) в случае изменения атаки противника. С другой стороны, эскадра – сравнительно малой численности и в составе четко определенных боевых единиц – может замыслить важное изменение своего плана, которое ничто не выдаст, пока не начнется его осуществление, длящееся несколько минут. В той мере, в какой эти замечания верны, они указывают на необходимость наличия заместителя командующего, не только полностью осведомленного в планах, но также в руководящих принципах действий своего шефа. Эта необходимость логично вытекает из того, что авангард и арьергард боевого строя могут, в соответствии со сложившейся обстановкой, отстоять далеко друг от друга, а руководство желательно осуществлять в обоих крайних подразделениях эскадры. Поскольку командующий не может лично присутствовать в каждом из них одновременно, наилучший выход – послать своего сведущего заместителя в одно из крайних подразделений. Что касается позиции Нельсона в битве при Трафальгаре, упоминавшейся в начале обсуждения этой проблемы, то следует заметить, что Victory (флагманский корабль Нельсона) не делал ничего, чего не сделал бы любой другой корабль, и что слабость ветра не давала оснований ожидать какого-либо внезапного изменения строя противника. Колоссальный риск, которому подвергалась персона адмирала, чей корабль попал под сосредоточенный огонь боевой линии противника, заставил нескольких капитанов умолять адмирала изменить свою позицию. Такое рискованное поведение осуждалось задолго до этого самим Нельсоном в одном из писем после Абукирского сражения: «Думаю, если бы Богу было угодно и я не был ранен, ни один корабль не ускользнул бы. Но не считайте, что следует винить кого– нибудь во флоте… Я имею в виду лишь то, что если мой личный опыт мог бы служить примером этим людям, то, по всей видимости, всемогущий Господь продолжил бы благословлять мои деяния…»[121]

Тем не менее, несмотря на подобное высказывание, основанное на личном опыте, Нельсон занял во время Трафальгарской битвы наиболее уязвимую позицию, и после гибели командующего последовала любопытная иллюстрация результатов его рокового решения. Коллингвуд сразу же, справедливо или нет, неизбежно или нет, но сохранил планы Нельсона. «Бросайте якорь! Харди, становитесь на якорь!» – произнес умирающий командующий (Нельсон. – Ред.). «Бросить якорь! – сказал Коллингвуд. – Это последнее, о чем мне следовало позаботиться».

Глава 10

Морская война в Северной Америке и Вест-Индии (1778–1781). Ее влияние на ход американской революции. Сражения флотов у Гренады, Доминики и в Чесапикском заливе

15 апреля 1778 года адмирал граф д'Эстен отправился из Тулона к Американскому континенту, имея под своим командованием 12 линейных кораблей и 5 фрегатов. С ним ехал пассажиром на борту посланник, аккредитованный при американском конгрессе, который получил инструкции отклонять все просьбы о субсидиях и избегать явных обязательств относительно завоевания Канады и других британских владений. «Версальский кабинет, – пишет французский историк, – не сожалел о том, что Соединенные Штаты будут иметь под боком причину для беспокойства, которая заставит их ценить альянс с Францией»[122]. Зная о симпатиях многих французов к своей революции, американцы не должны обманываться насчет своекорыстия французских властей. Не следует их винить за это, потому что долг любых властей ставить национальные, в данном случае французские, интересы на первое место.

Д'Эстен продвигался крайне медленно. Утверждают, что он потратил много времени на учения и даже просто впустую. Как бы то ни было, он достиг пункта назначения, Делавэра, лишь 8 июля – совершив двенадцатинедельный переход, причем четыре недели ушло на выход в Атлантику.

Английское правительство знало о его намерении совершить переход через Атлантику. Фактически, как только Лондон отозвал своего посла из Парижа, в Америку были посланы распоряжения эвакуировать Филадельфию и сосредоточиться на Нью-Йорке. К счастью для английских властей, передвижения Хоу отличались большей активностью и систематичностью, чем те, что совершал д'Эстен. Собрав сначала свой флот и транспорты в заливе Делавэр и поспешив затем взять на борт необходимые материалы и припасы, он покинул Филадельфию, как только армия выступила из нее маршем на Нью-Йорк. Десять дней занял выход к устью залива[123]. Но он вышел из него 28 июня, за десять дней до прибытия д'Эстена, хотя более чем через десять недель после того, как тот отправился в море. После выхода в открытое море благоприятный ветер позволил флоту достигнуть в два дня Санди-Хука (мыс, полуостров и бухта с этим названием к югу от бухт Нью-Йорка (Лоуэр– Нью-Йорк-Бей и Аппер-Нью-Йорк-Бей). – Ред.). Война такого не прощает. Эскадра, которую упустил д'Эстен из-за своей медлительности, помешала его попыткам взять Нью– Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Хоу в Санди-Хук английская армия достигла высот Навезинк, пройдя изнурительным маршем по Нью-Джерси с войсками Вашингтона, наступавшими англичанам на пятки. К 5 июля англичане вошли в Нью-Йорк при активном содействии английской эскадры. Затем Хоу вернулся назад, чтобы перекрыть доступ в порт французской эскадре. Так как битвы не состоялось, то подробностей его активности приводиться не будет, но в сочинении Экина «Морские битвы» можно найти весьма полное и интересное описание одного офицера о действиях эскадры Хоу. Можно порекомендовать обратить внимание на сочетание энергии, интеллекта, мастерства и решимости, проявленное адмиралом. Перед ним стояла проблема защиты удобных проходов артиллерией 6 64-пушечных и 3 50-пушечных кораблей, против 8 74-пушечных (или более), а также 1 50-пушечного французских кораблей – можно сказать, против сил, вдвое (на одну пятую. – Ред.) превосходящих его собственные.

11 июля д'Эстен бросил якорь у входа в залив, к югу от Санди-Хука и оставался там до 22 июля, занимаясь промером бара (в данном случае подводное продолжение полуострова Санди-Хук, выходящее близко к поверхности воды. Через эту подводную гряду есть два прохода – канал Санди-Хук и канал Амброз. – Ред.) и явно стремясь войти в залив. 22 июля сильный северо-восточный ветер вкупе с сизигийным (т. е. наибольшим) приливом поднял воду на баре до 30 футов (свыше 9 м). Французская эскадра снялась с якоря и начала выбираться на ветер к месту, удобному для прохода через бар. Затем решимость д'Эстена была поколеблена предостережениями лоцманов. В конце концов он отказался от атаки и направился к югу.

Морские офицеры не могут не разделить сомнения моряка в связи с рекомендациями лоцманов, особенно когда речь идет о прибрежных водах, незнакомых ему. Но такая солидарность не должна ослеплять их в отношении оценки характера высшего типа. Пусть кто-нибудь сравнит поведение д'Эстена у Нью-Йоркского залива с действиями Нельсона в сражении у Копенгагена и в Абукирской битве или поведение Фаррагута в боях при Мобиле и Порт-Хадсоне, и станет предельно ясно, что француз как военный лидер, руководствующийся исключительно военными соображениями, уступает им. Нью-Йорк являлся самым центром власти здесь англичан, его падение не могло не приблизить окончание войны. Отдавая справедливость д'Эстену, нужно, однако, вспомнить, что ему следовало взвесить не только военные соображения. Французский адмирал, несомненно, получил инструкции, похожие на те, что получил французский посланник, и он, вероятно, полагал, что падение Нью-Йорка ничего не даст Франции, кроме замирения Америки и Англии, что, в свою очередь, даст возможность англичанам обратить всю свою мощь против его собственной страны. Даже менее важных соображений было бы достаточно, чтобы настроить французского адмирала против рискованной проводки эскадры через бар.

Хоу был счастливее д'Эстена, так как не преследовал половинчатых целей. Сумев, благодаря своему усердию, уйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк, он приготовил себе в дальнейшем с прежней стремительностью лавры спасителя Род-Айленда. Застрявшие в пути корабли, посланные из Англии, теперь стали подтягиваться к нему. 28 июля Хоу сообщили, что французский флот, скрывшийся в южном направлении, был замечен двигающимся к Род-Айленду. Через четыре дня эскадра Хоу была готова выйти в море, но из-за встречного ветра достигла мыса Джудит лишь 9 августа. Там он встал на якорь и узнал, что д'Эстен за день до него прошел батареи и встал на якорь между островами Конаникут и Гульд[124]. Сиконнетский и Западный проходы также были заняты французскими кораблями. Эскадра была готова поддержать атаку американской армии на британские укрепления.

Прибытие Хоу расстроило планы д'Эстена, хотя французская эскадра оставалась более сильной. С преобладающими здесь летними юго-западными бризами, дующими прямо в залив, Хоу мог ожидать любых нападений противника. В ту же ночь ветер неожиданно поменялся на северный, и д'Эстен сразу же снялся с якоря и вышел в море. Хоу, хотя и удивившийся этому неожиданному действию, – поскольку он не считал себя достаточно сильным для атаки, – тоже поставил паруса, чтобы держаться в наветренном положении. Следующие 24 часа прошли в маневрировании с целью занять выгодную позицию, но ночью 11 августа сильный шторм разметал эскадры. Большие повреждения получили корабли обеих эскадр, и среди них 90-пушечный французский флагман Languedoc, потерявший все свои мачты и руль. Сразу же после шторма два различных 50-пушечных английских корабля вступили в бой в боевом порядке, один с Languedoc, другой – с 80-пушечным Tonnant, сохранившим только одну мачту. В таких условиях английские корабли решились на атаку, но в связи с наступлением ночи они прекратили бой, намереваясь возобновить его утром. Когда наступило утро, подошли другие французские корабли, и благоприятная возможность для атаки была утрачена. Уместно заметить, что одним из капитанов английских кораблей был Хотем. Семнадцатью годами позже Хотем стал тем адмиралом Средиземноморского флота, который так раздосадовал Нельсона своей бесстрастной констатацией, что захватил только два корабля: «Нам следует быть довольными, мы очень хорошо выполнили свой долг». На это Нельсон сделал характерное замечание: «Если бы мы захватили десять кораблей и позволили одиннадцатому уйти, имея возможность взять и его, я никогда бы не назвал это хорошим исполнением долга».

Англичане вернулись в Нью-Йорк. Французы снова сосредоточились у входа в Наррагансеттский залив. Но д'Эстен решил, что не может оставаться здесь дальше из-за ущерба, нанесенного эскадре штормом, и поэтому 21 августа отправился в Бостон. Род-Айленд, таким образом, был оставлен англичанам, которые удерживали его еще год, а затем ушли из него по стратегическим соображениям. Со своей стороны, Хоу произвел тщательный ремонт своих кораблей и снова двинулся к Род-Айленду, когда узнал, что там находятся французы. Но, встретив по пути судно, с которого сообщили о следовании французов в Бостон, английский адмирал последовал за ними к этой гавани, в которой французские корабли занимали слишком выгодные позиции, чтобы подвергнуться нападению. Принимая во внимание вынужденное возвращение Хоу в Нью-Йорк, необходимость ремонта и то, что он прибыл к Бостону всего лишь на четыре дня позднее французов, можно поверить, что английский адмирал до конца демонстрировал активность, которой характеризовалось начало его операций.

Две эскадры едва ли один раз обменялись выстрелами, тем не менее более слабая эскадра превзошла в военном искусстве эскадру сильную по всем статьям. За исключением маневров с целью выхода на ветер, после того как д'Эстен покинул Ньюпорт, – маневров, подробностей о которых не сохранилось, – и поисков Хоу диспозиций с целью отразить ожидавшуюся атаку в Нью-Йоркском заливе, уроки рассмотренных операций отнюдь не тактического, но стратегического свойства, они вполне применимы и в наши дни. Главный урок среди них, несомненно, состоит в выявлении значения быстроты и бдительности, сочетающихся с профессиональной сноровкой. Хоу узнал, какая опасность ему угрожает, благодаря инструкциям, полученным из Англии, через три недели после отбытия д'Эстена из Тулона. Ему пришлось вызвать свои крейсеры из Чесапика и других мест, линейные корабли – из Нью– Йорка и Род-Айленда, погрузить на корабли припасы для армии в 10 тысяч человек, отправиться к Делавэру – что неизбежно заняло 10 дней – и снова вернуться в Нью– Йорк. Д'Эстен прибыл к Делавэру через 10 дней после Хоука, к Санди-Хуку – через 12 дней, и только днем раньше его – в Ньюпорт, перед гаванью которого он простоял 10 дней, прежде чем войти в порт. Англичанин, бывший на одном из кораблей, говоря о неустанной работе адмирала между 30 июня, когда английская армия достигла высот Навезинк, и 11 июля, когда прибыла французская эскадра, пишет: «Лорд Хоу, как обычно, присутствовал повсюду лично и своим присутствием возбуждал рвение и прилежание офицеров и матросов». Этими качествами он разительно отличался от своего добродушного, но ленивого брата, генерала Хоу.

Тем же усердием и бдительностью проникнуты остальные операции лорда Хоу. Как только французские корабли направились к югу, за ними последовали разведывательные суда, продолжилась подготовка кораблей (особенно брандеров) для преследования. Последний корабль, прибывший из Англии, прошел через бар у Нью-Йорка 30 июля. 1 августа эскадра, в состав которой входили четыре брандера, была готова к выходу в море. Ветер задержал дальнейшие передвижения адмирала, но, как известно, он подошел к Ньюпорту только на день позже вхождения туда неприятельской эскадры, чего его менее многочисленная эскадра не могла предотвратить. Но само его присутствие сорвало осуществление цели противника, с которым Хоу не был в состоянии бороться на равных (при равном количестве линейных кораблей и французов было больше орудий, примерно на 20 процентов. – Ред.). Д'Эстен так же не торопился войти в Ньюпорт, как и выйти оттуда. Положение Хоу в стратегическом отношении было великолепно. Поскольку он занял наветренную позицию по отношению к преобладающим ветрам, французские корабли, которые попытались бы вырваться из узкого прохода гавани в море, подвергались опасности быть атакованными поодиночке, в то время как английский адмирал, полагаясь на свое искусство, мог уберечь свою эскадру от разгрома, если бы подул неблагоприятный ветер.

Купер в своем романе «Два адмирала» заставляет своего героя сказать придирчивому приятелю, что если бы он не был настроен на удачу, то не смог бы извлечь из нее выгоду. Уход французов, последующий шторм, причинивший их эскадре серьезные повреждения, – все это в целом можно признать за удачу. Но если бы не присутствие эскадры Хоу у мыса Джудит, угрожающее французам, они бы могли переждать шторм, став на якорь в бухте. Энергия Хоу и его вера в себя как моряка помогли ему добиться удачи, и было бы несправедливо отрицать его деятельную роль в стимулировании удачного развития событий. Если бы не он, шторм не уберег бы британские войска в Ньюпорте[125].

Д'Эстен, исправив повреждения на своих кораблях, 4 ноября отправился всей эскадрой к Мартинике. В тот же день английский коммодор Хотем отбыл из Нью-Йорка курсом на Барбадос во главе эскадры в составе пяти 64-пушечных и 50-пушечных кораблей и конвоя из транспортных судов с 5 тысячами солдат на борту, предназначенных для захвата острова Сент-Люсия. В пути сильный шторм нанес гораздо большие повреждения французской эскадре, чем английской. Причем французский флагман утратил грот– и бизань– стеньги. Потеря рангоута и то, что 12 военных кораблей налегке достигли Мартиники только на день раньше, чем конвой из 59 английских транспортов прибыл на Барбадос, расположенный на сотню миль дальше, характеризует с худшей стороны профессиональное мастерство французов, которое тогда и сейчас определяет судьбу морской войны.

Адмирал Баррингтон, командовавший на Барбадосе, проявил такую же энергию, что и Хоу. 10 ноября транспорты прибыли. Войска, остававшиеся на их борту, утром 12 ноября отправились к Сент-Люсии. Там конвой встал на якорь 13 ноября в 3 часа пополудни. Тогда же на остров высадилась половина войск, другая половина – следующим утром. Они сразу же захватили лучший порт, к которому адмирал собирался двинуть транспорты, но ему помешало появление эскадры д'Эстена. Всю эту ночь транспорты верповались за военные корабли, а последние перегородили вход в бухту. Особое внимание уделили укреплению флангов боевой линии и мерам по предотвращению попыток противника обойти наветренный фланг с тыла, как это позже сделали английские корабли во время Абукирского сражения. Французская эскадра превосходила английскую более чем вдвое, и если бы британская эскадра была уничтожена, то транспорты и войска оказались бы в западне.

Д'Эстен прошел вдоль боевого строя английской эскадры с севера на юг, производя ее обстрел с дальней дистанции, но воздерживался от того, чтобы встать на якорь. Отказавшись затем от намерения навязать бой английской эскадре, он переместился в другую бухту, высадил часть войск, атаковавших позиции англичан. Не добившись и здесь успеха, он отступил к Мартинике, а французский гарнизон Сент– Люсии, оттесненный в глубь острова, капитулировал.

Едва ли необходимо подчеркивать необыкновенное усердие адмирала Баррингтона, благодаря которому, а также умелому выбору диспозиций был достигнут важный стратегический успех. Ведь так это и было. Сент-Люсия располагалась к югу от Мартиники, а гавань Гроз-Иле на северной оконечности острова была специально приспособлена для наблюдения за французской морской базой у Фор-Рояля на Мартинике, главной базой французов в Вест-Индии. Отсюда Родней преследовал французов перед своей главной битвой в 1782 году.

Отсутствие точной информации не позволяет осуждать д'Эстена за эту огорчительную неудачу. Мера его ответственности зависит от того, насколько ветер мог быть слабым у берега и насколько он располагал возможностью стать на якорь. Остается фактом, однако, что он дважды проходил вдоль боевого строя неприятеля на дистанции орудийного выстрела, и тем не менее французский адмирал не навязал решительного сражения. Его поведение резко критиковал великий Сюффрен, бывший тогда одним из капитанов д'Эстена.

Таким образом, англичане компенсировали себе потерю Доминики, захваченной 8 сентября французским губернатором островов Вест-Индии. Там не было английской эскадры, поэтому французы не встретили никаких трудностей. О значении Доминики для Франции уже говорилось, и здесь на примере Доминики и Сент-Люсии необходимо подчеркнуть то, на что уже указывалось, – владение этими малыми островами зависело исключительно от преобладания на море. С пониманием этого принципа связано критическое рассмотрение следующего сражения д'Эстена, к которому мы незамедлительно переходим.

За взятием Сент-Люсии последовало шесть месяцев почти полного мира. К англичанам поступило подкрепление в лице эскадры Байрона, который принял главное командование. Однако французы, увеличив свой флот на 10 вновь прибывших линейных кораблей, сохраняли превосходство в численности. Около середины июня эскадра под командованием Байрона сопровождала большой конвой торговых судов, направлявшийся в Англию, – до тех пор, пока он не вышел из района островов. В это время д'Эстен снарядил очень небольшую экспедицию, которая 16 июня 1779 года без труда захватила остров Сент-Винсент, а 30 июня он повел весь свой флот на захват Гренады. Встав 2 июля на якорь у Джорджтауна, он высадил на остров своих солдат. 4 июля гарнизон острова численностью 700 человек капитулировал. Между тем Байрон, узнав о потере Сент-Винсента и вероятном нападении на Гренаду, отправился с большим конвоем судов с войсками на борту и 21 линейным кораблем сопровождения, чтобы вернуть один остров и постараться освободить другой. Получив по пути информацию о присутствии французов у Гренады, он направился туда, обогнув на рассвете 6 июля северо-западную оконечность острова. За день до этого о его подходе доложили д'Эстену, который оставался стоять на якоре[126], опасаясь, как бы течения и слабые ветры не отнесли его под ветер, если вообще не пустили на дно. Когда англичане появились в поле зрения, французы снялись с якоря, но скученность их кораблей не позволила Байрону сразу оценить неравенство сил. У французов было 25 линейных кораблей. Байрон подал сигнал к общей погоне. Поскольку беспорядок вынудил французскую эскадру выполнять построение по самому подветренному кораблю, англичане легко приобрели преимущество наветренной позиции, располагая которой они сблизились с неприятелем. Когда началось сражение, французы, следовательно, располагались к западу в частично сформировавшемся строю, двигавшемся правым галсом курсом на север. Их арьергард шел в беспорядке, на ветре авангарда и центра (план 10, А). Англичане спускались на полном ветре, курсом на юго-запад, лежа на левом галсе (А), между островом и неприятелем. Их головные корабли подходили чуть под углом, но направляясь прямо к еще не выполнившему построение арьергарду противника. Между тем английский конвой находился между своей эскадрой и островом на попечении трех кораблей (А, а), которым приказали теперь вернуться в боевой строй. Поскольку сигнал к общей погоне еще действовал, три самых быстрых английских корабля, один из которых нес флаг адмирала Баррингтона, заместителя командующего, вырвались вперед, попав под огонь французского центра и арьергарда. Очевидно, эти корабли оказались без поддержки. От сосредоточенного на них огня французов они изрядно пострадали. Когда англичане достигли самых задних кораблей неприятеля, они сделали поворот через фордевинд на один галс с ними, курсом на север, позади и на ветре арьергарда. Примерно в это время Байрон, не знавший о капитуляции гарнизона острова, увидел, что над фортами развевается французский флаг. Последовали сигналы повернуть через фордевинд поочередно, а вырвавшимся вперед кораблям – построиться в линию для взаимной поддержки, прекратив общую погоню, в условиях которой до тех пор велось сражение. Пока главные силы все еще держали курс на юг, лежа на левом галсе, три корабля – Cornwall, Grafton и Lion (в), – исполняя приказ к бою буквально, уклонились под ветер больше других, навлекши на себя большую часть огня линии противника. Поэтому они понесли большие потери в людях и рангоуте. Хотя им помогли наконец корабли вырвавшейся вперед группы, которые подошли с юга на контргалсе, все же они, повернув через фордевинд (Б, в', в''), не смогли идти вровень с эскадрой, отстали и приблизились к французам. Основной ущерб англичан составили эти три корабля, три выдвинувшихся корабля под командой Беррингтона и два других у арьергарда (А, а). Эти два корабля, заметив, что авангард целиком вовлекся в бой, не последовали его маневрам. Они вышли из боевого строя и заняли свои места в голове колонны (Б, а, а'). Их поступок очень напоминал действия, которые прославили Нельсона в битве у Сан-Висенти, но был гораздо менее обязательным[127].

До сих пор Байрон вел бой, пользуясь инициативой, которую позволяли преимущество наветренной позиции и беспорядок во французском арьергарде. Надо заметить, что, хотя было желательно, не теряя времени, атаковать арьергард, пока он находился в смятении, сомнительно, чтобы трем кораблям под командой Баррингтона было позволено отделиться на столь значительную дистанцию от остальной эскадры. Общая погоня допустима и оправданна, когда корабли эскадры, вступившие в условиях численного превосходства или благоприятной обстановки в бой первыми, не встретят чрезмерно превосходящие силы противника или не подвергнутся его подавляющему огню до того, как их поддержат свои корабли. Так же обстоит дело, когда существует вероятность того, что неприятель может ускользнуть, если своевременно не нанести по нему удар. Однако в данном случае все было не так. Недопустимо было также, что– бы Cornwall, Grafton и Lion пошли курсом, который позволил, почти вынудил противника скорее сконцентрировать на них огонь, чем рассредоточить. Подробности этой битвы не так определенны, чтобы не ограничиться в ее оценке указанием на данные ошибки, причем эти ошибки не обязательно стоит относить на счет адмирала.

До этого времени французы строго держали оборону в соответствии со своей обычной практикой. Теперь же представился удобный случай для наступательных действий, в которых прошли бы проверку профессиональные качества д'Эстена, и для оценки положения противников на данный момент. Обе эскадры лежали на правом галсе курсом на север (Б, Б, Б), французы в подветренной позиции. Парусное вооружение французских кораблей пострадало немного, но их строй оставлял желать много лучшего. У англичан же из– за неудачной атаки получили серьезные повреждения 7 кораблей, 4 из которых – Monmouth (a'), Crafton, Cornwall (в') и Lion (в'') – вышли из строя. Последние три корабля в 3 часа пополудни отстали от своей линии на целую лигу и свалились под ветер, оказавшись ближе к французам, чем к англичанам. Между тем английская эскадра была вынуждена сбавить ход, чтобы поврежденные корабли оставались в строю. Эти обстоятельства отчетливо показывают трудности эскадры, ущерб которой сконцентрировался на нескольких кораблях, а не распространился на все. 10–12 кораблей, оставшиеся практически неповрежденными, были вынуждены сообразовывать свой ход с поврежденными кораблями. Теперь д'Эстен с 25 кораблями оказался под ветром у Байрона с 17–18 кораблями, способными держаться компактно, но более медленными и хуже управляемыми, чем корабли противника. Англичане были связаны в тактическом отношении и заботой о конвое, расположенном в наветренной позиции от эскадры, и о трех вышедших из строя кораблях – под ветром. В этих условиях перед французским адмиралом открывались три возможности: 1) он мог продвинуться вперед и, повернув последовательно на другой галс, вклиниться между Байроном и караваном транспортов, направив против них фрегаты; 2) он мог совершить поворот оверштаг всей эскадрой и, построившись параллельно линии англичан, навязать им бой; 3) он мог после поворота оверштаг отрезать от английской эскадры три вышедших из строя корабля, что позволило бы вести общий бой с меньшим риском.

Ни одну из этих возможностей он не использовал. Что касается первой из них, то он, зная о критике действий эскадры, писал на родину, что ее линия была слишком дезорганизована, чтобы совершать этот маневр. Каковы бы ни были неполадки технического свойства, трудно поверить, что при относительном превосходстве французского флота над неприятельским в подвижности этот маневр был бы безнадежным. Третья альтернатива, вероятно, сулила наибольшую выгоду, поскольку гарантировала отделение поврежденных кораблей от главных сил неприятеля и могла весьма вероятно спровоцировать британского адмирала на атаку в крайне опасных условиях. Английские источники утверждают, что, по словам Байрона, он готов был снова атаковать неприятеля, если бы тот предпринял попытку напасть. В 3 часа пополудни д'Эстен повернул всю эскадру на другой галс, построив ее в линию по подветренному кораблю[128], и снова взял курс на юг. Англичане совершили тот же маневр, за исключением корабля авангарда Monmouth (а'), который, имея слишком много повреждений для того, чтобы маневрировать, держался курса на север, и трех отделившихся кораблей. Два из них (в') продолжали двигаться на север и снова прошли под бортовыми залпами французских кораблей. Lion (в') же, неспособный держаться на ветре, сделал крутой бейдевинд перед носом противника в направлении Ямайки, расположенной за тысячу миль. Французы его не преследовали, в качестве трофея им достался единственный транспорт. «Если бы профессиональное мастерство адмирала равнялось его храбрости, – писал знаменитый Сюффрен, командовавший кораблем авангарда, – мы не дали бы уйти четырем поврежденным кораблям без мачт». «Д'Эстен в возрасте 30 лет был переведен из армии во флот в звании контр-адмирала, спешно ему присвоенном. Когда началась война, флот не верил в его способности к морской службе, и можно смело сказать, что он оправдал такое мнение своим поведением»[129]. «Отважный, как его собственная шпага, д'Эстен всегда оставался идолом солдат, идолом матросов. Но в ряде случаев он не пользовался авторитетом среди офицеров, несмотря на явное покровительство ему короля»[130].

Французские историки обычно указывали не на отсутствие мастерства в морском деле, а на иную причину бездействия д'Эстена в данном случае. Они утверждают, что он усматривал в Гренаде главную цель своих усилий, а английская эскадра имела для него второстепенное значение. Раматюель, эксперт по морской тактике, который активно участвовал в войне и занимался писательством в эпоху Империи, преподносит этот случай, наряду с битвой при Йорктауне, как пример правильного курса в морской войне. Эта оценка, вероятно отражающая мнение его сослуживцев того времени, так же как и политику французских властей, требует большего внимания, поскольку она содержит принципы, заслуживающие самого серьезного рассмотрения: «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения и сохранения владения территорией славе, возможно, более ярких, но на самом деле менее действенных захватов нескольких кораблей. И в этом он стал гораздо ближе к истинной цели войны. Что значила для англичан на практике потеря нескольких кораблей? Более важно атаковать их в собственных владениях, которые являются непосредственным источником их доходов от торговли и их морской силы. Война 1778 года дает примеры, доказывающие верность французских адмиралов истинным интересам своей страны. Защита острова Гренада, взятие Йорктауна, где капитулировала английская армия, захват острова Сент-Кристофер явились результатами сражений, в которых скорее противнику было позволено безнаказанно отступить, чем идти на риск предоставления ему шанса оказать поддержку атакованным пунктам».

Эту проблему нельзя проиллюстрировать лучше, чем случаем с Гренадой. Никто не станет отрицать, что бывают обстоятельства, когда следует поступиться возможным военным успехом или отсрочить его ради более значительного и решающего результата. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 году, когда решалась судьба Йорктауна, как раз сопряжено с такими обстоятельствами. В данном же случае оно сравнивается с положением д'Эстена у Гренады, как будто оба флотоводца действовали в одинаковых условиях. Оба флотоводца одинаково оправдываются не на основе сравнения их способностей к действиям в каждом конкретном случае, но на основе общего принципа. Но правилен ли сам этот принцип?

Автор невольно выдает свою предвзятость в словах о захвате «нескольких кораблей». Одним ударом нельзя сокрушить целый флот. Захват нескольких кораблей означает обыкновенную победу в морском сражении. В знаменитой битве Роднея было захвачено всего пять кораблей, хотя благодаря этому и была спасена Ямайка.

Чтобы определить правильность этого принципа, который, как утверждается, иллюстрируется вышеупомянутыми двумя битвами (операции у Сент-Кристофера будут разобраны позднее), необходимо уяснить, чего добивались в них французы и что явилось решающим фактором успеха. В Йорктауне французы добивались пленения армии Корнуоллиса. Целью было уничтожение организованной силы противника на берегу. В Гренаде объектом выбора стало обладание какой-то территорией небольшой значимости с военной точки зрения, потому что надо иметь в виду, что все Малые Антильские острова нуждаются, если их удерживать силой, в многочисленных довольно крупных воинских контингентах, взаимодействие между которыми полностью зависит от флота. Без его поддержки такие контингенты войск могут быть разгромлены поодиночке, а чтобы обеспечить морское превосходство, нужно сокрушить неприятельский флот. Гренада, расположенная рядом и под ветром Барбадоса и Сент– Люсии, прочно удерживаемых англичанами, была особенно уязвимым пунктом французов. Но эффективная военная политика в отношении всех этих островов была возможна при наличии одной-двух сильно укрепленных и укомплектованных войсками морских баз – в остальном она зависела от флота. Кроме этого, требовалась защита от нападений одиночных крейсеров и каперов.

Таковы цели обсуждаемых операций. Что было определяющим фактором борьбы? Разумеется, флот, как организованная военная сила на море. Судьба Корнуоллиса полностью зависела от моря. Бесполезно рассуждать о том, что случилось бы, если бы 5 сентября 1781 года шансы, выпавшие де Грассу, оказались бы в пользу противника, если бы французы вместо того, чтобы иметь на пять кораблей больше, имели бы на пять кораблей меньше англичан. В сложившейся обстановке де Грасс в начале боя располагал превосходством над англичанами, равным результату выигрыша ожесточенного боя. В этом случае вопрос заключался в том, следовало ли ему рисковать почти обеспеченной решающей победой над организованной вооруженной силой противника на берегу ради крайне сомнительной выгоды в сражении с организованной неприятельской силой на море? Вопрос состоял не в Йорктауне, но в Корнуоллисе и его армии. Многое зависит от того, как поставлен вопрос.

В том виде, в каком вопрос поставлен, – а иначе и не могло быть, – на него может быть только один ответ. Но следует четко заметить тем не менее, что в любом случае целью де Грасса были организованные вооруженные силы противника.

Иная ситуация была с д'Эстеном в Гренаде. Превосходство его эскадры в численности над англичанами было почти таким же, как у де Грасса. Его альтернативными целями были организованная сила на море и маленький остров, плодородный, но малозначимый в военном отношении. Утверждают, что Гренада представляла собой сильную оборонительную позицию, но это не столь важно, если позиция не имеет стратегического значения. Чтобы сохранить за собой остров, он отказался воспользоваться огромным преимуществом в численности флота, которое даровала ему фортуна. Однако владение островами зависело от соперничества флотов. Чтобы надежно удерживать острова, Вест-Индии требовались, во-первых, мощный морской порт, которым французы владели, во-вторых, власть над морем. В последнем случае требовалось не множить воинские контингенты на островах, но уничтожить флот противника, который мог своевременно привлекаться для поддержки полевой армии. Острова являлись лишь богатыми поселениями, а требовалось не более чем один или два укрепленных города или поста.

Можно смело сказать, что принцип, которым руководствовался д'Эстен в сражении, не был как минимум безоговорочно правильным, поскольку этот принцип вел его в ложном направлении. В случае с Йорктауном принцип, провозглашенный Раматюелем, не является оправданием поведения де Грасса, хотя вполне возможно, что именно этот принцип был реальной причиной такого поведения.

Оправдывало де Грасса то, что он действовал в условиях, когда, в течение лишь короткого времени, можно было проводить операцию, зависящую от надежного контроля над морем – благодаря превосходству в численности флота. Если бы соотношение в численности кораблей было равным, военная необходимость, видимо, вынудила бы его в это время вступить в бой, чтобы отразить нападение, которое английский адмирал, несомненно, предпринял бы. Уничтожение нескольких кораблей, как выражается небрежно Раматюель, как раз и дает то превосходство, которому была обязана победа в Йорктауне. В качестве общего принципа эта цель, несомненно, лучше, чем та, которую преследовали французы. Конечно, бывают исключения, но такие исключения имеются, вероятно, там, где, как в Йорктауне, военная сила подвергается непосредственным ударам отовсюду или, как в Маоне, на карте стоит мощная и желанная база такой силы. Хотя даже в случае с Маоном представляется спорным, уместна ли была там осторожность. Если бы Хоук или Боскавен оказались на месте Бинга, они бы не уходили в Гибралтар на ремонт до тех пор, пока французский адмирал не сопроводил свой первый удар другими, ослабив боеспособность французов.

Несомненно, Гренада в представлении д'Эстена представляла большую ценность, поскольку операция по ее захвату закончилась успешно. После неудач в Делавэре, Нью– Йорке и Род-Айленде, наряду с довольно унизительным случаем у Сент-Люсии, трудно понять, почему некоторые французские историки выражают веру в его способности. Обладая блестящей и впечатляющей храбростью, этот адмирал отличился больше всего, когда лично возглавил штурм укреплений на Сент-Люсии и Гренаде, а также безуспешную атаку через несколько месяцев на Саванну.

В период отсутствия французского флота зимой 1778/ 79 года, англичане, контролируя морскую акваторию частью своих кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решили переместить театр континентальной войны в южные штаты, где, они считали, имелось большое число их верноподданных. Английская экспедиция направилась в Джорджию и была настолько успешной, что в последние дни 1778 года англичане овладели Саванной. Быстро подчинился и весь штат. Отсюда военные операции распространились на Южную Каролину, но Чарлстон взять не удалось.

Сообщение об этих событиях было послано д'Эстену в Вест-Индию. Сообщение сопровождали представление о чрезвычайной опасности, грозящей жителям Каролины, и жалобы каролинцев на французов, которые обвинялись в том, что бросили своих союзников, что не оказывают им никакой поддержки и что, наоборот, извлекают выгоду из любезной помощи бостонцев, содействующих переоснащению потрепанного французского флота. В обвинениях об отсутствии поддержки имелась изрядная доля истины, что побудило д'Эстена пренебречь находящимися на руках распоряжениями о немедленной отсылке в Европу части кораблей. Вместо исполнения этих приказов, он отправился к американскому побережью с 22 линейными кораблями, имея в виду две цели – оказание помощи южным штатам и захват Нью-Йорка во взаимодействии с армией Вашингтона.

Прибыв 1 сентября к побережью Джорджии, д'Эстен застал англичан в полной беспечности. Но фатальное отсутствие оперативности, которое и прежде отличало стиль командования этого весьма отважного военачальника, вновь его подвело. Пока он болтался вначале без дела у Саванны, ушло несколько бесценных дней, после чего условия изменились. Приближение неблагоприятного погодного сезона вынудило д'Эстена, первоначально с серьезными колебаниями, пойти на неподготовленный штурм. В ходе штурма он проявил присущую ему отвагу, сражаясь, как и американский генерал, во главе наступающей колонны, но в результате атака была отбита с большими потерями для обеих сторон. Осаду сняли, и д'Эстен немедленно отправился во Францию, не только забросив свой план захвата Нью-Йорка, но также оставив южные штаты на милость противника. Эта помощь могучей морской силы Франции, промелькнувшая перед глазами американцев лишь для того, чтобы удалиться, оказалась, однако, ценной благодаря действиям англичан, которые в чрезвычайной спешке оставили Ньюпорт, когда узнали о присутствии французского флота. Решение об эвакуации Ньюпорта было принято заранее, но прибытие эскадры д'Эстена превратило эвакуацию в бегство.

После отбытия д'Эстена, а фактически всего французского флота (поскольку корабли, которые не возвратились во Францию, направились снова в Вест-Индию) англичане возобновили наступление в южных штатах, которое на время было приостановлено. Их флот и армия двинулись в последние дни 1779 года из Нью-Йорка в Джорджию и, собравшись, направились к Чарлстону через остров Эдисто. Бессилие американцев на море не создавало помех этому наступлению, за исключением действий отдельных крейсеров, которые перехватывали отставшие суда неприятеля – преподнося еще один урок того, какие ничтожные результаты приносит морская война одними крейсерами. Осада Чарлстона началась в конце марта – английские корабли вскоре после прохождения через бар и мимо форта Моултри без серьезного ущерба встали на якорь на дистанции пушечного выстрела. Форт Моултри был взят приступами с суши быстро и легко, сам же город сдался 12 мая после сорокадневной осады. Весь штат затем был быстро оккупирован и подчинился военной администрации.

К оставшимся кораблям бывшей эскадры д'Эстена присоединился отряд кораблей из Франции под командованием графа де Гишена, который 22 марта 1780 года принял верховное командование флотом Вест-Индии. На следующий день он отбыл к острову Сент-Люсия, который надеялся захватить врасплох. Но жесткий, боевитый старый английский адмирал традиционного типа Паркер расположился на якорной стоянке со своими 16 кораблями, и Гишен со своими 22 кораблями не решился их атаковать. Благоприятной возможности, если она вообще существовала, больше не представилось. Де Гишен вернулся на Мартинику и бросил там якорь 27 марта. В тот же день к Паркеру на Сент-Люсию прибыл новый английский главнокомандующий, Родней.

С этих пор знаменитому, а прежде только известному адмиралу было шестьдесят два года, когда он принял командование. После этого он завоевал неувядаемую славу. Когда началась война, этот человек, обладавший необыкновенной отвагой и профессиональным мастерством, но также экстравагантными, если не необычными привычками, задержался во Франции на чужбине из-за денежных затруднений. Похвальба в том, что он мог бы разделаться с французским флотом, если бы обстоятельства позволили ему вернуться в Англию, побудила французского дворянина, услышавшего ее, взять на себя его долги, руководствуясь чувствами, в которых уравновешивалось рыцарство с национальным самолюбием. По возвращении на родину Роднею предоставили командную должность, и он отбыл в январе 1780 года во главе эскадры из 20 линейных кораблей на помощь Гибралтару, тогда находившемуся в тесной блокаде. Близ Кадиса Родней, чья удачливость вошла в поговорку, встретился с испанской эскадрой из 12 линейных кораблей. Она неуклюже маневрировала в одном месте, пока не лишилась возможности бегства[131]. Подав сигнал к общей погоне и перекрыв противнику возможность уйти под ветер между англичанами и портом, Родней, несмотря на ночную тьму и шторм, сумел взорвать один и пленить 6 кораблей. Поспешив продолжить путь, он освободил Гибралтар от блокады, снабдив крепость всем необходимым, и затем, оставив в нем трофеи и большую часть кораблей своей эскадры, отправился на свою базу.

Несмотря на личную отвагу и профессиональное мастерство, которое в тактическом отношении опережало его английских современников, Родней, как главнокомандующий, принадлежит скорее к когорте последователей осторожной и сдержанной тактики французов, чем к подражателям импульсивного, необузданного Нельсона. Как в Турвиле отразилась яростная битва ХУЛ века, лишающая противника возможности перейти к формальной, искусственной (можно сказать, мелочной) и парадной тактике ХУ111 столетия, так в Роднее мы видим переход от церемониальных поединков к сражению, которое, будучи искусным по замыслу, направлено на серьезные результаты. Ведь было бы несправедливо в отношении Роднея навязывать сравнение его с французскими адмиралами того времени. Профессиональное мастерство Роднея, которое де Гишен признал сразу после того, как они впервые сошлись в бою, имело целью нанесение ущерба врагу, а не удовлетворение личного тщеславия. Какие бы приятные сюрпризы ни преподносила попутно английскому адмиралу судьба, целью, которую он всегда держал в поле зрения, оставался французский флот – организованная военная сила противника в море. И в день, когда фортуна покинула де Гишена, пренебрегшего ее благоволением, когда победитель Корнуоллиса не смог атаковать Роднея, находившегося в невыгодном положении, – последний одержал победу. Она освободила Англию от всех тревог и одним ударом вернула ей все те острова (кроме Тобаго), которые осторожная тактика соперников приобрела на некоторое время.

Впервые де Гишен и Родней встретились в бою 17 апреля 1780 года, через три недели после прибытия англичанина к новому месту службы. Французская эскадра лавировала в проливе между Мартиникой и Доминикой, когда с юго– востока показался противник. День ушел на маневры с целью выбраться в наветренную позицию, что удалось Роднею. Обе эскадры находились теперь под ветром островов (план 11)[132]. И та и другая эскадра шли правым галсом, курсом на север, французы на подветренном крамболе у англичан. Родней, форсировавший паруса, сигнализировал эскадре, что намерен атаковать арьергард и центр неприятеля всеми наличными силами. Когда он достиг удобной для английских кораблей позиции, то приказал им спуститься на 8 румбов (90 градусов) всем вместе (А, А). Де Гишен, заметив угрозу для арьергарда, сделал поворот всей своей эскадры через фордевинд и спустился ей на помощь. Родней, увидев, что его маневр не удался, снова выбрался к ветру на один галс с противником, после чего обе эскадры пошли курсом на северо-восток[133]. Позднее он снова подал сигнал к бою, за которым через час, как раз в полдень, последовал приказ (цитата из его собственной депеши) «каждому кораблю спуститься и двигаться в направлении противостоящего корабля неприятельской линии». Приказ, напоминающий старое правило боя корабль на корабль, в трактовке Роднея означал, что атакуется корабль противника, противостоявший атакующему кораблю в данный момент, а не по порядковому номеру в строю. Вот его собственные слова: «В косвенном направлении, чтобы мои головные корабли могли атаковать головные корабли центра противника и чтобы английская эскадра могла быть атакована лишь двумя третями кораблей противника» (Б, Б). Затруднения и недопонимание, последовавшие затем, проистекали, видимо, главным образом из несовершенства сигнальной книги. Вместо того чтобы совершить маневр, нужный адмиралу, головные корабли (а) поставили паруса так, чтобы достичь положения на траверзе противостоящих кораблей одинакового порядкового номера линии противника. Потом Родней отмечал, что во время второго спуска французская эскадра имела весьма растянутую линию баталии и, если бы его приказы были исполнены, неприятельский центр и арьергард были бы выведены из боя до подхода авангарда.

Видимо, имеются все основания полагать, что намерения Роднея на всем протяжении сражения заключались в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он и утверждал. Неудачу обусловили сигнальная книга и слабая тактическая подготовка кораблей эскадры, за которую адмирал, недавно принявший командование, не нес ответственности. Но и де Гишену настолько явно бросалось в глаза скверное положение его собственной эскадры, что он воскликнул (когда английская эскадра атаковала в первый раз), что у него пропало шесть или семь кораблей. Он сообщил в письме Роднею, что если бы английские корабли последовали сигналам своего адмирала, то ему (де Гишену) пришлось бы стать его пленником[134]. Более убедительное доказательство осознания де Гишеном грозности своего противника обнаруживается в том, что в последующих сражениях с Роднеем он не заботился о подветренной позиции. После того как его тщательно продуманные планы не осуществились, Родней показал, что обладал, помимо них, еще несгибаемой волей мужественного воина. Вступив в бой с неприятельским кораблем, он обстреливал его до тех пор, пока тот не остался без фок-мачты и грот-рея, причем с такими повреждениями корпуса, что едва держался на плаву.

Один эпизод этого сражения, упоминавшийся французскими источниками и Бота[135], который, вероятно, пользовался ими же, но не обнаруженный в английских описаниях, показывает, что французы воспринимали эту атаку как крайне серьезную. Согласно этим источникам, Родней, заметив разрыв в боевом порядке французов, возникший из– за того, что корабль, следовавший за французским адмиралом, оказался не на своем месте, попытался прорваться через этот разрыв (б). Однако капитан 74-пушечного Destin, поставил больше парусов и встал на пути 90-пушечного английского корабля.

«Действия Destin справедливо заслужили похвалу, – пишет Лаперуз-Бонфил. – Эскадра подвергалась опасности почти неминуемого разгрома, если бы не отвага де Гуампи. Таково мнение всей французской эскадры, корабля за кораблем. И все же, допустим, наша линия была бы прорвана, какие еще несчастья неизбежно угрожали бы эскадре? Разве наш арьергард не смог бы легко исправить неблагоприятную ситуацию своевременным маневром с целью занять место блокированных кораблей? Такой маневр неизбежно вызвал бы свалку, которая пошла бы на пользу эскадре, располагающей наиболее храбрыми и преданными своему делу капитанами. Но в то время, как и во время Империи, действовал общепризнанный принцип, что блокированные корабли – это плененные корабли, и это убеждение диктовало определенную линию поведения».

Последствия прорыва через неприятельскую линию или боевой порядок зависят от нескольких условий. Важно здесь разделить силы противника посредством проникновения в обнаруженную или созданную в ходе боя брешь, а затем сосредоточить силы на одной из частей, оказание помощи которой другими частями эскадры противника представляется менее всего возможным. В колонне кораблей такой частью обычно является арьергард. Компактность атакованного строя, численность отрезанных кораблей, продолжительность времени, в течение которого их можно блокировать и превзойти в численности, – все это влияет на результаты сражения. Очень важным фактором в этом деле является моральное воздействие, сумятица, внесенная в прорванную таким образом линию неприятельских кораблей. Корабли, подходящие к месту прорыва, останавливаются, арьергард ставится между двух огней, в то время как корабли, находящиеся впереди, продолжают движение. Это – критический момент, который требует немедленных действий. Но мало найдется людей, которые в неожиданно сложившейся чрезвычайной ситуации могут разобраться в обстановке и сразу же принять правильное решение, особенно взять на себя ответственность (если занимают подчиненное положение). В обстановке такого смятения англичане, без сомнения, надеялись опереться на превосходство в морской сноровке. Ведь в данных обстоятельствах имеют значение не только «храбрость и верность долгу», но профессиональное мастерство. Все эти последствия «прорыва через неприятельскую линию» проиллюстрировала знаменитая морская битва Роднея в 1782 году.

В следующем месяце де Гишен и Родней встречались дважды, но ни в одном из сражений французский адмирал не прибегал к излюбленному приему его соотечественников – уходу под ветер. Между тем испанская эскадра из 12 линейных кораблей двигалась на соединение с французами. Родней крейсировал на ветре Мартиники с целью перехватить испанцев, но испанский адмирал пошел севернее, на виду у Гваделупы. Отсюда он направил депешу де Гишену, который соединился с союзником и сопроводил его в порт. Большое превосходство союзного флота в численности вызывало тревогу на Британских островах. Но отсутствие согласия между союзниками вело к задержкам и колебаниям. Ужасная эпидемия, распространившаяся на кораблях испанской эскадры, привела к тому, что из задуманных операций ничего не получилось. В августе де Гишен отбыл с 15 кораблями во Францию. Родней, не зная, куда направился французский адмирал, и тревожась за судьбу Северной Америки и Ямайки, разделил свой флот. Он оставил половину его у островов, а с другой половиной направился в Нью-Йорк, куда прибыл 12 сентября. Риск был велик и вряд ли оправдан, но дробление сил не имело неприятных последствий[136].

Если бы де Гишен намеревался повернуть к Ямайке или, как ожидал Вашингтон, к Нью-Йорку, ни одна из частей флота Роднея не смогла бы противостоять ему. Возникли две возможности поражения, вместо одной, поскольку англичане выступали бы малыми силами на двух аренах сражений, вместо того чтобы выступить единой силой на одной арене.

Тревога Роднея по поводу Северной Америки имела под собой серьезные основания. 12 июля этого года прибыла долгожданная французская помощь – 5 тысяч французских солдат и офицеров под командованием Рошамбо и 7 линейных кораблей под командой де Тернея (Тернье). С этих пор англичане, хотя еще и преобладавшие на море, почувствовали необходимость сконцентрировать свои силы в Нью– Йорке и не смогли усилить свои операции в Каролине. Трудности и дальние маршруты передвижения войск давали морской силе такое преимущество, что Лафайет призывал французские власти наращивать флот еще больше, но они, естественно и правильно, оставались приверженными своим непосредственным интересам на Антильских островах. Время освобождать Америку еще не пришло.

Родней, избежавший, благодаря своему отсутствию, сильного урагана в октябре 1780 года, вернулся в Вест-Индию к концу этого года. Вскоре после этого он узнал о войне между Англией и Голландией, которая была объявлена 20 декабря 1780 года. Войну вызвали причины, о которых будет сказано позднее. Адмирал немедленно захватил голландские острова Синт-Эстатиус и Синт-Мартен, помимо многочисленных торговых судов с грузами, стоимость которых достигала в целом 15 миллионов долларов. Эти острова, пока были еще нейтральными, играли такую же роль, что Нассау (Багамские острова. – Ред.) во время войны Севера и Юга в Америке, и оказались огромным хранилищем контрабандных товаров, огромное количество которых теперь оказалось в руках англичан.

1780 год стал крайне неблагоприятным для борьбы за независимость американских штатов. Битва при Камдене (16 августа, где 2200 англичан разбили 5 тысяч американцев. – Ред.), казалось, закрепит британское господство в Южной Каролине, и противник возлагал большие надежды на контроль Северной Каролины и Виргинии. Последовавшая затем измена Арнольда усилила состояние подавленности, от которого лишь частично освободила победа у Королевской горы. (Победа – громко сказано. 7 октября 1780 года на отряд англичан, пытавшийся вербовать рекрутов, напали здесь «пионеры Дикого Запада» из Теннесси и разбили. – Ред.) Существенная помощь французских войск в этой сложной для американцев ситуации вызывала ликование. Тем не менее даже она не давала уверенности. Значительная часть возможной французской помощи была блокирована английским флотом в Бресте. Между тем неспособность де Гишена появиться в регионе и полное господство на море Роднея делали надежды на благоприятный исход кампании призрачными.

Однако период энергичных и решительных действий был близок. В конце марта 1781 года граф де Грасс отправился из Бреста с эскадрой в составе 26 линейных кораблей и большим караваном транспортов. Когда эскадра подошла к Азорским островам, 5 кораблей отделились от нее, чтобы направиться в Индию – под командованием Сюффрена, с которым мы познакомимся ближе позднее. 28 апреля де Грасс появился у Мартиники. Адмирал Худ (Родней оставался у острова Синт-Эстатиус) блокировал в это время Фор-Рояль, французский порт и арсенал на подветренной стороне острова, а также 4 французских линейных корабля, когда разведочные суда доложили английскому адмиралу о появлении неприятельского флота. Худ преследовал две цели, одна из них – предотвращение соединения 4 блокированных кораблей с подходящей французской эскадрой, другая – противодействие попыткам последней стать между ним и бухтой Гроз-Иле на Сент-Люсии. Вместо реализации этого в течение следующих двадцати четырех часов, выбравшись на ветер у островка Алмазной скалы (Дайамонд– Рок), его эскадра настолько уклонилась под ветер, что де Грасс, пройдя 29 апреля через пролив, достиг Фор-Рояля, поместив сопровождавшийся им караван между эскадрой и островом. Родней сделал резкий выговор Худу за это, но, возможно, эскадра последнего оказалась в таком положении из-за слабых ветров и подветренного течения. Как бы то ни было, 4 корабля, находившиеся в Фор-Рояле, снялись с якоря и соединились с главными силами. Англичане располагали теперь только 18 кораблями против 24 французских, причем последние находились в наветренной позиции, но, имея соотношение сил 4:3 и возможность атаковать, де Грасс не воспользовался этим. Опасения за то, что караван может подвергнуться риску, заставили его воздержаться от серьезной битвы. Видимо, можно сказать, что его неверие в силы своей эскадры было слишком велико. Но когда еще эскадре навязывать бой, если не в такое время? Де Грасс ограничился канонадой с дальней дистанции, настолько губительной для англичан, что его удаление с места боя становится еще более странным. Могут ли вообще концепция и традиция, оправдывающие такую линию поведения, быть целесообразными?

На следующий день, 30 апреля, де Грасс, упустивший накануне свой шанс, попытался организовать преследование Худа. Но у последнего не было никакого основания желать боя. Положение, когда эскадра Худа изначально уступала французам в численности кораблей, усугублялось тем, что некоторые из английских кораблей получили 29 апреля серьезные повреждения. Де Грасс же уступал Худу в скорости и поэтому не мог его догнать. Многие из французских кораблей не были обшиты медью в подводной части, что нелишне отметить, поскольку французские корабли, благодаря лучшим обводам и размерам, могли быть быстроходнее английских. Но такое превосходство в скорости не было обеспечено из-за медлительности французских властей в деле внедрения этого усовершенствования (не обшитые медью подводные части кораблей подвергались обрастанию морскими животными (двустворчатые моллюски, усоногие раки, известковые мшанки и водорослями, снижавшими скорость. – Ред.).

Худ присоединился к Роднею в Антигуа, де Грасс же после короткого пребывания в Фор-Рояле сделал попытку овладеть бухтой Гроз-Иле на Сент-Люсии, с которой англичане вели наблюдение за передвижениями его эскадры. Потерпев здесь неудачу, он двинулся на захват острова Тобаго, который капитулировал 2 июня 1781 года. Отбыв отсюда, он после ряда незначительных операций стал на якорь 26 июля у Французского мыса (теперь Кап-Аитьен) на острове Гаити. Здесь он обнаружил ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов с депешами от Вашингтона и Рошамбо, поставившими его перед необходимостью принять самое важное решение из тех, которые выпали на долю любого французского адмирала в ходе этой войны.

Вторжение англичан в южные штаты, начавшееся с Джорджии и последующего взятия Чарлстона, а также военной оккупации двух крайних штатов, продолжилось в северном направлении через Камден в Северную Каролину. 16 августа 1780 года американский генерал Гейтс потерпел сокрушительное поражение при Камдене (имея пять солдат против двух). В течение следующих девяти месяцев англичане под командованием Корнуоллиса упорно стремились захватить Северную Каролину. Их операции, выходящие за рамки нашего исследования, завершились, несмотря на значительные успехи на полях боев, вынужденным отступлением Корнуоллиса к морскому побережью и, наконец, к Вашингтону, в котором на такой случай были созданы склады разных припасов. Противник англичанина, генерал Грин, направил затем американские войска в сторону Южной Каролины. Корнуоллис, слишком ослабленный, чтобы надеяться на подчинение враждебной страны или даже на проникновение в глубь ее территории, стоял теперь перед выбором. Ему следовало выбрать между возвращением в Чарлстон (для подкрепления там и в Южной Каролине пошатнувшейся власти англичан) и продолжением движения в Виргинию, чтобы соединиться там с небольшими экспедиционными силами на берегах реки Джеймс (на ней стоит город Ричмонд. – Ред.) под командованием генералов Филипса и Арнольда. Отступление означало бы признание того, что изнурительные марши и сражения в течение прошедших месяцев не привели ни к каким результатам и что генерал легко согласился с тем, что надлежащим местом войны должен быть район Чесапика, даже если бы пришлось оставить Нью-Йорк. Английский главнокомандующий, Генри Клинтон, никак не разделял этого мнения, служившего оправданием самоуправных действий. «Операции в Чесапике, – писал он, – чреваты огромным риском, если мы не уверены в постоянном превосходстве на море. Я боюсь опасных последствий, которые могут повлечь за собой эти операции». Что касается Корнуоллиса, взявшего дело в свои руки, то он 25 апреля 1781 года начал марш из Уилмингтона (Северная Каролина), а 20 мая он уже соединился с англичанами в Питерсберге (южнее Ричмонда). Объединившиеся таким образом английские силы насчитывали 7 тысяч человек. Оттесненная с просторов Южной Каролины в Чарлстон, английская власть осуществлялась теперь из двух оставшихся центров – Нью-Йорка и Чесапика. Сообщение между ними, после того как Нью-Джерси и Пенсильвания оказались в руках американцев, целиком зависело от морского флота.

Безуспешно критикуя действия Корнуоллиса, сам Клинтон тем не менее уже рискнул посылкой крупного подразделения войск в Чесапик. Воинский контингент численностью в 1600 солдат под командованием Бенедикта Арнольда разорил долину реки Джеймс и в январе того же года сжег Ричмонд. В надежде перехватить Арнольда в Виргинию был отправлен де Лафайет с отрядом в 1200 солдат, а вечером 8 марта на поддержку этому отряду из Ньюпорта вышла французская эскадра с целью контроля над Чесапикским заливом. Английской эскадрой в заливе Гарднерс (остров Лонг-Айленд, к востоку от Нью-Йорка) командовал адмирал Арбутнот. Он узнал о выходе французской эскадры из докладов с разведывательных судов и утром 10 марта, через 36 часов, начал преследование. Благодаря усердию или удаче английский адмирал совершил переход так быстро, что когда обе эскадры появились в поле зрения друг друга близ мысов у входа в Чесапикский залив, то оказалось, что англичане опережают французов[137] (план 12, А, А). Англичане повернули через оверштаг, чтобы встретить противника, который, со своей стороны, выстроил линию баталии. В это время дул западный ветер, так что ни одна из эскадр не могла держать курс прямо в бухту.

Две эскадры были почти равными по численности, по восемь кораблей в каждой, но англичане включили в линию 90-пушечный корабль, а французы – тяжелый фрегат. Тем не менее это был не тот случай, когда действия энергичного начальника должна была определять осторожная французская тактика. Незавершенность же сражения нужно приписать скорее доброй воле коммодора Детуша или каким– нибудь иным причинам, чем предпочтению пресловутых «высших соображений» в проведении операций, с которыми так часто приходится сталкиваться при знакомстве с французской морской историей. Непогода угрожала штормом, ветер, раз-другой изменив направление, установился с северо-востока при сильном волнении моря, но стал попутным для вхождения в залив. К этому времени две эскадры лежали на левом галсе курсом в открытое море, французы впереди (Б, Б). С этой позиции они сделали последовательно поворот через фордевинд (в) и обошли противника с носа. Далее они спустились под ветер и получили, таким образом, возможность использовать нижние батареи, что было исключено в наветренной позиции в условиях сильного волнения моря. Англичане двигались вперед, пока линия неприятеля не вышла к ним на траверз (а, б), тогда они всей эскадрой совершили поворот через фордевинд и вскоре после этого атаковали в своей обычной манере и с обычными результатами (В). Рангоут трех английских авангардных кораблей получил серьезные повреждения, но, в свою очередь, сосредоточив огонь главным образом на двух головных кораблях противника, они нанесли серьезные повреждения их корпусам и такелажу. Французский авангард спустился под ветер, а Арбутнот, сбитый с толку, приказал своему авангарду снова привести к ветру. Теперь Детуш совершил весьма искусный маневр дефилирования. Подав сигнал своему авангарду повернуть на другой галс (д), он повел остальную эскадру мимо выведенных из строя английских кораблей и, обстреляв их, один за другим, бортовыми залпами своих сравнительно более боеспособных кораблей, сделал поворот через фордевинд (г) и ушел в море (Г). Так завершилось сражение, в котором англичане проявили себя с худшей стороны, но, будучи не в состоянии преследовать неприятеля на море, они с присущей им целеустремленностью направились в залив (Г), соединились с Арнольдом и таким образом расстроили планы французов и американцев, на которые Вашингтон возлагал столь большие надежды. Судя по отчетам, французы после сражения, несомненно, сохранили свои силы в более боеспособном состоянии, чем англичане. Фактически они имели основания претендовать на победу. И все же они не рискнули ради конечных целей экспедиции снова ввязаться в бой с английской эскадрой, почти равной им по численности[138].

Теперь, когда морской путь был открыт и охранялся эскадрой, еще 2 тысячи английских солдат были переправлены морем из Нью-Йорка в Виргинию (высадились 26 марта), а прибытие туда в мае Корнуоллиса довело численность британских войск до 7 тысяч человек. Операции противоборствовавших сил в весенние и летние месяцы, когда Лафайет командовал американцами, к нашей теме не относятся. В начале августа Корнуоллис, выполняя распоряжения Клинтона, ввел свои войска в междуречье рек Йорк и Джеймс, заняв Йорктаун.

На встрече 21 мая Вашингтон и Рошамбо решили, что в соответствии с требованием обстановки французский флот в Вест-Индии по прибытии к побережью Соединенных Штатов должен быть направлен либо против Нью-Йорка, либо к Чесапику. Таков был смысл депеши, полученной де Грассом у Французского мыса. Между тем союзные генералы подтягивали свои войска к Нью-Йорку, где бы они были под рукой в случае подхода французской эскадры к Нью-Йорку или находились относительно недалеко в случае ее прибытия в Чесапикский залив.

В любом случае результат, по мнению Вашингтона и французских властей, зависел от преобладания на море. Но Рошамбо в своей депеше информировал адмирала приватным образом, что предпочел бы выбрать в качестве района предполагаемых операций район Чесапикского залива. Более того, французские власти отказались выделить средства для открытой осады Нью-Йорка[139]. Поэтому предприятие приобрело характер широкой военной комбинации, зависящей от свободы и быстроты передвижений, а также введения в заблуждение неприятеля относительно реальной цели операции – задачи, решению которых вполне отвечали специфические возможности флота. Кроме того, были другие основания, которыми эта схема подкупала моряка, – небольшая протяженность морского перехода, большая глубина и более легкая проводка по фарватеру Чесапикского залива (чем в районе Нью– Йорк). – Ред.). Де Грасс охотно принял этот план. Он не стал чинить препятствия или требовать корректировок плана, что повлекло бы за собой споры и промедление.

Приняв решение, французский адмирал действовал весьма рассудительно, быстро и энергично. Тот же фрегат, что доставил депеши от Вашингтона, был отослан назад, так что к 15 августа союзные генералы знали о предстоящем прибытии эскадры. Губернатор Французского мыса выделил три с половиной тысячи солдат на условиях, что испанская эскадра, которую привел де Грасс, останется на якоре в бухте. Адмирал также получил от губернатора Гаваны деньги, срочно необходимые американцам. Наконец, он, вместо ослабления своих сил посылкой караванов с сопровождением во Францию, чего хотел двор, взял с собой к Чесапику все имеющиеся в наличии корабли и суда. Чтобы возможно дольше не обнаруживать своей экспедиции, де Грасс прошел через старый Багамский пролив, которым пользовались реже, и 30 августа его эскадра в составе 28 линейных кораблей бросила якорь в Линхейвенской бухте среди мысов у входа в Чесапикский залив. За три дня до этого, 27 августа, французская эскадра в составе 8 линейных кораблей, 4 фрегатов и 18 транспортов под командованием де Барраса отправилась на встречу с де Грассом из Ньюпорта. Она пошла, однако, кружным путем в открытом море, чтобы избежать столкновения с англичанами. Такой курс был тем более необходим, что эскадра имела на борту французские осадные орудия. 24 августа войска под водительством Вашингтона и Рошамбо переправились через реку Гудзон, двигаясь к Чесапикскому заливу. Таким образом, вооруженные силы разных видов войск, как сухопутных, так и морских, сходились к одной цели – месту дислокации войск Корнуоллиса.

Англичанам не сопутствовала удача на всех направлениях. Родней, узнав об отбытии де Грасса, отправил к Америке 14 линейных кораблей под командованием адмирала Худа, а сам в августе по причине нездоровья отправился в Англию. Худ, двигаясь прямым курсом, добрался до Чесапика за три дня до де Грасса, наведался в залив и, не обнаружив там противника, направился в Нью-Йорк. Там он обнаружил 5 линейных кораблей под командованием адмирала Грэвса (Грейвса), который, как старший начальник, принял командование всеми силами и направился 31 августа к Чесапику в надежде перехватить Барраса до того, как он соединится с де Грассом. Лишь через два дня Клинтона убедили, что союзные войска выступили против Корнуоллиса и ушли слишком далеко, чтобы догнать их.

По прибытии к Чесапику адмирала Грэвса неприятно удивило открытие, что там стоял на якоре флот, который, судя по численности кораблей, мог быть только неприятельским флотом. Тем не менее Грэвс вошел в залив на перехват противника. Когда же де Грасс снялся с якоря, позволив англичанам пересчитать количество французских кораблей, ощущение малочисленности своей эскадры – 19 кораблей против 24 – не заставило английского адмирала отказаться от атаки. Однако его отвагу подвела неуклюжая манера действий. Многие из английских кораблей маневрировали без всякой пользы. Де Грасс, поджидая де Барраса, оставался вне бухты пять дней, держа английскую эскадру в напряжении, но воздерживаясь от боевых действий. Затем он вернулся в порт и обнаружил там эскадру де Барраса, благополучно стоявшую на якоре. Грэвс снова отправился в Нью-Йорк, и вместе с ним улетучилась последняя надежда на поддержку, которую лелеял Корноуллис. Он упорно выдерживал осаду, но господство противника на море оставляло ему лишь один возможный выход: 19 октября 1781 года английские войска капитулировали. Вместе с этой катастрофой в Англии умерла надежда на подчинение американских колоний. Конфликт тлел еще год, но серьезных операций больше не предпринималось.

На неудачное проведение военных операций англичан повлияли как плохая организация, так и невезение. Отряд кораблей Худа можно было бы усилить несколькими кораблями с Ямайки, если бы приказы Роднея были исполнены[140]. Курьерское судно, также посланное им адмиралу Грэвсу, командовавшему в Нью-Йорке, обнаружило, что тот убыл в восточном направлении с намерением перехватить какие-то важные поставки, которые были направлены американским агентом во Франции. Английский двор придавал большое значение перехвату этого конвоя, но с учетом информации о том, что караван сопровождала эскадра, адмирал, вероятно, внял явно ошибочному совету оставить свою штаб-квартиру и уйти со всем своим флотом в то время, когда приближение сезона ураганов в Вест-Индии требовало активных операций флота у побережья континента. Вследствие своего отсутствия, хотя депеши Роднея были немедленно отосланы по назначению старшим офицером в Нью-Йорке, Грэвс не узнал о содержании депеш, пока 16 августа не вернулся в порт. Судно, доставлявшее их, было загнано крейсерами на мель. Извещение Худа о предстоящем прибытии было перехвачено. После прибытия Худа вряд ли можно было избежать задержки с выходом в море, но, видимо, курс французской эскадры был определен ошибочно. Англичане знали, что де Баррас отправился из Ньюпорта с восемью кораблями, направляясь, вероятно, к Чесапику – явно для соединения с де Грассом. Разумно предположить, что, если бы Грэвс выбрал место крейсировки близ входа в Чесапикский залив, но вне видимости берега, он едва ли смог бы избежать встречи с эскадрой де Барраса, имея над ним превосходство в силах. Зная теперь действительный ход событий, следует отметить, что так, несомненно, и надо было поступить. Но английский адмирал располагал недостоверной информацией. Никто не ожидал, что французы сосредоточат здесь такие силы. Грэвс же не имел информации о численности французского флота, которой должен был располагать, из-за нерадивости командиров своих крейсеров, патрулировавших район Чесапика. Им было приказано сняться с якоря, но оба крейсера оставались на якорной стоянке у мыса Генри, когда появление флота де Грасса лишило их возможности уйти. Один крейсер был захвачен, другой загнан в реку Йорк. Ни одно из обстоятельств не способствовало плачевным результатам больше, чем нерадивость этих двух офицеров, командовавших крейсерами, из-за которых Грэвс лишился крайне важной информации. Легко предположить, каковы были бы его действия, если бы он знал на два дня раньше, что де Грасс привел в залив кильватерную колонну из 27–28 линейных кораблей. Естественно допустить, во-первых, что он постарался бы перехватить эскадру де Барраса, с которой его 19 кораблей вполне бы справились. «Если бы адмирал Грэвс смог пленить эту эскадру, то это парализовало бы на продолжительное время действия осаждающей армии (эскадра имела на борту осадный парк), даже если бы и не предотвратило ее операции совсем. Это почти уравняло бы флоты сторон по численности. Это оказало бы сдерживающее влияние на боевые действия французов в Вест-Индии и, возможно, породило бы разногласия между французами и американцами[141]. Такие разногласия погрузили бы последних в пучину крайнего отчаяния, из которого их могло вывести только прибытие флота под командованием де Грасса»[142]. Такова реальная и трезвая оценка этой морской стратегии.

Что касается тактики адмирала, то достаточно сказать, что его флот использовался в сражении почти так же, как Бингом. Это повлекло за собой такие же несчастья. Когда он атаковал 24 корабля девятнадцатью, 7 кораблей, под командой способного офицера Худа, не смогли принять участие в сражении из-за занятой диспозиции.

С другой стороны, де Грассу следует отдать должное за ту степень энергии, предвидения и решимости, которая поражает в свете его прежних неудач. Решение сосредоточить под своим командованием все корабли, сделавшее его независимым от любой неудачи де Барраса; проход через Старый Багамский канал, что позволило обеспечить скрытность операции; обращение за деньгами и войсками к испанским и французским военным властям; предусмотрительность, которая побудила его 29 марта, вскоре после отбытия из Бреста, направить Рошамбо письмо с просьбой прислать на Французский мыс лоцманов, знакомых с прибрежными водами Американского континента; хладнокровие, с которым он вводил в заблуждение Грэвса до тех пор, пока эскадра де Барраса не проникла в порт, – все это достойно восхищения. Французам помогло также то, что адмирал своей волей задержал 200 коммерческих судов «вест– индской торговли», ожидавших конвоя у Французского мыса, где они оставались с июля по ноябрь, когда окончание военных операций позволило ему предоставить этим судам сопровождение военными кораблями. Этот случай демонстрирует слабость торговой страны с представительным правительством по сравнению со страной, имеющей чисто военный режим. «Если бы британские власти, – писал тогда один офицер, – разрешили это или британский адмирал принял такое решение, то первые были бы свергнуты, а второй повешен»[143]. В то же время Родней счел себя обязанным выделить пять линейных кораблей для конвоя, в то время как еще полдюжины сопровождали на родину торговый караван из Ямайки.

Легче критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в следующие друг за другом 1780 и 1781 годы, чем понять трудную ситуацию, в которой оказалась Англия. Эта ситуация всего лишь отражала трудности страны как мировой державы, участвующей в большой и неравной войне. Англию повсюду теснили и ставили в неудобное положение, поскольку она, как империя, располагала определенным числом уязвимых опорных пунктов. В Европе английский флот в Ла-Манше неоднократно загонялся в свои порты превосходящими силами неприятеля. Гибралтар, плотно блокированный с моря и суши, продолжал отчаянное сопротивление только благодаря профессиональному превосходству английских моряков над неумелыми и несогласными противниками, объединившимися в коалицию. В Ост-Индии Хьюджес встретил в лице Сюффрена соперника, эскадра которого превосходила его эскадру по численности, как в случае де Грасса и Худа, но, кроме того, Сюффрен был значительно способнее де Грасса. Менорка, брошенная местными властями, покорилась превосходящей силе, как это случилось с падением, одного за другим, менее важных английских Антильских островов. Англия, с тех пор как Франция и Испания начали против нее морскую войну, повсюду оборонялась, кроме Северной Америки. С военной точки зрения это была ошибочная позиция. Она отовсюду ждала нападений, которые враги, превосходившие ее в каждом отдельном случае, могли осуществлять по своему выбору и в удобное для себя время. В действительности и Северная Америка не составляла исключения из правила, несмотря на некоторые наступательные операции, которые никоим образом не наносили вреда реальным врагам Англии, то есть ее соперникам в борьбе за морское преобладание.

В таких условиях, если не касаться вопросов национальной гордости и чувствительности, что диктовала Англии военная целесообразность? Этот вопрос предоставляет военному эксперту превосходную возможность для исследования, на него нельзя отвечать экспромтом, но можно указать на определенные очевидные истины. Прежде всего следует определить, какую часть атакованной империи необходимо сохранить в первую очередь. Североамериканские колонии, вслед за самими Британскими островами, были наиболее ценными владениями в представлении Англии того времени. Далее следовало решить, какие другие владения наиболее заслуживали сохранения из-за их естественных ресурсов, какие территории стратегически важны сами по себе или для империи в целом, главным образом с точки зрения морской силы, чтобы их можно было бы удержать с наибольшей вероятностью. Например, Гибралтар и Маон были очень важными территориями в Средиземноморье. Можно ли их было удержать? Которую из них флот мог легче достичь и поддержать? Если нельзя было сохранить обе территории, то одну из них следовало откровенно бросить и использовать войска и ресурсы, необходимые для ее защиты, в других местах. Точно так же в Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и Сент-Люсии предписывали оставление других малых островов их военными гарнизонами, как только английский флот был в достаточной степени превзойден противником по численности, или даже раньше. Случай с таким большим островом, как Ямайка, следует разобрать отдельно и в связи с поставленным общим вопросом. Такой остров может располагать достаточными ресурсами, чтобы отразить любое нападение, кроме того, если такое нападение совершается слишком многочисленными и мощными силами, закономерно стянуть на защиту этого острова все английские силы с наветренных опорных баз на Барбадосе и Сент-Люсии.

Сосредоточившись на такой защите, мощное орудие Англии, флот, должно активно использоваться в наступательных целях. Опыт учит, что свободные нации с демократическими правительствами редко осмеливаются целиком отпускать от себя силу, которая охраняет берега и столицу их страны от агрессора. Поэтому, какова бы ни была военная целесообразность посылки флота в Ла-Манше на перехват противника, эта мера была возможной, пока враги не объединились. Но в менее важных пунктах атака англичан должна была предупредить нападение союзников. Это особенно касалось того театра войны, о котором до сих пор шла речь. Если Северная Америка была первоочередной целью, то Ямайкой и другими островами следовало смело пожертвовать. Родней не зря говорит, что в 1781 году адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке не выполнили его приказы, и именно поэтому флот Грэвса оказался меньше неприятельского по численности.

Но почему в 1780 году, когда в результате отбытия де Гишена в Европу Родней во время своего короткого пребывания в Северной Америке с 14 сентября по 14 ноября оказался во главе заметно превосходящих сил, не было предпринято ни одной попытки уничтожить отряд из семи французских линейных кораблей в Ньюпорте? Эти корабли прибыли туда в июле, но, хотя их стоянку немедленно защитили земляными укреплениями, вести о появлении флота Роднея близ побережья вызвали сильную тревогу их экипажей. Две недели, проведенные Роднеем в Нью-Йорке, а французами – в напряженной работе, внушили последним впечатление, что они способны бросить вызов всему флоту Англии. «Мы опасались дважды, и особенно во время прибытия Роднея, – писал начальник штаба французской эскадры, – что англичане могли напасть на нас еще на рейде. Был промежуток времени, когда такое предприятие не выглядело опрометчивым поступком. Теперь (20 октября) якорная стоянка укреплена так, что мы можем бросить вызов здесь всему флоту Англии»[144].

Позиция, которую занимали французы, была, несомненно, сильной[145]. Эта позиция образовывала входящий угол чуть меньше 90 градусов, который помещался между линиями, проведенными от Козьего острова до места, называвшегося тогда Брентон-Пойнт, нынешнего форта Адамс, с одной стороны, и Розового острова – с другой. На правом фланге позиции, на Розовом острове, установили батарею из 36 24-фунтовых пушек. Между тем 12 орудий того же калибра стояли на левом фланге в Брентон-Пойнте. Четыре корабля между Розовым и Козьим островами, располагавшиеся по линии западно-северо-запад у входа в бухту, в случае опасности били продольным огнем по приближавшемуся неприятельскому флоту. Три других корабля, располагавшиеся между Козьим островом и Брентон-Пойнтом, вели перекрестный огонь под прямыми углами к линии огня четырех первых кораблей.

С другой стороны, летом ветры дули прямо во вход, часто с большой силой. Даже корабль со значительными повреждениями имел реальную возможность войти в бухту и, смешавшись с неприятельской линией, заставить замолчать огонь береговых батарей. Батареи на Розовом острове – определенно, в Брентон-Пойнте – вероятно – имели меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, а по числу орудий могли значительно уступать последним. Береговые батареи нельзя было казематировать, и, бесспорно, их можно было подавить крупной картечью корабельной артиллерии. К Розовому острову можно было подойти спереди и с западного фланга на дистанцию 200 ярдов, а с севера – на дистанцию полмили. Ничто не могло помешать английским кораблям, расположившимся к западу от Розового острова, подвергнуть продольному огню и сокрушить правый фланг французов, включая линию их кораблей. Таким образом, возможность подойти на близкую дистанцию и высота батарей давали существенные преимущества английскому флоту, имевшему 20 кораблей против 7 неприятельских. Если бы англичане преуспели в уничтожении кораблей противника и подавлении батарей Розового острова, то они смогли бы найти якорную стоянку в глубине бухты и, подождав благоприятного ветра, удалиться. По мнению одного незаурядного английского морского офицера[146], хорошо знакомого с условиями навигации в прибрежных водах, успех атаки был бы гарантирован. И он неоднократно предлагал Роднею провести эту атаку, вызвавшись провести головной корабль в прибрежных водах. Уверенность французов в безопасности своей позиции и признание этого англичанами отчетливо демонстрируют разницу морального состояния участников этой войны и войн под водительством Нельсона и Наполеона.

Попытка нападения на Ньюпорт рассматривается здесь не просто как изолированная операция, но в связи со всем ходом войны. Англия повсюду занимала оборонительную позицию при численности войск не в свою пользу. В такой позиции невозможно было выстоять без активных, почти на пределе возможностей, усилий. «Мы не можем, – писал Роднею с полным основанием первый лорд адмиралтейства, – иметь повсюду флот, превосходящий противника, и, пока наши главнокомандующие не станут, подобно вам, действовать крайне энергично и не возьмут под свою опеку все королевские владения, наши враги будут находить у нас где-то слабые звенья и добиваться своих целей»[147]. Нападения, которые рассматривались сами по себе и могли показаться неоправданными, были навязаны английским командирам. Союзный флот играл ключевую роль, и такие его большие подразделения, как в Ньюпорте, следовало уничтожать любой ценой. Воздействие такой линии поведения на политику французских властей – спорный вопрос, в отношении которого у автора нет сомнений, но ни один высокопоставленный английский офицер не поднялся на уровень осознания обстановки, за исключением Худа и, возможно, Хоу. Родней же был стар, нерешителен и хотя весьма способный, но скорее осторожный тактик, чем великий адмирал.

С поражением Грэвса и последовавшей за этим капитуляцией Корнуоллиса морские операции в Западном полушарии не закончились. Наоборот, прославить британский флаг в Вест-Индии предстояло наиболее интересным в тактическом отношении проявлением военного искусства и наиболее замечательной победой во всей войне. Но с событиями в Йорктауне борьба за независимость американцев практически прекращается. Перед тем как закончить эту тему, нужно еще раз подчеркнуть, что своим успехом, по крайней мере в столь короткий срок, эта борьба обязана господству на море – морской силе французов и неправильному использованию морской силы английскими властями. Это суждение подкрепляется авторитетом деятеля, который лучше других знал ресурсы страны, национальный характер народа, трудности борьбы и чье имя до сих пор является символом здорового, спокойного, стойкого здравого смысла и патриотизма.

Ключ ко всем выступлениям Вашингтона содержится в «Меморандуме о согласовании плана операций с действиями французской армии» от 15 июля 1780 года, пересланного помощниками Лафайета:

«Маркизу де Лафайету угодно сообщить графу Рошамбо и кавалеру де Тернею следующее общее соображение, как мнение нижеподписавшегося:

«1. В любой операции и при всех обстоятельствах решающее морское превосходство должно рассматриваться как фундаментальный принцип и основа, на которой в конечном счете зиждется надежда на успех».

Эта идея, хотя и выражает взгляды Вашингтона в наиболее официальной и решительной форме, все же является одним из многих других его соображений, в равной степени отчетливо выраженных. Так, в письме Франклину от 20 декабря 1780 года он пишет: «Испытав разочарование в связи со второй дивизией французских войск (блокированной в Бресте), но, еще более, в связи с тщетным ожиданием морского превосходства, являющегося осью, вокруг которой все вертится, мы были вынуждены вести кампанию пассивно после ее благоприятного начала… Позднее мы были вынуждены стать пассивными наблюдателями посылки ряда подкреплений армией в Нью-Йорке войскам Корнуоллиса, в то время как наша морская слабость и политический распад значительной части нашей армии лишали нас возможности контратаковать их на юге или взять над ними верх здесь».

Через месяц, 15 января 1781 года, в памятной записке полковнику Лоуренсу, направленному со специальной делегацией во Францию, он пишет: «После денежного кредита наиболее важной целью является обеспечение постоянного морского преобладания у американского побережья. Это мгновенно заставит противника перейти к трудной обороне… На самом деле нельзя себе представить, как бы они содержали большой контингент войск в этой стране, если бы мы располагали преобладанием на море, чтобы прерывать регулярные поставки припасов из Европы. Это преобладание, наряду с денежной помощью, дало бы нам возможность превратить войну в энергичное наступление. Что касается нас, это, видимо, является одним из двух решающих факторов».

В другом письме от 9 апреля тому же лицу, находившемуся тогда в Париже, он пишет: «Если Франция задержит своевременную и существенную помощь в условиях критического состояния наших дел, то ее позднейшие усилия в этом направлении не будут иметь для нас значения….Нужно ли мне вдаваться в детали, когда можно выразить одним словом то, что мы на пределе терпения и что наше освобождение должно наступить сейчас или никогда? Как легко можно было бы бить противника его же оружием, если бы это согласовывалось с общим военным планом постоянного содержания превосходящих сил флота в прилегающих морях, а Франция создала бы для нас условия активных действий, снабдив нас деньгами».

Корабли и деньги – лейтмотив его обращений за помощью. 23 мая 1781 года Вашингтон в письме кавалеру де ла Люзерну пишет: «Не понимаю, как можно оказать действенную помощь южным штатам и отвратить опасности, в то время как мы уступаем в численности флота в этих морях». С приближением благоприятного периода времени для активных военных операций его стенания становятся более частыми и настоятельными. В письме от 1 июня 1781 года генерал-майору Грину, испытывавшему затруднения в Южной Каролине, он пишет: «Мы внимательно рассмотрели свои дела со всех точек зрения и решили в конце концов сделать попытку захватить Нью-Йорк вместо проведения операции на юге, так как контроль над водными путями мы еще не обеспечили». В письме Джефферсону от 8 июня: «Если соседние штаты окажут мне такую помощь, какую я ожидаю, то противник, надеюсь, будет принужден перебросить часть своих войск с южного направления для защиты Нью-Йорка, или он подвергнется неизбежному риску быть выбитым с этой позиции, которая для него чрезвычайно важна. И если мы, благодаря счастливому стечению обстоятельств, обретем превосходство на море, поражение неприятеля станет неотвратимым… Пока мы уступаем в соотношении сил на море… обстановка требует, чтобы мы облегчили свое положение скорее отвлечением сил противника, чем посылкой подкреплений непосредственно туда, где нам угрожает беда», то есть на юг. В письме Рошамбо от 13 июня: «Ваше Превосходительство, несомненно, припомнит, что мы смотрим на взятие Нью– Йорка как на единственную осуществимую цель операции при нынешних обстоятельствах. Но если мы сможем обеспечить морское превосходство, то, возможно, выявим другие, более осуществимые и, в равной степени, рекомендованные цели». К 15 августу были получены письма де Грасса, извещающие о его отбытии курсом на Чесапик.

С того времени корреспонденция Вашингтона заполнена тематикой активных приготовлений к кампании в Виргинии с учетом перспективы прибытия долгожданного флота. Отказ де Грасса от атаки и его решение уйти в море по получении сведений об усилении английской эскадры в Нью-Йорке вызвали тревожное письмо от 25 сентября, которое слишком объемно для цитирования. Когда же опасность миновала, Вашингтон вновь обрел уверенность. Через день после капитуляции Нью-Йорка он пишет де Грассу: «Сдача Йорка… за что заслуга принадлежит Вашему Превосходительству, превзошла (по времени) наши самые смелые ожидания». Он продолжает затем настаивать на дальнейших операциях на юге с учетом того, что благоприятный период времени для этого еще далеко не исчерпан: «Морское превосходство англичан до вашего прибытия давало им решающие преимущества в боевых операциях на юге, в быстроте транспортировки их войск и необходимых поставках. Между тем безостановочные передвижения наших подкреплений, слишком медленные и дорогостоящие с любой точки зрения, были причиной того, что нас били по частям. Поэтому от Вашего Превосходительства зависит срок окончания войны». Вашингтон мгновенно реагирует на отказ де Грасса оказать помощь и его намек на готовность сотрудничать в следующем году: «Мне не нужно доказывать Вашему Превосходительству безусловную необходимость присутствия морской силы, способной дать вам абсолютную власть в этих морях… Вы и без этого поймете, что, каковы бы ни были усилия сухопутных армий, решающая роль в нынешнем противоборстве принадлежит флоту».

Через две недели, 15 ноября, Вашингтон пишет письмо Лафайету, который собирается отбыть во Францию: «Поскольку вы выражали желание узнать мое мнение относительно операций в следующей кампании, я без нудного резонерства коротко скажу, что они целиком зависят от морской силы, которая используется в этих морях, и срока ее появления в следующем году. Никакая сухопутная сила не сможет действовать решительно, если ей не сопутствует морское превосходство… Нет и не может быть ни у кого никаких сомнений в полном искоренении британских войск в Каролине и Джорджии, если граф де Грасс сможет продлить свое содействие еще на два месяца».

Таково, по мнению почетного главнокомандующего американскими войсками, было влияние морской силы на войну, которую он вел с таким искусством и с таким безграничным терпением и которую он довел до славного победного конца в условиях бесчисленных испытаний и разочарований.

Заметим, что борьба американцев сводилась к этим затруднениям, несмотря на значительный и признанный неприятелем ущерб, нанесенный британской торговле крейсерами союзников и американскими каперами. Это, а также незначительные результаты той войны, в которой доминировала идея уничтожения торговли, убедительно демонстрирует второстепенное и небольшое влияние такой стратегии на разрешение крупных военных проблем.

Глава 11

Морская война в Европе (1779–1782)

Предыдущая глава завершилась изложением мнений, выраженных многими способами и много раз, относительно влияния морской силы на борьбу американцев за независимость. Если бы позволял объем книги, эти мнения могли быть щедро подкреплены аналогичными высказываниями английского главнокомандующего Генри Клинтона[148]. В Европе результаты войны зависели от того же фактора еще больше. Здесь союзники преследовали три разные цели, в отношении которых Англия занимала исключительно оборонительные позиции. Первая цель состояла в самой Англии. Она включала в качестве предпосылки вторжения уничтожение английского флота в Ла-Манше. Если этот замысел и вынашивался всерьез, то едва ли можно сказать, что предпринималась серьезная попытка его осуществить. Вторая цель состояла в освобождении Гибралтара, третья – в захвате Менорки. Только последняя цель успешно осуществилась. Трижды Англии угрожал флот, намного превосходивший ее собственный, трижды угроза не реализовалась. Трижды Гибралтар оказывался в критическом положении, трижды его выручали сноровка и везение английских моряков, несмотря на преобладающие силы врагов.

После боя Кеппеля при Уэсане в течение 1778-го и первой половины 1779 года в европейских морях не произошло ни одного крупного сражения. Между тем Испания продвигалась к полному разрыву с Англией и деятельному альянсу с Францией. Она объявила войну Англии 16 июня 1779 года, договор же между двумя королевствами династии Бурбонов, включающий статью о ведении энергичной войны против англичан, был подписан 12 апреля. По условиям договора следовало осуществить вторжение на территорию Великобритании или Ирландии, предпринять усилия для возвращения Испании Менорки, Пенсаколы и Мобила (последние – на побережье Мексиканского залива, восточнее устья Миссисипи. – Ред.). Оба двора обязались воздерживаться от мира либо перемирия и не прекращать войну до тех пор, пока Гибралтар не будет возвращен[149].

Объявление войны отложили до обретения способности нанести удар, но английские власти, несомненно, не теряли бдительности в связи с напряженными отношениями с обеими странами и готовились предотвратить соединение их флотов. В действительности никакой эффективной блокады Бреста не велось. И 3 июня 1779 года оттуда беспрепятственно[150] вышла эскадра в составе 28 линейных кораблей под командованием д'Орвилье. Годом раньше он был соперником Кеппеля. Эскадра направилась к побережью Испании, где должна была встретиться с испанскими кораблями, но обе эскадры соединились лишь 22 июля. 7 ценных летних недель, таким образом, были потеряны. Но этим потери не ограничились. Французы имели припасы лишь на 13 недель, а операция этой воистину великой армады, состоявшей из 66 линейных кораблей и 14 фрегатов, была рассчитана на 40 дней. Более того, на кораблях объединенного флота свирепствовали болезни. Хотя этому флоту удалось войти в Ла-Манш, пока английская эскадра находилась в море, англичане, имевшие чуть больше половины кораблей, чем у противника, сумели пройти среди вражеских кораблей к своему побережью. Вялые действия коалиции, имевшей недостаточную подготовку, еще больше ее ослабляли. Единственным результатом экспедиции, длившейся для французов свыше 15 недель, были большая и вполне объяснимая паника на английском побережье Ла-Манша и захват одного неприятельского линейного корабля[151]. Упреки за плохую подготовку, главным образом испанской эскадры, хотя французское министерство флота оказалось совершенно неспособным удовлетворить насущные потребности своей эскадры, естественно, свалились на голову невиновного адмирала д'Орвилье. Этот храбрый и опытный, но невезучий офицер, чей единственный сын, лейтенант, умер от эпидемии, обрушившейся на союзников, не мог вынести этих незаслуженных упреков. Глубокая религиозность не позволила ему прибегнуть к самоубийству, которым покончил с собой Вильнев после Трафальгара, но д'Орвил бросил службу и удалился в монастырь.

Некоторый интерес с точки зрения морской истории Европы представляют события 1780 года вокруг Кадиса и Гибралтара. Последнюю крепость испанцы осадили сразу же после объявления войны, и, в то время как прямые атаки успешно отражались, снабжение Гибралтара провиантом и боеприпасами вызывало большую озабоченность Англии и было сопряжено для нее с большими затруднениями и опасностями. Вот почему Родней отбыл сюда 29 декабря 1779 года, имея под своей командой 20 линейных кораблей и большой караван транспортов – подкрепления для Гибралтара и Менорки и торговые суда, идущие в Вест-Индию. Эти суда отделились от эскадры 7 января в сопровождении 4 фрегатов, а на следующее утро эскадра встретила и захватила отряд из 7 испанских военных кораблей и 16 судов, груженных продовольствием. 12 из них, с провизией, повели в Гибралтар. Через неделю в час пополудни 16 января с юго-востока показалась испанская эскадра из 11 линейных кораблей. Она следовала своим курсом, полагая, что к ней приближаются только продовольственные суда для Гибралтара без достаточной охраны военными кораблями. В этом роковом заблуждении они пребывали до тех пор, пока не осталось времени для уклонения от опасности, но раньше они допустили еще большую оплошность, забыв выслать разведочные фрегаты. Когда испанский адмирал дон Хуан де Лангара понял свою ошибку, то попытался спастись бегством. Но днища английских кораблей были обшиты медью, и Родней, подав сигнал к общей погоне, настиг неприятеля, вклинился в пространство между испанцами и их портом и, несмотря на ветреную ночь, подветренный берег и опасные отмели, сумел пленить командующего с 6 линейными кораблями. Седьмой корабль был взорван. Шторм продолжал бушевать, один из трофеев потерпел крушение, другой загнали в Кадис. Несколько английских кораблей тоже оказались в большой опасности, но благополучно ее избегли. Через несколько дней вся эскадра вошла в Гибралтарскую бухту. Немедленно отправили конвой на Менорку, и сразу по возвращении военных кораблей конвоя 13 февраля Родней отбыл в Вест-Индию с 4 линейными кораблями, отправив остальную часть своей эскадры с трофеями в Англию под командованием адмирала Дигби.

В Англии в это время политическая обстановка и партийные отношения складывались таким образом, что, учитывая неизбежное отставание английского флота в Ла-Манше от противника в численности, было трудно найти адмирала, готового принять верховное командование. Великолепный офицер Баррингтон, овладевший Сент-Люсией, отказался от высшего поста, хотя и пожелал занять место заместителя офицера, даже уступающего ему по званию[152]. Союзный флот численностью 30 линейных кораблей собрался в Кадисе. Его крейсерство, однако, ограничивалось португальским побережьем, а его единственным наиболее важным достижением был захват целого конвоя, груженного военными материалами, которые предназначались для переправки на Восток и Вест-Индию. Привод в Кадис 60 английских трофейных судов с почти 3 тысячами пленных стал причиной бурной радости испанцев. 24 октября де Гишен, возвращаясь после сражения с Роднеем, вошел со своей вест-индской эскадрой из 19 линейных кораблей в тот же самый порт. Но большие силы, скопившиеся здесь таким образом, ничего не дали. В январе 1781 года французские корабли вернулись в Брест.

Не слишком обильные на результаты военные действия в Европе в 1780 году породили событие, мимо которого не может пройти история морской силы. Это был «вооруженный нейтралитет» во главе с Россией, к которой присоединились Швеция и Дания. Присвоение Англией права захватывать товары враждебных держав, перевозимые на нейтральных судах, наносило большой ущерб нейтральным странам, особенно странам Балтики, а также Голландии, в руки которой, равно как и Австрийских Нидерландов, перешла большая часть перевозок европейских товаров. Между тем Англия была особенно заинтересована в том, чтобы продукция Балтийских стран, корабельный лес и зерно, не доставались ее врагам. Декларация, в конце концов предложенная Россией и подписанная Швецией и Данией, содержала четыре пункта:

1. Нейтральные суда имеют право не только входить в порты, не подвергающиеся блокаде, но также свободно перемещаться из порта в порт воюющих стран, другими словами, обеспечивать их прибрежную торговлю.

2. Сохранность имущества, принадлежащего подданным воюющей страны, должна быть гарантирована. Этот пункт выражает принцип, заключающийся в ныне известном афоризме: «Свободные корабли, свободные товары».

3. Контрабандными товарами признаются только оружие и военное снаряжение. Это не относится к корабельному лесу и провианту, если они не принадлежат правительству воюющей страны.

4. Блокированным портом признается тот, в непосредственной близости от которого располагается адекватная морская сила.

Договаривающиеся стороны оставались нейтральными в данной войне, но обязывались поддерживать эти принципы комбинированным флотом определенной минимальной численности. Соглашение между вышеперечисленными странами стало называться «вооруженным нейтралитетом». Вопрос о правильности различных деклараций относится к сфере международного права, однако очевидно, что ни одно великое морское государство, такое как Англия, не сочло бы первый и третий пункты правовыми. Только политические соображения могли заставить признать их таковыми. Английские кабинет министров и король решили игнорировать эти декларации, не отвергая их официально. Такой курс в принципе поддерживали даже выдающиеся деятели непримиримой оппозиции того времени. Колебания Соединенных провинций, разделившихся, как и в эпоху Людовика Х1У, на сторонников Англии и Франции, несмотря на столетний союз с первой, привлекли особое внимание в Великобритании. Провинциям предложили присоединиться к «вооруженному нейтралитету», они не решались, но большинство из них отнеслось к предложению благосклонно. Один британский офицер уже зашел так далеко, что открыл огонь по голландскому военному кораблю, воспротивившемуся обыску торговых судов, которые он сопровождал. Этот поступок, правильный или ошибочный, привел к возбуждению антианглийских настроений среди голландцев. В Англии решили, что если Соединенные провинции присоединятся к коалиции нейтралов, то им следует объявить войну. 16 декабря 1780 года английскому министерству сообщили, что Генеральные штаты решили безотлагательно подписать декларации «вооруженного нейтралитета». Тотчас Роднею отдали приказ захватить голландские владения в Вест-Индии и Южной Америке. Аналогичные распоряжения поступили и в отношении Ост-Индии. Английского посла из Гааги отозвали.

Через четыре дня Англия объявила войну. Главным последствием «вооруженного нейтралитета», следовательно, стало превращение колоний и торговых судов Голландии в добычу английских крейсеров. Прибавление еще одного противника мало значило для Англии, которая, благодаря своему географическому положению, успешно противодействовала соединению голландского флота с эскадрами других своих противников. Голландские владения повсюду переходили под власть англичан, если только им на помощь не приходили французы. Между тем кровопролитная, но в целом бесполезная битва между эскадрами Англии и Голландии в Северном море в августе 1781 года стала единственным вооруженным столкновением, продемонстрировавшим храбрость и упорство голландцев.

1781 год, разрешивший проблему обретения Соединенными Штатами независимости, был отмечен в европейских морях впечатляющими передвижениями крупных эскадр, принесшими ничтожные плоды. В конце марта де Грасс отбыл из Бреста с эскадрой из 26 линейных кораблей. 29 марта он отправил 5 кораблей под командой Сюффрена в Индию, а сам продолжил путь, приведший к успеху в сражении при Йорктауне и поражению в Вест-Индии. 23 июня де Гишен отправился из Бреста с эскадрой из 18 линейных кораблей в Кадис, где к нему присоединились 30 испанских кораблей. Эта внушительная военная сила вошла 22 июля в Средиземное море, высадила 14 тысяч солдат на остров Менорка, а затем двинулась в направлении Ла-Манша.

Англичане в этом году первоочередной целью ставили устранение угрозы Гибралтару. В эту осажденную крепость продовольствие и боеприпасы не поступали со времени прибытия в январе каравана под конвоем эскадры Роднея. Гибралтар остро нуждался в поставках. Продовольствия оставалось мало и плохого качества, сухари были поражены долгоносиком, мясо (солонина) испортилось. В ужасных условиях одной из самых продолжительных и впечатляющих осад истории военные защитники крепости мучились еще больше от переживаний за судьбу многих мирных обитателей крепости, в том числе жен и членов семей солдат и офицеров. 13 марта из Портсмута вышла большая эскадра в составе 28 линейных кораблей, сопровождавших 300 торговых судов, направлявшихся в Ост– и Вест-Индию, помимо 97 транспортов и продовольственных судов, предназначенных для крепости-скалы. Задержка у побережья Ирландии не позволила эскадре встретиться с эскадрой де Грасса, который отбыл через девять дней после нее. Пройдя мыс Сан-Висенти, английская эскадра не обнаружила противника, но, зайдя в Кадис, англичане увидели большой испанский флот, стоявший на якоре. Испанцы не последовали за англичанами, и английский адмирал Дерби, командовавший эскадрой, 12 апреля беспрепятственно доставил припасы в Гибралтар. В то же время Дерби, как и де Грасс, отправил в Индию небольшую эскадру, которой было суждено вскоре встретиться с Сюффреном. Бездействие испанского флота, учитывая заинтересованность властей этой страны в освобождении Гибралтара и равную, если не большую численность этого флота в сравнении с английской эскадрой, свидетельствует о неуверенности испанского адмирала в себе и в своих командах. Дерби, оказав помощь Гибралтару и Менорке, в мае вернулся в Ла-Манш.

С приближением в августе союзного флота численностью почти 50 кораблей Дерби отступил к Торби и поставил там на якорь свою эскадру из 30 кораблей. Де Гишен, осуществлявший общее командование, который прежде был замечен в осторожности, когда вел бой с Роднеем, теперь склонялся к тому, чтобы дать сражение. Однако на военном совете[153] против его намерения почти единодушно выступили испанцы, и их поддержали некоторые из французских офицеров. Снова великая коалиция Бурбонов отступила под воздействием собственных распрей и монолитности противника. Результатом этих гигантских союзных сборов, которые едва ли можно назвать реальными усилиями, стали снятие осады Гибралтара и неприкосновенность Англии. Для союзников год завершился унизительным поражением. Де Гишен отбыл из Бреста с 17 кораблями, сопровождающими большой караван торговых судов и транспортов с военным снаряжением. Конвой преследовали 12 английских кораблей под командованием адмирала Кемпенфельдта, чьи высокопрофессиональные способности не обеспечили ему бессмертия, которым поэты прославляли его трагическую смерть. Столкнувшись с французами в 150 милях к западу от острова Уэсан, он отделил часть конвоя, несмотря на то что уступал в численности французскому флоту[154]. Через несколько дней французский флот разметал шторм. До Вест– Индии добрались лишь 2 линейных корабля и 5 торговых судов из всего флота численностью 150 кораблей.

В начале 1782 года англичане потеряли Маон, сдавшийся 5 февраля после шестимесячной осады. Отсутствие овощей и долгое нахождение в душных бомбоубежищах и казематах под массированным огнем противника привели к эпидемии цинги, которая свалила большую часть гарнизона и стала причиной капитуляции англичан. В последнюю ночь обороны только на сторожевые посты требовалось 415 человек, тогда как всего оставалось 660 человек, пригодных для службы. Таким образом, возможность отдыха для часовых была исключена.

Союзные эскадры собрались в этом году в Кадисе в количестве 40 линейных кораблей. Ожидалось, что этот флот усилится за счет голландских кораблей, но эскадра лорда Хоу загнала голландцев обратно в их порты. Не было определенности относительно какой-нибудь активной операции у побережья Англии, но союзники осуществляли в летние месяцы крейсерство у входа в Ла-Манш и в Бискайском заливе. Их присутствие обеспечивало безопасное отбытие и прибытие в свои порты торговых судов и одновременно угрожало торговле англичан. Несмотря на это, Хоу с эскадрой из 22 кораблей не только продолжал крейсерство и избегал сражений, но также сумел благополучно провести в порт корабли из Ямайки. Ущерб торговле и транспортировке военного снаряжения обеим сторонам был равным, и заслугу успешного использования морской силы в этих весьма важных целях следует отдать поэтому более слабой стороне.

Выполнив приказы по летнему крейсерству, союзный флот вернулся в Кадис. 10 сентября он отбыл отсюда в Альхесирас, расположенный на противоположной от Гибралтара стороне бухты Альхесирас. Флот имел целью поддержать крупную атаку объединенных сил с суши и моря, которая, как надеялись, приведет к капитуляции ключевой крепости у входа в Средиземное море. Учитывая уже находившиеся там корабли, общее число флота союзников возросло почти до 50 линейных кораблей. Подробности мощного приступа крепости выходят за рамки нашей темы, тем не менее ее нельзя оставить вовсе без внимания, не упомянув их как минимум для того, чтобы вызвать к ним интерес.

Три года осады, которая теперь приближалась к концу, явили много блестящих боевых подвигов, а также примеров менее впечатляющих, но более мучительных испытаний непоколебимой выдержки гарнизона. Трудно сказать, сколько крепость могла держаться в свете успехов, с которыми английская морская сила боролась с попытками союзников лишить ее путей сообщения. Но видимо, также определенно, что Гибралтар должен был подчиниться более крупным силам или не подчиниться вовсе с прогрессирующим истощением воюющих сторон, указывающим на скорый конец войны. Соответственно, Испания увеличивала усилия по подготовке штурма, пуская в ход свою военную изобретательность. Между тем известия об этом и приближении решающей битвы привлекли к месту событий добровольцев и выдающихся деятелей из других стран Европы. С прибытием двух французских принцев Бурбонов интерес к приближавшейся драме приобрел характер театрального ажиотажа. Присутствие членов королевской семьи требовалось, соответственно, для того, чтобы украсить предстоящую грандиозную катастрофу, так как бьющая через край уверенность в успехе осаждавших давала удовлетворительной развязке драмы твердую гарантию драматурга.

Помимо укреплений на перешейке, соединяющем крепость-скалу с континентом, где теперь были установлены 300 пушек, главная надежда осаждавших возлагалась на 10 плавучих батарей. Их сконструировали так, чтобы они вели огонь по крепости и были неуязвимы для ответного огня. Плавучие батареи включали 154 тяжелых орудия. Батареи должны были стоять на якорях, в сомкнутой линии с севера на юг, вдоль западного фаса укреплений, на дистанции приблизительно около километра. Их должны были поддерживать 40 канонерок и такое же количество бомбардирских судов. И это помимо линейных кораблей, призванных прикрывать огнем атакующих и отвлекать на себя внимание гарнизона крепости. 12 тысяч французских солдат привлекались к поддержке испанцев во время общего штурма. Он должен был начаться после массированной бомбардировки, призванной нанести достаточный ущерб и деморализовать защитников крепости. В то же время число защитников крепости составляло 7 тысяч, их противников на суше – 33 тысячи.

Заключительный акт драмы открыли англичане. 8 сентября 1782 года в 7 часов утра генерал Элиотт, командовавший обороной крепости, открыл беспощадный и весьма разрушительный огонь по укреплениям перешейка. Добившись своей цели, он прекратил огонь. Но противник следующим утром принял вызов и в течение четырех последующих дней обстреливал крепость 6500 ядрами и 1100 бомбами (разрывными ядрами) ежесуточно только с перешейка. В таких условиях 13 сентября была разыграна последняя грандиозная сцена. В 7 часов утра 10 плавучих батарей, пришвартованных в глубине бухты, отдали швартовы и спустились в назначенное место. Между 9 и 10 часами они встали на якорь и сразу же открыли огонь. Осажденные ответили на него с такой же яростью. Видимо, плавучие батареи в целом в течение нескольких часов оправдывали возложенные на них надежды. Холодные снаряды либо скользили по их бортам, либо не пробивали их, между тем средства для тушения огня обезвреживали каленые ядра.

Около двух часов, однако, показался дым от загоревшегося корабля командующего плавучими батареями, и, хотя пожар на время локализовали, он снова стал набирать силу. Та же участь постигла другие батареи. К вечеру огонь осажденных заметно возобладал, а к часу ночи большая часть батарей были объяты пламенем. Их бедственное положение усугубили действия морского офицера, командовавшего английскими канонерками, который занял позицию у фланга линии плавучих батарей и открыл по ним губительный продольный огонь. Эти действия не должны были допускать испанские канонерки. В конце концов девять из десяти батарей взорвались на своих якорных стоянках, потери составили полторы тысячи человек, четыреста спасли из огня английские моряки. На десятую батарею англичане произвели высадку со шлюпок, а затем сожгли ее. С уничтожением плавучих батарей надежды осаждающих заметно поубавились.

У них оставалась лишь надежда на измор гарнизона крепости голодом. К осуществлению этой цели готовил себя союзный флот. Стало известно, что к Гибралтару двигалась большая эскадра под командованием лорда Хоу. Она насчитывала 34 линейных корабля, помимо продовольственных судов. 10 октября сильный шторм с запада нанес серьезные повреждения союзному флоту, загнав один корабль на мель под огонь батарей Гибралтара, где его принудили к сдаче. На следующий день показалась эскадра Хоу. Ее транспорты имели прекрасную возможность встать на якорь, но все они, кроме четырех, не воспользовались ею по беспечности. Вместе с военными кораблями они прошли в Средиземное море. 13 октября союзники последовали за англичанами. Но, хотя союзные корабли помещались между портом и английской эскадрой и не были обременены, подобно последней, продовольственными судами, тем не менее они умудрились позволить транспортам, за небольшим исключением, благополучно проскользнуть в порт и стать на якорь. В Гибралтар были доставлены не только продовольствие и боеприпасы. Военные корабли доставили сюда также войска, которые беспрепятственно высадились на берег. 19 октября английская эскадра прошла пролив в обратном направлении при восточном ветре, выполнив свою миссию в недельный срок и обеспечив Гибралтар всем необходимым еще на год. Союзный флот за ней последовал. 20 октября между ними произошло сражение на дальней дистанции, так как союзники, хотя и находились в наветренной позиции, не стремились к ближнему бою. Число кораблей, участвовавших в этом великолепном спектакле, в этой заключительной сцене великой драмы в Европе и финале успешной обороны Гибралтара, составило в целом 83 линейных корабля – 49 кораблей союзников и 34 – англичан. У союзников в сражении приняли участие только 33 корабля, но, если бы эти незадачливые мореходы решились на общее сражение, Хоу был бы, вероятно, вправе отказаться от него, пока от него зависело испытание, которого союзники не особенно добивались.

Таковы были результаты великого противостояния в европейских морях, отмеченного со стороны союзников усилиями масштабными по размаху, но плохо координированными и вялыми по исполнению. Англичане, сильно уступавшие неприятелю в численности, продемонстрировали целеустремленность, большое мужество и морское искусство. Едва ли, однако, можно сказать, что военные концепции стратегов Англии и управление ее флотом со стороны кабинета министров были на уровне мастерства и самоотверженности английских моряков. Превосходство неприятеля в силах не было слишком велико – не столь велико, как казалось при исчислении его пушек и кораблей. И хотя, по справедливости, следует сделать скидку на обычные колебания в начале войны, прошедшие годы нерешительности и непрофессионализма со стороны союзников должны были бы убедить англичан в их слабости. Нежелание французов рисковать своими кораблями, столь явно продемонстрированное д'Эстеном, де Грассом и де Гишеном, инертность и неэффективность испанцев должны были побудить Англию следовать своей прежней политике, политике нанесения ударов по организованным силам противника на море. Как правило и, вероятно, по необходимости, начало каждой кампании заставало врагов Англии разобщенными – испанцы находились в Кадисе, французы – в Бресте[155]. Чтобы блокировать весь французский флот в Бресте до того, как он выйдет в море, Англия должна была напрягать все силы, так как ей следовало пресечь основной поток союзной мощи в самом начале. Точным же знанием местоположения этого большого флота Англия устраняла неопределенность в отношении его операций, которые сковали бы ее собственные передвижения, как только этот флот получил бы свободу действий в открытом море. У Бреста англичане занимали позицию как бы между союзниками. При помощи своих разведывательных судов английские командующие узнавали о приближении испанцев задолго до французов. Англия владела возможностью выставить против каждого неприятельского флота в отдельности больше кораблей, причем кораблей более боеспособных. Ветер, благоприятный для прибытия испанцев, запирал их союзников в портах. Наиболее яркий пример неудач Англии в этом деле дал случай, когда де Грассу позволили беспрепятственно выйти из порта в марте 1781 года. Это случилось потому, что английский флот большей численности отправился из Портсмута за девять дней до этого выхода. Но он был задержан адмиралтейством у побережья Ирландии[156]. Опять же в конце этого года Кемпенфельдта послали на перехват де Гишена с эскадрой меньшей численности, в то время как в портах оставалось достаточно кораблей, которыми можно было изменить соотношение сил в пользу англичан. Несколько кораблей, призванных сопровождать Роднея в Вест-Индию, были готовы к выходу в море, когда Кемпенфельдт отправился в путь. Тем не менее их не привлекли к предприятию, столь тесно связанному с целями кампании Роднея. Объединившись, обе эскадры могли бы покончить с отрядом кораблей де Гишена, состоявшего из 17 кораблей и поистине бесценного каравана транспортов.

Гибралтар был на самом деле тяжелым бременем для Англии, операции которой распространялись на весь мир, но национальный инстинкт, привязывавший ее к этой крепости, был правильным. Недостаток английской политики заключался в попытке удерживать слишком много других опорных пунктов, пренебрегая быстротой концентрации сил для атак на любые соединения союзных флотов. Ключ к ситуации давал океан. Крупная победа здесь разрешила бы все другие спорные вопросы. Но невозможно было одержать крупную победу, стремясь демонстрировать силу повсюду[157].

Северная Америка представляла собой еще большую проблему, и, несомненно, настроения англичан в отношении ее были несправедливы. Гордость, а не мудрость вела их войну. Каковы бы ни были симпатии отдельных лиц и классов в союзных странах, власти этих стран оценивали восстание американцев лишь как средство ослабления Англии. Операции в этом регионе зависели, как было уже показано, от контроля над морем. Для обеспечения этого большие подраздления английских кораблей были отвлечены на противоборство с Францией и Испанией. Чтобы успешная (для Англии) война сделала Америку снова той, какой она была одно время, – то есть лояльно настроенной колонией Великобритании, прочной опорой ее морской силы, – потребовалось бы гораздо больше жертв. Но это стало невозможным. И хотя Англия из-за собственных ошибок утратила привязанность колонистов, которые могли бы поддержать и обеспечить ее контроль над портами и морским побережьем Америки, тем не менее у метрополии оставалось достаточно мощных военных баз в Галифаксе (Канада, Новая Шотландия), на Бермудских островах и в Вест-Индии. Эти базы уступали в качестве только обустроенным портам дружественной страны с большими ресурсами и населением. Прекращение войны в Северной Америке усилило бы Англию значительно больше, чем союзников. В сохранившихся же условиях крупные английские морские соединения всегда могли быть превзойдены по силе противником, внезапно появлявшимся со стороны моря, как это случалось в 1778 и 1781 годах.

К оставлению Америки (безнадежной потери, поскольку никакое военное принуждение не могло уже вернуть ее прежнюю лояльность) следовало бы добавить отказ в то время от всех военных приобретений, которые мешали концентрации сил, не прибавляя военной мощи. Сюда относится большинство Антильских островов, окончательная судьба которых зависела от исхода морской войны. Могли быть предусмотрены гарнизоны для Барбадоса и Сент-Люсии, для Гибралтара и, возможно, Маона, где можно было хорошо закрепиться до обеспечения морского господства. К этому можно было бы прибавить одну или две жизненно важные позиции в Америке, такие как Нью-Йорк и Чарлстон, которые следовало удерживать лишь до тех пор, пока не были бы даны гарантии такого отношения к лоялистам со стороны местных жителей, какого требовал от Англии ее долг по отношению к оставшимся ей верными людям.

За избавлением от разной обременительной нагрузки должна была последовать быстрая концентрация сил для наступательных операций. 60 линейных кораблей у побережья Европы – половина у Кадиса и другая половина у Бреста, – с резервом на родине для замены поврежденных кораблей, не стали бы для английского флота непосильным бременем. А то, что этим эскадрам не пришлось бы воевать, может быть подтверждено не только нами, которые знакомы с историей, но также теми, которые воочию наблюдали тактику д'Эстена и де Гишена, а позднее и де Грасса. Или, если бы англичане посчитали неприемлемым даже такой разброс сил, то и сорока кораблей перед Брестом было бы достаточно. Для испанского же флота была бы открыта возможность сразиться с оставшимся английским флотом, когда решался вопрос о контроле над Гибралтаром или Маоном. С учетом сравнительных боевых качеств этих флотов исход такого сражения не вызывал бы сомнений. И Гибралтар, вместо бремени, стал бы, как это было прежде и после того времени, фактором силы Великобритании.

Вывод остается неизменным. При всех определяющих факторах войны между соседними континентальными державами, когда возникает вопрос о контроле над политически неустойчивыми отдаленными регионами – будь то распадающиеся монархии, анархические республики, колонии, отдельные военные оплоты или острова ниже известной величины, – этот вопрос должен решаться в конечном счете морской силой. Такая организованная военная сила на море обеспечивает коммуникации, являющиеся важным элементом во всей стратегии. Замечательная оборона Гибралтара опиралась именно на это. От этого зависели итоги войны в Америке, конечная судьба островов Вест-Индии и конечно же Индии. От этого будет зависеть контроль над Центрально-Американским перешейком, если этот вопрос приобретет военное значение. И с учетом континентального положения и окружения Турции та же морская сила должна стать весомым фактором в решении Европой «восточного вопроса».

Если это верно, то военная мудрость, а также экономия времени и денег требуют реализации этого принципа в морских условиях как можно скорее – с убеждением, что держава, достигшая военного преобладания, окажется в конце концов в выигрыше. В ходе Войны американских колоний за независимость численный перевес неприятельских сил над силами Англии был весьма значительным, реальный перевес – несколько меньше, но все же и он имел место. Военные соображения требовали оставления колоний, но если национальная гордость не могла этого вынести, то правильный курс состоял в блокировании военных портов врагов. Если не хватало сил на то, чтобы превзойти флоты обеих враждебных держав, то следовало блокировать порты сильнейшей из них. Здесь крылась первая ошибка английского адмиралтейства. Сообщение первого лорда адмиралтейства о наличных силах флота в начале войны не подкреплялось фактами. Первая эскадра под командованием Кеппеля едва равнялась по численности французской эскадре. В то же время силы Хоу в Америке уступали флоту д'Эстена. В 1779 и 1781 годах, наоборот, английский флот превосходил французский в отдельности. Тем не менее союзники беспрепятственно соединились, и в 1781 году де Грасс отправился в Вест-Индию, а Сюффрен в восточные моря. Во время операции Кемпенфельдта против де Гишена английское адмиралтейство знало о том, что французский конвой имел большое значение для кампании в Вест-Индии, и тем не менее оно направило в поддержку Кемпенфельдту всего 12 кораблей под командованием адмирала. В то же время, помимо подкреплений, предназначенных для Вест-Индии, определенное количество других кораблей стояло в Даунсе, как справедливо выразился Фокс, «с пустячной целью» противодействия голландской торговле. Различные обвинения, выдвинутые Фоксом в речи, откуда взята вышеприведенная цитата, и которые, на примере франко-испанской войны, подчеркивали главным образом целесообразность нападения на союзников до того, как они выйдут на океанский простор, были поддержаны высокопрофессиональным мнением Хоу. Об операции Кемпенфельдта он сказал следующее: «Не только судьба островов Вест-Индии, но, возможно, весь будущий исход войны мог почти без риска решиться в Бискайском заливе»[158]. Не без риска, но с большой вероятностью на успех весь будущий исход войны следовало связать с сосредоточением английского флота в акватории между Брестом и Кадисом. Не было бы более эффективной поддержки Гибралтару. Не было бы большей гарантии отвлечения сил неприятеля от Вест-Индии. И американцы тщетно обращались бы за помощью, какой она бы ни была ограниченной, французского флота. Потому что впечатляющие результаты, полученные от прибытия эскадры де Грасса, не должны затемнять то, что он прибыл 31 августа и объявил, что должен вернуться в Вест-Индию в середине октября. Только благоприятное стечение обстоятельств предотвратило повторение для Вашингтона в 1781 году горького разочарования, которое он испытал от д'Эстена и де Гишена в 1778 и 1780 годах.

Глава 12

События в Индии (1778–1781). Сюффрен отбывает из Бреста в Индию (1781). Его блестящая морская кампания в морях вокруг Индии (1782–1783)

Весьма любопытная и поучительная кампания Сюффрена в Ост-Индии, хотя сама по себе и является наиболее заметной и выдающейся операцией войны 1778–1783 годов, не смогла повлиять на исход войны в целом, но не по вине Сюффрена. Лишь в 1781 году французский двор смог направить на Восток морские силы, адекватные важности предприятия. Кроме того, обстановка на Индийском полуострове в то время была такова, что давала редкую возможность поколебать власть англичан. Хайдар Али, наиболее искусный и смелый из всех врагов, против которых до сих пор воевали англичане, правил тогда в княжестве Майсур, располагавшемся в южной части полуострова и в силу этого угрожавшего как Карнатику, так и Малабарскому берегу. Десятью годами раньше Хайдар Али в одиночку вел весьма успешную войну против вторгнувшихся иноземцев, закончившуюся заключением мирного соглашения на условиях восстановления завоеваний сторон. Теперь он был взбешен захватом Маэ. С другой стороны, против англичан выступила часть воинственных мелких княжеств, называвшихся маратхами. Они принадлежали к одному народу и поддерживали между собой непрочные связи, наподобие феодальных. Территория, населенная маратхами, со столицей Пуна (столица маратхской конфедерации, где находились пешвы – наследственные премьер-министры этого государственного образования. – Ред.) близ Бомбея, распространялась от Майсура до Ганга. Имея смежные границы и занимая центральное положение в отношении трех английских колониальных владений со столицами в Бомбее, Калькутте и Мадрасе, Хайдар Али и маратхи могли оказывать друг другу взаимную поддержку и проводить наступательные операции против общего врага. В начале войны между Англией и Францией в Пуне появился французский агент. Уоррену Гастингсу, английскому генерал– губернатору, доложили, что маратхи согласились на определенные условия и передали французам порт на Малабарском берегу. С присущей ему проворностью Гастингс немедленно решил воевать и направил отряд бенгальской армии через Джамну в Берар. Другой четырехтысячный отряд английских войск также выступил из Бомбея, но, сбившись с пути, попал в окружение и был вынужден в январе 1779 года сдаться. Эта неожиданная неудача оживила надежды и воодушевила врагов Англии. И, хотя физические потери вскоре были компенсированы существенными успехами других британских командиров, падение престижа сказывалось. Гнев Хайдара Али, вызванный захватом англичанами Маэ, усилился из-за неразумного поведения губернатора Мадраса. Видя, что англичане увязли в войне с маратхами, и узнав, что ожидается высадка французов на Коромандельский берег, Хайдар Али незаметно приготовился к войне. Летом 1780 года массы его всадников без предупреждения спустились с холмов и появились у ворот Мадраса. В сентябре отряд английских войск численностью в 3 тысячи человек был наголову разбит, а другой пятитысячный отряд спасло только поспешное отступление в Мадрас с потерей артиллерии и обоза. Не располагая силами взять Мадрас, Хайдар Али обратил свои удары на разные опорные пункты англичан, изолированные друг от друга и от столицы, используя территорию, которая теперь полностью находилась под его контролем.

Таково было состояние дел, когда в январе 1781 года у побережья появилась французская эскадра в составе 6 линейных кораблей и 3 фрегатов. Английская эскадра под командованием Хьюджеса ушла в Бомбей. Напав на Куддалур (Кудалор), Хайдар Али попросил помощи у французского коммодора графа д'Орва. Лишенному поддержки с моря и окруженному сонмом туземцев городу, казалось, суждено было пасть. Однако д'Орв отказал в помощи и вернулся в Иль-де-Франс. В то же время против Хайдара выступил один из наиболее способных английских командиров туземных войск Кут. Хайдару Али, немедленно прекратившему осаду опорных пунктов, после ряда операций, продолжавшихся все весенние месяцы, 1 июля 1781 года было навязано сражение. Поражение Хайдара восстановило власть англичан над территорией, спасло Карнатик и положило конец надеждам французов, находившихся в их последнем индийском владении Пондишери. Великолепная возможность разбить англичан была упущена.

Между тем к Ост-Индии двигался французский флотоводец, разительно отличавшийся по характеру от своих предшественников. Напомним, что, когда де Грасс отправился 22 марта 1781 года в Вест-Индию, при нем был отряд из 5 линейных кораблей под командованием Сюффрена. 29 марта он отделился от основных сил, взяв с собой несколько транспортов, направился к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии. Французские власти знали, что из Англии была направлена экспедиция для захвата этого важного перевалочного пункта на пути в Индию и первоочередная задача Сюффрена заключалась в том, чтобы этого не допустить. Фактически эскадра под командованием коммодора Джонстона[159] вышла в море первой и встала на якорь 11 апреля в порту Прая – центре португальской колонии Острова Зеленого Мыса. Она насчитывала 2 больших линейных и 3 50-пушечных корабля, с фрегатами и меньшими судами, помимо 35 транспортов, большей частью вооруженных. Не опасаясь нападения (не потому, что уповал на нейтралитет порта, но потому, что считал цель своей экспедиции неизвестной противнику), английский коммодор встал на якорь без учета возможной битвы.

Случилось так, что в момент отбытия из Бреста один из кораблей, предназначавшихся для Вест-Индии, был отряжен в эскадру Сюффрена. Постепенно у этого корабля не осталось запаса воды для продолжительного плавания, и эта причина, наряду с другими, заставила Сюффрена тоже зайти в Прая. 16 апреля, через пять дней после Джонстона, он достиг рано утром острова и направился к якорной стоянке, выслав на разведку корабль с днищем, обшитым медью. При подходе с востока берег некоторое время скрывал английскую эскадру, но без четверти девять разведочный корабль Artesien подал сигнал, что в бухте стоят на якорях неприятельские корабли. Бухта открыта с юга и тянется свостока на запад около полутора миль. Условия бухты таковы, что корабли обычно располагаются в ее северо-восточной части у берега (план 13)[160]. Англичане находились там, вытянувшись с запада на северо-запад в неправильную линию. Ситуация застала врасплох и Сюффрена, и Джонстона, но последнего в большей степени, поэтому инициативу держал в своих руках французский офицер. Немногие моряки были, по своему характеру и опыту, более способны к быстрым действиям, чем он. Наделенный живым темпераментом и врожденным военным талантом, Сюффрен, служивший на корабле эскадры де ла Клю (Ла Клу), усвоил из действий Боскавена в отношении этой эскадры, что не надо придавать значения стремлению Португалии уважать ее нейтралитет. Он понял, что перед ним, видимо, английская эскадра, идущая к мысу Доброй Надежды. Единственный вопрос, который его беспокоил, состоял в том, идти ли дальше к мысу, чтобы достигнуть его первым, или атаковать английские корабли на якорной стоянке, в надежде нанести им повреждения, несовместимые с дальнейшим движением вперед. Сюффрен выбрал последний вариант. Хотя корабли его эскадры, имевшие разную скорость хода, были рассеяны, он решил войти в бухту сразу, не теряя преимущества внезапного нападения. Подав сигнал приготовиться к бою на якоре, он возглавил атаку на 74-пушечном флагманском корабле Heros, обогнул юго-восточный мыс бухты и двинулся в направлении английского флагманского корабля (е). Непосредственно за ним следовал 74-пушечный Hannibal (линия aб). Вместе с ними шел также 64-пушечный передовой корабль Artesien (в). Два арьергардных корабля далеко отстали.

Английский коммодор приготовился к бою, как только обнаружил противника, но у него не было времени выправить свой боевой порядок. Сюффрен встал на якорь в 500 футах (чуть более 150 м. – Ред.) от английского флагманского корабля на траверзе его правого борта (по удивительному совпадению, английский флагман тоже назывался Hero), оказавшись, таким образом, между неприятельскими кораблями с двух сторон, и открыл огонь. Hannibal встал на якорь перед своим коммодором (б) так близко, что тот должен был потравить канат и податься назад (а). Но капитан корабля Hannibal, не ведая о намерении Сюффрена пренебречь нейтралитетом порта, не подчинился приказу о подготовке к бою. Его корабль оказался полностью небоеспособен – палубы были загромождены бочонками для воды в ожидании пополнения ее запаса, орудия не были раскреплены. Капитан корабля Hannibal не стал усугублять свой промах колебаниями, но смело последовал за флагманом, пассивно принимая неприятельский огонь, на который некоторое время не мог отвечать. Приведя корабль к ветру, он прошел на ветре мимо своего командира, умело выбрал позицию и искупил свою первоначальную ошибку собственной гибелью. Два французских корабля встали так, что могли вести огонь с обоих бортов. Artesien в дыму принял торговый корабль из Ост-Индии за военный. При прохождении вдоль борта коммерческого судна капитан корабля Artesien был убит как раз в то время, когда собирался отдать якорь. Критический момент был упущен из-за гибели командира. Корабль отдрейфовал от непосредственного места боя вместе с ост-индским судном (в''). Отставшие два французских корабля, подошедшие позднее, не смогли приблизиться (г, д). Затем Сюффрен, которому выпала доля выносить основное бремя боя только с двумя кораблями, обрубил канаты и ушел в море. За ним последовал Hannibal, получивший так много повреждений, что его фок– и грот-мачты полетели за борт, к счастью не ранее, чем он выбрался из бухты, которую оставил полностью разгромленной.

Не касаясь совершенно вопросов международного права, следует отметить, что планирование и проведение Сюффреном атаки с военной точки зрения заслуживают внимания. Реально их оценивая, нужно учитывать цель возложенной на него миссии и основные факторы, препятствующие или способствующие ее выполнению. Его первоочередная цель заключалась в защите мыса Доброй Надежды от английской экспедиции. Главным условием реализации этой цели являлось прибытие первым к месту назначения, препятствием этому была английская эскадра. Поэтому перед Сюффреном открывались два пути – состязаться с англичанами в гонке, надеясь ее выиграть, или нанести удар противнику, лишив его возможности участвовать в гонке вообще. Так как местоположение неприятеля оставалось неизвестным, то его поиск без получения надежной информации был пустой тратой времени, но, когда фортуна поместила противника на пути следования французской эскадры, сообразительный Сюффрен сразу же смекнул, что контроль над акваторией южных морей разрешит вопрос и должен быть установлен немедленно. Сам он выражается весьма красноречиво: «Уничтожение английской эскадры коренным образом расстраивает все планы и проекты этой экспедиции, обеспечивает нам на продолжительный период преобладание в Индии, преобладание, способное привести к почетному миру, а также лишает англичан возможности опередить меня в достижении мыса Доброй Надежды – эта цель, которая была осуществлена, и являлась главной задачей моей миссии». Он был плохо осведомлен относительно численности английской эскадры, полагая ее большей, чем она была на самом деле. Но Сюффрен настиг ее в невыгодном для нее положении и врасплох. Поэтому его быстрое решение навязать бой было правильным. Явной заслугой Сюффрена в этом деле является то, что он в данный момент отложил на будущее – выбросил, так сказать, из головы – конечные цели крейсерства. Но, поступая так, он нарушал традиции французского флота и обычную политику властей. Нельзя ставить в вину Сюффрену отсутствие поддержки со стороны его капитанов, на которую он был вправе рассчитывать. Аварии и небрежение, которые привели к их неудачам, уже упоминались, но не приходится сомневаться, что он, имея под своей командой три лучших корабля, был прав в стремлении извлечь выгоду из невыгодного положения противника и рассчитывая на подход двух резервных кораблей.

Позиции, занятые собственным кораблем Сюффрена и Hannibal, позволяющие им вести огонь с обоих бортов, – другими словами, развить наибольшую силу, – являются плодом блестящего расчета. Коммодор максимально использовал выгоду, полученную от эффекта внезапности и от беспорядка в эскадре противника. В результате такого беспорядка, согласно оценкам англичан, два их 40-пушечных корабля не смогли участвовать в сражении – обстоятельство, компрометирующее Джонстона и оправдывающее расчеты Сюффрена на атаку. Если бы он получил поддержку, на которую вправе был рассчитывать, то уничтожил бы английскую эскадру. Но и без этого он спас в гавани Прая Капскую колонию. Неудивительно поэтому, что французский двор, несмотря на его традиционную морскую политику и дипломатические затруднения в связи с нарушением португальского суверенитета, был вынужден искренне и великодушно признать энергичность действий Сюффрена, столь нехарактерную для французских адмиралов.

Упоминалось, что Сюффрен, наблюдавший осторожные маневры д'Эстена в Америке и служивший во флоте в годы Семилетней войны, приписывал отчасти неудачи французов в морской войне внедрению тактики, которую заклеймил как ширму для трусости. Но результаты боя у Прая, по необходимости происшедшего без предварительной договоренности с капитанами эскадры, убедили его, что такая тактическая система и метод имеют право на существование[161]. Разумеется, последующие тактические комбинации Сюффрена были отрегулированы в высшей степени, особенно его первые операции на Востоке (потому что он, видимо, снова отказался от этих комбинаций в дальнейших сражениях из-за разочарования недисциплинированностью или непрофессионализмом своих капитанов). Но его выдающаяся заслуга состоит в ясном осознании того, что английский флот является воплощением британской морской силы, это подлинный враг французского флота, враг, которого следует атаковать всегда первым, когда есть хотя бы приблизительное равенство сил. Не закрывая глаза на важность тех конечных целей, которым постоянно подчинялись действия французского флота, он тем не менее отчетливо видел, что путь гарантированного осуществления этих целей заключался не в сбережении своих кораблей, но в уничтожении кораблей противника. Путь наращивания морской силы лежит не в обороне, а в нападении. Морская сила давала возможность решать проблемы на земле – по крайней мере, в регионах, расположенных вдали от Европы. Сюффрен имел мужество разделить такой взгляд англичан через сорок лет службы во флоте, который придерживался противоположного принципа действий. Но Сюффрен ввел в практику метод, еще неизвестный английским адмиралам того времени, за исключением, может быть, Роднея, а также большие, чем у Роднея, воодушевление и пыл. И все же он следовал этому курсу не под влиянием момента, но на основе четких взглядов, которых придерживался и выражал прежде. Как бы Сюффрен ни воодушевлялся из-за природного темперамента, в его действиях присутствовала твердость убеждения, выработанного работой интеллекта. Так, после неудачной попытки уничтожить эскадру Баррингтона у Сент-Люсии Сюффрен отправил д'Эстену письмо, в котором выразил недовольство неукомплектованностью вполовину экипажей своего и других кораблей, поскольку с них были взяты матросы для участия в атаке на английские войска. В том же письме он писал: «Несмотря на незначительные результаты канонад 15 декабря (направленных против эскадры Баррингтона) и неудачу наших сухопутных сил, мы можем еще надеяться на успех. Но единственное средство его достижения заключается в энергичной атаке на эту эскадру, которая ввиду превосходства наших сил не сможет сопротивляться, несмотря на поддержку их береговых батарей, огонь которых может быть нейтрализован, если мы возьмем неприятельские корабли на абордаж или бросим якоря у их буйков. При нашем промедлении они могут уйти… Кроме того, наш флот неукомплектован. Он не в состоянии ни двигаться, ни сражаться. Что станет, если прибудет эскадра адмирала Байрона? Что станет с кораблями, у которых нет ни экипажей, ни адмирала? Их поражение приведет к потере сухопутных войск и колонии. Давайте уничтожим эту эскадру. Английские войска, нуждающиеся во всем и находящиеся в стране с плохими климатическими условиями, будут вынуждены вскоре сдаться. Тогда пусть прибывает Байрон, мы будем рады его встретить. Думаю, не надо указывать на то, что для этой атаки нам нужны люди и планы, согласованные с теми, кто их будет выполнять».

В равной степени Сюффрен порицал неспособность д'Эстена захватить четыре поврежденных корабля эскадры Байрона после боя у Гренады.

Из-за ряда неудач атака в гавани Прая не дала того решающего результата, которого заслуживала. Коммодор Джонстон снялся с якоря и последовал за Сюффреном, но, столкнувшись с решительным поведением французов, он посчитал, что его эскадра не была достаточно сильной для атаки. Он опасался потерять время в погоне под ветер от своего порта. Джонстон сумел, однако, отбить ост-индский корабль, который увлекал с собой Artesien. Сюффрен продолжил путь и 21 июня бросил якорь у мыса Доброй Надежды в бухте Симона (ныне Саймонстаун) Капской колонии. Джонстон прибыл туда вслед за Сюффреном через две недели, но, узнав от передового корабля, что французские войска уже высадились, отказался от операции против колонии, совершил успешные атаки на пять кораблей из Голландской Индии в бухте Салданья (в 150 километрах к северо-северо-западу от мыса Доброй Надежды. – Ред.), что в незначительной степени компенсировало неудачу военной операции. Затем он вернулся в Англию, отправив один линейный корабль к Хьюджесу в Индию.

Обеспечив безопасность Капской колонии, Сюффрен отбыл к Иль-де-Франсу, прибыв туда 25 октября 1781 года. Граф д'Орв, как старший, принял здесь командование объединенной эскадрой. По завершении необходимых ремонтных работ эскадра 17 декабря отправилась в Индию. 22 января 1782 года французами был захвачен английский 50-пушечный корабль Hannibal. 9 февраля граф д'Орв умер, и Сюффрен стал главнокомандующим в чине коммодора. Через несколько дней показалась земля к северу от Мадраса, но из-за встречных ветров город не был виден до 15 февраля. Были обнаружены 9 больших военных кораблей, стоявших на якоре под защитой орудий фортов. Это была эскадра Хьюджеса, которая, в отличие от эскадры Джонстона, была построена в боевой порядок[162].

Здесь, в месте встречи этих двух неустрашимых воинов, каждый из которых представлял характерные особенности своей нации: один – упрямую решимость и морское искусство англичан, другой – горячность и тактическую науку французов, слишком долго подавлявшуюся и искажавшуюся ложными принципами, – уместно дать точные сведения о соотношении их сил. Французская эскадра располагала 3 74-пушечными, 7 64-пушечными и двумя 50-пушечными кораблями, одним из которых был недавно захваченный английский Hannibal. Этим силам Хьюджес противопоставил два 74-пушечных, один 70-пушечный, один 68-пушечный, 4 64-пушечных и один 50-пушечный корабль. Соотношение сил, следовательно, составляло 12 кораблей к 9, решительно не в пользу англичан. И вероятно, преимущество в огневой мощи отдельных кораблей одного класса тоже было не в их пользу.

Следует напомнить, что во время своего прибытия Сюффрен не нашел ни одного дружественного порта или рейда, ни одной базы снабжения или верфей. К 1779 году все французские опорные пункты пали, а быстрый переход француза с целью спасения Капской колонии не оставил ему времени для предотвращения захвата голландских владений в Индии. Бесценная бухта Тринкомали на Цейлоне была захвачена англичанами всего лишь за месяц до того, как Сюффрен обнаружил английскую эскадру в Мадрасе. Но, если ему, таким образом, предстояло все приобрести, Хьюджес сталкивался с угрозой столько же потерять. Сюффрен во время первой встречи располагал превосходством в численности кораблей и возможностью атаковать с сопутствующим преимуществом выбора инициативы. Хьюджесу выпала доля беспокоиться в связи с обороной в численном меньшинстве и неопределенностью того, в каком месте будет нанесен удар.

Все еще сохраняла силу истина, хотя и не в столь абсолютном значении, как тридцать лет назад, что господство в Индии зависело от преобладания в морях. Прошедшие годы значительно усилили там власть Англии и, соответственно, ослабили власть Франции. Поэтому Сюффрен нуждался в разгроме противника больше, чем его предшественники – д'Аше и другие. Между тем Хьюджес имел более мощную опору в английских владениях и поэтому чувствовал несколько меньшую ответственность, чем адмиралы, бывшие здесь до него.

Тем не менее море оставалось весьма важным фактором в предстоящей борьбе, и для надлежащего контроля над ним требовалось вывести из строя вражеский флот максимально возможно, а также обеспечить себе безопасную (в разумных пределах) базу. Для последней цели Тринкомали, хотя и расположенная в местности с нездоровым климатом, была наилучшей гаванью на восточном побережье острова Цейлон, но она недостаточно долго находилась в руках англичан, чтобы получить здесь хорошее снабжение. Поэтому Хьюджес, по необходимости, ушел в Мадрас для ремонта после боя и был вынужден оставить Тринкомали существовать за счет собственных ресурсов до того, как он снова сможет выйти в море. С другой стороны, Сюффрен был лишен услуг всех портов, в то время как естественные преимущества Тринкомали делали овладение ею важнейшей целью. И Хьюджес понимал это.

Следовательно, независимо от традиции английского флота (побуждавшей Хьюджеса атаковать), влияние которой явно прослеживается между строк его писем, Сюффрен усматривал в своем движении к Тринкомали опасность, которая заставит его соперника выйти из порта. Но опасность грозила не только Тринкомали. Война между Хайдаром Али и англичанами ставила Сюффрена перед необходимостью захватить порт на побережье Индийского полуострова, чтобы высадить там 3 тысячи войск с кораблей эскадры для совместных действий против общего врага и пополнить хотя бы продовольственные припасы. Все, следовательно, складывалось таким образом, чтобы вывести Хьюджеса из порта и заставить его искать возможности нанести ущерб или помешать движению французской эскадры.

Метод его действий зависел от его собственного мастерства, профессионализма противника, а также от погодных условий. Явно нежелательным для Хьюджеса было сражение не на навязанных им условиях, другими словами, сражение без определенных преимуществ, которые обстановка могла предоставить его более слабой эскадре. Так как в открытом море эскадра не может обеспечить себе каких-либо выгод от поддержки с суши, позиция, благоприятная для более слабой силы, заключалась в занятии наветренного положения, дающего выбор времени и способа атаки. Это наступательная позиция, используемая в целях обороны с возможностью совершить наступательный маневр, если требуют обстоятельства. Подветренная позиция не оставляет слабой силе никакого выбора, кроме бегства или вступления в бой на условиях противника.

Как бы ни оценивать мастерство Хьюджеса, следует признать, что его задача была сложной. И все же в ней четко различались два необходимых условия. Во-первых, французской эскадре следовало нанести удар в целях уменьшения существовавшего неравенства сил. Во-вторых, следовало не допустить прибытия эскадры Сюффрена в Тринкомали, что было посильно только флоту[163]. С другой стороны, Сюффрен, если он мог нанести Хьюджесу в бою больше вреда, чем понес сам, был свободен в выборе любого направления движения.

Сюффрен, обнаружив 15 февраля эскадру Хьюджеса в Мадрасе, поставил на якорь свою собственную эскадру в 4 милях к северу. Считая позицию противника, пользовавшегося поддержкой береговых батарей, слишком сильной для возможной атаки на него, Сюффрен в 4 утра снялся с якоря и взял курс на юг. Хьюджес тоже снялся с якоря и, после того как всю ночь провел под малыми парусами курсом на юг, с рассветом обнаружил, что неприятельская эскадра отделилась от конвоя. Причем военные корабли отошли на дистанцию примерно 12 миль к востоку, а транспорты на 9 миль к юго-западу от англичан (план 14, А, А). Говорят, что такое рассеяние произошло из-за беспечности французских фрегатов, которые не следили за неприятелем. Хьюджес немедленно воспользовался этим, начав погоню за конвоем (в) и сознавая, что французские линейные корабли должны последовать за ним. Его корабли с днищами, обитыми медью, быстро догнали конвой и перехватили 6 судов противника, 5 из которых стали трофеями англичан. Шестой транспорт вез на борту 300 солдат с военным снаряжением. Хьюджес добился первого успеха.

Сюффрен, естественно, начал общую погоню, и к 3 часам пополудни 4 его самых быстроходных корабля находились в 2–3 милях от самого заднего из английских кораблей. Теперь корабли Хьюджеса значительно рассеялись, но не бездумно, поскольку в 7 вечера они собрались вместе. Обе эскадры всю ночь двигались курсом на юго-восток под малыми парусами.

На рассвете 17 февраля – дата первого из четырех (за 7 месяцев) сражений между этими двумя флотоводцами – эскадры находились на дистанции 6 или 8 миль друг от друга, французы – к северо-востоку от англичан (Б, Б). Англичане шли кильватерной колонной левым галсом (а), встречая затруднения из-за слабого ветра и частых затиший. Адмирал Хьюджес объясняет, что надеялся обойти противника так, чтобы вступить с ним в бой на близком расстоянии, рассчитывая, по возможности, оказаться на ветре, когда задует морской бриз. Ветер оставался слабым, но перемежался частыми шквалами с северо-северо-востока. Французы, следуя полным ветром, чаще использовали порывы ветра и быстро сблизились с англичанами, причем курс Хьюджеса способствовал реализации намерения Сюффрена атаковать арьергард противника. Хьюджес, заметив отставание арьергарда, спустился по ветру, чтобы построиться в линию (б), отступая с целью выигрыша времени, который позволял кораблям приблизиться к центру. Эти маневры с целью построения в линию продолжались до без двадцати четыре пополудни, когда Хьюджес, обнаружив, что не может уклониться от атаки на условиях противника, привел к ветру на левом галсе и стал ожидать его (В). По его собственной вине или нет, английский адмирал оказался теперь в наихудшем положении, ожидая атаки превосходящих сил противника по его желанию. Арьергардный корабль английской линии, Exeter, не примкнул к ней. И, кажется, не было оснований не сделать этот корабль авангардным, повернув его на правый галс и, таким образом, подтянув к нему другие корабли.

Метод атаки Сюффрена (В) излагается по-разному им самим и Хьюджесом, но различаются лишь детали. Основные факты сходятся. Хьюджес говорит, что противник «спустился к нашему арьергарду беспорядочной линией двойного фронта», которой придерживался до самого момента столкновения. В это время «три неприятельских корабля первой линии атаковали непосредственно Exeter, в то время как четыре других корабля второй линии, ведомые Heros, на котором развевался флаг господина де Сюффрена, обошли с внешней стороны первую линию, достигнув нашего центра. В пять минут пятого три неприятельских корабля начали обстрел Exeter, на который последний вместе с передним мателотом ответил огнем. В бой вступили все корабли от нашего арьергарда до центра, причем головной корабль противника с тремя другими кораблями его второй линии направились к нашему центру, но не продвинулись дальше позиции на траверзе Superbe, корабля нашего центра. При этом во время боя ветер дул слабо либо его не было вовсе, иногда шел сильный дождь. В этих условиях неприятель атаковал восемью своими лучшими кораблями пять наших кораблей, так как авангард нашей линии, включавший Monmouth, Eagle, Burford и Worcester, не смог вступить в бой с противником без поворота на другой галс», потому что не было достаточного ветра.

Оставим их в этом положении и приведем объяснения Сюффрена того, как он вел бой. В докладе морскому министру он отмечает: «Мне нужно было уничтожить английскую эскадру не столько пользуясь превосходством в численности кораблей, сколько более выгодной позицией, с которой атаковал ее. Я атаковал арьергардный корабль и прошел вдоль английской линии до шестого по порядку корабля. Таким образом, я сделал три их корабля бесполезными, обеспечив соотношение двенадцати наших кораблей против их шести. Я начал бой в половине четвертого пополудни, взяв руководство в свои руки и подав сигнал построиться в линию, как можно лучше. Без этого я бы не начинал боя. В 4 часа я подал сигнал трем кораблям поставить арьергард противника между двух огней, а остальной эскадре подойти к неприятелю на дистанцию пистолетного выстрела. Сигнал, хотя и продублированный, не был исполнен. Я сам не подавал примера, чтобы быть в состоянии контролировать три корабля авангарда, которые, лавируя, обходили меня. Однако, кроме Brilliant, который обошел арьергард, ни один корабль не находился так близко к неприятелю, как мой, и не подвергался обстрелу столь многими снарядами».

Принципиальное отличие двух описаний боя в следующем. Сюффрен утверждает, что его флагманский корабль прошел вдоль всей английской линии, с арьергарда до шестого корабля. Между тем Хьюджес говорит, что француз построил эскадру в две линии, которые, подойдя ближе, направились одна к арьергарду, другая к центру английской эскадры. Этот маневр был бы уместнее. Ведь если бы атаковавший флагман проходил, как утверждает Сюффрен, вдоль неприятельской линии от арьергарда до шестого корабля, то флагман принял бы последовательно первые залпы шести кораблей, которые бы нанесли ему серьезные повреждения и привели к беспорядку в линии. Сюффрен останавливается также на своем намерении поставить арьергард между двух огней, поместив три корабля под ветер от себя. Два французских корабля заняли эту позицию. Далее Сюффрен объясняет причину своего нежелания сближать свой головной корабль с противником, но, так как следовавшие за ним корабли тоже не сближались, Хьюджес не обратил внимания на действия француза.

Французский коммодор всерьез и, видимо, справедливо сердился на нерадивость нескольких своих капитанов. Он жаловался министру на своего заместителя: «Находясь в голове колонны, я не мог хорошо видеть, что происходило в арьергарде. Я приказал господину де Тромелену подавать сигналы кораблям, которые могли оказаться рядом с ним, он лишь подтвердил получение моего сигнала, не выполнив моего распоряжения в отношении других кораблей». Эта жалоба вполне справедлива. 6 февраля, за десять дней до боя, он написал своему заместителю следующее письмо: «Если нам выпадет удача быть на ветре, то, поскольку у англичан не больше 8 или как максимум 9 кораблей, я намерен поставить их арьергард между двух огней. Предположим, ваше подразделение окажется в арьергарде. Со своей позиции вы увидите, какое число кораблей перекроют неприятельскую линию, и подадите им сигнал совершить обход (то есть вступить в бой с подветренной стороны)… фигура на плане 14 показывает линию баталии, замысленную Сюффреном для этого боя. Каждый из 5 арьергардных кораблей противника должен был иметь вблизи себя 2 соперников. Головной французский корабль, с наветренной стороны, должен был держаться поодаль так, что, атакуя шестой английский корабль, он мог «сдерживать» корабли авангарда, если бы те попытались прийти на помощь арьергарду, сделав поворот оверштаг. Во всяком случае, прошу вас приказать своему подразделению совершать те маневры, которые посчитаете наиболее подходящими для успеха боя. Необходимость захвата Тринкомали (на Цейлоне) и Негапатама, а возможно, и всего Цейлона должна заставить нас искать решительного сражения».

В последних двух предложениях обнаруживается собственная оценка Сюффреном военной обстановки в индийских морях, которая требовала в первую очередь вывода из строя неприятельского флота, а затем захвата определенных стратегических портов. То, что эта оценка правильна, так же очевидно, как и то, что она отходит от общепринятых французских формул, которые выдвигают в качестве первоочередных целей порты, а флотам придают второстепенное значение. Сюффрен нуждался больше всего в генеральном сражении. Поэтому можно смело говорить, что для Хьюджеса первоочередной целью было избежать такого сражения. Соответственно, он правильно пытался выбраться на наветренную позицию. И так как в феврале морские бризы у Мадраса примерно с 11 часов утра начинают дуть с юго-востока, он, вероятно, поступил правильно, когда взял курс в этом направлении, хотя в результате оказался разочарован. Де Гишен в одном из своих сражений с Роднеем вел свою эскадру таким курсом, при помощи которого рассчитывал выйти на ветер с вечерним бризом. И ему сопутствовал успех. О том, какую пользу извлек Хьюджес из преимущества наветренной позиции, можно судить только из его собственных слов. Он говорит, что добивался этой позиции для боя с близкой дистанции. В этом высказывании нет признаков умелого использования тактического преимущества.

Сюффрен своими словами, обращенными к Тромелену, тоже демонстрирует свое понимание обязанностей заместителя командующего, которое можно сравнить с пониманием этого Нельсоном в его знаменитом приказе перед Трафальгарским сражением. В этом первом сражении Сюффрен осуществлял главную атаку сам, оставив руководство тем, что можно назвать резервом (во всяком случае, второй половиной атакующих сил), своему помощнику, который, к несчастью для него, был не Коллингвудом и совершенно не смог ему помочь. Вполне возможно, что Сюффрен возглавил атаку не из-за того, что следовал какой-то конкретной теории, но из-за того, что его корабль был лучшим ходоком в эскадре и что поздний час и слабость ветра вынуждали навязать бой противнику как можно скорее. Но здесь выявляется ошибка со стороны Сюффрена. Его поведение лидера включает (не обязательно, но вполне естественно) личный пример. И удерживание своего корабля поодаль от линии противника, в силу блестящих тактических замыслов, заставляло следовавших за ним французских капитанов, естественно чуть ли не в качестве оправдания, держаться на такой же дистанции, несмотря на его сигналы. Противоречие между приказами и личным примером, которые так своеобразно обнажились во время нашей Гражданской войны, в Виксберге, породив недопонимание и отчужденность между двумя отважными офицерами, не должно допускаться вновь. Обязанность начальника – предупредить такие недоразумения дотошным предварительным разъяснением буквы и духа своих планов. Особенно это важно для морского сражения, где дым, слабый ветер и такелаж делают затруднительным распознавание сигналов, хотя они и являются почти единственным средством связи. Так было в практике Нельсона, не чужд этому был и Сюффрен. «Следует тщательно согласовывать диспозиции с теми, кто будут их исполнять», – писал он д'Эстену тремя годами раньше. Оправдание, которое можно найти для тех, кто следовал за командующим и вступил в бой, не может относиться к кораблям арьергарда и, особенно, к заместителю командующего, который знал планы Сюффрена. Он должен был заставить корабли арьергарда занять подветренную позицию, показав, если необходимо, личный пример. Ветер позволял это сделать. Ведь два капитана вели бой с подветренной позиции, причем один из них без приказа, действуя по личному побуждению и храбрости. Как говорил Нельсон: «Не может совершить большой ошибки капитан, который ставит свой корабль борт о борт с кораблем противника». Заместитель получил конкретные рекомендации от Сюффрена, что само по себе является честью и наградой. Для военного историка не важно, была ли нерадивость столь многих сослуживцев Сюффрена связана с непрофессионализмом или с разладом в экипаже и нелояльностью, однако она обратит на себя внимание французских офицеров, неравнодушных к чести своего флота. После нескольких неудач недовольство Сюффрена сильно возросло.

«Мое сердце, – писал он, – истерзано вопиющими нарушениями долга. Только что я потерял возможность уничтожить английскую эскадру… Все, да, все могли бы сблизиться с противником, поскольку мы были на ветре и впереди, но ни один не сделал этого. Некоторые среди них смело вели себя в других боях. Я лишь могу отнести этот страх желанию закончить крейсерство, слабоволию и небрежению, потому что не смею заподозрить нечто худшее. Результат был ужасен. Должен сказать вам, монсеньор, что офицеры, которые долго служили на острове Иль-де– Франс, – не моряки, не военные. Не военные, потому что не служили в военном флоте, а меркантильность, своевольное и не признающее субординацию поведение абсолютно несовместимо с воинским духом».

Это письмо, написанное после четвертого боя с Хьюджесом, следует принять во внимание. Выясняется, что не только сам Сюффрен, проявлявший спешку в последнем сражении из-за своей горячности, отчасти нес ответственность за беспорядок в своей эскадре, но были и другие обстоятельства, и прежде всего поведение некоторых порицавшихся офицеров, что делало жалобы на общее неподчинение чрезмерными. С другой стороны, остается верным, что после четырех крупных сражений, с превосходством сил французов под водительством талантливого и пылкого Сюффрена, английская эскадра, по его собственной печальной констатации, «еще существовала». И не только существовала, но не потеряла ни одного корабля. Единственный вывод, который можно сделать, выражен французским морским историком: «Количество уступило качеству»[164]. Не важно, была ли неудача следствием непрофессионализма или нелояльности.

Непрофессионализм, который обнаружился на поле боя, не влиял на общий ход кампании, где определяющее значение имели лишь качества флотоводца. Сражение 17 февраля закончилось со сменой ветра на юго-восточный в 6 часов вечера после двухчасового боя. Англичане, благодаря этому, оказались в наветренной позиции, а корабли их авангарда смогли принять участие в бою. После наступления ночи Сюффрен в 6.30 утра привел свою эскадру к ветру и лег в бейдевинд на правый галс, курсом на северо-восток, в то время как Хьюджес направился курсом на юг на малых парусах. По словам капитана французской эскадры Шевалье, Сюффрен намеревался возобновить сражение на следующий день. В этом случае он должен был принять меры, чтобы держаться вблизи английской эскадры. Хьюджес слишком явно стремился воздерживаться от боя в условиях отсутствия каких-либо преимуществ, чтобы предполагать, что с выходом из строя одного его корабля, Exeter, в результате нападения на него многочисленных врагов, он будет спокойно ожидать атаки. Это так же очевидно, как и предположение, что Сюффрен усматривал достаточную причину в неблагоприятных результатах сражения для своей эскадры и неправильном поведении своих офицеров, чтобы не желать немедленного возобновления сражения. На следующее утро враждебные эскадры находились вне видимости друг друга. Непрекращавшийся северный ветер и плачевное состояние двух кораблей заставили Хьюджеса идти в Тринкомали, где защищенная бухта позволяла произвести ремонт. Сюффрен тревожился за свои транспорты. Он отправился в Пондишери, где встал на якорь вместе с ними. Он хотел продолжить кампанию нападением на Негапатам (Нагаппаттинам), но командир десанта предпочел предпринять атаку на Куддалур. После переговоров и договоренностей с Хайдаром Али войска высадились к югу от Порту-Нову и совершили марш к Куддалуру, который 4 апреля сдался.

Между тем Сюффрен, стремившийся к осуществлению своей главной цели, снова отправился в море 23 марта. Он надеялся перехватить два линейных корабля, которые ожидались из Англии. Однако Сюффрен опоздал. Два 74-пушечных корабля соединились 30 марта с главными силами в Мадрасе. Через две недели Хьюджес отремонтировался в Тринкомали и 12 марта вернулся в Мадрас. Вскоре после соединения с подкреплением он снова отправился в Тринкомали с войсками и военными припасами для гарнизона. 8 апреля эскадра Сюффрена была замечена к северо-востоку. Она шла на юг. Хьюджес двигался прежним курсом в этот и два следующих дня при слабом северном ветре.

11 апреля он достиг побережья Цейлона в 50 милях к северу от Тринкомали и спустился в направлении порта. Утром 12 апреля на северо-востоке была замечена французская эскадра, гнавшаяся за англичанами на всех парусах. Это был день, когда де Грасс и Родней встретились в Вест-Индии, но роли сторон были различны. Здесь французы, а не англичане искали боя.

Скорости кораблей в двух эскадрах сильно различалась. Каждая из эскадр имела корабли как с обшитыми, так и не обшитыми медью днищами. Хьюджес обнаружил, что его медленные ходоки не могли оторваться от самых быстроходных кораблей противника. Это обстоятельство всегда угрожает отступающей эскадре опасностью принять сражение до тех пор, пока она не решит бросить арьергардные корабли, и требует ради безопасности, а также боеспособности эскадры, чтобы все корабли одинакового класса имели определенную минимальную скорость. Та же причина – опасное положение отделившихся кораблей – заставила де Грасса против его воли в тот же день, на другом театре войны, совершить рискованный маневр и потерпеть крупную неудачу. Хьюджес решил сражаться с большим основанием. В 9 часов утра он построил свою линию баталии на правом галсе, направив к берегу эскадру в полном порядке (план 15, А), с промежутками между кораблями в 2 кабельтовых. Сначала приведем его отчет о сражении, который снова отличается от отчета Сюффрена, давая кардинально противоположное представление о тактике, использованной французским коммодором, и делая честь морскому искусству француза. Хьюджес говорит: «Противник – в северовосточном направлении, на дистанции 6 миль, при северовосточном ветре – продолжал маневрировать и изменять позиции кораблей в линии до 15 минут первого пополудни, когда на нас спустился (а). Пять кораблей его авангарда прошли вперед (б), чтобы завязать бой с кораблями нашего авангарда, а другие семь кораблей (б') двинулись прямо на наши три корабля центра, Superbe, его передний мателот Monmouth и его задний мателот Monarca. В половине второго начался бой между авангардами двух эскадр. Через 3 минуты я подал сигнал к бою. Французский адмирал на Heros и его задний мателот L'Orient (оба 74-пушечные) спустились к Superbe[165] на пистолетный выстрел. Heros оставался в своем положении, ведя огонь, и сам подвергся жестокому огню в течение 9 минут. Затем, получив серьезные повреждения, атаковал Monmouth, ведший в это время бой с другим кораблем неприятеля, освобождая проход кораблям арьергарда для их поддержки атаки нашего центра, где разгорелся самый ожесточенный бой. В 3 часа пополудни Monmouth со сбитой бизань-мачтой, а через несколько минут – и грот-мачтой вышел из линии под ветер (В, в). В 3.40 продолжался, вопреки ожиданию, сильный северный ветер без всякого морского бриза, и, опасаясь посадить наши корабли на мель, я подал сигнал повернуть через фордевинд и привести в бейдевинд в линии баталии на левом галсе, не прекращая боя с противником».

Теперь в этом сражении произошла концентрация сил с избытком. В этом самом жестоком бою между двумя непреклонными воинами потери англичан составили 137 человек убитыми и 430 ранеными на 11 кораблях. Из этого общего числа потерь 2 центральных корабля, флагман и его передний мателот понесли потери 104 убитыми и 198 ранеными – 53 процента всех потерь эскадры, которые в целом составили 18 процентов. Эти потери были гораздо более значительными по отношению к величине кораблей, чем те, которые понесли лидеры двух колонн при Трафальгаре[166]. Материальный ущерб в смысле повреждений корпуса, рангоута и т. д. был еще более значительным. Английская эскадра из-за этого сосредоточения сил противника против ее малых подразделений оказалась полностью небоеспособной. Уступая в численности перед началом сражения, она решительно усугубила неравенство сил из-за выхода из строя двух кораблей. Сюффрен получил большую свободу действий.

Но насколько эта концентрация сил отвечала замыслам Сюффрена? Для ответа на этот вопрос следует ознакомиться со страницами книг двух французских историков[167], которые опираются в изложении событий на его собственные депеши в министерство флота Франции. Практическая выгода французов должна быть также проверена сравнением списков потерь личного состава и материального ущерба, понесенных отдельными кораблями обеих эскадр. Ведь очевидно следующее. Если бы при одинаковых потерях обеих эскадр англичане потеряли 2 корабля, вышедшие из строя на месяц или больше, в то время как ущерб французов распределился бы на 12 кораблей, способных вернуть боеспособность через несколько дней, то победа, с тактической и стратегической точек зрения, оказалась бы на стороне французов[168].

Что касается Сюффрена, то ничто не указывает на его намерение произвести именно такую атаку, какой ее описывает Хьюджес. Замысел Сюффрена, располагавшего 12 кораблями против 11 английских, видимо, состоял в использовании обычной практики англичан – построить линию параллельно линии неприятеля, спуститься всей эскадрой и завязать бой корабля с кораблем. К этому Сюффрен добавил одну простую комбинацию. Двенадцатый французский корабль, оставшийся без соперника, должен был завязать бой с арьергардным английским кораблем под ветром, поставив его, таким образом, между двух огней. В действительности сосредоточение сил на авангарде и центре в том виде, как его описывает Хьюджес, тактически уступает аналогичным действиям в отношении центра и арьергарда колонны. Это справедливо даже для кораблей на паровом двигателе, которые, хотя и менее чувствительны к потерям движительной силы, должны все же развернуться, чтобы пройти от авангарда к арьергарду, теряя много драгоценных секунд. Но это особенно справедливо для парусных кораблей, и прежде всего находящихся в условиях неустойчивой, неблагоприятной погоды, когда в сезон, в который происходило упомянутое сражение, постоянно меняются муссоны. Нельсон подчеркивал свое пренебрежение к русским того времени, заявляя, что без колебаний атаковал бы их авангард с расчетом расстроить всю линию в силу отсутствия у них морского искусства (русские доказали обратное усилиями Спиридова, Грейга, Ушакова. – Ред.). Но, отзываясь об испанцах не лучше, при Трафальгаре он все же сконцентрировался на атаке арьергарда союзного флота. Когда имеешь дело с такими моряками, как капитаны эскадры Хьюджеса, было бы ошибкой нападать на авангард вместо арьергарда. Только мертвый штиль удержал бы арьергард от участия в бою.

Капитан Шевалье описывает атаку Сюффрена следующим образом. Упомянув о построении Хьюджесом линии на правом галсе, он продолжает: «Французы совершили такой же маневр, и две эскадры пошли параллельными линиями курсом примерно на западно-северо-запад (А, А). В 11 часов наша линия выправилась, Сюффрен дал сигнал спуститься к западно-юго-западу всей эскадрой. Наши корабли не соблюдали строй, и авангард, состоявший из лучших ходоков (самых быстрых кораблей. – Ред.), первым оказался под огнем неприятеля[169]. В час дня головные корабли английской эскадры открыли огонь по Vengeur и Artesien (корабли французского авангарда). Этим двум кораблям, ушедшим в бейдевинд, чтобы ответить на огонь противника, немедленно приказали спуститься опять. Сюффрен, желавший решительного сражения, шел прежним курсом, не отвечая на пушечные выстрелы неприятеля. Когда он подошел на дистанцию пистолетного выстрела к Superbe, то привел к ветру (Б), и на верхушке его грот-мачты появился сигнал открыть огонь. У адмирала Хьюджеса было только 11 кораблей. Bizarre, согласно диспозиции, указанной командующим, должен был атаковать с кормы арьергардный корабль английской эскадры и обойти его с подветренной стороны. В момент, когда раздались первые выстрелы, наши худшие ходоки еще не заняли свои места. Следуя букве, но не духу приказов коммодора, капитаны этих кораблей привели к ветру в то самое время, как и их предшественники. В результате французская линия изогнулась (Б), на ее концах в авангарде находились Artesien и Vengour, в арьергарде – Bizarre, Ajax и Severe. Впоследствии эти корабли оказались далеко от тех, которые соответствовали им во вражеской линии».

Из всей этой записи горячего почитателя Сюффрена, который имел свободный доступ ко всем официальным документам, очевидно, что французский коммодор задумал атаку простейшую по замыслу и трудную по исполнению. Для сохранения строя при свободном ходе требуется хорошая сноровка, особенно когда корабли имеют разную скорость хода, как в случае с эскадрой Сюффрена. Крайне серьезные повреждения, понесенные Superbe и Monmouth, безусловно связанные с сосредоточением сил, нельзя отнести к диспозиции Сюффрена. «Повреждения, которые понес Heros в начале боя, не позволили ему оставаться рядом с Superbe. Не имея возможности своевременно обстенить марселя, поскольку брасы были перебиты, он двигался вперед и остановился только на траверзе корабля Monmouth[170]. Это объясняет беды английского корабля, уже получившего повреждения и теперь вступившего в бой с более сильным противником. Superbe освободился от корабля Сюффрена только для того, чтобы сразиться с другим, столь же мощным, французским кораблем. Когда Monmouth отдрейфовал или спустился под ветер, французский флагман тоже отдрейфовал так, что некоторое время он вел огонь из кормовых орудий по носовой части Superbe (В, г). Этот английский корабль одновременно подвергся нападению с траверза и кормы двух французских кораблей, которые по сигналу или без него подошли для поддержки своего коммодора.

Исследование списка потерь показывает, что они распределялись гораздо равномернее среди французских, чем английских кораблей. Однако не менее трех английских кораблей вовсе избегли человеческих жертв, в то время как это удалось лишь одному французскому кораблю. Характер боя, видимо, определило несколько случайное сосредоточение огня двух 74-пушечных и одного 64-пушечного французских кораблей на 74-пушечном и 64-пушечном английских кораблях. Предположив, что корабли соответствующих рангов были действительно равносильны, следут сделать вывод, что французы привели в действие, считая только по одному борту, 106 орудий против 69 англичан.

Поведение адмирала Хьюджеса в течение трех дней, предшествовавших сражению, вызвало некоторые критические замечания, поскольку он воздерживался от нападения на французов, хотя они находились продолжительное время в подветренной позиции, превосходя англичан в численности всего на один корабль и имея весьма растянутый строй. Полагали, что у него была возможность бить французов по частям[171]. Имеется слишком мало данных, чтобы оценить надлежащим образом это мнение, которое, вероятно, отражало разговоры в кают-компаниях и на шканцах подчиненных адмиралу офицеров. Собственный отчет Хьюджеса о положении двух эскадр отличается нечеткостью и в одной важной особенности прямо противоречит французскому отчету. Если вышеупомянутая пресловутая возможность и представлялась, то английский адмирал в нежелании ею воспользоваться придерживался решения, с которым вышел в море, – то есть не искать, но и не избегать боя с неприятелем, но идти прямым курсом на Тринкомали, высадить войска и выгрузить припасы, которые имел на борту. Другими словами, он руководствовался в своих действиях скорее французской, чем английской морской тактикой, требовавшей предпочесть атаке неприятельской эскадры выполнение конкретной миссии. Если из-за этого Хьюджес позволил навязать бой, имея благоприятные условия ускользнуть, то он, несомненно, имел основания горько сожалеть о своей промашке после состоявшегося сражения. Однако в отсутствие точной информации самым примечательным является впечатление, произведенное этим событием на общественность и профессионалов. Оно показывает, насколько сильно англичане привержены принципу, что атака неприятельской эскадры должна быть первейшим долгом английского адмирала. Можно сказать и так, что Хьюджесу едва ли пришлось бы хуже, если бы он атаковал, а не позволил противнику атаковать себя. И конечно, ему пришлось бы хуже, если бы капитаны Сюффрена были такими же искусными, как его собственные капитаны.

После боя, к закату, обе эскадры бросили якорь в месте с предполагаемой глубиной в 15 морских саженей, но в результате недостаточных промеров три французских корабля сели на коралловые рифы. Здесь противники оставались неделю, разделенные дистанцией в две мили, исправляя повреждения. Хьюджес считал, что французы воспользуются выходом из строя Monmouth для атаки, но, когда Сюффрен закончил 19 апреля свой ремонт, он снялся с якоря и оставался на месте сутки, приглашая противника к бою, который сам не начинал. Он представил себя в положении противника так живо, что почувствовал необходимость оправдать свои действия перед морским министром восемью причинами. Все их перечислять здесь не стоит, заметим только, что последняя из них заключалась в недостаточной выучке и поддержке его капитанов.

Вряд ли Сюффрен перебирал через край в своей чрезмерной осторожности. Наоборот, его очевидным недостатком как командующего эскадрой была горячность, которая при виде противника превращалась в нетерпение и заставляла его порой ввязываться в бой поспешно и в беспорядочном строю. Но если в частностях и руководстве сражениями, в тактических комбинациях Сюффрену временами мешали собственная импульсивность и недостатки большинства его капитанов, в общем ведении кампании, в стратегии (где главным образом и выявляются личные качества главнокомандующего) он демонстрировал несомненный талант и достигал блестящих успехов. Тогда его горячность выражалась в неутомимой и заразительной энергии. Одержимость его провансальской души преодолевала трудности, находила резервы среди лишений и давала себя почувствовать на каждом корабле его эскадры. Нет урока войны более поучительного, более ценного, чем быстрота и изобретательность, с которыми он, не располагая ни портом, ни припасами, постоянно возвращал свою эскадру в боеспособное состояние и выступал сражаться, в то время как его медлительный противник тянул время с исправлением повреждений на своих кораблях.

Сражение вынудило англичан бездействовать в течение шести недель до тех пор, пока Monmouth не прошел ремонт. К сожалению для Сюффрена, обстановка не позволяла ему осуществить нападение немедленно. Его эскадре не хватало людей, припасов и, особенно, запасного рангоута и такелажа. В официальном донесении после сражения он писал: «У меня совершенно нет запасного материала для исправления такелажа, эскадре необходимы как минимум двенадцать запасных стенег». Транспортные суда с необходимыми припасами ожидались в Галле (на юго– западе острова Шри-Ланка (Цейлон). – Ред.), который вместе с остальной территорией Цейлона, кроме Тринкомали, все еще оставался голландским владением. Поэтому Сюффрен бросил якорь в Батикалоа, южнее Тринкомали. Здесь он находился между Хьюджесом и английскими кораблями, которые могли быть ему присланы, а также занимал выгодную позицию для защиты своего каравана транспортов, который с ним соединился. 3 июня Сюффрен отправился в Транкебар (немного севернее Карикала и Негапатама. – Ред.), голландское владение, где находился две или три недели, угрожая коммуникациям англичан между Мадрасом и Тринкомали. Покинув это место, он взял курс на Куддалур, чтобы связаться с командиром сухопутных сил и Хайдаром Али. Он обнаружил правителя Майсура крайне недовольным отсутствием тесной координации действий с французским генералом. Сюффрен, однако, добился расположения индийца. Хайдар Али высказал пожелание встретиться с французским адмиралом после возвращения из задуманной им тогда военной экспедиции, поскольку, верный своему инстинкту, коммодор был склонен снова поохотиться за английской эскадрой, по нанесении поражения которой намеревался захватить Негапатам. В Сюффрене не было никакой профессиональной ограниченности. Он всегда имел в виду политическую и стратегическую необходимость поддерживать союзные отношения с султаном, контролировать морское побережье и внутренние районы полуострова. Но он также ясно представлял себе, что первым шагом к этому было достижение преобладания на море посредством вывода из строя английской эскадры. Упорство и энергия, с которыми Сюффрен следовал этой цели в чрезвычайно трудных условиях, вместе с его дальновидностью заметно возвышают этого адмирала над когортой французских флотоводцев. Они были равны ему по смелости, но связаны путами ложных традиций и приверженности ложным целям.

Между тем Хьюджес, поставив на Monmouth аварийные мачты, ушел в Тринкомали, где корабли его эскадры исправили повреждения, а раненые и больные были переправлены на берег для лечения. Но очевидно, как уже отмечалось прежде, что англичане владели портом слишком мало, чтобы накопить в нем достаточное количество военного снаряжения и припасов. Поэтому Хьюджес жалуется: «Я смогу поставить новые мачты на Monmouth из запасных материалов на борту нескольких кораблей». Однако он располагал большими ресурсами, чем соперник. В то время пока Сюффрен находился в Транкебаре, беспокоя английские коммуникации между Мадрасом и Тринкомали, Хьюджес потихоньку отсиживался в Тринкомали. 23 июня, через день после того, как Сюффрен прибыл в Куддалур, английский адмирал отправился в Негапатам. Таким образом, две эскадры вновь приблизились друг к другу. Сюффрен ускорил свои приготовления к атаке, как только узнал, что его противник находился в месте досягаемости. Хьюджес ждал его выхода в море.

Перед этим Сюффрен выбрал, однако, время, чтобы написать во Францию: «После моего прибытия на Цейлон эскадра, частью при помощи голландцев, частью посредством захвата трофеев, обеспечила себя на шесть месяцев, и более чем на год я располагаю запасами пшеницы и риса». Эти достижения справедливо являлись источником гордости и удовлетворения. В отсутствие порта и ресурсов французский коммодор жил за счет неприятеля. Его нужды удовлетворяли продовольственные и коммерческие суда англичан. Этим результатом он был обязан избытку собственной изобретательности и крейсерской активности, которой сам способствовал. А ведь у него было всего два фрегата класса судов, на которые главным образом должен опираться адмирал при ведении охоты за торговыми судами. 23 марта запасы продовольствия и материалов почти истощились. Единственные ресурсы, которые оставались в распоряжении Сюффрена, заключались в сумме денег примерно 6 тысяч долларов и припасах, доставленных транспортным караваном. С того времени Сюффрен принял участие в жесточайшем бою, стоившем больших повреждений в оснастке, значительного количества людей, а также боеприпасов. После этого боя 12 апреля у него осталось пороха и ядер лишь на еще один такой бой. Через три месяца он смог доложить по тому же адресу, что способен продержаться в море шесть месяцев без дополнительных поставок. Этим достижением он был целиком обязан самому себе – уверенности в своих силах и, можно без преувеличения сказать, величию души. В Париже этого не ожидали. Наоборот, там ожидали, что эскадра вернется на Иль-де-Франс (Маврикий) для переоснащения. Считалось невозможным, что она останется у враждебного берега, слишком далеко от ближайшей базы, и останется в боеспособном состоянии. Сюффрен думал иначе. Он считал, с безошибочной интуицией военного и знанием подлинной цены своей профессии, что успех операций в Индии зависел от господства в морях и, следовательно, от непрерывного присутствия его эскадры. Он никогда не отказывался от попыток сделать то, что всегда считалось невозможным. Эта твердость духа, носящая печать гениальности, должна, для справедливой оценки, рассматриваться в связи с условиями времени Сюффрена и предыдущих поколений, в традициях которых он воспитывался.

Сюффрен родился 17 июля 1729 года и участвовал в войнах 1740–1748 и 1756–1763 годов. Впервые оказался под огнем в бою Мэтьюза у Тулона 22 февраля 1744 года. Он был современником д'Эстена, де Гишена и де Грасса до Французской революции, до того как восстание народа научило людей, что часто невозможное не является невозможным, до того как Наполеон и Нельсон посмеялись над богатством (имеется в виду то, что оба одолевали противников, обладавших большими материальными и людскими ресурсами (Наполеон до поры до времени – до 1812 года, когда, имея вначале гораздо большую, чем у русских, армию, проиграл войну. – Ред.). Его склад ума и активность в то время отличались, кроме того, достоинством оригинальности, но его возвышенная натура была способна на большее. Убежденный в необходимости сохранения эскадры в индийских морях, он отважился пренебречь не только ропотом своих офицеров, но также прямыми приказами королевского двора. Когда он прибыл в Батикалоа, то обнаружил депеши с предписанием вернуться в Иль-де-Франс. Вместо того чтобы воспринять их как освобождение от тяжелого бремени ответственности, он не подчинился приказу, приведя собственные аргументы и настаивая, что ему на месте лучше, чем министру из Европы, судить о том, что требует обстановка. Такой лидер заслуживал лучших подчиненных офицеров и лучшего соратника, чем имел в лице командира войск на берегу. Позволяли или нет условия всеобщей морской войны ликвидацию господства Англии в Индии – возможно, спорный вопрос, но несомненно, что среди всех адмиралов трех наций не было ни одного способного добиться достижений Сюффрена. Мы обнаружим, что он выдержит еще более суровые испытания и всегда будет оставаться на высоте.

5 июля после полудня эскадра Сюффрена появилась в поле зрения англичан, стоявших на якоре в Куддалуре. Через час внезапно налетевший шквал снес грот и крюйс– стеньги одного из французских кораблей. Адмирал Хьюджес снялся с якоря, и обе эскадры всю ночь маневрировали. На следующий день ветер благоприятствовал англичанам, соперники шли линиями баталии, лежа на правом галсе курсом на юго-юго-восток при юго-западном ветре. Вышедший из строя французский корабль, проявив ночью непростительное бездействие, не смог исправить свои повреждения. Таким образом, численность кораблей, готовых участвовать в бою, сравнялась – по 11 с каждой стороны. В 11 утра англичане спустились все вместе и завязали бой с неприятелем корабль на корабль. Но, как это бывает в таких условиях, арьергардные корабли не подошли к неприятелю так близко, как корабли, идущие впереди (план 16, позиция 1[172]). Капитан Шевалье скрупулезно подмечает, что их неудача была справедливой компенсацией за неудачу французского арьергарда 12 апреля. Он забывает, однако, отметить в этой связи, что французский авангард, как в том сражении, так и в битве 3 сентября, проявил себя не лучше, чем арьергард. У внимательного читателя вряд ли остаются сомнения в том, что большинство французских капитанов уступали как моряки своим соперникам. В ходе этой фазы боя четвертый корабль французского строя Brilliant (а) потерял грот-мачту, вышел из линии (а') и постепенно отошел назад под ветер (а'').

В час пополудни, когда бой достиг кульминации, ветер внезапно сменился на юго-западный, задув в левый борт носовой части кораблей (позиция 2). Четыре английских корабля Burford, Sultan (в), Worcester и Eagle, заметив крепнущий бриз, сохранили дистанцию, держась левым бортом к французской линии. Другие корабли были застигнуты врасплох и свалились под ветер правым бортом. С другой стороны, французские корабли, за исключением Brilliant (а) и Severe (б), уклонились под ветер влево в направлении англичан. Поэтому вследствие перемены ветра основные силы двух эскадр разъединились, но четыре английских корабля сблизились с двумя французскими. Первоначальный строй распался. Brilliant, оставшийся далеко позади, попал под огонь двух кораблей английского арьергарда. Worcester и Eagle держались вблизи французов. Сюффрен лично пришел на помощь Brilliant (позиция 3, а) и отогнал англичан, которым также угрожали два других подходивших французских корабля, сделавших во исполнение сигнала поворот через фордевинд и направившихся в западном направлении. Пока происходила эта местная стычка, другой французский корабль, попавший в опасное положение, Severe (б), был атакован английским Sultan (в) и, если верить французскому капитану, господину де Силлару, двумя другими английскими кораблями. Судя по месту этого корабля в линии, вероятно, что его атаковал также Burford. Как бы то ни было, Severe спустил свой флаг, но, когда Sultan поворачивал через фордевинд, чтобы отойти от французского корабля, тот обстрелял английский корабль продольным огнем. Приказ сдаться, отданный французским капитаном и исполненный формальным, устоявшимся, символическим актом подчинения, был проигнорирован его подчиненными, которые открыли огонь по неприятелю при спущенном флаге. В результате поведение французского корабля свелось к использованию бесчестных приемов так называемой «военной хитрости». Но было бы несправедливо утверждать, что он действовал преднамеренно. Позиции других английских кораблей были таковы, что Sultan не мог сохранить свой трофей. Подошли другие французские корабли, и, видимо, его (Severe) отбили. Негодование подчиненных слабостью своего капитана было, следовательно, оправданным. Их отказ подчиниться приказу можно простить людям, неожиданно столкнувшимся с вопросом сохранения чести в пылу сражения и под влиянием укоров совести. Тем не менее честнее было бы, видимо, чтобы освобождение корабля не зависело от поступка его командира или, по крайней мере, чтобы противник, пощадивший корабль, не пострадал. Капитан, отстраненный от командования и отправленный Сюффреном на родину, уволенный со службы королем, вконец скомпрометировал себя попыткой оправдаться: «Когда капитан де Силлар увидел, что французская эскадра подалась назад (так как все корабли, кроме Brilliant, легли на другой галс), он посчитал дальнейшее сопротивление бесполезным и приказал спустить флаг. Атаковавшие его корабли немедленно прекратили огонь, и тот из них, что находился по правому борту, стал удаляться. В этот момент Severe спустился вправо и его паруса наполнились. Тогда капитан де Силлар приказал возобновить огонь из орудий нижней батареи, единственных, при которых еще оставались расчеты. Затем он присоединился к своей эскадре»[173].

Это сражение было единственным из пяти других сражений с эскадрой Сюффрена у побережья Индии, в котором английский адмирал представлял наступающую сторону. В нем нет никаких признаков теории тактических комбинаций. С другой стороны, Хьюджес постоянно демонстрирует способности, сообразительность и предусмотрительность искусного моряка, а также несомненную отвагу. Он действительно был великолепным представителем средних чинов английского морского офицерства середины ХVШ века. И если нельзя не порицать его общую неосведомленность в наиболее важной части его профессии, то все-таки полезно заметить, насколько совершенное знание других ее деталей и твердая решимость не уступать противнику восполняли этот очевидный недостаток. Как римские легионы исправляли ошибки своих военачальников, так английские капитаны и моряки часто спасали то, что утрачивалось из-за ошибок их адмиралов, – ошибок, которых ни капитан, ни моряки не признавали, ни, возможно, даже не допускали. Нигде эти прекрасные качества не проявлялись так отчетливо, как в сражениях с эскадрой Сюффрена, потому что нигде они не были так востребованы. В анналах морской истории невозможно найти более яркие примеры отчаянного и вместе с тем эффективного сопротивления превосходящим силам, чем в битве Monmouth 12 апреля или Exeter 17 февраля. Случай с последним кораблем стоит того, чтобы рассказать о нем. «В конце боя, когда Exeter был почти полностью разрушен, старший офицер подошел к коммодору Кингу справиться о том, как ему следует поступить с кораблем, так как его атакуют два корабля противника. Коммодор дал краткий ответ: «Делать ничего не надо, надо сражаться, пока корабль не потонет»[174]. Корабль был спасен.

Сюффрен к этому времени, наоборот, был раздражен сверх меры проступками своих капитанов. Силлар был отослан на родину, но, кроме него, были отстранены от комадования два других офицера (оба со связями во влиятельных кругах) и один родственник самого Сюффрена. Какой бы правильной ни была эта мера, немногие, помимо Сюффрена, решились бы на нее. Ведь, насколько известно, он носил тогда всего лишь звание капитана, но даже адмиралам не позволяли так поступать с подчиненными офицерами. «Возможно, вы сердитесь, монсеньор, – писал Сюффрен, – что я не прибег к таким суровым мерам раньше, но прошу вас помнить, что устав не позволяет этого даже офицеру в адмиральском звании, которого я не имею».

Выдающаяся энергия и военные способности Сюффрена начинают заметно влиять на исход его противоборства с Хьюджесом сразу же после боя 6 июля. Борьба была ожесточенной, но военные качества француза начинали сказываться так, как и должны были сказаться. Потери двух эскадр в людях в ходе последнего боя составляли 1:3 в пользу англичан. С другой стороны, англичане явно потеряли больше в парусах и рангоуте – в движительной силе. Вечером обе эскадры бросили якоря, англичане – в Негапатаме, французы – у Куддалура под ветром. 18 июля Сюффрен снова был готов выйти в море. Между тем Хьюджес в тот же день только что решил отправиться в Мадрас для завершения исправления повреждений своих кораблей. Сюффрен задержался несколько дольше из-за официального визита к Хайдару Али, продиктованного политической необходимостью, после которого отправился в Батикалоа. Он прибыл туда 9 августа, ожидая подкреплений и поставок припасов из Франции. 21 августа они были доставлены, и через два дня Сюффрен отбыл, теперь с 14 линейными кораблями, в Тринкомали, бросив якорь у порта 25 августа. Следующей ночью на побережье были высажены войска и артиллерия, начался штурм города. 30 и 31 августа сдались два форта, составлявшие основу его обороны. Чрезвычайно важный порт перешел в распоряжение французов. В уверенности, что Хьюджес не замедлит вскоре появиться, Сюффрен охотно согласился отдать все военные почести побежденным, как того требовал губернатор острова, удовольствовавшись существенным приобретением. Через два дня, вечером 2 сентября, французские сторожевые фрегаты обнаружили приближение английской эскадры.

В течение шести недель, когда Сюффрен был столь активен и предприимчив, эскадра английского адмирала преспокойно стояла на якоре, производя исправления повреждений и запасаясь припасами. Точной информации, позволяющей судить о том, насколько эта задержка была неизбежной, нет. Но, принимая во внимание хорошо известные свойства английских моряков такого возраста, едва ли можно сомневаться, что, если бы Хьюджес обладал неуемной энергией своего великого соперника, он смог бы сэкономить два дня, которые решили судьбу Тринкомали, и дал бы сражение во спасение порта. Фактически этот вывод подкрепляется его собственными донесениями, которые свидетельствуют о том, что 12 августа его корабли были почти переоснащены. И все же, ожидая нападения на Тринкомали, Хьюджес не вышел в море до 20 августа. Потеря порта заставила его покинуть восточное побережье, пребывание у которого становилось небезопасным с началом северо-восточного муссона. Она дала важное стратегическое преимущество Сюффрену, не говоря уже о политическом влиянии на туземных правителей Индии.

Чтобы полностью оценить отличительные особенности двух адмиралов, необходимо также отметить, как различалось их положение в отношении обеспечения материалов для исправления повреждений. После боя 6 июля Хьюджес нашел в Мадрасе запасной рангоут, трос, боеприпасы, провиант и другие материалы. Сюффрен не обнаружил в Куддалуре ничего. Чтобы привести эскадру в боеспособное состояние, требовалось 19 новых стеньг, помимо мачт, рей, такелажа, парусов и т. д. Для выхода в море с фрегатов и малых судов сняли и поставили на линейные корабли мачты, фрегаты же оснастили за счет демонтажа английских трофеев. В Малаккский пролив были направлены суда для заготовки дополнительного рангоута и корабельного леса. На берегу разбирали дома, чтобы раздобыть бревна для починки корпусов кораблей. Еще больше затруднений доставляли особенности якорной стоянки, представлявшей обычно открытый рейд в условиях часто бушующего моря и присутствия неподалеку английской эскадры. Но работы производились на глазах главнокомандующего, который, подобно Хоу в Нью-Йорке, воодушевлял рабочие бригады своим постоянным присутствием. «Несмотря на изрядную тучность, Сюффрен демонстрировал заразительный энтузиазм молодости. Его видели повсюду, где кипела работа. Под его мощным влиянием самые трудные работы выполнялись с необыкновенной быстротой. Тем не менее его офицеры жаловались ему на плохое состояние эскадры и необходимость владения портом для линейных кораблей. «Пока мы не возьмем Тринкомали, – отвечал он, – открытые рейды Коромандельского берега отвечают нашим потребностям»[175]. Именно эта активность на Коромандельском берегу обеспечила успешное взятие Тринкомали. Оружие, которым воевал Сюффрен, теперь устарело, но результаты, добытые его упорством и энергией, принадлежат к числу неувядаемых уроков истории.

Пока характеры двух лидеров сказывались, таким образом, на ходе противоборства в Индии, другие, не менее долговечные уроки заносили в анналы истории правительства противоборствующих стран, которые прилагали энергичные усилия для установления выгодного для себя соотношения сил. Английское министерство после известий о битве при Прая снарядило в ноябре 1781 года большой и компактный караван под конвоем внушительной эскадры из шести линейных кораблей под командованием энергичного офицера, чтобы усилить Хьюджеса. Французы же в это время отправляли небольшими караванами сравнительно скромную помощь, явно уделяя больше внимания обеспечению секретности операции, чем мощи сил сопровождения. Так, Сюффрен, преодолевая бесчисленные трудности, с горьким чувством разочарования узнавал, что то один, то другой небольшой караван, отправленный для его снабжения, захватывался неприятелем или возвращался во Францию, перед тем как покинуть европейскую акваторию. К северу от Гибралтарского пролива малые караваны действительно не могли рассчитывать на безопасность. Так преимущества, добытые благодаря его энергии, в конце концов были утрачены. Вплоть до падения Тринкомали французы господствовали в индийских морях, но через шесть месяцев соотношение сил изменилось с прибытием английских подкреплений под командованием сэра Ричарда Бикертона.

Как только сдался Тринкомали, французский коммодор с обычной для него проворностью приготовился для новых немедленных военных операций. Пушки и люди, высаженные с кораблей на берег, сразу же были возвращены на борт кораблей, а порт укреплен гарнизоном, достаточно сильным, чтобы Сюффрен не беспокоился за его удержание. Этот выдающийся моряк, сделавший так много в сравнении с доверенными ему средствами, как никто другой в истории красноречиво продемонстрировавший размах и влияние морской силы, не собирался ограничивать передвижения своей эскадры или подвергать риску свои важные завоевания, беря на эскадру без нужды бремя обороны морского порта. Когда Хьюджес появился, английская эскадра была уже не в состоянии взять посредством одной атаки теперь уже укрепленный достаточным гарнизоном порт. Несомненно, успешная кампания по уничтожению или выдворению французской морской силы должна была добиться этой цели. Но Сюффрен мог надеяться на то, что, какие бы несчастья ни случились в один-единственный день, в противоборстве с неприятелем, он в перспективе своего добился бы.

Морские порты должны защищаться сами. Сфера операций флота – открытое море, его целью является скорее нападение, чем оборона, этой целью являются неприятельские корабли и торговые суда, где бы они ни обнаруживались. Теперь Сюффрен снова видел перед собой эскадру, от которой зависело английское господство над морем. Он знал, что в следующем сезоне эта эскадра получит сильные подкрепления, и поспешил атаковать ее. Хьюджес, удрученный своей неудачей прибыть вовремя, – так как сражение даже с неясным исходом чуть раньше спасло бы то, что последующая успешная битва не смогла бы вернуть, – не был в настроении уклоняться от атаки француза. И все же, по зрелом размышлении, он отошел курсом на юго-восток, убегая, если воспользоваться выражением Сюффрена, в полном порядке. Хьюджес регулировал скорость хода по самому медленному из кораблей, постоянно менял курсы, так что погоня, начавшаяся на рассвете, настигла англичан только в два часа пополудни. Цель англичан состояла в том, чтобы увести эскадру Сюффрена так далеко под ветер от порта, чтобы французские корабли, вышедшие из строя, не смогли легко в него вернуться.

Французы располагали 14 линейными кораблями против 12 английских. Превосходство в силах наряду со здравой оценкой военной обстановки в Индии усиливало естественное стремление Сюффрена к бою. Но его корабли двигались медленно и плохо управлялись безразличными и недовольными людьми. Эти обстоятельства продолжительной и беспокойной погони раздражали и тревожили горячую душу коммодора, который еще не избавился от ощущения дефицита времени, которое в течение двух месяцев способствовало ускорению операций эскадры. Чтобы привести эскадру в надлежащий строй, сигнал следовал за сигналом, маневр за маневром. «Иногда они спускались, иногда – приводили к ветру, – говорит английский адмирал, который внимательно следил за приближением французов, – без какого-то определенного порядка, как бы не зная, что делать». И все же Сюффрен продолжал продвигаться вперед и в 2 часа пополудни отошел на 25 миль от своего порта. В это время эскадра уже построилась частично в линию на боевой дистанции от противника. Был подан сигнал привести к ветру, чтобы выправить строй перед тем, как окончательно спуститься. Ряд ошибок при исполнении приказа скорее ухудшил, чем улучшил ситуацию. И коммодор, потеряв наконец терпение, подал через полчаса сигнал к атаке (план 17, А), за которым последовал другой приказ – сблизиться с противником на дистанцию пистолетного выстрела. Так как это распоряжение исполняли медленно и бестолково, он приказал сделать пушечный выстрел, что обычно делается на море для подтверждения сигнала. К несчастью, это было понято экипажем его собственного корабля как приказ начать бой, и флагман выстрелил всеми орудиями батареи. Этому примеру последовали другие корабли, хотя все еще на полудистанции пушечного выстрела, что при тогдашнем уровне развития артиллерии означало сражение без решительного исхода. Так, в конце концов, в результате удручающего ряда ошибок и непрофессионализма, сражение началось в основном в невыгодных для французов условиях, несмотря на преобладание в численности. Англичане, отступавшие под малыми хорошо управляемыми парусами, сохраняли боевой строй и незаметно готовились к бою. Между тем их противник находился в полном беспорядке (Б). Семь его кораблей вышли вперед[176]. Теперь они образовывали нестройную группу перед английским авангардом и на такой почтительной дистанции от него, что пользы от них было мало. Между тем в центре образовалась вторая беспорядочная группа, корабли перекрывали друг друга и мешали друг другу вести огонь. В этих условиях основное бремя боя свалилось на флагманский корабль Сюффрена (а) и два других корабля, оказывавшие ему поддержку. Между тем с английским арьергардом вел бой только малый линейный корабль французского арьергарда при поддержке большого фрегата, но оба они перед лицом подавляющего превосходства неприятельских сил были вынуждены вскоре отступить.

Едва ли можно было провести военную операцию хуже. Французские корабли в ходе сражения не поддерживали друг друга. Они группировались таким образом, чтобы мешать собственному огню, и без нужды подставлялись под огонь противника. Вместо сосредоточения своего собственного огня три французских корабля были брошены, почти без поддержки, под сосредоточенный огонь английской линии[177]. «Время шло, и наши три корабля (Б, а), ведя бой на траверзе центра английской эскадры и подвергаясь продольному (анфиладному) огню авангарда и арьергарда, несли серьезные потери. Через два часа паруса Heros превратились в лохмотья, весь его бегучий такелаж перебили, им больше невозможно было управлять. Illustre утратил свою бизань-мачту и грот-стеньгу». В этом беспорядке во французской линии существовали такие разрывы, которые предоставляли благоприятную возможность для более активного соперника. «Если бы неприятель сделал теперь поворот оверштаг, – писал начальник штаба французской эскадры в своем дневнике, – нас бы отрезали и, вероятно, уничтожили». Ошибки в сражении, требовавшем правильного распределения сил, отразились в его результатах. Французы потеряли 82 человека убитыми и 255 ранеными. Из всех потерь 64 убитых и 178 раненых, или три четверти, пришлись на три корабля. Два из этих трех кораблей потеряли свои грот– и бизань-мачты, а также фор-стеньгу. Другими словами, они стали беспомощными.

Это было повторение в большем масштабе трагедии двух кораблей Хьюджеса в сражении 12 апреля. Но в тот день английский адмирал, находившийся в подветренной позиции и располагавший меньшими силами, был вынужден принять бой на условиях противника, между тем сейчас потери несла атакующая сторона, которая помимо благоприятного ветра и выбора способа атаки имела превосходство в численности. В этом сражении следует отдать должное Хьюджесу, который при недостатке предприимчивости и отсутствии признаков тактического мастерства обнаружил сообразительность и распорядительность в ходе отступления и управления эскадрой. Нелегко определить долю вины участников сражения с французской стороны. Сюффрен огульно взвалил вину на своих капитанов[178]. Однако справедливо было отмечено, что многие из офицеров, огульно подвергшихся порицанию, ранее проявляли себя с лучшей стороны, как под водительством Сюффрена, так и других адмиралов. Отмечалось, что строй преследовавших кораблей не был правильным, а сигналы Сюффрена следовали один за другим с быстротой, сбивающей с толку. Наконец, фактор случайности, который всегда должен приниматься во внимание, действовал не в пользу французов, так же как и неопытность ряда капитанов. Довольно определенно можно сказать, что некоторые беды могут быть отнесены на счет нерасчетливой поспешности Сюффрена, имевшего среди выдающихся качеств недостатки, которые невольно использовал его более заурядный, но осторожный противник.

Следует отметить, что в донесениях Хьюджеса не обнаружено никаких жалоб на своих капитанов. Шесть из них пали в бою, и каждого он доброжелательно характеризует простыми, но, очевидно, искренними словами. Между тем об оставшихся в живых он часто отзывается с похвалой, как в целом, так и по отдельности. Отчетливое различие между двумя лидерами и между отдельными командирами кораблей, с каждой стороны, выделяет эту кампанию среди других как характерную и поучительную. А преподанный ею конечный урок находится в полном соответствии с опытом всей военной истории с давних времен. Сюффрен обладал талантом, энергией, решительностью, здравыми военными идеями и, кроме того, был искусным моряком. Хьюджес, отвечавший, очевидно, всем необходимым требованиям своей профессии, вероятно, командовал бы кораблем не хуже любого из капитанов, но в нем незаметно и следа от качеств офицера со стратегическим мышлением. С другой стороны, без повторного подчеркивания мастерства и верности долгу английских офицеров среднего звена очевидно, что, какова бы ни была причина, отдельные французские корабли, как правило, управлялись по сравнению с их противниками хуже. Четыре раза, по утверждению Сюффрена (и трижды наверняка), английскую эскадру спасала от полного разгрома разница в квалификации нижестоящих офицеров двух эскадр. Хорошие войска часто исправляют ошибки плохого полководческого искусства, но в конечном счете побеждает лучший военачальник. Об этом красноречиво свидетельствует кампания 1782–1783 годов в индийских морях. Война сократила срок противоборства, но не раньше, чем ясно определился его исход.

Сражение 3 сентября, как и 6 июля, завершилось с переменой ветра на юго-восточный. Когда это произошло, английская линия сделала поворот через фордевинд и снова выстроилась на другом галсе. Французы тоже повернули через фордевинд, и корабли их авангарда, оказавшиеся теперь на ветре, спустились между своими поврежденными кораблями и линией неприятеля (В). К закату солнца Хьюджес повернул на север, потеряв надежду вернуть Тринкомали, но получив удовлетворение оттого, что жестоко отомстил своему удачливому противнику.

Твердость духа, бывшая не последним из качеств Сюффрена, подверглась жестокому испытанию после боя у Тринкомали. Возвращаясь в порт, 74-пушечный Orient вследствие плохого управления наскочил на мель и погиб. Единственным утешением стало использование спасенного рангоута для оснастки двух кораблей, потерявших мачты. Другие перебитые мачты заменили, как прежде, посредством демонтажа фрегатов, команды которых также потребовались для восполнения потерь в живой силе. Исправления повреждений производились с обычной энергией наряду с укреплением оборонительных сооружений порта. 30 сентября эскадра отбыла к Коромандельскому берегу, где ее присутствия властно требовали интересы французов.

Через четыре дня добрались до Куддалура, и здесь другой неумелый капитан, пытаясь определить якорную стоянку, разбил 64-пушечный Bizarre. Вследствие потери двух кораблей Сюффрен в следующем бою мог противопоставить только 15 линейных кораблей 16 кораблям неприятеля; настолько общие результаты боя зависят от способностей и стараний отдельных лиц. Хьюджес находился в Мадрасе, в 90 милях к северу, куда ушел сразу после последнего сражения. Он сообщает о значительных повреждениях кораблей. Но ущерб распределялся столь равномерно среди кораблей английской эскадры, что Хьюджеса трудно оправдать за его неспособность дальнейшего преследования французов.

В это время года муссон, приходящий с юго-запада на 4–5 месяцев, меняется на северо-восточный ветер, дующий в направлении восточного побережья полуострова, где нет удобных гаваней. Следующее за этим волнение моря часто делает побережье совершенно недоступным и поэтому исключает оказание поддержки армии с моря. Смена муссонов часто сопровождается мощными ураганами. Обоим флотоводцам поэтому пришлось покинуть регион, пребывание в котором становилось опасным и бесполезным. Если бы Тринкомали не был утрачен, Хьюджес, при наличном состоянии своей эскадры, мог бы дожидаться там скорого поступления подкреплений и поставок припасов из Англии. Ведь этот порт, хотя и не отличался здоровым климатом, все же был выгодно расположен и хорошо защищен. Бикертон уже добрался до Бомбея и шел к Мадрасу, имея в составе своей эскадры пять линейных кораблей. В сложившейся обстановке Хьюджес посчитал необходимым уйти на время неблагоприятного сезона в Бомбей, выйдя или, скорее, став выброшенным в море ураганом 17 октября. Через четыре дня Бикертон прибыл в Мадрас, не обнаружив там адмирала. С характерной для него энергией он решил 28 ноября немедленно возвращаться в Бомбей. Корабли Хьюджеса, рассеянные и поврежденные штормом, пришли туда один за другим через несколько дней.

Тринкомали оставался в распоряжении Сюффрена, и все же его положение не было легким. Безопасность порта сомнений не вызывала. Опасаться нападения английского флота не приходилось. Но с другой стороны, помимо опасения заболеваний в период наступления муссона возникали сомнения в возможности обеспечения экипажей всем необходимым продовольствием. Короче говоря, несмотря на свое стратегическое значение в силу своей мощи и расположения, порт нуждался в ресурсах. В противовес Тринкомали имелась альтернатива в виде Ачена (Аче), бухты на противоположном берегу Бенгальского залива, на северозападной оконечности острова Суматра. Этот порт отличался здоровым климатом, мог снабдить провиантом и, в силу своего расположения относительно северо-восточного муссона, давал возможность кораблям достигнуть Коромандельского побережья скорее, чем из Бомбея, когда ослабление муссонов сделает возможным пребывание там флота.

Однако действительно сложная проблема, стоявшая перед Сюффреном, состояла не только из этих простых соображений. Незначительные результаты этой кампании, видимо, не заслоняли от него того, что можно было добиться большего и что это зависело от его решения. Французская политика отправки подкреплений малыми подразделениями влекла за собой не только большие потери. Среди разбросанных в регионе гарнизонов и экипажей кораблей превалировало ощущение неопределенности своего положения. Эта неопределенность, потери и задержки с поставками необходимых подкреплений и припасов из Франции оказывали серьезное влияние на политическую обстановку в Индии. Когда Сюффрен впервые достиг побережья полуострова, англичане прибрали к рукам не только Хайдара Али, но и маратхов. С ними 17 мая 1782 года был подписан мир. Но вероятно, из-за того, что среди маратхов имелись противники соглашения о мире, обмен ратификационными грамотами до декабря не состоялся. Как среди маратхов, так и при дворе султана Хайдара Али имелись партии, преследовавшие разные интересы. Каждая из сторон убеждала французов, что все зависело от соотношения сил между ними и англичанами. Французы же, несмотря на все старания, не могли добиться определенной информации о договоре. Все, что Франция могла предъявить, заключалось в результатах присутствия и действий Сюффрена – в престиже его таланта, захвате Тринкомали и других военных успехах. Французские войска, запертые в Куддалуре, зависели от султана в деньгах, продовольствии, подкреплениях. Даже эскадра наведывалась к нему ради денег, леса для мачт, боеприпасов и зерна. С другой стороны, англичане прочно владели положением. Хотя в целом инициатива была не на их стороне, они кораблей не потеряли. Как известно, в Бомбей уже прибыла сильная эскадра под командованием Бикертона. Наконец, пока французы выпрашивали деньги, англичане владели ими в изобилии.

Французы не могли одолеть своего противника без местных союзников. Важно было отговорить Хайдара Али от заключения мира. И здесь дали себя почувствовать недостаточная поддержка и ошибочная позиция властей Франции. Командование в Индии (как сухопутными, так и морскими силами) было передано генералу де Бюсси, одно время блестящему соратнику Дюпле, теперь же шестидесятичетырехлетнему, разбитому подагрой инвалиду. В обстановке секретности Бюсси отбыл в ноябре 1781 года на борту одного из двух линейных кораблей из Кадиса в Тенерифе, где к нему присоединилась часть конвоя, покинувшего Брест в декабре. Конвой был захвачен англичанами, только двум судам из него удалось избежать плена и добраться до Бюсси. Генерал продолжил свой путь и, узнав на мысе Доброй Надежды, что сильный отряд Бикертона вышел в море, счел необходимым высадить в Капской колонии значительную часть своих войск. 31 мая он достиг Иль-де-Франса. Следующий караван из 18 транспортов, отбывший в апреле в Индию, также был перехвачен. В плен попали два из четырех линейных кораблей, а также 10 транспортов. Остальные корабли и суда вернулись в Брест. Третий отряд кораблей оказался более удачливым и в мае добрался до мыса Доброй Надежды. Но он задержался там из-за аварийного состояния кораблей и болезней команды. Эти неудачи побудили Бюсси оставаться на острове, пока не подойдут ожидавшиеся с мыса корабли. Сюффрен же в этот критический момент не знал о положении дел. Генерал лишь написал ему, что, поскольку не смог достичь побережья до неблагоприятного сезона, коммодору следует встретиться с ним в Ачене. Эта неопределенность оказала тяжелое впечатление на Хайдара Али, которого ориентировали на прибытие Бюсси в сентябре. Вместо этого султан получил известие о прибытии Бикертона и дезертирстве своих старых союзников – маратхов. Сюффрен был вынужден демонстрировать уверенность, которую вовсе не ощущал, но которая под влиянием его собственного характера и достижений убедила султана продолжать войну. Урегулировав этот вопрос, Сюффрен отбыл с эскадрой 15 октября в Ачен, встав там на якорь 2 ноября.

Через три недели прибыло посыльное судно от Бюсси с извещением, что отбытие того задерживается на неопределенное время из-за эпидемии среди войск. Поэтому Сюффрен решил ускорить свое собственное возвращение к побережью, куда отбыл 20 декабря. 8 января 1783 года он бросил якорь близ Ганджама (в юго-западной части дельты реки Маханади. – Ред.), в 500 милях (около 550. – Ред.) к северо-востоку от Куддалура, откуда он мог выйти при благоприятном ветре, когда пожелает. Сюффрен поставил себе целью нападать не только на каботажные суда, но также на английские прибрежные фактории, так как прибой в это время часто был умеренным. Узнав же 12 января от экипажа захваченного в плен судна важную и удручающую весть о смерти Хайдара Али, он бросил все малозначащие операции и немедленно отправился в Куддалур, надеясь обеспечить своим присутствием сохранение альянса с султанатом и безопасность гарнизона. Сюффрен прибыл в пункт назначения 6 февраля.

За четыре месяца отсутствия Сюффрена неспособность Бюсси прибыть с войсками и появление Бикертона у обоих берегов полуострова серьезно повредили интересам французов. Мирное соглашение англичан с маратхами было ратифицировано. Англичане, освободившись от войны с ними и укрепив свои позиции, атаковали султана на западном, Малабарском берегу Индостана. Влияние выхода из войны маратхов, разумеется, сказалось и на восточном побережье (Коромандельском берегу), несмотря на усилия французов поддерживать там нового султана. Однако в начале ноября болезни среди войск на Иль-де-Франсе прекратились. И если бы Бюсси начал действовать без промедления, он и Сюффрен встретились бы теперь в Карнатике в условиях полного господства на море и большого численного превосходства войск на побережье, поскольку Хьюджес прибыл лишь через два месяца.

Оставшись, таким образом, в одиночестве, Сюффрен, связавшись с Типу-султаном, новым султаном Майсура, отправился в Тринкомали. Там он наконец встретился 10 марта с Бюсси, прибывшим с 3 линейными кораблями и многочисленными транспортами. В стремлении использовать войска в деле Сюффрен отбыл 15 марта с самыми быстроходными кораблями и на следующий день высадил войска в Порту-Нову. 11 апреля он вернулся в Тринкомали и встретил у входа в бухту эскадру Хьюджеса в составе 17 линейных кораблей. Поскольку Сюффрен имел с собой лишь часть своих сил, боя не последовало, а англичане отправились в Мадрас. Дул юго-западный муссон.

Нет необходимости прослеживать мелкие операции последующих двух месяцев. Пока Типу-султан был занят войной на другой стороне полуострова, а Бюсси не проявлял большой энергии, в то время как Хьюджес располагал превосходящими силами на море, дела французов на побережье шли от плохого к худшему. Сюффрен, имевший лишь 15 кораблей против 18 английских, не хотел уходить под ветер Тринкомали, опасаясь, что порт падет до того, как он сможет вернуться туда. В этих условиях английские войска двигались из Мадраса, проходя рядом, но вокруг Куддалура, и расположились к югу от него, рядом с морем. Корабли снабжения и легкие крейсеры располагались у побережья рядом с войсками. Между тем адмирал Хьюджес с основными силами флота стоял на якоре примерно в 20 милях к югу, где он в наветренной позиции осуществлял миссию прикрытия.

Чтобы оценить вполне заслугу Сюффрена в проведении последующего курса, необходимо подчеркнуть, что Бюсси, хотя и был назначен главнокомандующим сухопутными и морскими силами, не осмеливался приказать коммодору оставить Тринкомали и идти к нему на помощь. Дав Сюффрену возможность почувствовать крайнюю опасность обстановки, Бюсси рекомендовал ему не покидать порт, пока не будут получены известия, что французские войска заперты в Куддалуре и блокированы английской эскадрой. Получив его письмо 10 июня, Сюффрен не стал медлить. На следующий день он отбыл, и через двое суток его фрегаты обнаружили английскую эскадру. В тот же день, 13 июня, после ожесточенного сражения, французские войска были заперты в городе, имеющем весьма ненадежные стены. Теперь все зависело от действий флота.

При появлении Сюффрена Хьюджес перебрался в другое место и встал на якорь в 4–5 милях от города. Три дня преобладали неблагоприятные ветры, но 16 июня возобновился муссон, и эскадра Сюффрена приблизилась к англичанам. Английский адмирал, не желая принимать бой на якорной стоянке, в подветренной позиции (в чем был совершенно прав) снялся с якоря. Но, придавая больше значения погодным факторам, чем предупреждению взаимодействия сухопутных и морских сил неприятеля, он отошел при южном или юго-восточном ветре на значительное расстояние от берега, несмотря на превосходство в силах. Сюффрен построил линию на том же галсе, и ночью, а также в последующий день обе эскадры занимались маневрированием. В 8 утра 17 июня французская эскадра, не позволив увлечь себя в море, встала на якорь у Куддалура и связалась с главнокомандующим. На борт кораблей эскадры срочно приняли 1200 человек для замещения личного состава поредевшей прислуги орудийных расчетов.

До 20 июня западный ветер, неожиданно ставший постоянным, лишал Хьюджеса возможности занять выгодную позицию. Наконец он решил в этот день принять бой и дождаться атаки. Сюффрен атаковал 15 кораблями 18 кораблей противника. Стороны открыли огонь в 4.15 вечера и вели его до 6.30. Они понесли почти равные потери, но английские корабли, покинув место боя и свои войска, вернулись в Мадрас. Сюффрен встал на якорь перед Куддалуром.

Теперь английская армия попала в очень трудное положение. Суда снабжения, от которых она зависела, ушли перед сражением 20 июня и не могли вернуться. Легкая кавалерия султана беспокоила английские коммуникации на суше. 25 июня генерал, командовавший англичанами, писал, что «находится в постоянной тревоге со времени ухода эскадры, учитывая характер господина де Сюффрена и подавляющее превосходство французов теперь, когда мы предоставлены самим себе». Он был избавлен от этого беспокойства вестью о заключении мира, которая была доставлена парламентером из Мадраса в Куддалур 29 июня.

Если оставались какие-то сомнения относительно сравнительных достоинств двух флотоводцев, последние несколько дней кампании устранили их. Хьюджес ссылается на определенное число больных и недостаток воды как причины уклонения от сражения. Однако трудности Сюффрена были не меньшими[179]. И если Сюффрен имел преимущество в виде порта Тринкомали, то это лишь следствие того, что Сюффрен овладел им благодаря превосходству в флотоводческом искусстве и энергии. Простой факт, что он с 15 кораблями заставил 18 английских кораблей прекратить блокаду, освободил блокированную армию, укомплектовал свои экипажи и дал решительный бой, производит впечатление, которое в интересах истины не следует умалять[180]. Вероятно, уверенность в себе Хьюджеса серьезно поколебали его частые встречи с Сюффреном.

Хотя извещение о мире, присланное Хьюджесом Бюсси, опиралось только на неофициальные письма, оно никак не способствовало продолжению кровопролития. Власти, представленные в Индии двумя странами, вступили в переговоры, и 8 июля конфликт прекратился. Через два месяца Сюффрен получил в Пондишери официальные депеши. Заслуживают внимания его высказывания о содержании этих депеш, поскольку они демонстрируют состояние удрученности, в котором он выполнял свою благородную миссию: «Хвала Господу за мир! Потому что в Индии будто бы потеряно все, хотя у нас имелись средства навязать свою волю. С нетерпением жду ваших указаний и искренне молюсь, чтобы мне разрешили уехать. Только война способна помочь перенести некоторые скучные вещи».

6 октября 1783 года Сюффрен отбыл наконец из Тринкомали во Францию, сделав остановки на Иль-де-Франсе и мысе Доброй Надежды. Путь домой сопровождался беспрерывными и искренними овациями. В каждом порту представители различных социальных слоев и стран оказывали ему сердечный прием. Его особенно обрадовало уважение со стороны английских капитанов. Так и должно быть. Никто так очевидно не имеет право претендовать на уважение, как воин. Ни в одном из сражений Хьюджеса и Сюффрена, кроме последнего сражения, англичане не имели больше 12 кораблей, но 6 английских капитанов отдали жизнь в упорной борьбе с этим противником. Пока Сюффрен был у мыса Доброй Надежды, эскадра из 9 кораблей Хьюджеса, возвращавшаяся с войны, стояла на якоре в бухте. Капитаны английских кораблей во главе с отважным коммодором Кингом с Exeter восторженно приветствовали французского адмирала. «Добрые голландцы приняли меня как своего спасителя, – писал Сюффрен, – но среди почестей, которые польстили мне больше всего, ни одна не доставила мне удовольствия большего, чем уважение и внимание, засвидетельствованные здешними англичанами». По прибытии на родину на Сюффрена посыпались награды. Уехав из Франции капитаном, он вернулся контрадмиралом. Сразу же по его приезде король учредил специально и пожизненно для Сюффрена четвертую вакансию контр-адмирала. После смерти адмирала вакансия была упразднена. Эти почести были завоеваны Сюффреном лично. Они были данью его неукротимой энергии и таланту, проявившимся не только в бою, но и в стойкости, не покидавшей его при любом разочаровании и возраставшей по мере требований преодоления непрерывных нужд и несчастий.

Высочайшая целеустремленность – как в ведении всей кампании, так и в отдельных боях под огнем противника – была выдающимся качеством Сюффрена. И, присоединив к ней его ясное и твердое убеждение в необходимости поиска и уничтожения вражеского флота, мы, вероятно, определим главные черты его характера как военного деятеля. Это убеждение являлось светом его путеводной звезды, в то время как целеустремленность – источником его душевной силы. С точки зрения тактики (в смысле проведения учений кораблей, придания единообразия их действиям и маневрам) он, видимо, имел недостатки и, вероятно, сам допускал, с долей раздражения, справедливость критики его в этом отношении. Характеризовал ли он на самом деле когда-либо тактику как прикрытие робости или нет (имея в виду элементарную или эволюционную тактику), в его действиях было нечто, что позволяет верить в это. Такое пренебрежение к тактике, однако, небезопасно даже для гения. Способность кораблей двигаться, соблюдая единообразие и точность маневра, слишком важна для выявления всей силы эскадры, чтобы относиться к ней легкомысленно. Это имеет существенное значение для того сосредоточения усилий, которого Сюффрен справедливо добивался, но которое не всегда заботился обеспечить при помощи предварительных диспозиций. Как это ни парадоксально, но верно, что только эскадры, способные осуществлять регулярные движения, могут позволить себе, временами, пренебрегать такими движениями. А готовности воспользоваться благоприятной возможностью для самостоятельных действий в бою следует ожидать только от тех капитанов, которых привычка к учебным маневрам познакомила с переменными фазами последних. Хоу и Джарвис, видимо, открыли путь успехам Нельсона. Сюффрен слишком многого ждал от своих капитанов. Он заслуживал права ожидать большего, чем имел, но не той мгновенной оценки обстановки и крепости духа, которые, кроме как в редких случаях природной одаренности, достаются только практикой и опытом.

И все же Сюффрен был чрезвычайно крупной личностью. За вычетом всех его недостатков должны остаться героическая стойкость, бесстрашие в принятии на себя ответственности и в столкновении с опасностью, быстрота действий и гениальная безошибочная интуиция. Она побуждала Сюффрена преодолевать косные традиции отечественного флота, добиваться приличествующей ему главной роли – то есть ведения наступательных действий, которые обеспечивают преобладание на море посредством уничтожения вражеского флота. Если бы Сюффрен встретил в своих помощниках таких же ревностных исполнителей, какие были у Нельсона в готовом виде, то не было бы ни малейших сомнений в том, что эскадра Хьюджеса была бы разбита в то время, когда она уступала в численности эскадре Сюффрена (когда к ней еще не подошли подкрепления). А с уничтожением английского флота едва ли можно было опасаться неудачи в принуждении к капитуляции всего Коромандельского берега. Какое влияние оказало бы это на судьбу полуострова или на условия мира, можно только догадываться. Сам Сюффрен надеялся на то, что в результате достижения преобладания в Индии мог последовать славный мир.

Война больше не дала Сюффрену возможности отличиться. Оставшиеся годы жизни он провел в почетной должности на берегу. В 1788 году, с возникновением осложнений в отношениях с Англией, его назначили командовать большим флотом, вооружавшимся в Бресте. Но перед тем как покинуть Париж, Сюффрен неожиданно умер 8 декабря, в возрасте шестидесяти лет. В то время, кажется, не возникало подозрений в том, что он умер не по естественным причинам. Сюффрен был чрезвычайно тучным человеком апоплексического склада. Но через много лет стала циркулировать внешне обоснованная история о том, что его убили на дуэли, случившейся на почве спора о его деятельности в Индии. Его старый соперник в морских сражениях, адмирал Хьюджес, умер в 1794 году в преклонном возрасте.

Глава 13

События в Вест-Индии после капитуляции Йорктауна. Столкновения де Грасса с Худом. Морское сражение у островов Ле-Сент. 1781–1782 гг.

Капитуляция Корнуоллиса ознаменовала окончание активных военных действий на Американском континенте. Их исход на самом деле был предрешен в тот день, когда Франция решила использовать свою морскую силу для поддержки восставших английских колоний, но, как нередко случается, отличительные черты эпохи суммировались в одном примечательном событии. С самого начала военный вопрос ввиду природных особенностей страны (длинной береговой линии с устьями рек, глубоко вдающимися в сушу, и, соответственно, более легким передвижением по воде, чем по суше) вращался вокруг контроля над морем и выгод этого контроля. Непонимание этого Хоу в 1777 году, когда он двинул английскую армию к Чесапику и Филадельфии вместо оказания поддержки продвижению Бургойна, сделало возможным поразительный успех у Саратоги, где изумленная Европа стала свидетельницей капитуляции 6 тысяч регулярных войск формированиям американских поселенцев (10 тыс. – Ред.). В течение четырех последующих лет, до сдачи Йорктауна, обстановка менялась в зависимости от появления у побережья флота той или иной стороны или от того, взаимодействовали ли английские военачальники со своим флотом или проводили свои операции вне зоны поддержки британского флота. Наконец, в критических условиях все оказалось зависимым от того, французский или английский флот появится раньше и какова будет их относительная мощь.

Морская война (после Йорктауна. – Ред.) сразу же переместилась в Вест-Индию. События, которые там происходили, предшествовали по времени как сражениям Сюффрена, так и окончательному снятию осады Гибралтара. Но эти события настолько своеобразны, что требуют особого толкования и настолько тесно связаны с окончанием войны и условиями мира, что предстают как драматический финал войны и переходная ступень к миру. И в самом деле, завершить историю морской, по существу, войны подобает блестящей, хотя и незавершенной победе на море.

Капитуляция Йорктауна состоялась 19 октября 1781 года, а 5 ноября де Грасс, вопреки предложениям Лафайета и Вашингтона использовать помощь эскадры в переносе боевых действий дальше на юг, отбыл из Чесапика. Он прибыл на Мартинику 26 ноября, через день после того, как маркиз де Булье, командовавший французскими войсками в Вест– Индии, вернул внезапной смелой атакой голландский остров Синт-Эстатиус. Оба военачальника договорились затем о совместной экспедиции против Барбадоса, которую сорвали сильные пассатные ветры.

Не добившись здесь успеха, французы обратили свое внимание на остров Сент-Кристофер, или Сент-Китс (план 18). 11 января 1782 года эскадра с 6 тысячами войск на борту бросила якорь близ западного берега острова, у его главного города, Бас-Тера (Бастера). Французы не встретили сопротивления, небольшой гарнизон острова (600 солдат) укрылся в укрепленном форте в 10 милях к северо-западу на Бримстоун-Хилл – уединенной обрывистой возвышенности, обращенной к подветренному берегу острова. После высадки французские войска последовали за гарнизоном, но позиция форта показалась слишком сильной для атаки. Форт осадили.

Французская эскадра оставалась на якоре, на рейде Бас– Тера. Между тем вести о высадке французов дошли до Худа, который последовал за де Грассом от континента и в продолжение отсутствия Роднея являлся главнокомандующим морскими силами. 14 января он отбыл из Барбадоса, встал на якорь в Антигуа и 21 января принял там на борт все войска, которые можно было взять, – около 700 солдат.

После полудня 23 января эскадра направилась в Сент-Китс, неся паруса так, чтобы к рассвету следующего утра подойти к неприятелю на боевую дистанцию.

Англичане располагали лишь 22 кораблями против 29 французских кораблей, причем последние превосходили по мощи английские корабли соответствующего класса. В связи с этим необходимо внимательно рассмотреть очертания берега, чтобы понять первоначальные планы Худа и их последующие изменения. Ведь его первая попытка начать сражение, оказавшаяся безрезультатной, и его поведение в следующие три недели представляют собой самое впечатляющее событие всей войны. Острова Сент-Китс и Невис (планы 18 и 19), которые разделены лишь узким проливом, непригодным для заходов линейных кораблей, являются фактически одним островом. Поскольку их общая ось направлена с северо-запада на юго-восток, парусным кораблям следует при пассатном ветре огибать южную оконечность Невиса, откуда ветер становится попутным для подхода к якорным стоянкам у подветренного берега островов. Бас-Тер находится примерно в 20 милях от западной точки Невиса (форт Чарлз, современный Чарлстаун), и его рейд тянется в направлении с востока на запад. Французская эскадра находилась на якорной стоянке в беспорядке (план 18, А), в три-четыре ряда, не ожидая нападения. Корабли в западном углу рейда не могли подойти к кораблям восточного угла без лавирования – процесса утомительного и опасного под огнем неприятеля. Далее важнее всего отметить то, что все корабли восточного угла располагались так, что корабли, подходящие с юга, могли пройти к ним при обычном ветре.

Поэтому Худ, как уверяют нас, намеревался появиться на рассвете в полной боевой готовности и спуститься на восточные корабли, дефилируя мимо них всей эскадрой (а, а') и сосредоточив, таким образом, весь ее огонь на нескольких кораблях противника. Затем он намеревался повернуть так, чтобы избежать огня других неприятельских кораблей, предполагая сначала сделать поворот фордевинд, а затем оверштаг, чтобы пройти растянутой колонной эскадры по кривой (а', а'') мимо части эскадры, выбранной для атаки. План отличался дерзостью, но в принципе, несомненно, был перспективным. Едва ли он не дал бы искомые результаты. И если бы де Грасс не проявил больше энергии, чем проявлял до этого, можно было надеяться даже на решающий успех[181].

Однако и самые блестящие планы могут расстроиться. План Худа сорвался из-за недосмотра вахтенного помощника, который ночью остановил фрегат перед эскадрой, а впоследствии на него наскочил линейный корабль. Этот корабль, в свою очередь, получил такие повреждения, из-за которых движение эскадры остановилось. Несколько часов потеряли на исправление повреждений. Французы, таким образом, были предупреждены о приближении противника, и, хотя де Грасс не питал подозрений относительно намерения Худа атаковать, он опасался, что англичане пройдут под ветер от него и сорвут осаду форта на Бримстоун-Хилл – предприятие столь невероятное для эскадры, уступающей в силах, что трудно представить, как де Грасс мог заподозрить его, даже учитывая слабость собственной позиции на якорной остановке.

24 января в час дня французы заметили английскую эскадру, когда она огибала южную оконечность Невиса. В 3 часа де Грасс снялся с якоря и направился на юг. К закату солнца Худ тоже сделал поворот через оверштаг и взял курс на юг, как бы отступая. Но он находился в наветренной позиции по отношению к неприятелю и сохранял это преимущество в течение ночи. На рассвете обе эскадры оказались под ветром у Невиса – английская эскадра возле острова, французская – в отдалении от него на дистанции примерно в 9 миль (план 19). Некоторое время ушло на маневрирование. Худ стремился вынудить французского адмирала уйти еще круче под ветер, потому что после первой неудачной попытки атаковать он задумал еще более смелую попытку захвата якорной стоянки, покинутой его менее сообразительным соперником, и обеспечить себя неуязвимой позицией. Он преуспел в этом, как будет показано позднее. Но для того чтобы понять оправданность маневра, явно опасного, следует указать, что английский адмирал ставил себя, таким образом, между французскими войсками, осаждавшими Бримстоун-Хилл, и их эскадрой. Иначе говоря, если бы французская эскадра встала на якорь у этой возвышенности, то английская эскадра оказывалась между французами и их базой на Мартинике, способная перехватывать поставки припасов и подкреплений с юга. Короче говоря, позиция, в которой Худ надеялся закрепиться, находилась на фланге коммуникационной линии неприятеля, позиция тем более выгодная, что ресурсы самого острова не позволяли содержать долгое время значительный контингент войск, неожиданно брошенный на произвол судьбы. Более того, обе эскадры ожидали подкреплений. Родней уже находился в пути и мог прибыть первым, что и случилось, и у него было время, чтобы спасти Сент-Китс, но он не смог это сделать. Кроме того, события происходили лишь четыре месяца спустя после падения Йорктауна. Дела англичан шли плохо. Надо было что-то предпринять, что-то оставить на волю случая. Худ знал себя и своих офицеров. Можно добавить, что он знал и своего противника.

В полдень, когда склоны холмов Невиса были усеяны любопытными и заинтересованными зрителями, английская эскадра быстро построилась в линию на правом галсе и двинулась на север, к Бас-Теру (план А, А'). Французы в это время шли колонной по направлению к югу. Но они сразу сделали поворот через оверштаг и спустились на неприятеля в строе пеленг (А, А)[182]. В два часа дня англичане продвинулись достаточно для того, чтобы Худ подал сигнал встать на якорь. В 14.20 французский авангард подошел на дистанцию пушечного выстрела кораблей английского центра (Б, Б, Б), и вскоре после этого началась канонада. Атаковавшие французы разумно сосредоточили огонь на кораблях английского арьергарда, которые, как это случается с очень длинными колоннами, растянулись. Этому в данном случае способствовал медленный ход четвертого корабля арьергарда Prudent. 120-пушечный французский флагман Ville de Paris под флагом де Грасса направился в образовавшуюся таким образом брешь. Но ему помешал 74-пушечный корабль Canada, капитан которого, Корнуоллис (брат лорда Корнуоллиса), обстенил все паруса и подался назад перед гигантским кораблем противника с целью помочь арьергарду. Его примеру благородно последовали Resolution и Bedford, шедшие непосредственно впереди него (а). Теперь место боя разбилось на крайне изменчивые и полные человеческого воодушевления эпизоды. Английский авангард, избежавший атаки, быстро становился на якорь (б) в назначенной позиции. Командующий эскадрой, находившийся в центре и полагавшийся на профессионализм и хладнокровие своих капитанов, подал сигнал передним кораблям форсировать парусами и занимать свои позиции, невзирая на угрозу арьергарду. Корабли же арьергарда, атакованные численно превосходящим противником, невозмутимо продолжали движение, убавив паруса. Под грохот орудий обескураженных французов они становились на якорь, один за другим, в линии кильватера (Б, Б'). Французы продефилировали мимо англичан, подвергая их орудийному огню, снова подавшись на юг и оставляя свою прежнюю якорную стоянку слабому, но более сообразительному сопернику.

Якорная стоянка, которой столь блестяще овладел Худ, располагалась не в том же месте, где была якорная стоянка де Грасса днем раньше. Но так как англичане прикрывали и контролировали бывшую стоянку французов, заявление Худа, что он захватил место, оставленное французским адмиралом, является, по существу, обоснованным. Следующая ночь и утро прошли в изменении и укреплении строя, который в конце концов принял следующий вид (план 18, Б, Б'). Корабль авангарда встал на стоянку примерно в 4 милях на юго-восток от Бас-Тера, так близко к берегу, что ни один корабль не мог пройти ни между ним и берегом, ни даже достигнуть берега при господствующем ветре из-за мыса и отмели по соседству, прикрывавших позицию этого корабля авангарда. От этого мыса линия эскадры тянулась в направлении западно-северо-запад к двенадцатому или тринадцатому кораблю (на протяжении от мили с четвертью до полутора миль), где она постепенно, но круто поворачивала к северу. Остальные шесть кораблей располагались на линии с севера на юг. 90-пушечный флагманский корабль Худа Barfleur представлял собой вершину образовавшегося таким образом выступающего угла.

Для французской эскадры сохранялась возможность вернуть якорную стоянку, которой она прежде владела, но возврат этой позиции, как и всех других, находившихся под ветром, исключался в силу упоминавшихся прежде соображений, пока Худ оставался там, где он был. Необходимо было выбить Худа с его позиции, но это представляло большую трудность ввиду его тщательно продуманной тактической диспозиции, которая уже характеризовалась. Его левый фланг прикрывался берегом. Любая попытка обстрелять фронтальную линию эскадры продольным огнем, пройдя вдоль другого фланга, предупреждалась бортовыми залпами шести или восьми кораблей, поддерживавших авангард. Фронтальная линия эскадры контролировала подходы к Бас-Теру. Атаковать же его с тыла, с северо-западной стороны, не позволял пассатный ветер. К этим затруднениям прибавлялось еще то, что атаку нужно было вести под парусами против кораблей на якорной стоянке. Для таких кораблей потеря рангоута не представляла непосредственной опасности. Стоя на шпрингах[183], они способны были легко покрывать своими залпами широкие площади.

Тем не менее как здравый смысл, так и оскорбленное чувство побуждали де Грасса навязать бой, что он и предпринял на следующий день, 26 января. Метод атаки посредством выстроенных в кильватерную колонну 29 кораблей против неприятельской линии, столь тщательно организованной, был крайне ошибочен. Однако сомнительно, мог ли какой-нибудь флотоводец в то время осмелиться нарушить традиционный боевой строй[184]. Худ тоже намеревался дать бой, но он надеялся захватить врасплох плохо организованного неприятеля, а на первоначальной стоянке французской эскадры имелась возможность добраться до ее кораблей на восточном фланге, не слишком подвергая себя сосредоточенному огню. Не та обстановка сложилась сейчас. Французы двигались в кильватерной колонне с юга на восточный фланг линии Худа. Как только их авангардный корабль приблизился к упомянутому мысу, он попал под встречный ветер так, что мог завязать бой лишь с третьим кораблем английского строя, первые четыре корабля которого, используя шпринги, обрушили на авангардный корабль французов сосредоточенный огонь орудий. По предположениям англичан, этим кораблем был Pluton, и если так, то им командовал капитан д'Альбер де Рион, который, по мнению Сюффрена, являлся наиболее способным офицером французского флота. «Разрушения от губительных залпов, – писал свидетель эпизода, английский офицер, – были так велики, что от борта корабля отлетали целые куски досок, прежде чем он смог уйти от хладнокровного сосредоточенного огня решительных противников. Когда он проходил вдоль британской линии, то получил по первому залпу от каждого ее корабля. Он оказался в таком разрушенном состоянии, что вынужден был уйти к острову Синт-Эстатиус». И так проходил корабль за кораблем по всей длине линии, последовательно разряжая свои орудия и демонстрируя отважную, но монотонную и неэффективную однообразность огня на всем ее протяжении. Второй раз в этот день де Грасс атаковал в том же порядке, но, игнорируя английский авангард, сосредоточил свои усилия на арьергарде и центре. Это тоже не дало результатов и осуществлялось с меньшим энтузиазмом.

С этого времени до 14 февраля Худ удерживал свои позиции на виду у французской эскадры, которая продолжала крейсировать в открытом море к югу. 1 февраля прибыло посыльное судно от Кемпенфельдта с сообщением о рассеянии французских подкреплений для Вест-Индии, которое, должно быть, укрепило его надежду, что его смелая попытка принесет дальнейший успех по прибытии Роднея. Этого, однако, не случилось. 12 февраля после стойкой обороны сдался форт Бримстоун-Хилл. 13 февраля де Грасс повел свою эскадру, насчитывавшую теперь 33 линейных кораблей, к Невису и бросил там якорь. Ночью 14 февраля Худ вызвал на борт своего флагмана всех капитанов и приказал им поставить время на своих часах по его часам. А в 11 ночи английские корабли, один за другим, обрубили без шума и сигналов якорные канаты и направились на север. Они обогнули оконечность острова без того, чтобы их заметили (тем более помешали) французы.

Как стратегически, так и тактически замыслы и диспозиции Худа были великолепны, а их исполнение достойно профессионализма и стойкости его самого и капитанов эскадры. Как отдельная военная операция захват якорной стоянки французов был проведен превосходно. Но если рассматривать эту операцию в связи с общим положением Англии в то время, то качествам адмирала следует дать еще более высокую оценку[185]. Сам остров Сент-Китс, возможно, не стоил большого риска, но важнее всего было то, чтобы в ход морской войны англичан были внесены энергия и отвага, чтобы какой-то значительный успех прославил британский флаг. Материального успеха достигнуто не было. Шансы, довольно равные, обернулись против Худа. Но каждый моряк его эскадры, очевидно, ощущал воодушевление от причастности к смелому предприятию, твердую уверенность в своих силах, которая следует за достойно выполненным большим делом. Если бы этот флотоводец занимал верховный командный пост, когда на кон были поставлены более грандиозные дела, если бы он был командующим, а не заместителем в сражении при Чесапике, то возможно, что армия Корнуоллиса была бы спасена. О последней операции – захвате якорной стоянки, покинутой врагом, – можно сказать то же самое. Обе ситуации могут быть, не без пользы, сравнимы с освобождением Сюффреном Куддалура.

Действия де Грасса тоже следует рассматривать не только в связи с данным конкретным эпизодом, но с общей военной обстановкой. Когда и далее будет произведен анализ других весьма схожих возможностей, упущенных этим флотоводцем, может быть дана справедливая оценка его военных способностей. Это сравнение, однако, лучше отложить до теперь уже недалекого окончания кампании. Наиболее же уместный здесь комментарий состоит в том, что действия де Грасса, неспособные выбить Худа с якорной стоянки при наличии превосходства сил как минимум на 50 процентов, являются неизбежным следствием принципа подчинения французами действий флота так называемым конкретным операциям. Нет ничего более поучительного, чем указание на то, что ошибочный принцип ведет к поражению в бою. Меньшая численность эскадры Худа не способствовала наступательным действиям и ослабляла его господствующую позицию. Пока де Грасс держался на ветре, он обеспечивал связь с Мартиникой и был также достаточно сильным, чтобы при необходимости поддерживать связь с войсками, осаждавшими Бримстоун-Хилл. Оказался вероятным, как показали события, захват французами Сент– Китса, даже несмотря на присутствие английской эскадры. И «французский флот, как всегда, предпочел славу обеспечения такого завоевания более броскому, но менее прагматичному захвату нескольких кораблей».

До сих пор де Грасс не заслуживал обвинения в какой– либо ошибке, кроме того, что не поднялся над традициями своего флота. Однако за несколько дней до падения острова и ухода английской эскадры к нему присоединились два линейных корабля, с которыми пришло сообщение о рассеянии ожидавшегося конвоя и подкреплений из Европы[186]. Затем де Грасс узнал, что не сможет получить подкрепления до прибытия Роднея и что после этого прибытия англичане превзойдут его в силах. При нем были теперь 33 линейных корабля, а в нескольких милях 22 английских корабля занимали позицию, где ожидали его атаки. Однако он позволил им уйти. Его собственные объяснения ясно дают понять, что у него не было намерения атаковать англичан на якорной стоянке: «Через день после капитуляции Бримстоун-Хиллу представилась возможность видеть Худа вблизи и сразиться с ним, как только он снялся с якоря и оставил занятый остров. Но у нас кончалась провизия. Ее оставалось лишь на 36 часов. Некоторые корабли снабжения прибыли в Невис, и вы согласитесь, конечно, с тем, что нужно обеспечить себя всем необходимым, прежде чем воевать. Я направился к Невису, как прежде на ветре и на виду у противника, в полутора лье (морское лье равно 5 км 555,55 м. – Ред.) от него, чтобы взять на борт необходимые припасы, как можно скорее. Худ ночью снялся со стоянки без сигналов, а на следующее утро я обнаружил одного больного, которого он оставил на берегу»[187].

Другими словами, Худ, удерживая свою позицию смело и умело, когда имел некоторые шансы успешного сопротивления, в крайне неблагоприятных условиях решил не ожидать атаки своего противника. Что сказать насчет этого замечания о провизии? Разве граф де Грасс месяцем раньше не ведал, на сколько дней хватит припасов для эскадры? Разве он не знал за четыре дня до выхода в море Худа, что имеет при себе все корабли, на которые может рассчитывать в предстоящей кампании, в то время как англичане непременно получат подкрепления? И если английская позиция была столь же сильной, какой позволяет ее сделать трезвый расчет, профессиональное мастерство и отвага, то имелись ли в ней уязвимые места? Разве подветренные корабли англичан не находились в подветренной позиции? Если бы они попытались выбраться на ветер, разве у де Грасса не было кораблей «сдержать» их? Если нельзя было подойти к авангардному кораблю англичан, разве у де Грасса не было достаточно сил атаковать двумя-тремя кораблями третий и последующие корабли линии англичан по выбору? Письмо Сюффрена, указывающее на аналогичную ситуацию у острова Сент– Люсия, но написанное за три года до данных событий, выглядит как их пророческое описание: «Несмотря на незначительные результаты двух канонад 15 декабря (1778 г.)… мы все еще можем надеяться на успех. Но единственный способ его добиться заключается в энергичной атаке на эскадру, которая не сможет устоять ввиду нашего превосходства в силах, несмотря на наличие укреплений на суше. Последние не принесут никакой пользы, если мы возьмем ее корабли на абордаж или бросим якоря в местах их буйков. Если же мы промедлим, то тысяча обстоятельств сможет спасти их. Они могут воспользоваться ночной темнотой, чтобы уйти».

Не может быть сомнений в том, что англичане заставили бы дорого заплатить за свое поражение, но за военные результаты следует платить, и самые лучшие результаты в перспективе оказываются самыми дешевыми. Неукоснительное следование простым принципам уберегло бы де Грасса от крупного просчета. Эти принципы состоят в следующем: неприятельский флот являлся главным фактором предстоящей кампании; его уничтожение, следовательно, нужно поставить главной целью; отделившуюся часть этого флота следовало уничтожить без промедления. Справедливо, однако, заметить, что если бы де Грасс придерживался этих принципов, то его поведение стало бы исключением в практике французского флота.

Теперь приближался час, когда французский адмирал должен был почувствовать, если даже не допускал этого, последствия своей ошибки, благодаря которой он приобрел пустяковый остров, но потерял возможность уничтожить английскую эскадру. 15 января из Европы прибыл Родней с 12 линейными кораблями. 19 февраля он бросил якорь у Барбадоса, и в тот же день Худ прибыл в Антигуа из Сент– Китса. 25 февраля эскадры Роднея и Худа соединились на ветре у Антигуа, образовав объединенную эскадру в составе 34 линейных кораблей. На следующий день де Грасс бросил якорь в Фор-Рояле, уйдя таким образом от погони, которую сразу организовал Родней. Английский адмирал вернулся затем к Сент-Люсии, где к нему присоединились еще 3 линейных корабля, прибывшие из Англии, увеличив численность его эскадры до 37 кораблей. Зная о том, что из Франции ожидается большой конвой, до прибытия которого ничего не могло быть предпринято, Родней направил часть своей эскадры крейсировать на ветре к северу, вплоть до Гваделупы. Но офицер, командовавший французским конвоем, подозревая об этой акции, взял курс гораздо севернее этого острова и 20 марта прибыл в Фор-Рояль на Мартинике. Военный корабль, сопровождавший караван судов снабжения, увеличил эскадру де Грасса до 33 боеспособных линейных и двух 50-пушечных кораблей.

Целью объединенных усилий Франции и Испании в этом году было завоевание Ямайки. Союзники рассчитывали собрать у Французского мыса (теперь Кап-Аитьен) на Гаити 50 линейных кораблей и 20 тысяч солдат. Часть из них уже прибыла на место сбора. Де Грасс, назначенный командовать объединенным флотом, должен был сосредоточить на Мартинике все наличные войска и припасы с французских островов и переправить их к месту сбора на Гаити. Роднею было поручено предотвратить это объединение.

Регион, в пределах которого проводились важные операции в последующие несколько дней, покрывает расстояние в 150 миль с юга на север, включая острова Сент-Люсия, Мартиника, Доминика и Гваделупа в перечисленном порядке (см. план 11). В то время первый остров находился в распоряжении англичан, остальные – в распоряжении французов. Окончательное и на данный момент решающее столкновение сторон произошло между Доминикой и Гваделупой, чуть западнее от них. Острова располагаются в 23 милях друг от друга, но пролив между ними суживается до 13 миль тремя островками, называемыми островами Ле– Сент, лежащими в 10 милях к югу от Гваделупы. Говорят, что де Грасс намеревался вместо того, чтобы идти прямо к Французскому мысу[188], следовать кружным путем вокруг островов, которые, будучи дружественными или нейтральными, могли послужить, в случае необходимости, убежищем для конвоя. Близкое присутствие англичан, которые, преследуя де Грасса, приблизились к нему у Доминики, заставило французского адмирала отказаться от этого плана и отправить конвой в Бас-Тер на южной оконечности Гваделупы. Сам же он со своей эскадрой попытался пройти через пролив и обойти остров с восточной стороны, уведя, таким образом, англичан подальше от транспортов и избавив себя от тактических затруднений в связи с их присутствием. Аварии различных кораблей сорвали и эту попытку и вызвали сражение, закончившееся его поражением и оказавшеемся роковым для совместного предприятия союзников.

Якорные стоянки двух эскадр, на Мартинике и Сент– Люсии, отстояли друг от друга на расстоянии 30 миль. Преобладающий восточный ветер в целом благоприятствовал прохождению от одного острова к другому. Но сильное западное течение при частых штилях и слабых ветрах сносило парусные корабли, идущие из Сент-Люсии к северному острову, под ветер. Череда фрегатов обеспечивала посредством сигналов связь между английскими сторожевыми кораблями у Мартиники и флагманским кораблем Роднея в бухте Гроз-Иле. На базах сторон царило оживление. Французы были заняты множеством мероприятий, продиктованных подготовкой к большому военному предприятию, англичане, хотя и менее занятые, поддерживали себя в состоянии ожидания и подготовки к молниеносной операции, что стимулировало их постоянную бдительность и понимание ситуации.

5 апреля Роднею сообщили, что французские солдаты погружены на транспорты, а 8 апреля после рассвета сторожевые фрегаты подали сигналы о том, что неприятель покидает порт. Английская эскадра немедленно снялась с якоря и к полудню вышла из бухты, имея в своем составе 36 линейных кораблей. В 14.30 передовые английские фрегаты попали в поле зрения французской эскадры. К закату солнца их заметили с марсов центральных кораблей. Англичане шли на север всю ночь, а на рассвете 9 апреля прибыли на траверз Доминики, попав большей частью в штиль. Ближе к берегу, в северо-восточной части, виднелись французская эскадра и конвой: военные корабли в количестве 33 (помимо малых судов), построенные в линию, а также караван из 150 транспортов и судов снабжения в сопровождении 2 50-пушечных кораблей. Переменчивые и непостоянные ветры, обычные по ночам и в начале дня у побережья, разметали это большое скопление кораблей и судов. 15 линейных кораблей застряли в проливе между Доминикой и островами Ле-Сент, видимо выбираясь на ветер в полосе свежего пассатного ветра. Оставшиеся военные корабли и большая часть конвоя все еще были захвачены штилем под Мартиникой (план 20, позиция 1, б). Однако постепенно французские корабли, один за другим, ловили в паруса слабый ветер с берега, и благодаря этому те из них, которые еще не зашли так далеко в открытое море, как английские корабли, отошли от архипелага и вошли в более устойчивую полосу бриза в проливе. Они усилили группу кораблей, которая, таким образом, приобрела первейший элемент морской силы – мобильность. В то же время слабый юго-восточный ветер добрался и до английского авангарда под командованием Худа, слегка отнеся его эскадру к северу от главных сил в направлении двух отделившихся французских кораблей (д), которые, упав ночью под ветер, попали в штиль, обездвиживший англичан, носы кораблей которых вращались в направлении всех делений компаса. Французские корабли оказались на дистанции пушечного выстрела от англичан, когда слабый порыв ветра с северо– запада позволил французам отойти и приблизиться к своим кораблям в проливе.

Чем дальше продвигался английский авангард, тем более свежел ветер. Худ продвигался до тех пор, пока не вышел из пролива Ле-Сент и не попал в полосу пассатного ветра. Де Грасс подал сигнал конвою двигаться к Гваделупе. Сигнал был настолько четким, что корабли конвоя в 2 часа пополудни сразу же исчезли из вида в северном направлении и в дальнейшем больше не будут упоминаться. Два французских корабля, которые, как уже упоминалось, упали под ветер и еще подвергались опасности со стороны английского авангарда, который теперь шел в полосе господствовавшего бриза и значительно отдалился от своего центра и арьергарда. Де Грасс приказал своему авангарду спуститься и завязать бой с англичанами. Приказ исполнили корабли, принявшие сигнал, и 3 других корабля, в целом 14 или 15 кораблей. Бой начался в 9.30 и продолжался с перерывами до 13.15. Худ вскоре был вынужден лечь в дрейф, чтобы не слишком отдаляться от главных сил эскадры. Французы продолжали движение, подходя с арьергарда и проходя мимо противника с наветренной стороны, последовательно, на полудистанции пушечного выстрела (позиция 1). По мере того как каждый французский корабль проходил мимо английских кораблей Худа, он поворачивал на другой галс, спускаясь обратно к югу до позиции, с которой мог занять свое место в строю для атаки. Он описывал, таким образом, непрерывную неправильную кривую эллиптической формы на ветре у своего противника. Атака основных сил сосредоточилась на 8–9 кораблях англичан, причем их количество последовательно увеличивалось по мере того, как один корабль за другим, благодаря порывам ветра, выходил из зоны штиля под Доминикой. Но французы получали такие же прибавления. Пока проходил этот бой, 8 кораблей английского центра, среди которых был корабль под флагом Роднея (позиция 1, а), старательно используя порывы ветра, подошли к берегу и поймали морской бриз, который дул здесь сильнее, чем в открытом море. Как только это случилось, примерно в 11 часов утра, эти корабли направились на север, держась теперь позади английского авангарда и французов, но с наветренной стороны к обеим сторонам (позиция 2, а). Французы, заметив это, повернули на другой галс и, выйдя в этот момент из боя, взяли курс на юг, чтобы соединиться со своим центром, чтобы 8 кораблей Роднея не вклинились между ними. В 11.30 утра французы снова построились в линию, лежа на правом галсе. Большинство их кораблей теперь отошло от берега, в то время как английский арьергард все еще находился в зоне штиля. Численное превосходство позволило французам растянуться с севера на юг вдоль линии англичан, которая имела большой разрыв между авангардом и центром (позиция 2). Поэтому дивизион Худа был вновь энергично атакован. Но французский центр и арьергард (б), находясь в полосе ветра, сохраняли дистанцию и обстреливали группу Роднея издали. В 13.15 французы, увидев, что на ветре подходит вся британская линия, прекратили огонь. В 14.00 Родней отменил сигнал к бою, так как противник удалился.

Бой 9 апреля представлял собой на самом деле не более чем артиллерийскую дуэль. Один французский корабль, 64-пушечный Caton (г), получил повреждения, из-за которых был отослан в Гваделупу. Вышли из строя два английских корабля, но они исправили свои повреждения, не покидая эскадру. Таким образом, материальную выгоду от боя получили англичане. Со стороны графа де Грасса давались разные оценки управлению боем в этот день, но они расходятся на той же принципиальной основе – должен ли был адмирал руководствоваться конечными целями войны или воспользоваться возможностью разбить эскадру неприятеля. Факты таковы: 16 кораблей английской эскадры, то есть весь арьергард и 4 корабля центра (позиция 2, в), не могли в течение боя сделать ни единого выстрела. Очевидно, что каждый французский корабль, от первого до последнего, мог быть введен в бой. В его начале 8 или 9 английским кораблям противостояли 15 французских кораблей. В конце боя 20 английских кораблей противостояли 33 французским кораблям, и это соотношение, несомненно, сохранялось в течение четырех часов. Де Грасс, следовательно, оказался в обстановке, когда флот неприятеля превосходил в численности его собственный флот (36 английских кораблей против 33 французских, но, по милости Провидения, неприятельский флот так раздробился, что почти половина его стала недееспособной. Де Грасс был в полосе ветра, имел великолепную группу капитанов. Что удержало его от атаки 9 кораблей Худа 15 своими кораблями, поставив 6 из английских кораблей между двух огней? Если бы эти 9 английских кораблей были полностью разбиты, дальнейшие маневры Роднея утратили бы смысл. Потерпев поражение три дня спустя, французы потеряли лишь 5 кораблей. Однако состоявшийся позднее военный трибунал выразил французскую доктрину таким образом: «Решение настаивать на участии в бою лишь части нашей эскадры можно считать актом благоразумия со стороны адмирала, который, возможно, руководствовался конечными целями кампании». По этому поводу один французский профессионал, естественно, заметил, что если бы вообще следовало проводить атаку, то было бы более благоразумно осуществить ее всеми силами. Тогда отдельные корабли получили бы меньше повреждений, между тем в конце концов вся эскадра была бы неизбежно привлечена к поддержке любого корабля, который, из-за потери рангоута, мог бы не выбраться на ветер.

Три раза в течение одного года Фортуна предоставляла де Грассу возможность атаковать английские эскадры с решающим преимуществом в силах[189]. Теперь она израсходовала все милости. Оставалось еще три дня, чтобы показать, насколько решительно один бой и потеря нескольких кораблей могут повлиять на конечные цели кампании. С 9 до утра 12 апреля французская эскадра продолжала двигаться на север между Доминикой и островами Ле-Сент в беспорядочном строю. Ночью 9 апреля англичане легли в дрейф для исправления повреждений. На следующий день возобновилась погоня на ветре, но французы слишком далеко оторвались от преследователей. Ночью 10 апреля два корабля, Jason и Zele столкнулись друг с другом. В эти дни Zele был проклятием французской эскадры. Этот корабль, который 9-го чуть не попал в плен к неприятелю, стал причиной конечной неудачи. Повреждения вынудили отправить Jason в Гваделупу. 11 апреля главные силы французской эскадры находились на ветре у островов Ле-Сент, но Zele и еще один корабль шли так далеко под ветер, что де Грасс должен был спуститься, чтобы прикрыть их, таким образом утратив в значительной степени выигрыш во времени. На следующую ночь Zele наскочил на другой корабль. На этот раз он столкнулся с флагманом де Грасса. Флагман потерял несколько парусов, но у Zele (который не имел права на уступку ему пути и был полностью виновен в столкновении) снесло фок-мачту и бушприт. Адмирал приказал фрегату Astree взять Zele на буксир. И здесь на странице книги появляется знаменитая и трагическая личность, поскольку капитаном Astree был злосчастный (и великий. – Ред.) исследователь Лаперуз, тайна исчезновения которого с двумя кораблями и их командами так долго оставалась нераскрытой. Два часа ушло на то, чтобы фрегат взял корабль на буксир, – не очень спорая работа в неблагоприятных погодных условиях и чрезвычайной обстановке. Но к 5 утра оба корабля продолжили путь к Бас-Теру, куда уже прибыли Caton, Jason и весь конвой. Таким образом, со времени отбытия с Мартиники французская эскадра потеряла три линейных корабля.

Вышедший из строя корабль проделал небольшой путь к Бас-Теру, когда слабый свет утренней зари возвестил о наступлении 12 апреля, дня дважды знаменательного в анналах морской истории. Еще не взошло солнце над измотанными эскадрами Сюффрена и Хьюджеса, становившимися на якорь после ожесточенной битвы у Цейлона, когда его первые лучи осветили начало сражения между Роднеем и де Грассом[190]. Это сражение было в то время величайшей по своим результатам морской битвой, когда-либо имевшей место в данном столетии. Ее влияние на дальнейший ход событий было чрезвычайно велико, хотя и далеко не таким решающим, как могло быть. Ей сопутствовали обстоятельства необычного, хотя отчасти неестественного блеска. В частности, она была ознаменована маневром, на который тогда смотрели как на исключительно смелый и решительный «прорыв линии неприятеля». Следует добавить, что битва дала толчок бурным дебатам. Масса же подробностей, приведенных очевидцами, которые, видимо, достоверны, столь запутанна и противоречива, главным образом из-за переменчивости ветра, что сейчас невозможно сделать что– либо большее, кроме как попытаться согласовать эти противоречия в общем описании. Тем не менее главные особенности битвы могут быть представлены с достаточной точностью, и это будет сделано кратко и эскизно. Ее контуры, представленные таким образом, могут быть впоследствии наполнены деталями, которые придадут цвет, жизненность и интерес этому большому событию.

На рассвете[191], около 5.30, английская эскадра, которая примерно в 2 часа ночи сделала поворот оверштаг, двигалась, лежа на правом галсе, при юго-восточном ветре[192], более южном, чем обыкновенно бывает в это время (план 21, фаза 1).

Она находилась тогда примерно в 15 милях от островов Ле-Сент, пеленгуя его по румбу северо-северо-восток, и в 10 милях от французской эскадры, шедшей на северо-восток. Французы из-за ночных событий заметно рассеялись. Не менее 8—10 миль разделяли корабли на ветре, державшиеся восточнее, от кораблей под ветром среди которых находился флагман Ville de Paris. Тревога за Zele удерживала французского адмирала у этой группы кораблей, шедших под малыми парусами, курсом на юг, лежа на левом галсе (фаза 1).

Англичане шли правым галсом, пользуясь полосой ветра[193], курсом на востоко-северо-восток. Таким образом, как только рассвело, они увидели французов «на подветренном носу. И один из кораблей господина де Грасса (Zele) тащился на буксире у фрегата прямо у нас под ветром (а) с лежавшими на баке бушпритом и фок-мачтой»[194].

Чтобы увести французов дальше под ветер, Родней отрядил 4 корабля (б) преследовать Zele. Как только де Грасс это заметил, он подал своей эскадре сигнал спуститься под ветер (в), чего и добивался Родней, и одновременно построиться в линию баталии, призывая к себе, таким образом, корабли в наветренной позиции. Англичане тоже быстро построились в линию, и посланные в погоню корабли в 7 утра были отозваны. Де Грасс, увидев, что следование прежним курсом угрожает ему полной потерей наветренного положения, снова привел к ветру на левом галсе (в'). И после того как поменялся бриз, задувший сначала с востоко-юго-востока, а затем с востока в пользу французов и к невыгоде англичан, шансы двух эскадр в борьбе на противоположных галсах за преимущество наветренной позиции почти уравнялись. Французы, однако, выиграли борьбу благодаря превосходству в мореходных качествах их кораблей, которое позволило им выбраться так далеко на ветер относительно англичан в предыдущие дни. Если бы не плачевное положение Zele, они могли бы вообще оторваться от англичан (фаза 2). Их головные корабли первыми достигли и пересекли точку, где пересекались быстро сходившиеся курсы, между тем английский головной корабль Marlborough врезался в линию французов между шестым и девятым кораблями (сведения об этом разнятся). К этому времени сражение, несомненно, началось. Девятый корабль французской линии Brave в 7.40 утра открыл огонь по Marlborough. Так как не было предварительного решения о прорыве французской линии, английский головной корабль во исполнение сигнала Роднея спустился и прошел рядом с подветренным бортом противника. За ним в кильватере пошли последовательно другие английские корабли. Сражение, таким образом, вошло в обычную, исключающую решающий результат фазу перестрелки эскадр, следующих мимо друг друга контргалсами. Однако весьма слабый ветер позволил разгореться более жаркому, чем обычно случается в таких обстоятельствах, бою, когда корабли «скользят по поверхности» со скоростью 3–4 узлов. Поскольку враждебные линии кораблей вновь разошлись к югу от места встречи, де Грасс подал сигнал спуститься на четыре румба в направлении юго-юго-запад, введя, таким образом, свой авангард (фаза 2, а) в бой с английским арьергардом и не позволив этому дивизиону англичан безнаказанно подойти к своему арьергарду. Однако французам при следовании их прежнему курсу угрожали две опасности. Курс на юг или юго-юго-запад влек их в полосу штилей, которая пролегала вокруг северной оконечности Доминики. А смена ветра давала возможность неприятелю в случае поворота французов к югу прорваться сквозь их линию и, выйдя на ветер, навязать им решительное сражение, от чего французы при их известной политике всячески воздерживались. Но фактически это и происходило. Поэтому де Грасс в 8.30 подал сигнал сделать поворот всем вместе через фордевинд и лечь на тот же галс, что и тот, которым шли англичане. Однако исполнить сигнал не представлялось возможным. Две эскадры находились слишком близко друг к другу, чтобы стала возможной такая эволюция. Тогда он подал сигнал привести круто к ветру и повернуть последовательно через фордевинд, что также не удалось исполнить. В 9.05 случилось то, чего больше всего опасался французский адмирал. Ветер изменился на южный. Он воспрепятствовал маневрам всех французских кораблей, еще не успевших спуститься. Это были корабли, которые имели англичан у своего подветренного борта (фаза 3). Родней на борту корабля Formidable в это время как раз поравнялся с четвертым из кораблей, шедших позади корабля под флагом де Грасса. Приноравливаясь к новому ветру, Родней прошел через французскую линию в сопровождении 5 следовавших за ним кораблей (фаза 3, а), между тем почти в то же время и по тем же причинам шестой его корабль (фаза 3, б) прошел в разрыв французской линии в сопровождении кораблей всего английского арьергарда. Таким образом, французская линия баталии оказалась прорванной в двух местах колоннами неприятельских кораблей. Они шли так близко друг от друга, что заставили бы французов расступиться, даже если бы последним не мешал ветер. Принципы, на которых держится линия баталии, – взаимная поддержка и свобода действий для орудийного огня каждого корабля – перестали действовать для французов. Они действовали в пользу англичан, осуществивших прорыв французской линии. Строй же французов, сбитых под ветер двумя вражескими колоннами, кроме того, распался. Французским кораблям, вынужденным, таким образом, оставить линию, в которой занимали свои места, необходимо было построиться в другую линию и соединиться в три группы, на которые такая линия делится. Это трудный элемент тактики при любых обстоятельствах, но вдвойне трудный в состоянии морального упадка от поражения и в присутствии неприятеля, превосходящего в силах, который, хотя и сам находился в беспорядочном состоянии, все же сохранял более боеспособный строй и уже ощущал приближение победы.

Нет очевидных указаний на то, что французы предпринимали какие-нибудь существенные попытки построить новую линию. Соединиться в группы – да, но только в отступающие в беспорядке скопления кораблей. После разных перемен ветра и маневрирования отдельных групп кораблей французская эскадра оказалась в полдень в следующей диспозиции (фаза 4): центр (ц) находился в 2 милях к северо-западу и под ветром у авангарда (ав), арьергард (ар) – еще дальше от центра и у него под ветром. Обе эскадры теперь попадали то в полосу штиля, то пользовались короткими порывами ветра. В 13.30 задул легкий восточный бриз, и де Грасс подал сигнал снова построиться в линию на левом галсе. Не преуспев в этом между 15.00 и 16.00, он подал сигнал построиться в линию на правом галсе. Эти два сигнала и общий тон описаний показывают, что французы после расстройства их линии так и не смогли построить ее снова. И все их маневры, даже если они не вызывались необходимостью, вели к тому, чтобы спуститься всей эскадрой в сторону ее наиболее подветренной части (фаза 4). Следствием такого движения стало то, что наиболее поврежденные корабли отставали и один за другим попадали в плен к англичанам, преследовавшим французов без особого порядка, в котором не было необходимости, поскольку взаимная поддержка обеспечивалась и без строя. Вскоре после 18.00 флагманский корабль де Грасса Ville de Paris спустил свой флаг перед Barfleur, несшим флаг Худа. Французские отчеты констатируют, что в это время флагман окружили 9 кораблей противника, и нет сомнений, что он сражался до конца. Имя флагмана в честь великого города, который преподнес корабль в дар королю, необычные размеры корабля и тот факт, что ни одного французского флотоводца прежде не брали в плен в ходе битвы, придали вместе особый блеск победе Роднея. В плен попали 4 других линейных корабля[195]. И надо же было так случиться, что на борту именно этих кораблей оказался весь артиллерийский парк, предназначавшийся для захвата Ямайки.

Таковы были главные особенности сражения у островов Ле-Сент, или, как иногда его называют, битвы 12 апреля, известной французам как битва у Доминики (в энциклопедиях – Доминикская битва. – Ред.). Теперь следует привести некоторые подробности этой битвы, которые были опущены в целях ясности изложения, но оказывали влияние на его исход. Когда занялся день, французская эскадра находилась в рассеянном состоянии и большом беспорядке[196]. Де Грасс под воздействием собственной тревоги за Zele так осложнил свое положение, что французская эскадра не смогла как следует построиться в линию к моменту сражения. Корабли авангарда еще не заняли свои места в линии (фаза 2, а), остальные же корабли были так далеки от этого, что де Водрейль, командовавший арьергардом и принявший в конце концов участие в сражении, констатирует, что линия строилась под ружейным огнем. Англичане, наоборот, построились в полном порядке, единственное, что им оставалось сделать, – это сократить промежутки между кораблями с 2 до 1 кабельтова (700 футов). Знаменитый прорыв через французскую линию был осуществлен не по заранее выработанному плану, но благодаря смене ветра, что нарушило строй кораблей и увеличило промежутки между ними. Между тем брешь, через которую прорвался Родней с группой кораблей, расширилась из-за корабля Diademe c северной стороны, обстенившего паруса и повернувшего на другой галс (фаза 3, в). Чарлз Дуглас считает непосредственным следствием прорыва флагмана то, что с северной стороны от Роднея «ближайшие четыре корабля противника сбились в кучу, почти или совсем не взаимодействуя друг с другом, в упомянутом месте (в), подходя к нему последовательно. Эта злосчастная группа кораблей, превратившаяся теперь в одну большую цель для огня батарей, была сразу атакована 90-пушечными кораблями Duke, Namur и Formidable. Французы подверглись нескольким бортовым залпам каждого из английских кораблей, ни один из которых не миновал цели. Французы понесли, должно быть, большой урон». Duke (фаза 3, г), шедший непосредственно впереди флагмана, последовал за ним под ветер французов, но как только его капитан увидел, что Fomidable вышел на траверз неприятельского строя, то совершил тот же маневр, пройдя мимо беспорядочной группы французских кораблей севернее и, таким образом, поставив ее между двух огней. Вахтенный журнал Magnanime, одного из кораблей французской группы, упоминает о прохождении этого корабля под огнем между двумя трехпалубными кораблями.

Как только строй французов был прорван, Родней спустил сигнал о построении в линию, оставив сигнал к бою с близкой дистанции. В то же время он приказал своему авангарду, который теперь проходил по другую сторону и севернее неприятельского арьергарда, повернуть оверштаг и соединиться с центром англичан. Из-за повреждений рангоута и парусов, полученных при прохождении под огнем противника, исполнение этого маневра значительно замедлилось. Собственный флагман Роднея и сопровождавшие корабли тоже повернули оверштаг. Арьергард под командованием Худа, вместо следования к северу для соединения с центром, некоторое время шел на ветре, а затем оказался в зоне штиля на значительной дистанции от остальных кораблей эскадры.

Много споров вызвал позднее вопрос о разумности прорыва Роднеем линии баталии противника и о том, кому следует приписать заслугу этого прорыва, если такое лицо вообще существует. Последнее не стоит особого внимания. Но можно сказать, что сын Чарлза Дугласа, начальника штаба Роднея, привел определенное число доказательств (единственно возможных для умаления заслуги лица, полностью ответственного за результаты боя), которые свидетельствуют о том, что предложение прорыва исходило от Дугласа, а согласие Роднея на него было получено не без труда. Сам по себе маневр значит больше, чем вопрос о поддержании личной репутации. Некоторые доказывали, что этот маневр далек от того, чтобы заслуживать похвалу, но достоин порицания, и в заслугу Роднею следует поставить скорее стечение обстоятельств, чем сознательный выбор. Было бы лучше, говорят сторонники этой точки зрения, чтобы Родней уходил дальше под ветер французского арьергарда, сосредоточив таким образом на нем весь огонь английской линии, и чтобы он повернул на другой галс и поставил французский арьергард между двух огней. Этот довод не учитывает, что поворот на другой галс, любой поворот, после столкновения такого рода, возможен только для части кораблей, участвующих в бою, и что эта часть встретила бы большие трудности в преодолении сопротивления неприятеля, который прошел бы дальше, если бы не получил серьезные повреждения. Следовательно, предложенная выше атака – точная копия битвы при Уэсане – сводится на самом деле к эскадрам, идущим на контргалсах, каждая из которых распределяет свой огонь по всей неприятельской линии, не пытаясь сосредоточить его на какой-либо ее части. Можно и должно сразу признать, что изменение Роднеем курса позволило 11 кораблям французского арьергарда (фаза 4, ар) спуститься под ветер, приняв огонь только части неприятельской линии, в то время как английский авангард попадал под огонь всей французской эскадры. Однако эти французские корабли были, таким образом, полностью выведены из боя на определенное время и в важный момент, после того как они были загнаны под ветер. Они были бы вообще лишены возможности оказать какую-нибудь поддержку своей эскадре, если бы сам де Грасс не был принужден уйти под ветер группой кораблей Худа, отрезавшей от французского адмирала 3 корабля, которые шли перед ним. 13 кораблей французского авангарда, исполняя последний принятый сигнал, придерживались круто к ветру. Де Грасс с группой из 6 кораблей (фаза 3, д) сделал бы то же самое, если бы группа Худа не зашла к нему спереди. Результатом собственного маневра Роднея, следовательно, стало бы разделение французской эскадры на две части дистанцией в 6 миль. Причем одна из частей попадала в безнадежное подветренное положение. Англичане, заняв наветренное положение, смогли бы легко «блокировать» 11 кораблей противника в подветренной позиции и окружить 19 своих кораблей – в наветренной позиции и превосходящими силами. Действительная обстановка из-за двух брешей во французской линии была несколько иной. Группа из 6 кораблей де Грасса оказалась между дивизиями эскадры в наветренной и подветренной позициях, в 2 милях от первой и 4 милях от второго дивизиона (фаза 4). Едва ли есть необходимость доказывать тактическое преимущество такой обстановки для англичан, даже сбросив со счета замешательство, охватившее французов. Кроме того, впечатляющий урок можно извлечь из непосредственного воздействия английской артиллерии на неприятеля при прохождении через французскую линию. Из 5 захваченных французских кораблей 3 были теми, за которыми прорывались англичане[197]. Что же делали французы вместо того, чтобы отвечать на огонь противника по мере прохождения контргалсами, при том что каждый корабль получал бы поддержку от переднего и заднего мателотов? Французские корабли, мимо которых проходили прорвавшиеся колонны неприятеля, принимали, каждый последовательно, огонь всей группы неприятельских кораблей. Так, 13 кораблей Худа продефилировали мимо 2 задних кораблей французского авангарда Cesar и Hector, нанеся им серьезный урон своим сосредоточенным огнем. Таким же образом и с теми же результатами 6 кораблей Роднея прошли мимо Glorieux. Это «сосредоточение огня дефилированием» мимо концевого корабля колонны весьма точно соответствует сосредоточению огня на фланге линии и представляет особый интерес, поскольку если успешно исполнено, то не уступает последнему в атакующей мощи. В случае быстрого приобретения преимущества англичане могли обстреливать французские корабли по обеим сторонам брешей, через которые они проходили, как в действительности поступал Formidable. Но они использовали бортовые залпы справа, и многие, несомненно, осознали свои возможности слишком поздно. Следовательно, естественными результатами маневра Роднея стали: 1) занятие наветренной позиции, дающей возможность атаковать; 2) сосредоточение огня на части неприятельского строя и 3) внесение в неприятельский строй замешательства и неразберихи, которые могли стать (и стали) чрезвычайными, открывая путь для дальнейших тактических успехов. Не выдерживает критики возражение, что если бы французы были более искусны, то могли бы быстро соединиться. Маневр, который обещает выгоду, теряет в своем достоинстве из-за того, что сталкивается с проворством противника, не больше, чем выпад рапирой от его парирования. Шансы англичан заключались в том, что эскадра французов, при обходе с носа кораблей их арьергарда и следовании их авангарда прежним курсом, делилась на части. И маневр отнюдь не стал менее эффективным оттого, что две части могли соединиться быстрее, чем они бы это сделали при более умелом управлении. В случае же предложенного выше альтернативного маневра с поворотом на другой галс после прохождения арьергарда противника преследование превратилось бы в беспощадную охоту друг за другом, в которой стороны понесли бы, вероятно, одинаковый ущерб. Фактически обе эскадры совершили многочисленные промахи.

Независимо от тактического использования двух эскадр существовала разница в оснащении, способствовавшая тактическому преимуществу и посему достойная упоминания. Французы, очевидно, располагали более совершенными кораблями того же класса и более мощным вооружением. Чарлз Дуглас, высокопоставленный офицер деятельного и оригинального склада ума, который уделял повышенное внимание вопросам артиллерии, подсчитал, что огневая мощь батарей 33 французских кораблей превосходила мощь 36 английских кораблей в силу наличия у французов 4 84-пушечных кораблей (у англичан было несколько 90-пушечных кораблей. – Ред.). Он считал, что после потери французами Zele, Jason и Caton на их стороне все еще оставалось преимущество, равное мощи 2 74-пушечных кораблей. Французский адмирал ла Гравьер допускает, что французские орудия в то время в целом превосходили английские орудия по калибру. Более совершенная конструкция французских кораблей и их большая осадка позволяли им лучше ходить и лавировать, что объясняет отчасти успех усилий де Грасса выходить на ветер. Ведь после полудня 11 апреля лишь группа из 3 или 4 кораблей его эскадры была видна с марса английского флагмана, который 9 апреля находился от нее на дистанции пушечного выстрела. Именно неудачное маневрирование злосчастных Zele и Magnanime заставило де Грасса покинуть свою выгодную позицию и оправдало стремление Роднея положиться на волю благоприятного случая в достижении цели. Большую эскадренную скорость французских кораблей объяснить труднее. Ведь при наличии лучших обводов корпусов практика обшивки днищ еще не получила во Франции такого широкого распространения, как в Англии. Несколько французских кораблей не имели днищ, обшитых медью, и они были изъедены морскими червями и обросли моллюсками[198].

Лучший ход французов был замечен, однако, английскими офицерами, хотя упоминаемый ими выигрыш в наветренном положении следует отчасти приписать передышке, взятой Роднеем после 9 апреля, возможно, для исправления больших повреждений, которые получила небольшая группа его кораблей, участвовавшая в ожесточенном бою с превосходящими силами противника. В описаниях этого боя утверждается, что французы держались на полудистанции пушечного выстрела. Это делалось для того, чтобы лишить англичан тактического преимущества, достигнутого благодаря обладанию большим количеством каронад и других орудий малого веса, но большого калибра, которые в ближнем бою весьма эффективны, но бесполезны на больших дистанциях, разделяющих корабли. Заместитель командующего, де Водрейль, которому было поручено провести атаку, откровенно признает, что, если бы он вошел в зону досягаемости огня каронад, его корабли быстро лишились бы рангоута и такелажа. Как бы ни оценивали военные соображения, побудившие французов отказаться от разгрома английского дивизиона, бесспорно, что если их целью было уйти от погони, то тактика де Водрейля 9 апреля была великолепной во всех отношениях. Он нанес наибольший урон противнику с наименьшим риском для своих собственных сил. 12 апреля де Грасс, позволивший себе войти в зону досягаемости огня каронад, пренебрег этой тактикой и, кроме того, пожертвовал ради сиюминутного побуждения всей своей прежней стратегией. Упомянутые орудия, легко обслуживаемые благодаря своей легкости, и ведущие огонь картечью и ядрами большого диаметра, особенно эффективны в ближнем бою и бесполезны на дальней дистанции. Позднее де Водрейль в своей депеше отмечает: «Эффективность этих новых орудий особенно велика на дистанции ружейного выстрела. Именно эти орудия нанесли нам тяжелый урон 12 апреля». По крайней мере, некоторые английские корабли имели другие новинки, которые, посредством увеличения точности, скорострельности и радиуса действия артиллерийского огня, способствовали значительному усилению мощи батарей. Использовались замки, благодаря которым артиллерист наводил орудие на цель и производил выстрел, а также установка на лафетах орудий приспособлений, способствующих тому, что орудия имели больший сектор обстрела, чем раньше. В схватках между отдельными кораблями (не связанных с требованиями взаимодействия с эскадрой) эти усовершенствования позволяли их обладателю занять позицию, с которой он мог вести огонь по неприятелю, неспособному ответить встречным огнем. Имеется ряд впечатляющих примеров такого тактического преимущества. В бою эскадр, который рассматривается сейчас, преимущество англичан заключалось в том, что их орудия могли вести огонь на значительную дистанцию перед носом корабля противника и долгое время вслед ему. Таким образом, могло увеличиться (вдвое или больше) число попаданий в корабль противника и сократиться промежуток времени, в течение которого противник выходит из зоны обстрела при прохождении между двумя вражескими кораблями[199]. Эти устаревшие теперь подробности заключают в себе уроки, которые никогда не устаревают. Они ни в чем не отличаются от современного опыта игольчатых ружей (игольчатые ружья системы Драйзе фактически обеспечили пруссакам победу над австрийцами в войне 1866 года, в которой австрийская армия имела нарезные ружья, заряжавшиеся с дула. – Ред.) и мин (мины были впервые в истории использованы в качестве заграждений русскими в Крымской войне (1853–1856) – для обороны Кронштадта, у Ревеля, Свеаборга, Усть-Двинска, в Керченском проливе и реках Дунай и Южный Буг, что сковало действия превосходящих англо-французских морских сил. Затем русский опыт был использован в ходе Гражданской войны в США (1861–1865). Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов (то есть в период времени, ближайший к написанию этой книги) русские моряки, используя разные типы мин и минных заграждений, сковали действия превосходящего турецкого флота на Черном море и на Дунае, позволив русской сухопутной армии форсировать Дунай и в дальнейшем разгромить турецкую армию. – Ред.).

И в самом деле, все сражение 12 апреля 1782 года дает немало уроков здравой военной науки. Настойчивость в погоне, борьба за выгодную позицию, концентрация усилий, рассеяние флота противника, эффективное тактическое использование небольших, но важных нововведений в вооружении уже рассматривались. Того, кого не убедило поведение французов 9—12 апреля, убеждать в необходимости не упускать случая бить врага по частям было бы пустой тратой времени. Отказ французов от нападения на Ямайку после разгрома их эскадры убедительно показывает, что правильный путь обеспечить конечные цели заключается в разгроме силы, которая угрожает этим целям. Остается по крайней мере одно замечание, деликатное по сути, но существенное для извлечения всех уроков из этих событий. Речь идет о последующем использовании победы и ее влиянии на войну в целом.

Подверженность парусных кораблей повреждениям в рангоуте и парусах, другими словами, в средствах той мобильности, которая является первейшей характеристикой морской силы, не позволяет говорить по истечении продолжительного времени, что можно было и что нельзя было сделать в ходе сражения. Вопрос не только в понесенном уроне, который может быть отражен в вахтенном журнале, но также в возможностях исправления повреждений, энергии и способностях офицеров и матросов, отличающихся от корабля к кораблю. Что касается способности английской эскадры развить свой успех более энергичным преследованием противника 12 апреля, то в этом отношении мы располагаем авторитетными мнениями двух наиболее выдающихся офицеров – Самюэля Худа, заместителя командующего, и Чарлза Дугласа, капитана и начальника штаба адмирала эскадры. Худ высказал мнение, что можно было захватить 20 кораблей. Он довел свое мнение на следующий день до сведения Роднея. Между тем начштаба был настолько удручен неудачей в этом деле и реакцией адмирала на это предложение, что всерьез рассматривал подать рапорт об отставке со своего поста[200].

Советовать и критиковать легко. Почувствовать же всю тяжесть ответственности может лишь человек, на которого она возложена. Но значительных результатов в войне часто нельзя добиться без риска и напряженных усилий. Точность оценки этих двух офицеров подтверждается, однако, выводами из французских донесений. Родней оправдывает свою неудачу в преследовании ссылками на поврежденное состояние многих кораблей и другие обстоятельства, повлиявшие на исход ожесточенного сражения. Далее он дает свой прогноз того, что могло быть сделано той ночью французами, если бы он продолжил преследование французской эскадры, которая «ушла в составе 26 линейных кораблей»[201]. Этот прогноз делает честь его воображению, учитывая то, как вела себя французская эскадра днем. Но что касается группы из 26 кораблей[202], то де Водрейль, который после капитуляции де Грасса подал сигнал кораблям собраться вокруг его флага, обнаружил рядом с собой на следующее утро лишь 10 кораблей. Ни один из других кораблей не соединился с ним до 14 апреля. В последующие дни к де Водрейлю в разное время присоединились 5 кораблей[203]. Со всеми этими кораблями он ушел в место сбора у Французского мыса (Кап-Аитьен), где обнаружил другие корабли. Общее число кораблей, исправивших там свои повреждения, составило 20 кораблей. 5 кораблей, оставшихся от тех, которые участвовали в бою, ушли в Кюрасао, расположенный на дистанции 600 миль от места боя, и не соединились с французской эскадрой до мая. «Группа из 26 кораблей», следовательно, не существовала фактически вообще. Напротив, французскую эскадру рассеяли, а несколько ее кораблей блокировали. Что касается повреждений, то нет оснований полагать, что англичане понесли больший урон. У них он был гораздо меньше, чем у противника. Любопытное заявление по этому вопросу появляется в письме Гилберта Блейна:

«Нам с трудом удалось заставить французских офицеров поверить, что потери убитыми и ранеными, нанесенные их адмиралу нашими кораблями, были достоверными. И один из них резко возражал мне, утверждая, что мы всегда обманывали мир ложными сведениями о своих потерях. Тогда я прошелся с ним по палубам Formidable и предложил ему подсчитать число пробоин от ядер на них, а также посмотреть, как мало пострадал такелаж корабля. Я спросил, может ли такой уровень урона быть совместим с потерями большими чем 14 человек, которые составили число убитых на нашем корабле и которые были наибольшими среди кораблей эскадры, за исключением Royal Oak и Monarch. Он… согласился, что наш огонь, видимо, лучше поддерживался и направлялся, чем их огонь»[204].

Не приходится сомневаться поэтому, что успех не был с подобающей энергией развит Роднеем. Не был развит до тех пор, пока через пять дней после сражения не послали отряд Худа к острову Сан-Доминго (Гаити), где он захватил в проливе Мона (к востоку от острова Гаити) Jason и Caton, которые до сражения отделились от французской эскадры и двигались теперь к Французскому мысу. Эти корабли и два мелких судна с ними явились единственными трофеями, захваченными после победы. В условиях военного времени этот незначительный промах серьезно вредит репутации Роднея как флотоводца и занятию им достойного места среди удачливых адмиралов. Родней на время спас Ямайку, но он упустил возможность разгромить французский флот. Подобно де Грассу, он тоже допустил, чтобы непосредственная цель заслонила от него общую военную ситуацию и господствующий в ней фактор.

Для оценки последствий этого промаха и фактической незавершенности знаменитого сражения надо перенестись на год вперед и познакомиться с дебатами в британском парламенте в феврале 1783 года по вопросам условий мира. Одобрение или неодобрение условий мира, который заключила существовавшая власть, включало обсуждение многих соображений. Но основная суть дебатов заключалась в том, отвечали ли условия мира относительному финансовому и военному положению воюющих стран, или для Англии было бы лучше продолжать войну ради понесенных жертв. Что касается финансового положения, то вопреки мрачной картине, нарисованной адвокатами мира, видимо, тогда относительно его было не больше сомнений, чем возникает теперь при сравнении ресурсов различных стран. Вопрос же о военной мощи превратился фактически в вопрос о морской силе. Министерство доказывало, что весь британский флот едва ли насчитывал сотню линейных кораблей, между тем численность флотов Франции и Испании достигала 140 кораблей, не говоря уже о Голландии.

«При таком неравенстве сил с неприятелем могли ли мы надеяться на успех, исходя из опыта как последней кампании, так и распределения сил в той кампании, которая последовала бы в будущем? В Вест-Индии мы не могли бы противопоставить более 46 кораблей тем 40, которые в день подписания мира находились в бухте Кадиса с 16 тысячами войск на борту. Они были готовы отбыть в ту часть света, где к ним присоединились бы 12 линейных кораблей из Гаваны и 10 из Сан-Доминго… Разве мы не могли с достаточными основаниями опасаться, что кампания в Вест-Индии закончится потерей Ямайки, общепризнанной цели этого колоссального сосредоточения вооруженных сил?»[205]

Следует всецело принять во внимание, что это, несомненно, доводы убежденного сторонника определенной партии. Точность его данных о соотношении численности кораблей отрицал лорд Кеппель, представитель той же партии, занимавший незадолго до этого пост главы адмиралтейства, с которого он подал в отставку из-за несогласия с договором о мире[206]. Английские государственные, как и морские деятели, видимо, к этому времени научились не принимать в расчет очевидное при оценке реальной силы флотов других стран. Тем не менее как отличалась бы оценка обстановки в парламенте с моральной и военной точек зрения, если бы Родней воспользовался всеми плодами победы, которой был обязан скорее случаю, чем собственным заслугам, которыми он, несомненно, в значительной мере обладал.

Письмо, опубликованное в 1809 году, анонимное, но, судя по содержанию, написанное Гилбертом Блейном, врачом флота, продолжительное время поддерживавшим доверительные отношения с Роднеем, который постоянно болел во время последнего крейсерства, утверждает, что адмирал «редко вспоминал о своей победе 12 апреля 1782 года». Он предпочел бы строить свою репутацию на комбинированной операции против де Гишена 17 апреля 1780 года. Он «смотрел на это сражение своей эскадры меньшей численности с таким офицером, которого считал лучшим во французском флоте, как на возможность покрыть себя неувядаемой славой, если бы его офицеры не проявили неповиновение»[207]. Мало исследователей пожелали бы оспорить эту оценку заслуг Роднея в двух сражениях. Фортуна, однако, распорядилась так, что слава этого флотоводца была поставлена в зависимость от битвы, самой по себе блестящей, но в которую он сам внес наименьший вклад. Она отказала ему в триумфе, когда он больше всего его заслуживал. Главное дело его жизни, в котором совпали заслуги и успех и состоявшее в уничтожении эскадры Лангары у мыса Сан-Висенти, было почти предано забвению. И все же оно свидетельствует о выдающихся качествах флотоводца и заслуживает сравнения с преследованием Хоуком Конфланса[208].

В течение двух с половиной лет, прошедших с тех пор, как Роднея назначили командовать эскадрой, он добился нескольких крупных успехов и, как отмечалось, взял в плен французского, испанского и голландского адмиралов. «В то время он увеличил численность английского флота на 12 линейных кораблей, захваченных у противника, и уничтожил 5 других неприятельских кораблей. И что замечательно во всем этом, Ville de Paris, говорят, был единственным военным кораблем первого ранга, когда-либо захваченным в плен и приведенным в порт командующим эскадрой какой-либо страны». Несмотря на заслуги Роднея, партикулярный дух, проявлявшийся тогда в Англии с особой силой, и проникший даже в армию и флот, привел к отзыву его со службы во время падения министерства лорда Норта, а его преемник, никому не известный, уже отбыл к месту назначения, когда поступили известия о победе. В обстановке упадка и разочарования, царившей тогда в Англии, победа вызвала необыкновенное ликование и заглушила критику некоторых проявлений прежнего поведения адмирала. Англичанам не хотелось критиковать, и среди преувеличенных восторгов, которые преобладали в отношении достигнутых результатов, никто не думал о возможности добиться большего. Такие настроения сохранялись долгое время. Еще в 1830 году, когда была впервые опубликована «Жизнь Роднея», доказывали, «что французский флот понес такой серьезный урон и потери благодаря победе 12 апреля, что больше не в состоянии оспаривать владычество Великобритании в морях». Этот вздор был извинителен в 1782 году, но не в позднейшее время спокойного осмысления дела. Благоприятные условия мира были получены из-за финансовых затруднений Франции, но отнюдь не из-за слабости ее флота. И если было преувеличение в утверждениях адвокатов мира, будто Англия была не способна спасти Ямайку, то, возможно, она не смогла бы вернуть силой другие острова, переданные ей по мирному договору.

Память о де Грассе всегда будет ассоциироваться с его великими услугами, оказанными Америке. Скорее его имя, а не Рошамбо олицетворяет военную помощь, которую Франция предоставляла борющейся молодой республике, в то время как имя Лафайета напоминает о моральном сочувствии, проявленном так своевременно. Эпизоды жизни де Грасса, которые последовали за большим несчастьем, оборвавшим его карьеру, не могут не интересовать американцев.

После капитуляции Ville de Paris де Грасса отправили в сопровождении английской эскадры и ее трофеев на Ямайку, куда Родней зашел для переоснастки своих кораблей. Таким образом, французский адмирал появился в качестве пленника на острове, который собирался завоевать. И морские офицеры, и все англичане обращались с ним с той преувеличенной благожелательностью, которая легко передается от победителя к побежденному и которую, по крайней мере, заслуживала его доблесть. Говорят, что он не отказывался показаться в ряде случаев на балконе своих апартаментов в Лондоне перед публикой, приветствовавшей отважного француза. Это недостойное равнодушие к оценке своего реального положения, естественно, вызывало негодование соотечественников. Тем более что он не выбирал выражений в осуждении поведения своих подчиненных в злосчастное 12 апреля.

«Он переносит свое несчастье, – писал Гилберт Блейн, – невозмутимо, сознавая, как он говорит, что выполнил свой долг… Он приписывает свое несчастье не меньшей численности своей эскадры, но постыдному бегству офицеров кораблей, которым он подал сигнал собраться вокруг него и даже кричал, чтобы они держались рядом, но те бросили его»[209].

Это был лейтмотив всех его высказываний. В письме с английского флагмана через день после битвы он «взвалил на большинство своих капитанов ответственность за несчастья этого дня. Некоторые не исполняли его сигналы, другие, особенно капитаны кораблей Languedoc и Couronne, то есть его переднего и заднего мателотов, бросили его»[210]. Де Грасс не ограничивался, однако, официальными донесениями, но, пока жил пленником в Лондоне, опубликовал несколько памфлетов на ту же тему, которые разослал по всей Европе. Французские власти, считая, естественно, что офицер не должен бросать подобным образом тень на честь морского корпуса своей страны без достаточных оснований, решили разыскать и примерно наказать всех виновных в поражении. Капитаны Languedoc и Couronne, едва оказавшись во Франции, были заключены в тюрьму, а все документы, вахтенные журналы и т. д., относящиеся к делу, были собраны вместе. Учитывая все эти обстоятельства, не следует удивляться тому, что по возвращении во Францию де Грасс, выражаясь его словами, «не обнаружил никого, кто бы протянул ему руку»[211]. Лишь в начале 1784 года все обвиняемые и свидетели были готовы предстать перед военным трибуналом. Но итогом трибунала стало полное и всестороннее оправдание почти всех, кого де Грасс подвергал нападкам, тех же, у кого нашли вину, судили снисходительно и вынесли им лишь легкие взыскания. «Тем не менее, – осторожно выражается французский историк, – нельзя не заметить в связи с решениями суда, что пленение адмирала, командовавшего эскадрой в 30 линейных кораблей, является историческим прецедентом, который заставляет печалиться всю нацию»[212]. Что касается руководства боем со стороны адмирала, то трибунал нашел, что угроза Zele, возникшая утром 12 апреля, не оправдывала решение идти полным ветром столь длительное время, как это имело место. Суд счел, что поврежденный французский корабль шел в полосе бриза, которым тогда еще не могли воспользоваться английские корабли, находившиеся в 5 милях к югу, и который позволил Zele прийти в Бас-Тер в 10 утра. Наконец, по мнению суда, французская эскадра должна была построиться в линию на том же галсе, что и английская эскадра, поскольку, продолжая двигаться на юг, она попала в зону штиля и слабого ветра у северной оконечности Доминики[213].

Де Грасс был крайне разочарован выводами суда и был настолько неблагоразумен, что написал письмо министру флота с протестом против них и требованием проведения нового судебного разбирательства. Министр, получив его протест, отвечал от имени короля. Прокомментировав памфлеты, которые распространились так широко, и противоречия содержавшихся в них заявлений показаниям перед судом, министр заключил свой ответ этими вескими словами: «Проигрыш сражения нельзя относить к промахам отдельных офицеров, то есть командиров отдельных кораблей. Из решений суда следует, что вы позволили себе необоснованными обвинениями порочить репутацию ряда офицеров с целью оправдаться в общественном мнении за плачевный итог сражения, причину которого вы, возможно, находите в нехватке сил, в превратностях войны, в обстоятельствах, которые невозможно контролировать. Его Величество хочет верить, что вы сделали все, что могли, для предотвращения несчастий этого дня. Но он не может быть так же снисходителен к вашим несправедливым обвинениям тех офицеров его флота, с которых снята вина за происшедшее. Его Величество разочарован вашим поведением в этом отношении, запрещает вам являться к нему на аудиенцию. Я передаю его распоряжения с сожалением и присоединяю мой собственный совет вам удалиться в сложившихся обстоятельствах в свое имение».

Де Грасс умер в январе 1788 года. Его удачливый соперник, Родней, получивший в награду пэрство и пенсию, прожил до 1792 года. Худ тоже был пожалован пэрством и отличился, командуя флотом на раннем этапе Французской революции. Он заслужил восхищение Нельсона, который служил под его командой, но серьезные разногласия с адмиралтейством заставили Худа уйти в отставку без прибавления новых блестящих достижений к своей репутации. Он умер в 1816 году в преклонном возрасте девяноста двух лет.

Глава 14

Критический анализ войны на море в 1778–1783 годах

Война 1778–1783 годов между Великобританией и странами, где правили представители династии Бурбонов, которая сложными узами оказалась связана с борьбой американцев за независимость, в одном отношении занимает особое место. Это была чисто морская война. Союзные королевства не только старательно воздерживались от вмешательства в военные конфликты на континенте, которые Англия в соответствии со своей традиционной политикой стремилась разжечь, но между двумя союзниками осуществлялась координация морской политики, чего не существовало со времени Турвиля. Спорные территории, цели, ради которых затевалась война или на которые она была нацелена, находились большей частью вдали от Европы. Ни одна из этих территорий не являлась частью Европейского континента. Единственное исключение представлял собой Гибралтар. Борьбе за эту крепость, расположенную на краю сурового и бесплодного выступа суши, отделенного от других стран территорией Испании и, далее, Франции, никогда не угрожало втягивание каких-либо иных сторон, кроме непосредственно заинтересованных.

В подобных условиях не велась ни одна война в эпоху между восшествием на престол Людовика ХГУ и падением Наполеона. Был период, во время правления Людовика ХГУ, когда французский флот превосходил в численности и оснащении английский и голландский флоты. Но политика и амбиции суверена преследовали тогда, как правило, экспансионистские цели на континенте, а сила его флота, не имевшая адекватной политической опоры, оставалась эфемерной. В течение первых трех четвертей ХУШ века морская сила Англии практически не сдерживалась. Хотя она оказывала большое влияние на решение проблем того времени, отсутствие достойных противников не позволяло извлечь из операций британского флота полезные уроки с военной точки зрения. В дальнейших войнах Французской республики и Британской империи внешнее равенство в численности кораблей и калибрах морской артиллерии было иллюзорным в силу деморализации французских офицеров и матросов, происшедшей от причин, о которых здесь нет необходимости долго распространяться. После нескольких лет самоотверженных, но бесплодных усилий страшная катастрофа при Трафальгаре возвестила миру о профессиональной непригодности французского и испанского флотов. Ее еще до этого своим острым зрением заметили Нельсон и его соратники. Этим объясняется пренебрежение, характеризовавшее отношение и, до некоторой степени, тактику Нельсона в отношении французов и испанцев. С этого времени французский император «отвратил свой взор от единственной военной сферы, где ему изменяла фортуна. Он решил преследовать Англию повсюду за пределами морей. Он занялся восстановлением своего флота, не предоставляя ему хотя бы доли участия в борьбе, ставшей ожесточенной более, чем когда-либо… До последнего дня существования империи он отказывал восстановившемуся флоту, полному энтузиазма и уверенности в своих силах, в возможности помериться силами с противником»[214]. Великобритания заняла свое прежнее положение бесспорной владычицы морей.

Исследователь морской войны поэтому испытывает особый интерес к планам и методам, используемым сторонами великого противостояния, и особенно там, где они соприкасаются со стратегией всей войны или определенных больших и четко определенных ее театров. Его интерес вызывает стратегическая цель, которая обеспечила или должна была обеспечить преемственность сражениям этих театров войны, с первого до последнего. Интересны также стратегические операции, которые повлияли во благо или во зло на превратности войны в более ограниченные периоды времени, которые можно назвать морскими кампаниями. Ведь нельзя согласиться с тем, что эти конкретные сражения, даже на сегодняшний день, полностью лишены полезных тактических уроков, извлечение которых являлось одной из целей этой книги. Несомненно верно и то, что, подобно всем историческим тактическим принципам, которыми руководствовались в сражениях того времени, их нынешняя польза для исследователя состоит скорее в тренировке ума, в выработке привычки к правильному тактическому мышлению, чем в предоставлении образцов для слепого подражания. С другой стороны, действия, которые предшествуют или подготавливают великие сражения (благодаря сочетанию в них искусства и энергии), достигают великих целей без фактического применения оружия и зависят от факторов более постоянных, чем оружие эпохи, и, следовательно, обеспечены принципами более долговременного значения.

В войне ради какой-то цели, даже если эта цель состоит в захвате конкретной территории или позиции, прямое нападение на искомый объект может и не быть, с военной точки зрения, наилучшим средством овладения таким объектом. Цель, которой подчиняются определенные военные операции, может, следовательно, отличаться от того объекта, которым враждующие стороны желают овладеть, и она получила собственное название – стратегическая цель. В критическом разборе любой войны исследователю необходимо прежде всего ясно определить цели, которых добивается каждая из враждующих сторон, затем убедиться, сможет ли выбранная стратегия при благоприятных обстоятельствах привести к достижению поставленных целей, и, наконец, изучить достоинства или недостатки разных операций, которыми реализуется стратегическая цель. Добросовестность такого критического разбора зависит от объема работы, который готов выполнить исследователь. Но разбор станет в целом яснее, если контуры, дающие только основные черты (не обремененные подробностями), будут предшествовать более подробному обсуждению. Когда основные направления схвачены, то детали легко прилагаются к ним и становятся на свои места. Здесь будут предприняты усилия с целью наметить такие контуры, которые, сами по себе, не будут выходить за пределы исследуемой темы.

Главные участники войны 1778–1783 годов были, с одной стороны, Великобритания, с другой – представители династии Бурбонов, правившие в двух больших королевствах – Франции и Испании. Американские колонии, уже участвовавшие в неравной борьбе с метрополией, с ликованием встретили столь важное для них событие, как вступление в войну двух королевств. Между тем Голландия была намеренно вовлечена Англией в войну, из которой голландцы ничего не могли извлечь, зато могли потерять все. Цель американцев была простой – избавить свою страну от власти англичан. Скудость их средств и отсутствие морской силы, за исключением нескольких крейсерских кораблей, охотившихся за коммерческими судами неприятеля, по необходимости ограничивали их усилия войной на суше, которая фактически отвлекала значительные силы англичан в интересах союзников и истощала ресурсы Великобритании. Но последняя могла быстро покончить с мятежом американцев, выйдя из войны. С другой стороны, Голландия, не опасаясь вторжения с суши, проявляла мало желания сделать что-либо большее, кроме как отделаться возможно меньшими потерями своих колониальных владений (при помощи союзных флотов). Следовательно, можно отметить, что целью двух малых участников войны было прекращение боевых действий, между тем как главные участники ожидали от продолжения войны определенных изменений в обстановке, что и определяло их цели.

Цель Великобритании в войне тоже была весьма простой. Ее прискорбная перебранка с многообещающими колониями переросла в ссору, достигшую шаг за шагом такой степени ожесточения, что возникла угроза их потери. Для сохранения власти в колониях силой, когда их добровольная привязанность улетучилась, Англия взялась за оружие. Ее целью при этом было предотвращение отпадения зарубежных владений, с которыми, в представлении того поколения англичан, было неразрывно связано величие Британской империи. Появление Франции и Испании в качестве активных поборников дела колонистов не внесло изменений в цели Англии, каким бы переменам ни могли подвергнуться (или подверглись) ее военные планы. Угроза потери колоний на Американском континенте резко возросла с присоединением к колонистам новых врагов, которые несли с собой также опасность (вскоре отчасти осознанную) утраты других важных заморских владений. В короткое время Англия оказалась (в отношении целей войны) в оборонительном положении.

Она боялась многое потерять и надеялась, в лучшем случае, сохранить то, что имела. Вынудив Голландию вступить в войну, Англия, однако, добилась преимущества с военной точки зрения, поскольку, таким образом, перед ее военной силой открылись возможности захватить несколько важных, но плохо защищенных военных и коммерческих позиций Голландии, при этом силы ее противников не умножались.

Намерения и цели Франции и Испании носили более сложный характер. Традиционная враждебность к Англии и жажда реванша за недавние поражения, несомненно, были распространены во Франции так же, как и сочувствие салонов и философов борьбе колонистов за свободу. Но как бы ни было велико влияние морального фактора в жизни наций, упоминания и оценки заслуживают лишь осязаемые материальные средства, которыми, как принято считать, они удовлетворяют свои потребности. Возможно, Франция желала вернуть свои североамериканские владения, но тогдашнее поколение колонистов еще сохраняло слишком свежие воспоминания о старых конфликтах, чтобы позволить удовлетворить такие желания в отношении Канады. Врожденное недоверие к французам, которое было характерно для американцев революционной поры, почти не принималось во внимание во время бурного изъявления благодарности, следовавшего за выражением французами искреннего сочувствия и оказанием ими помощи восставшим колониям. Но в то время осознавалось, и французы это чувствовали, что возобновление их претензий (на Канаду. – Ред.) могло побудить представителей одной англосаксонской крови, еще недавно враждовавших, пойти на примирение на основе справедливых уступок, которого могущественные и гордые англичане никогда не прекращали добиваться. Поэтому Франция открыто не признавала, а может, даже перестала вынашивать эту цель. Наоборот, она официально отказывалась от всех претензий на какую-либо территорию, которая тогда еще до недавнего времени была под властью британской короны, но выговорила себе свободу действий в завоевании и удержании островов Вест-Индии. Да и все другие колонии Великобритании не были, конечно, застрахованы от ее нападения. Главные цели, на которых Франция сосредоточила свое внимание, были, следовательно, английская Вест-Индия, возвращение контроля над теми территориями в Индии, которыми завладели англичане, и обеспечение в нужное время независимости Соединенных Штатов, после того как они исполнят свою роль в отвлечении сил англичан во французских интересах. В условиях торговой политики особых привилегий, характерной для того времени, потеря этих важных владений, как ожидалось, должна была ослабить торговую мощь, от которой зависело процветание Англии, и, таким образом, ослабить Англию и усилить Францию. Фактически эта война, выражаясь возвышенным стилем, была для Франции источником воодушевления. Все ее конкретные цели объединились в одну высшую цель – достижение морского и политического превосходства над Англией.

В преобладании над Англией в союзе с Францией состояла также цель такого же униженного, но менее сильного Испанского королевства. Однако существовала определенность в понесенном уроне и целях, которых Испания особо добивалась, но которые имели меньшее значение на более широкий взгляд ее союзницы – Франции. Хотя испанцы, жившие в то время, уже не могли помнить, когда испанский флаг развевался над Меноркой, Гибралтаром или Ямайкой, прошедшее с тех пор время так и не примирило гордую и упрямую нацию с потерей этих территорий. Со стороны же американцев не исчезло то же самое унаследованное неприятие восстановления испанского суверенитета над двумя Флоридами, какое они сохраняли и в отношении претензий на Канаду.

Таковы тогда были цели двух держав, вмешательство которых меняло весь характер Войны американских колоний за независимость. Нет нужды говорить, что эти цели не всегда открыто признавались как причины и поводы для их участия в войне, но проницательные англичане в то время справедливо расценили (как воплощение в нескольких словах реальной основы для действий союзных дворов Бурбонов) следующую фразу Французского манифеста: «Отомстить за соответствующий урон и положить конец тиранической власти, которую Англия узурпировала и претендует распространить на весь океан». Короче говоря, в отношении целей войны союзники занимали наступательную позицию, между тем как Англия была отброшена на позицию обороны.

Тираническая власть над морями, в которой Англию тогда обвиняли (и не без оснований), опиралась на могучую морскую силу, явную и скрытую, на торговлю и военный флот, коммерческие учреждения страны, колонии и военно– морские базы во всех частях света. Вплоть до нынешнего времени разбросанные повсюду колонии питают к Англии чувства привязанности, но еще больше они связаны с ней не менее сильным мотивом собственной выгоды благодаря тесным торговым отношениям с метрополией и защищенности в силу постоянного присутствия ее мощного флота. Теперь же, из-за мятежа колоний на Американском континенте, в цепочке сильных портов, на которые опиралась английская морская сила, образовалась брешь. Между тем многочисленные торговые связи между колониями на континенте и в Вест-Индии, нарушенные постоянными конфликтами, имели тенденцию настроить против англичан и острова. Борьба велась не только за политические и коммерческие интересы. Она решала военный вопрос первостепенного значения – останется ли в распоряжении Англии цепь военно-морских баз, протянувшаяся в условиях поддержки процветающего приморского населения вдоль побережья Атлантического океана и связывающая Канаду и Галифакс с Вест-Индией. Ведь до сих пор Англия использовала свою беспрецедентную по мощи морскую силу с постоянной и решительной агрессивностью, и почти всегда с неизменным успехом.

В то время как Великобритания встречала, таким образом, трудности в сохранении контроля над базами, которые составляли оборонительную составляющую ее морской силы, ее флоту угрожал рост военно-морских сил Франции и Испании. Эти две страны теперь выступили против нее в сфере, которую она считала своим «заповедником», располагая организованной военной силой равной или превосходящей мощи. Следовательно, сложился благоприятный момент для нападения на великую державу, чье богатство, нажитое за счет моря, являлось решающим фактором в европейских войнах прошлого (XVIII. – Ред.) столетия. Вопрос заключался в выборе объектов атак – главных целей, на осуществление которых атакующей стороне следовало направлять свои усилия, и второстепенных целей, которые отвлекли бы внимание обороняющейся стороны и рассредоточили ее силы.

Один из наиболее здравомыслящих государственных деятелей того времени, Тюрго, считал, что в интересах Франции американские колонии не должны были получить независимость. Если колонии покорят посредством изнурительной блокады, Англия лишится их поддержки; если их будут сдерживать гарнизонами опорных пунктов, но не покорят, необходимость постоянных карательных операций будет постоянно ослаблять метрополию. Хотя эта точка зрения не была преобладающей среди советников французских властей, которые желали полной независимости Америки, в ней содержались реалистичные элементы, которые эффективно влияли на ведение войны Францией. Если поддержка Соединенных Штатов содействием их освобождению была бы главной целью французов, то Американский континент становился естественной ареной войны, а важнейшие военные пункты основными целями операций. Но так как первоочередной целью Франции было не благо Америки, но ослабление Англии, то здравый военный расчет требовал не содействия скорому окончанию войны на континенте, но придания ей большей ожесточенности. Это было отвлечение сил, доставшееся Франции в готовом виде и изнурительное для Великобритании. Оно требовало лишь такой поддержки, которая способствовала бы продолжению борьбы мятежников, обреченных действовать в отчаянном положении. Территории 13 американских колоний, следовательно, не суждено было стать главной целью Франции, тем более Испании.

Важная роль в торговле делала английскую Вест-Индию заманчивой целью для французов, которые легко приспособились к социальным условиям этого региона, где они уже имели обширные колониальные владения. Кроме двух самых прекрасных из Малых Антильских островов, Гваделупы и Мартиники, которые Франция сохраняет до сих пор, она владела тогда Сент-Люсией и западной половиной острова Гаити (тогда остров Сан-Доминго). Она вполне могла надеяться захватить посредством успешной войны большинство английских Антильских островов и, таким образом, увеличить свои поистине имперские тропические владения. И, хотя лишенная возможности претендовать на Ямайку из-за особой чувствительности Испании, Франция вполне могла отвоевать этот великолепный остров для своего более слабого союзника. Но как ни заманчивы были Малые Антильские острова как колониальные владения и, следовательно, как объекты нападения, их военная защита в большой степени зависела от господства на море, потому что они сами по себе являлись стратегическими целями. Поэтому французские власти запрещали своим флотоводцам захватывать эти острова в полное владение. Им следовало пленять гарнизоны островов, уничтожать оборонительные сооружения и после этого удаляться. В великолепном военном порту Фор-Рояль на Мартинике, у Французского мыса, в надежной для союзников бухте Гаваны, эскадра соответствующей численности имела надежные, защищенные, удобно расположенные базы. Раннюю же и чувствительную потерю Сент-Люсии следовало отнести неудачному командованию французской эскадрой и высоким профессиональным качествам английского адмирала. На побережье островов Вест-Индии соперничающие державы оказались, таким образом, примерно одинаково обеспеченными необходимыми базами поддержки. Простая оккупация других территорий не могла усилить в военном отношении какую-либо из сторон, зависевших от численности и качества своих флотов. Для дальнейшей надежной территориальной экспансии необходимо было прежде всего добиться преобладания на море – не только в местном масштабе, но и во всей войне. Иначе территориальные захваты становились рискованным предприятием – если они не подкреплялись высадкой настолько большого контингента войск, что его содержание превышало ценность объекта высадки. Таким образом, ключевую роль в Вест– Индии играли флоты. Они являлись подлинными стратегическими целями военных усилий. Тем более что реальная военная польза портов Вест-Индии в войне состояла в том, что они служили промежуточной базой между Европой и Американским континентом, где укрывались эскадры, когда сухопутные армии уходили на зимние квартиры. В Вест– Индии не было предпринято ни одной значимой стратегической операции, кроме захвата англичанами Сент-Люсии и неудачной операции против Ямайки в 1782 году. И нельзя было предпринять ни одной серьезной операции по овладению военным портом, таким как Барбадос или Фор-Рояль, – до тех пор пока не было обеспечено превосходство на море либо посредством сражения, либо удачным сосредоточением сил. Ключевое значение, следует повторить, имел флот.

Влияние морской силы, военного флота на Войну американских колоний за независимость отмечалось при цитировании высказываний Вашингтона и Клинтона. Касаясь же положения в Индии, рассматриваемой как отдельный театр войны (в основном в рамках кампании Сюффрена), следует повторить, что все здесь зависело от контроля морской акватории превосходящими силами флота. Захват Тринкомали, весьма важного порта для французской эскадры, не имевшей другой базы, осуществлялся так же внезапно, как и в случае с Сент-Люсией, и мог состояться в результате поражения или, по случаю, отсутствия неприятельского флота. В Северной Америке и Индии здравая военная политика имела в качестве своей подлинной стратегической цели уничтожение неприятельского флота, от которого зависели также коммуникации с метрополией. Остается Европа, о которой едва ли стоит долго распространяться как об отдельном театре войны, поскольку гораздо важнее ее роль в войне в целом. Достаточно просто указать, что единственными двумя опорными пунктами в Европе, за переход которых из рук в руки велась война, были Гибралтар и Менорка. Гибралтар, по настоянию Испании, оставался всю войну главной целью военных усилий союзников. Контроль же над обоими пунктами явно зависел от господства на море.

В морской, как и всякой другой войне, важны прежде всего две вещи – удобная база на границе (в данном случае на побережье), откуда начинаются военные операции, и организованная военная сила (в данном случае флот), адекватная масштабу и особенностям предполагаемых операций. Если война, как в настоящем случае, распространяется на отдаленные районы земного шара, то в каждом из этих отдаленных районов потребуются безопасные порты для флота, которые будут служить как вспомогательные базы или базы на непредвиденный случай в войне регионального масштаба. Между такими вспомогательными и основными базами, то есть базами в метрополии, должны быть, естественно, коммуникации, надежность которых зависит от контроля силами флота морей района вмешательства. Этот контроль должен осуществляться флотом, либо посредством зачистки морской акватории во всех направлениях от неприятельских крейсеров, давая возможность, таким образом, своим кораблям проходить там в условиях разумного обеспечения безопасности, либо посредством вооруженного сопровождения (конвоирования) каждого из караванов судов снабжения, необходимых для поддержки военных операций в отдаленных районах. Первый способ связан с усилиями по широкому рассредоточению вооруженных сил страны, второй – с сосредоточением их в той части морской акватории, где в данный момент движется конвой. Какой бы из этих способов ни был принят, коммуникации, несомненно, должны быть упрочены военным контролем удобных гаваней, расположенных надлежащим образом (но не слишком многочисленных) вдоль маршрутов морского судоходства, таких, например, как мыс Доброй Надежды и Маврикий (бывший Иль-де-Франс. – Ред.). Базы такого рода были необходимы всегда, но вдвойне нужны сейчас, когда корабли нуждаются в пополнении топливом гораздо чаще, чем они нуждались раньше в снабжении провиантом и разными материалами. Такие сочетания сильных опорных баз в метрополии и форпостов за рубежом, а также коммуникаций между ними можно определить как стратегические особенности общей военной обстановки. По этим сочетаниям, а также соотношению сил противоборствующих флотов следует определять природу военных операций. В каждом из трех театров войны, Европе, Америке и Индии, о которых для ясности велась речь, контроль над морем выдвигался в качестве решающего фактора, а уничтожение неприятельского флота – как подлинная цель. Давайте теперь приложим вышеупомянутые выводы ко всему театру войны в целом и увидим, насколько они применимы и в этом случае. Если они применимы, то какова будет природа операций каждой из сторон?[215]

В Европе базой Великобритании служило побережье Ла– Манша с двумя главными портами – Плимутом и Портсмутом. База союзных держав располагалась на побережье Атлантики с главными военными портами – Брестом, Эль– Ферролем и Кадисом. За ними, на средиземноморском побережье, находились верфи Тулона и Картахены, а далее – английская база Маон на Менорке. Последнюю базу, однако, можно полностью оставить без внимания, поскольку во время войны ей отводилась чисто оборонительная роль из-за невозможности для английского флота отрядить в Средиземное море хотя бы эскадру. Гибралтар, наоборот, благодаря своему положению эффективно контролировал прохождение по Гибралтарскому проливу караванов судов или военных кораблей при условии, что использовался как база достаточной для этой цели эскадры кораблей. Этого не случилось.

Британский европейский флот был привязан к Ла-Маншу, то есть к обороне Британских островов. Он совершал нечастые походы к Скале (Гибралтару), сопровождая караваны судов снабжения, важные для обеспечения жизнедеятельности гарнизона крепости. Однако роли Гибралтара и Маона различались. Маон, в то время малозначащий, не привлекал никакого внимания со стороны союзников вплоть до окончательной фазы войны, когда он пал в результате шестимесячной осады. Между тем Гибралтар, считавшийся базой первостепенного значения, с самого начала навлек на себя значительное число атак противника и, таким образом, отвлек большие силы союзников в интересах Великобритании. К этому обзору основных черт стратегической обстановки в Европе можно с полным основанием добавить замечание, что помощь, какую могла бы оказать союзникам Голландия посылкой своей эскадры, была лишена надежной линии коммуникации, поскольку ее маршрут проходил мимо английской базы на побережье Ла-Манша. Эта помощь фактически так и не была оказана.

В Северной Америке региональными военными базами в начале войны были Нью-Йорк, залив Наррагансетт и Бостон. Двумя первыми базами распоряжались англичане. Это были самые важные базы на континенте благодаря своему положению, оборонительным возможностям и ресурсам. Бостон перешел в руки американцев и обслуживал, следовательно, союзников. Из-за направления, которое фактически приняла война (поскольку англичане в 1779 году проявляли активность в южных штатах), Бостон оказался вне главного театра военных действий и утратил свое военное значение. Но если бы англичанами был принят план блокады Новой Англии с удержанием линии реки Гудзон – озеро Шамплейн и сосредоточением военных усилий к востоку, то стало бы ясно, что эти три порта имеют решающее значение. Побережье к югу от Нью-Йорка – залив Делавэр и Чесапикский залив, – несомненно, представляли собой заманчивые районы для морских операций. Но ширина входов в эти заливы, нехватка удобных, легкозащитимых мест для военных баз возле моря, рассеяние на большом пространстве сухопутных сил в результате попыток удерживать так много укрепленных пунктов, нездоровый микроклимат в течение большей части года исключали для этих территорий возможность играть главную роль в планах начального этапа войны. Нет необходимости включать их в число региональных баз войны. Англичан влек к крайнему югу обманчивый огонек надежды найти поддержку среди колонистов. Они не могли понять, что если даже большинство населения там предпочитало покой свободе, то эти самые настроения удержат это большинство от мятежа против революционной власти, которой это население, по версии англичан, угнеталось. Однако именно на такой мятеж и делалась ставка – в надежде на полный успех этой дальней и в конце концов крайне неудачной операции. Региональной базой этих дальних боевых действий был Чарлстон, который перешел в распоряжение англичан в мае 1780 года, через 18 месяцев после первой экспедиции, высадившейся в Джорджии.

Главные региональные базы войны в Вест-Индии уже известны по предыдущему повествованию. Для англичан это были Барбадос и Сент-Люсия и, в меньшей степени, Антигуа. На расстоянии почти в тысячу миль находился под ветром большой остров Ямайка с обширными природными ресурсами и верфями в Кингстоне. Для союзников первыми по значению являлись Фор-Рояль на Мартинике и Гавана. Менее важными были Гваделупа и Французский мыс. Главной особенностью стратегической обстановки того времени, чертой, которая не утратила своего значения и в наши дни, был пассат с сопутствующим морским течением. Выход на ветер вопреки этим препятствиям был долгим и тяжелым предприятием даже для отдельных кораблей, но еще тяжелее для группы кораблей. Вследствие этого эскадры направлялись к западным островам с большой неохотой или тогда, когда получали заверения того, что неприятель уже отплыл в том же направлении, как было с Роднеем, отправившимся на Ямайку после битвы у островов Ле-Сент, зная, что французская эскадра ушла к Французскому мысу. При таком ветре Наветренные, или Восточные, острова становились пунктами естественных линий коммуникаций между Европой и Америкой (так же, как и региональными базами морской войны) и привлекали к себе эскадры. Отсюда также следует, что между двумя театрами военных операций, между Американским континентом и Малыми Антильскими островами, помещалась широкая центральная область, куда было небезопасно переносить крупные военные операции, если конфликтующая сторона не располагала большим превосходством в силах флота или пока не было достигнуто решительного преимущества на одном из флангов. В 1762 году, когда Англия владела всеми Наветренными островами, имея бесспорное превосходство в море, она легко совершила нападение и захватила Гавану. Но в 1779–1782 годах французская морская сила и французское военное правление Наветренными островами фактически сравнялись с английской мощью. Это развязало испанцам в Гаване руки для осуществления собственных планов в отношении Пенсаколы и Багамских островов в упомянутой центральной области[216].

Такие форпосты, как Мартиника и Сент-Люсия, давали, следовательно, в данной войне большое стратегическое преимущество в сравнении с Ямайкой, Гаваной или другими территориями, лежащими под ветром. Эти форпосты занимали господствующее положение в отношении островов под ветром, благодаря чему проход в западном направлении мог совершаться гораздо быстрее, чем в обратную сторону. Между тем стратегические пункты на континенте находились дальше от Наветренных островов, чем от тех, которые лежали под ветром. Это преимущество в равной степени разделяли большинство из островов, известных как Малые Антильские острова. Но небольшой остров Барбадос, самый наветренный из всех, обладал особыми преимуществами не только в силу выгодного положения для наступательных операций, но также в силу затруднительного подхода к нему большой эскадры даже от такого близкого порта, как Фор-Рояль. Напомним, что экспедиция, которая высадилась наконец у острова Сент-Китс, направлялась к Барбадосу, но не могла добраться до него из-за сильного пассатного ветра. Таким образом, Барбадос на то время особенно отвечал требованиям региональной базы и базового склада для англичан, а также порта-укрытия на линии коммуникаций к Ямайке, Флориде и даже более северному побережью Северной Америки. Между тем Сент-Люсия, лежащая под ветром на дистанции 100 миль, удерживалась силой в качестве форпоста для флота, отслеживая с близкого расстояния неприятеля в Фор-Рояле.

В Индии политические условия с необходимостью указывали на восточный, Коромандельский берег как на театр военных действий. Тринкомали, на соседнем острове Цейлон (Шри-Ланка), имел бухту хотя и с нездоровым климатом, но удобную для кораблей и обороны. Таким образом, это был порт первостепенного стратегического значения, все другие якорные стоянки на побережье представляли собой просто открытые рейды. Поэтому пассаты и муссоны здесь также играли стратегическую роль. От осеннего до весеннего равноденствия ветры постоянно дуют с северо-востока, временами с большой силой. Они гонят на песчаный берег тяжелые волны, затрудняя высадку войск. Но в летние месяцы преобладает ветер с юго-запада, обеспечивая сравнительно спокойное море и хорошую погоду. «Перемена муссона» в сентябре и октябре часто сопровождается мощными ураганами. Активные операции или даже пребывание у побережья становились с этого времени нежелательными до прекращения северо-восточного муссона. В этот сезон настоятельным становился вопрос о наличии порта укрытия. Тринкомали был единственным таким портом. Его уникальное стратегическое значение усиливалось в связи с его наветренным положением (в благоприятный сезон) на главном театре войны. Бомбейская бухта англичан на западном побережье Индостана находилась слишком далеко, чтобы рассматриваться как региональная база. Она, скорее, подпадает, подобно французским островам Иль-де-Франс (позже английский Маврикий) и Бурбон (ныне Реюньон), под разряд опорных пунктов на линии коммуникаций с метрополией.

Таковы были главные пункты поддержки, или базы, воюющих стран в Европе и за ее пределами. О заморских базах в целом можно сказать, что им недоставало ресурсов – важного элемента стратегического значения. Вооружение и, в значительной степени, продовольствие для флота приходилось посылать туда из метрополий. Бостон, находившийся в окружении процветающего, дружески настроенного населения, возможно, являлся исключением из правил, как и Гавана, в то время важный военно-морской порт, где строилось много кораблей. Но эти порты находились вдали от главных театров войны. На Нью-Йорк и залив Наррагансетт слишком сильное давление оказывали войска американцев, чтобы англичанам можно было излишне полагаться на ресурсы окружающей территории. Между тем отдаленные порты Индии, Ост-Индии и Вест-Индии целиком зависели от метрополий. Поэтому стратегический вопрос о коммуникациях приобретал дополнительное значение. Перехват большого каравана судов снабжения уступал по значению операции по уничтожению основных сил военного флота. Между тем защита таких караванов главными силами или уклонение от поисковых операций неприятеля требовали от властей и флотоводцев большого искусства в рассредоточении своих военных кораблей и эскадр среди многих, заслуживавших внимания объектов. Профессионализм Кемпенфельдта и плохое управление де Гишена в Северной Атлантике, усугубившееся штормовыми ветрами, создали для де Грасса серьезные затруднения в Вест-Индии. Аналогичный урон, посредством перехвата англичанами малых конвоев в Атлантике, причинялся Сюффрену, находившемуся в индийских морях. Между тем Сюффрен сразу же компенсировал значительную часть этих потерь тем, что беспокоил неприятеля успешной охотой своих крейсеров на английские суда снабжения.

Таким образом, флоты, которыми только и можно было обеспечить безопасность или поставить под угрозу эти жизненно важные коммуникации, оказывали такое же влияние на ход общей войны, какое уже рассматривалось в отдельных главах книги. Они являлись звеньями, связывавшими цепь отдельных военных конфликтов воедино, и поэтому были представлены как подлинные стратегические цели воюющих сторон.

Расстояние от Европы до Америки не требовало обязательного наличия промежуточных портов снабжения. Если возникали непредвиденные трудности, всегда существовала возможность избежать встречи с противником – либо вернувшись в Европу, либо зайдя в дружественный порт Вест– Индии. По-другому выглядело длительное плавание в Индию мимо мыса Доброй Надежды. Бикертон, покинувший в феврале Англию с отрядом кораблей, конвоировавших караван судов снабжения, как считается, успешно добрался до Бомбея в сентябре. Между тем энергичному Сюффрену, отбывшему в марте, потребовалось такое же время, чтобы достичь Маврикия, откуда переход до Мадраса занял еще два месяца. Плавание такой длительности редко могло осуществиться без остановок для набора воды, свежего провианта, часто для такой переоснастки, ради которой заходят в тихую гавань, даже если на борту кораблей имеются необходимые материалы. Совершенная линия коммуникаций требовала, как указывалось, нескольких гаваней, расположенных надлежащим образом, хорошо защищенных и имеющих достаточно припасов. Такими гаванями располагает Англия в настоящее время на своих основных торговых путях в результате приобретений последних войн. В войне 1778–1783 годов ни одна из воюющих сторон не имела подобных портов на таких маршрутах, пока, с вступлением в войну Голландии, мыс Доброй Надежды не был предоставлен в распоряжение французов и соответственно укреплен Сюффреном. С этим портом, а также Маврикием на пути следования и Тринкомали на его дальнем конце, коммуникации союзников с Францией были надежно обеспечены. Англия, владея тогда островом Святой Елены, зависела в обеспечении свежим провиантом и переоснастке своих эскадр и конвоев в Атлантике, направлявшихся в Индию, от благожелательного нейтралитета Португалии, распространявшегося на Мадейру, острова Зеленого мыса и бразильские порты. Этот нейтралитет на самом деле служил довольно хрупкой опорой для обороны, как показало столкновение между Джонстоном и Сюффреном на островах Зеленого мыса. Там имелось несколько возможных якорных стоянок, и неприятель не знал, какая из них будет использована, если вообще это случится. Такая неосведомленность сама по себе обеспечивала немалую безопасность, если флотоводец не во всем полагался на нее при выборе надлежащей диспозиции собственной эскадры, как поступил Джонстон в Прая. В действительности при наличии задержек и ненадежности, которые были характерны тогда для передачи информации из одного пункта в другой, сомнения относительно местонахождения противника являлись часто более серьезным препятствием для наступательных операций, чем слабая оборона колониального порта.

Сочетание выгодных гаваней и условий обеспечения коммуникаций между ними формируют, как было сказано, главные стратегические особенности обстановки. Флот, как организованная сила, связывающий это все воедино, представляется основным объектом военных усилий. Методы овладения этим объектом и способы ведения войны будут рассмотрены далее[217].

Перед тем как это сделать, следует коротко упомянуть об одной особенности морских условий, которая окажет влияние на дальнейший ход исследования, то есть о трудности получения информации. Армии проходят по территориям более или менее населенным оседлыми жителями и оставляют следы своего похода. Эскадры преодолевают пустынные водные пространства, через которые можно передвигаться, но где нельзя оставаться надолго. И когда корабли пройдут, случайная вещь, упавшая с палубы и способная держаться на морской поверхности, может свидетельствовать об их прохождении, но ничего не скажет об их курсе. В условиях, о которых идет речь, преследующий корабль может ничего не знать о преследуемом судне, которое тем не менее проходило в данном месте, но несколько дней или часов раньше. Позднее тщательное изучение ветров и океанских течений позволило проложить определенные выгодные маршруты, которыми обычно пользуются осторожные мореплаватели, дающие некоторые ориентиры. Однако к 1778 году подобная работа еще не была проделана. Однако даже если бы она и была проделана, то самому удобному пути моряки, очевидно, предпочли бы один из множества других возможных маршрутов, чтобы избежать преследования или засады. В такой игре в кошки-мышки преимущество имели те корабли, на которые охотились, и становится сразу очевидным огромное значение наблюдения за бухтами неприятельского берега и предупреждения попыток преследуемых неприятельских кораблей уйти в открытое море. Если по какой-нибудь причине такое наблюдение невозможно, то лучше не пытаться следить за маршрутами, которые невозможно контролировать, но, прежде всего, поспешить к конечному пункту следования неприятеля, где и ожидать его. Но это предполагает осведомленность в планах противника, чего не всегда можно достичь. Действия Сюффрена против Джонстона были стратегически выверенными как в нападении на Прая, так и в быстроте следования эскадр обоих соперников к общему пункту назначения. Между тем две неудачи Роднея в попытках перехватить конвои, следовавшие на Мартинику в 1780 и 1782 годах (несмотря на осведомленность об их выходе в море), свидетельствуют о том, насколько трудно настигнуть неприятеля, даже когда известен пункт его прибытия.

Относительно любой морской экспедиции определенно устанавливаются только два пункта – пункт отбытия и пункт прибытия. Последний пункт может быть неизвестен неприятелю, но до выхода в море факты присутствия определенной эскадры в порту и ее намерения оставить порт вполне могут быть известны. Это как раз тот момент, когда враждебная сторона может перехватить вышедшие из порта корабли и суда. Но (как всегда, а в это время – в особенности) необходимо позаботиться об обороне эскадры, поскольку ее командование не может знать, в каком именно из пунктов корабли могут подвергнуться угрозе нападения, тогда как нападающая сторона, имея информацию о противнике, легко достигнет цели, если сможет обмануть противника. Важность перехвата такой экспедиции становится еще более очевидной, если в какой-то момент она разделится на две или более части. Необходимость этого может легко возникнуть в том случае, когда услуги одной верфи недостаточны для обслуживания такого большого количества кораблей или когда (как в войне, о которой идет речь) союзные державы снаряжают отдельные эскадры. Предотвращение соединения таких эскадр – вопрос первостепенной необходимости, и нигде нельзя осуществить это более надежно, чем вне портов, пока одна или обе эскадры еще в пути. Предполагается, что обороняющаяся сторона, по самой своей сути, является более слабой. Поэтому тем более необходимо воспользоваться такой ее слабостью, как разделение сил неприятеля. В 1782 году Родней, следя из Сент-Люсии за французской эскадрой на Мартинике с целью предотвратить ее соединение с испанцами у Французского мыса, дал пример использования правильной стратегической позиции. И если бы эти острова располагались так, что он мог оказаться между французами и конечным пунктом следования их эскадры, вместо того чтобы находиться у них в тылу, ничего лучшего нельзя было и придумать. В реальной же обстановке он извлек максимум возможного в данных условиях.

Обороняющаяся сторона в войне, как более слабая, не может надеяться на блокаду всех портов, где находятся отряды кораблей противника, без ущерба своим интересам, потому что теряет перевес в численности над противником. Это противоречило бы фундаментальным принципам ведения войны. Если она примет правильное решение не делать этого, но собрать превосходящие силы перед одним-двумя портами, возникнет необходимость определить, какой из них следует, таким образом, блокировать, а каким пренебречь. Это вопрос, объемлющий всю стратегию войны после полного уяснения главных условий – военных, моральных и экономических – в каждом секторе театра военных действий.

Оборонительную позицию Англия в 1778 году заняла по необходимости. В предшествовавшую эпоху принцип, которому следовало командование флота Англии, Хоук и его современники, состоял в том, чтобы британский флот равнялся по численности объединенному флоту бурбонских королевств. Это условие при превосходстве боевых качеств личного состава и большем населении, связанном с морем (из которого черпал рекрутов английский флот), давало реальное преобладание в силах. Это правило, однако, не соблюдалось в недавнее время. Не здесь судить, объяснялось ли это несостоятельностью кабинета министров, на что жаловалась оппозиция, или неверными экономическими мерами, часто практиковавшимися властями в мирное время. Остается фактом, что, несмотря на ожидаемое соединение сил Франции и Испании в войне, английский флот уступал в численности флоту союзников. В том, что называется стратегическими особенностями обстановки, – в отечественных базах, вспомогательных базах за рубежом – преимуществами всецело пользовалась Англия. Ее позиции, если и не сильные сами по себе, были, по крайней мере, лучше расположены в географическом и стратегическом отношении. Но в следующем по значимости факторе войны, в организованной военной силе, в численности флота, необходимой для наступательных операций, Англии пришлось уступить. Поэтому оставалось лишь использовать эту уступающую в численности силу с таким искусством и энергией, которые опрокинули бы планы неприятеля, – опережением его с выходом в море, умелым использованием своих позиций, упреждением операций врагов быстротой своих маневров, созданием угрозы вражеским коммуникациям и объектам, перехватом основных соединений флота противника превосходящими силами.

Достаточно ясно, что продолжение этой войны повсюду, исключая Американский континент, зависело от метрополий в Европе и свободных коммуникаций с ними. Вероятным было и нанесение окончательного поражения американцам, но не прямыми военными действиями, а истощением их ресурсов – если бы Англии позволили безнаказанно подавить торговлю и промышленность восставших колоний при помощи ее преобладающей морской силы. Англия могла использовать против американцев эту силу, если бы избавилась от давления со стороны союзных эскадр. А этого избавления можно было бы достичь, если бы Англия приобрела решающее превосходство над союзниками, не только в материальном, но и моральном отношении, как это случилось через двадцать лет. В этом случае союзные монархии, чья финансовая слабость была хорошо известна, должны были выйти из борьбы, в которой они уже не добились основной цели, состоявшей в низведении Англии на положение подчиненной державы. Такого превосходства, однако, можно было добиться только боевыми действиями, посредством демонстрации того, что, несмотря на неравенство в численности флота, профессионализм английских моряков и богатые ресурсы позволяют британским властям, благодаря расчетливому использованию своих возможностей, одержать верх на решающих этапах войны. Этого нельзя было добиться посредством рассредоточения своих линейных кораблей по всему свету, подвергая их опасности истребления поодиночке в стремлении защитить все уязвимые позиции в заморских владениях.

Ключевое значение имела тогда Европа, а в Европе – неприятельские верфи. Если бы Англия не смогла (а так и случилось) спровоцировать на континенте войну против Франции, то в этом случае ее единственной надеждой оставалось бы обнаружение и уничтожение неприятельского флота. Французский флот можно было с большой определенностью обнаружить в портах Франции и нельзя было перехватить с большей легкостью, чем при выходе из этих портов. Этой целью Англия руководствовалась во время Наполеоновских войн, когда моральное превосходство ее флота было настолько прочным, что она осмелилась противопоставить уступающие в численности силы превратностям моря и более многочисленным и хорошо экипированным кораблям противника, покоящимся на якорных стоянках в портах своих стран. Идя на двойной риск, Англия обрела двойную выгоду в возможности слежения за передвижениями неприятеля и подрыва его боеспособности вынужденным бездействием вражеских корабельных команд в портах, в то время как ее собственные офицеры и матросы подводились суровым крейсерством к полной готовности включить свою энергию по первому зову. «У нас нет причин, – заявлял в 1804 году адмирал Вильнев, вторя словам императора, – испытывать страх при виде английской эскадры. Ее 74-пушечные корабли не имеют на борту и пятисот человек, они износились в результате двухлетнего крейсерства»[218]. Месяцем позже он писал: «Тулонская эскадра выглядела прекрасно в бухте, экипажи хорошо одеты и прекрасно обучены, но, как только их настигал шторм, все менялось. Они не были приучены к действиям в штормовых условиях»[219]. «Император, – говорил Нельсон, – теперь понимает, если императоры способны глядеть правде в глаза, что его флот теряет за одну ночь больше, чем наш за один год… Эти господа не привыкли к ураганам, с которыми мы боролись 21 месяц, не потеряв ни одной мачты или рея»[220]. Следует признать, однако, что как люди, так и корабли испытали тогда колоссальное напряжение и что многие английские офицеры находили в изношенности кораблей аргументы против присутствия их эскадр у побережья противника. «От каждого шторма, который мы переносим, – писал Коллингвуд, – убавляется безопасность страны. Последнее крейсерство вывело из строя 5 больших кораблей и позднее еще 2. Несколько кораблей нужно поставить в док». «В эти два месяца я едва ли выкроил одну ночь для отдыха, – писал он снова, – это беспрерывное крейсерство, кажется, выше человеческих сил. Кальдер истощен до предела, совершенно сломлен, и мне говорят, что Грейвс выглядит не лучше»[221]. Высокопрофессиональное мнение лорда Хоу тоже не одобряет такую практику.

Помимо износа людей и кораблей, следует признать, что никакая блокада не в состоянии полностью исключить выход из порта неприятельской эскадры. Вильнев ускользнул из Тулона, Миссиесси из Рошфора. «Я нахожусь здесь для наблюдения за эскадрой в Рошфоре, – писал Коллингвуд, – но чувствую, что практически невозможно предотвратить их выход. И все же, если они проскользнут мимо меня, я буду чрезвычайно удручен… Единственное, что может помешать им, – это опасение, что они окажутся среди нас, так как они точно не знают, где мы находимся»[222].

Тем не менее напряжение выдерживали. Английские эскадры опоясывали побережье Франции и Испании. Потери восполнялись. Повреждения кораблей исправлялись. Когда офицер погибал или выбывал по болезни или истощению, на его место заступал другой. Неусыпная вахта у Бреста расстроила комбинации французского императора. Бдительность Нельсона, несмотря на обилие трудностей, преследовала Тулонскую эскадру с момента начала ее перехода через океан до возвращения к европейскому берегу. Это было задолго до того, как состоялся бой между англичанами и французами, до того как отбросили стратегию, а тактика при Трафальгаре завершила дело. Постепенно грубые, но дисциплинированные английские матросы, старые и побитые, но хорошо управляемые корабли блокировали каждый маневр своих плохо обученных соперников. Расположившись во всеоружии перед каждым неприятельским портом и сомкнув свой строй цепью малых судов, англичане снова и снова могли терпеть неудачи в блокаде, но они надежно перекрыли неприятелю возможность создать большие соединения флота.

Корабли 1805 года были в основном такими же, как в 1780 году. Несомненно, они претерпели усовершенствования, однако изменения отличались степенью, но не качеством. И дело не только в этом. Ведь еще двадцать лет назад эскадры под командованием Хоука и его сподвижников не боялись зимовать в Бискайском заливе. «В письмах Хоука, – говорит его биограф, – нет ни малейшего указания на то, что он усомнился, хотя бы на миг, не только в возможности, но и обязательности выхода в море даже в условиях зимних штормов и что он сможет вскоре «непосредственно заняться этим делом»[223]. Если будут настаивать, что состояние французского флота тогда было лучше, что боевые качества и подготовка его офицеров были выше, чем во время Хоука и Нельсона, то этот факт следует признать. Тем не менее адмиралтейство не могло долго игнорировать тот факт, что еще имеется такая нехватка подобных офицеров, которая может серьезно повлиять на качество корабельной службы, и что некомплект матросов так велик, что вызывает необходимость восполнить его солдатами. Что касается личного состава испанского флота, то нет оснований полагать, что он был лучше, чем пятнадцать лет спустя, когда Нельсон, говоря об испанцах, передавших несколько кораблей Франции, отмечал: «Считаю само собой разумеющимся, что они неукомплектованы [испанцами], поскольку это будет верный путь к их утрате снова».

По правде говоря, не требуется слишком много доказательств того, что для слабой стороны наиболее надежный путь к уничтожению неприятельских кораблей заключается в том, чтобы подстеречь их у бухты и дать им бой при выходе из нее. Относительно Европы единственное серьезное возражение этому состоит в штормовой погоде у побережья Франции и Испании, особенно в долгие зимние ночи. Этому сопутствует не только риск немедленного бедствия, которому прочные, хорошо управляемые корабли подвергаются редко, но также постоянное напряжение, от которого не избавляет никакая морская сноровка. Это требует, следовательно, большого резерва кораблей на смену тем, что отправляются в доки для исправления повреждений или для обновления экипажей.

Проблема значительно упростится, если блокирующая эскадра сможет найти удобную якорную стоянку на фланге маршрута, по которому должен следовать неприятель. Так в 1804 и 1805 годах Нельсон использовал Маддаленскую бухту в Сардинии (у северо-восточного берега острова. – Ред.), когда подстерегал Тулонскую эскадру. К этой мере он был вынужден прибегать и в дальнейшем из-за плохого состояния многих своих кораблей. Так Джеймс Сомэрс еще в 1800 году использовал бухту Дуарнене на побережье Франции, всего лишь в 5 милях (несколько больше, но суть не меняется. – Ред.) от Бреста, чтобы ставить там на якорь прибрежную эскадру блокирующего флота в штормовую погоду. С этой точки зрения Плимут и Торби нельзя считать абсолютно удовлетворительными портами. В отличие от Маддаленской бухты, расположенной на фланге неприятельского маршрута, но напоминающей Сент-Люсию, они находятся, скорее, в тылу. Тем не менее Хоук доказал, что усердие и хорошее управление эскадрой могут преодолеть это неудобство, как впоследствии Родней также продемонстрировал на своей базе (Сент-Люсии), менее подверженной ветрам.

Если рассматривать войну 1778–1783 годов в целом, то английское министерство пользовалось кораблями, находившимися в его распоряжении, таким образом, что старалось содержать свои заморские эскадры в Северной Америке, в Вест-Индии и Индии равными по численности неприятельским эскадрам. На самом же деле были периоды времени, когда это правило не соблюдалось, но в целом корабли отряжались таким образом. В Европе, наоборот, как неизбежное следствие упомянутой политики, британский флот, как правило, значительно уступал в численности флоту, стоявшему во французских и испанских портах. Поэтому использовать его в наступательных операциях можно было с крайней осторожностью. Счастливые случаи столкновений с отдельными отрядами неприятельского флота и даже дорогостоящая победа, если она не была решающей, влекли за собой серьезный риск последующего временного выхода из строя кораблей, участвовавших в боевых действиях. Вследствие этого английский флот метрополии (флот в Ла-Манше), от которого зависели также коммуникации с Гибралтаром и Средиземноморьем, использовался весьма бережно как в сражениях, так и в штормовую погоду. Его функции сводились к защите отечественного побережья или операциям на коммуникациях противника.

Индия находилась так далеко, что в вышеупомянутой политике нельзя было сделать никаких исключений. Посланные туда корабли должны были там оставаться продолжительное время без подкреплений и без отзыва на родину в случае чрезвычайных обстоятельств. Это был самостоятельный театр боевых действий. Но на Европу, Северную Америку и Вест-Индию следовало смотреть как на один большой театр военных действий, где происходили взаимозависимые события и где различные части его сохраняли тесные связи большей или меньшей значимости, и им нужно было уделять должное внимание.

Из предположения, что флоты, как стражи коммуникаций, являются господствующими факторами войны и что источники самих флотов и тех путей поставляемых припасов, которые называют коммуникациями, находятся в метрополии и сосредотачиваются в главных портах, следует два вывода. Во-первых, главные усилия державы, находящейся в обороне (то есть Великобритании), должны быть сосредоточены перед этими портами. Во-вторых, в рамках такого сосредоточения усилий зарубежные линии коммуникаций не обязательно должны быть растянуты так, чтобы увеличить сверх строгой необходимости число кораблей, отряжаемых для их патрулирования. Тесно связанным с этим соображением является необходимость укрепления (посредством фортификационных работ и другими способами) жизненно важных форпостов, к которым ведут коммуникации, – так, чтобы эти форпосты никак не зависели в военной поддержке от флотов, но зависели только от поставок припасов и подкреплений в разумные промежутки времени. Например, Гибралтар вполне удовлетворял этим условиям. Он практически неприступен и может накопить припасы, которые будут храниться очень долго.

Если эти соображения правильны, то диспозиция англичан на Американском континенте была крайне неудачной. Владея Канадой, вместе с Галифаксом, Нью-Йорком и заливом Наррагансетт, а также контролируя линию по реке Гудзон, они располагали возможностью блокировать значительную, возможно, самую важную часть мятежной территории. Нью-Йорк и залив Наррагансетт могли быть сделаны недоступными для тогдашнего французского флота. Таким образом, были бы гарантированы безопасность их гарнизонов от атак с моря и сведена к минимуму задача английского флота. Между тем этот флот находил бы там надежное укрытие в том случае, если бы сильная неприятельская эскадра смогла избегнуть встречи с английским флотом у европейского порта и добраться до американского побережья. Вместо этого два этих порта оставались слабо защищенными, и они, несомненно, капитулировали бы перед каким-нибудь Нельсоном или Фаррагутом (то есть будь французы настойчивее, и Нью-Йорк, и залив Наррагансетт были бы ими захвачены. – Ред.). Между тем английскую армию в Нью– Йорке дважды делили, первый раз для действий в Чесапикском заливе и затем для операций в Джорджии, причем ни одна из частей разделенных войск не была достаточно сильна для выполнения поставленной перед ней задачи. Английский флот, таким образом, использовался в обоих случаях для того, чтобы зажать противника между двумя частями разделенной английской армии, когда эта армия, еще не разделенная, не могла пробиться на эту территорию. Так как связь между разделенными частями армии целиком зависела от моря, объем обязанностей флота возрос с увеличением протяженности линий коммуникаций. Необходимость защиты морских портов и удлинившихся линий коммуникаций, в сочетании, обусловила дополнительные подкрепления флоту в Америке и, соответственно, ослабила силы англичан у главных портов в Европе. Таким образом, прямым следствием экспедиции на юг стал поспешный уход из залива Наррагансетт, когда в 1779 году у побережья появилась эскадра д'Эстена, – потому что Клинтон не располагал достаточными силами для обороны как бухты, так и Нью-Йорка[224].

В Вест-Индии проблема английских властей заключалась не в подавлении восстания в колониях, но в эксплуатации нескольких небольших плодородных островов, удержании их под властью Англии и охране свободной торговли от посягательств неприятеля. Следует еще раз напомнить, что это требовало превосходства на море – как над неприятельским флотом, так и над одиночными крейсерами – «губителями торговли», как они характеризуются сейчас. Так как ни одна бдительная вахта не может удержать их в своих портах, акваторию Вест-Индии следовало патрулировать британскими фрегатами и легкими судами. Но конечно, лучше всего было бы держать французский флот (по возможности) поодаль, чем сдерживать его на месте британским флотом равной численности – численности, склонной упасть, как это часто бывало, до неравенства в пользу неприятеля. Англия, ограниченная оборонительными функциями, всегда несла потери, когда уступала в морской силе. Она в самом деле потеряла большинство своих островов, один за другим, в результате внезапных нападений и в разные времена подставляла свои корабли под огонь батарей какого-нибудь неприятельского порта. Между тем противник, когда уступал в численности, мог ожидать подкреплений, зная, что в таком ожидании ничем не рискует[225].

Эти затруднения не ограничивались Вест-Индией. Близость островов к Американскому континенту всегда давала возможность наступающей стороне комбинировать силы флота в обоих регионах до того, как обороняющаяся сторона могла распознать намерения противника. И хотя такие комбинации до некоторой степени регулировались понятными погодными и сезонными условиями, события 1780 и 1781 годов все-таки демонстрируют растерянность в связи с этим наиболее талантливого английского адмирала, диспозиции которого, пусть ошибочные, отражали смятение его ума. Если к этим затруднениям, во всех случаях обычным для обороняющейся стороны, прибавляется забота о большой британской торговле, от которой главным образом зависело процветание империи, следует признать, что задача британского адмирала в Вест-Индии не была ни легкой, ни простой.

В Европе безопасность самой Англии и Гибралтара подвергалась серьезной угрозе из-за ухода больших британских эскадр, направленных в Западное полушарие. Этим можно также объяснить потерю Менорки. Когда 66 союзных линейных кораблей противостояли 35 кораблям, которые смогла собрать и увести в свои порты Англия, реализовалось то господство над Ла-Маншем, которое, по утверждению Наполеона, сделает его, вне всяких сомнений, хозяином Англии. В течение тридцати дней 30 кораблей, входивших во французскую эскадру, крейсировали в Бискайском заливе, ожидая прибытия медлительных испанцев, но те были потревожены английским флотом. Гибралтар не раз ставили на грань голода из-за нарушения его коммуникаций с Англией. И их восстановление произошло не благодаря мощи английского флота, своевременно отряженного английскими властями, но благодаря искусству британских офицеров и непрофессионализму испанцев. В ходе последней крупной операции по освобождению Гибралтара от блокады эскадра Хоу имела всего 34 корабля против 49 кораблей союзников.

Какой же курс был предпочтительнее в этих трудных для англичан условиях? Позволить неприятелю беспрепятственно выходить из своих портов и перехватывать его достаточными силами флота у каждой из морских баз? Или, при всех затруднениях, пытаться патрулировать его отечественные порты не без надежды предотвращения каждой вылазки противника? Или перехватывать каждый конвой неприятеля, но с расчетом помешать его более крупным операциям и преследовать по пятам любые значительные его эскадры, которым удалось ускользнуть от стерегущих порты английских морских сил? Такое дежурство англичан у портов не следует смешивать с блокадой – понятием, часто, но не совсем правильно используемым в данном случае. «Прошу разрешения Вашей Светлости сообщить, – писал Нельсон, – что я никогда не устанавливал блокаду порта Тулон. Совсем наоборот. Противнику предлагалась любая возможность выйти в море, потому что именно там мы надеемся реализовать надежды и ожидания нашей страны… Ничто, – продолжает он, – не удерживало флот французов в Тулоне или Бресте, когда они намеревались выйти из них». Хотя в этом заявлении содержится преувеличение, остается верным, что попытка блокады кораблей в порту была бы бесполезной. То, на что рассчитывал Нельсон, держа у неприятельских портов достаточное число дозорных кораблей, расположенных надлежащим образом, заключалось в выяснении, когда и в каком направлении выходили из порта французы. Он намеревался, пользуясь его собственным выражением, «преследовать их до их заморских владений» в Западном полушарии. «Я склонен полагать, – пишет он в другой раз, – что эскадра французских кораблей из Эль-Ферроля пойдет в Средиземное море. Если она соединится с Тулонской эскадрой, то намного превзойдет нас в численности. Но я не упускаю их из виду, а Пеллью (командовавший английской эскадрой у Эль– Ферроля) вскоре последует за французами».

Итак, в течение этой продолжительной войны часто случалось, что отряды французских кораблей выходили из портов, пользуясь погодными условиями, временным отсутствием блокирующего флота или просчетами его командующего. Но некоторые из многочисленных сторожевых фрегатов по тревоге брали французов под наблюдение, следили за ними с тем, чтобы установить конечный пункт их движения, передавали информацию от одного поста к другому, от эскадры к эскадре, и вскоре английская эскадра равной с французами численности следовала за ними, если нужно, «до заморских владений». Так как (в соответствии с традицией использования флота французскими властями) их экспедиции направлялись сражаться не с флотом противника, но со «стратегическими объектами», то упомянутая тревога и энергичная погоня, которые следовали за выходом французского флота, отнюдь не вели к безмятежному и методичному выполнению разработанной программы даже одной эскадрой. Между тем для крупных комбинированных операций, зависящих от объединения отрядов кораблей из различных портов, они были вообще губительными. Вспомним полное приключений крейсерство Брюи, который вышел из Бреста в 1799 году с эскадрой в составе 25 линейных кораблей, быстроту, с которой распространились об этом вести. Вспомним стремительность и отдельные ошибки англичан, крах французских проектов[226] и погоню за французами по пятам[227], уход Миссиесси из Рошфора в 1805 году, отрядов кораблей Вильоме и Лессега из Бреста в 1806 году. Разве все это, наряду с великой Трафальгарской эпопеей, не является источником интересных знаний о морской стратегии в направлении, намеченном этой книгой? Между тем кампания 1798 года, несмотря на ее блестящее окончание Абукирским сражением, могла бы завершиться и неудачей. Это могло произойти из-за того, что англичане не имели сил перед Тулоном, когда французская эскадра с экспедиционными силами вышла в море, а также из-за того, что Нельсону не хватало фрегатов. Девятинедельное крейсерство Гантома в Средиземном море в 1808 году тоже иллюстрирует трудность отслеживания движения эскадры, которой было позволено выйти из порта в море не замеченной значительными блокирующими силами даже в столь тесной акватории.

Никаких аналогичных примеров невозможно обнаружить в войне 1778–1783 годов, хотя старая монархия не засекречивала передвижения своих эскадр, в отличие от строго военного деспотического режима империи. В обе эпохи Англия находилась в обороне, но в первой войне она отошла от первой линии этой обороны, патрулирования неприятельских портов, и попыталась защитить все части разбросанной по всему свету империи, рассредоточив свой флот по этим частям. Была предпринята попытка продемонстрировать несостоятельность одной политики, сознавая трудности и опасности другой. Цели последней, направленные на скорейшее окончание войны или навязывание решающего сражения неприятельскому флоту, основывались на понимании того, что флот играет ключевую роль, когда море одновременно соединяет и разъединяет отдельные части театра военных действий. Последняя политика требует наличия флота, равного неприятельскому флоту по численности и более эффективного по боеспособности. Эта политика отводит флоту ограниченное пространство боевых действий, суженное до условий, которые позволяют взаимодействовать эскадрам, находящимся в этом пространстве. При таком рассредоточении сил такая политика опирается на искусство и бдительность личного состава флота в перехвате и преодолении сопротивления противника, вышедшего в море. Она защищает заморские владения и торговлю наступательными операциями против неприятельского флота, в котором видит своего реального противника и свой главный объект. Когда флот находится рядом с портами метрополии, переоснащение кораблей, нуждающихся в исправлении повреждений, осуществляется с меньшей потерей времени, в то же время меньше расходуются скудные ресурсы заморских баз. Другая политика требует (в целях эффективности) превосходящих сил флота, потому что его отдельные эскадры находятся слишком далеко друг от друга, чтобы взаимодействовать. Каждому соединению флота нужно поэтому равняться по численности любой комбинации сил противника, что подразумевает повсеместное превосходство над силами противника, с которым завязан бой, поскольку противник может неожиданно получить подкрепления. Насколько невозможной и опасной является такая оборонительная стратегия, когда обороняющаяся сторона не располагает превосходящими силами, показывает частое неравенство сил англичан в пользу противника как на заморских театрах войны, так и в Европе, несмотря на то что усилия повсюду должны прилагаться одинаково. В 1778 году Хоу в Нью-Йорке, в 1779 году Байрон в Гренаде, в 1781 году Грэвс (Грейвс) близ Чесапика, в 1781 году Худ у Мартиники и в 1782 году – у Сент-Китса уступали противнику в численности, в то время как в Европе флот союзников располагал подавляющим превосходством над англичанами. В результате в море удерживались непригодные для крейсерства корабли. Власти были готовы скорее поставить под угрозу жизнь корабельных команд и увеличить повреждения кораблей, чем уменьшить силы своего флота отсылкой кораблей в метрополию. А это было необходимо, потому что нехватка в колониях верфей при росте числа поврежденнных кораблей вынуждала многих из них пересекать Атлантику. Что касается сравнения двух стратегий по затратам, то вопрос состоял не только в том, какая из них дороже, но и в том, какая из них будет способствовать сокращению срока войны благодаря эффективности действий.

Военная политика союзников заслуживает еще более сурового осуждения, чем политика Англии, главным образом из-за того, что сторона, занимающая, по общему признанию, наступательную позицию, имеет преимущество, исходя из самого этого факта, над стороной, занимающей оборонительную позицию. Когда первоначальные затруднения, связанные с объединением сил союзников, были преодолены (и, очевидно, никогда еще Великобритания так серьезно не противодействовала их объединению), союзники встали перед открывшимся перед ними выбором: где, когда и как нанести удар по противнику превосходящими силами. Как они воспользовались своим несомненным огромным преимуществом? Они ощипывали Британскую империю на периферии и бились головой о Гибралтарскую скалу. Наиболее серьезные военные усилия предприняла Франция, когда послала к побережью Соединенных Штатов эскадру и часть войск, призванных удвоить уже имевшиеся там ее силы. Эти усилия менее чем за год открыли англичанам глаза на бесполезность борьбы с американскими колониями и положили, таким образом, конец отвлечению сил Англии, столь выгодному ее соперникам. В Вест-Индии, в целом из-за отсутствия английского флота, захватывались, один за другим, малые острова – с легкостью, показывавшей, насколько радикально весь вопрос следовало закрыть решительной победой над английским флотом. Французы же, несмотря на множество благоприятных возможностей, никогда не пытались развязать узел простой атакой на силу, от которой все зависело. Испания преследовала во Флоридах свои собственные цели и добилась подавляющим превосходством сил успехов, не имевших никакого военного значения. В Европе из-за плана, которому следовали английские власти, их флот год за годом уступал в численности противнику. Тем не менее операции, замышленные союзниками, очевидно, ни в коей мере не предусматривали разгром английского флота. В критический момент, когда эскадра Дерби в составе 30 линейных кораблей была окружена на открытом рейде Торби 49 кораблями союзников, решение военного совета не вступать в бой лишь выразило суть характера действий союзного флота. Еще больше осложняя положение союзников в Европе, Испания в течение длительного периода упрямо настаивала на оставлении своего флота по соседству с Гибралтаром. Однако ей никогда фактически не приходил в голову тот факт, что мощный удар по английскому флоту в Ла-Манше или в открытом море являлся самым надежным путем к захвату Гибралтарской крепости, гарнизон которой неоднократно ставился на грань голода.

В ведении наступательной войны союзные монархии пользовались противоречивыми советами и раздирались завистью, что мешало действиям их объединенных эскадр. Поведение испанцев, очевидно, было более своекорыстным, доходившим почти до нелояльности. Французы же вели себя более надежно, а потому более здраво с военной точки зрения, потому что искреннее взаимодействие и согласованные усилия в борьбе за достижение разумно выбранной общей цели гораздо лучше отвечали бы интересам союзников. Следует также признать, что показатели неэффективного управления и подготовки союзников, особенно испанцев, а также боевые качества личного состава[228] их флота были ниже, чем у англичан. Вопросы подготовки личного состава и управления флотом, однако, хотя заслуживают внимания и являются важными с военной точки зрения, весьма отличаются от стратегического плана или метода, принятого союзными монархиями, в выборе основных объектов нападения и реализации, таким образом, стратегических целей войны. Рассуждения на данную тему не только доведут настоящее исследование до неразумных размеров, но также затемнят главную проблему нагромождением ненужных подробностей, чуждых этой теме.

Что касается главной проблемы, то можно сказать по существу, что выражение «конечные цели» отражает кардинальную ошибку морской политики. Конечные цели свели на нет надежды союзников, потому что, сосредоточив на них все внимание, они необдуманно прошли мимо ведущего к этим целям пути. Страстное желание добиться достижения видимых целей (или, скорее, частичных, хотя и больших выгод, которые они видели в этих целях) дезориентировало их в отношении средств, которыми только и можно было достичь желаемого. Вот почему в результате войны их постигли одни неудачи. Если припомнить вывод, который ранее уже приводился, то целью союзников было «отомстить за понесенный сторонами урон и положить конец той тирании, которую Англия претендует сохранить над океаном». Месть лишила их собственных выгод. Они, как полагали современники, нанесли Англии урон тем, что способствовали освобождению Америки. Но они не исправили свои ошибки в отношении Гибралтара и Ямайки. Английский флот не испытал такого удара, который подорвал бы его надменную самоуверенность. Вооруженному нейтралитету северных стран было позволено отмереть без последствий, а британское владычество над морями вскоре стало еще более тираническим и полным, чем прежде.

Оставим в стороне вопросы подготовки личного состава и управления флотом, боевые качества союзных флотов по сравнению с английским флотом. Примем во внимание лишь один бесспорный факт значительного преобладания сил союзников. В этом случае следует отметить как основной фактор ведения войны то, что в то время, как союзные державы занимали наступательную, а Англия оборонительную позицию, поведение союзных флотов в присутствии английского флота оставалось, по привычке, оборонительным. Ни в проведении более крупных стратегических комбинаций, ни в сражении не возникало сколько-нибудь серьезного намерения со стороны союзников использовать свое преобладание в численности кораблей для уничтожения по частям неприятельского флота. Они не стремились увеличить неравенство в силах с неприятелем в свою пользу, положить конец английскому владычеству в морях разгромом организованной силы, которая его поддерживает. За единственным блестящим исключением Сюффрена, союзные флоты избегали или принимали бой на условиях противника, они никогда не навязывали сражения. Тем не менее, пока английскому флоту позволялось, таким образом, безнаказанно бороздить моря, не только отсутствовала уверенность в достижении конечных целей кампании (ведь неудачи случались снова и снова), но и сохранялась надежда, что английский флот, благодаря какому-то удачному стечению обстоятельств, благодаря достижению важной победы, восстановит баланс сил с неприятелем. За то, что этого не случилось, следует винить английский кабинет министров. Но если Англия совершила ошибку, позволив своему флоту в Европе отстать в численности от флота союзников, то последних следует еще больше винить за неспособность воспользоваться этой ошибкой. Более сильной стороне, по определению занимающей наступательную позицию, нельзя жаловаться на трудности, которые объясняют, хотя и не оправдывают излишнее распыление сил на оборону многих объектов.

Традиционная осторожность французов, которая здесь снова нашла выражение в методе ведения ими военных действий и критикуется нами в последний раз, очевидно была присуща как властям, так и морским офицерам того времени. Это ключ к пониманию тактики французского флота и, по мнению автора, к причинам его неспособности достичь более существенных результатов для Франции в этой войне. Весьма поучительно показать, насколько сильно традиция овладевает разумом людей, на примере того, как корпорация высокообразованных и отважных моряков принимает, явно безропотно, столь неподобающую роль для своей благородной профессии. Нелишне также предупредить, если эта критика правильна, что общепринятые суждения и правдоподобные догадки всегда следует основательно проверять, потому что в случае ошибочности они обязательно приведут к неудаче, а возможно, и к несчастью.

Существовало мнение, которого в основном придерживались офицеры того времени и которое широко распространилось в Соединенных Штатах теперь, об эффективности войны с целью уничтожения торговли – особенно когда она направлена против такой торговой державы, как Великобритания. «По-моему, самый надежный способ победить англичан, – писал известный офицер Ламотт-Пике, – это поражать их торговлю». То, что серьезное расстройство торговли влечет за собой истощение и нужду страны, признается всеми. Нет сомнений, что это наиболее важная побочная операция войны, и вряд ли она прекратится до конца самой войны. Но воспринимать ее в качестве главной и фундаментальной меры, самой по себе достаточной для разгрома противника, – это, видимо, заблуждение (и крайне опасное заблуждение, когда эта мера подается представителям народа в заманчивом облачении дешевого и легкого предприятия). Это особенно дезориентирует людей, когда страна, против которой направлена такая война, располагает (как Великобритания) двумя реквизитами сильной морской державы – широко развитой здоровой торговлей и мощным флотом. Там, где доходы и ремесленные изделия страны могут быть погружены в несколько кораблей, подобных тем, что составляли флотилию испанских галеонов, деньги и ресурсы, необходимые для ведения войны, вероятно, можно уничтожить одним ударом. Но когда богатство страны рассредоточено среди тысяч кораблей, приходящих в отечественные порты и уходящих из них, когда торговая система широко разветвлена и глубоко укоренена, она способна выдержать много жестоких потрясений и потерять много ветвей без серьезных последствий для жизни общества. Нападение на такую страну может быть губительным только тогда, когда нападающая сторона располагает господствующим в море флотом и долговременным контролем над стратегическими центрами торговли[229]. И такой контроль может быть отнят у сильного флота только посредством превосходящей военной силы. Англия остается великой торговой державой мира в течение двухсот лет. Богатство этой державы – более, чем какой-нибудь другой, – вверено морю как в мирное время, так и во время войны. Тем не менее из всех других стран она более всех других не хотела признавать торговый иммунитет и права нейтралов. История оправдала ее позицию – не с точки зрения права, но политики. И если Англия сохранит свой флот в полной силе, в будущем урок прошлого, несомненно, повторится.

Предварительные условия мира между Великобританией и союзными монархиями, положившие конец большой войне, были подписаны в Версале 20 января 1783 года. Двумя месяцами раньше было заключено соглашение между Великобританией и американскими представителями, которое признавало независимость Соединенных Штатов. Таким был важнейший итог войны. По соглашению между европейскими участниками войны Великобритания вернула себе все Вест-Индские острова, захваченные Францией, за исключением Тобаго. Англия возвратила Сент-Люсию. Были восстановлены французские базы в Индии. Так как Тринкомали оставался в распоряжении французов, Англия не могла противиться возвращению этого порта Голландии, но она отказалась вернуть голландцам Негапатам (Нагаппаттинам). Что касается Испании, то Англия передала ей обе Флориды и Менорку. Этот остров был бы серьезной потерей, если бы Испания располагала достаточными силами флота, чтобы его удерживать. Поскольку этого не было, Менорка вновь оказалась в распоряжении англичан во время следующей войны. Состоялись также несколько незначительных перераспределений торговых факторий на западном побережье Африки (Франция получила Сенегал, тогда не столь обширный, как позже и сейчас. – Ред.).

Как бы это ни выглядело тривиально, но необходимо сделать еще одно замечание по поводу этих соглашений. В любой грядущей войне прочность соглашений о мире будет целиком зависеть от соотношения морских сил, от господства в морях, относительно которого война ничего не решила.

Окончательные условия мирных договоров были подписаны в Версале 3 сентября 1783 года.

Примечания

1

Так, Гермократ Сиракузский, предлагая дать отпор морской экспедиции Афин против его города (413 до н. э.) смелым ее перехватом и фланговой атакой, говорил: «Так как их продвижение, должно быть, медленное, у нас есть тысяча возможностей атаковать их. Но если они готовят свои корабли к бою и быстрому нападению на нас в полном составе, им придется налечь на весла, а когда они растратят силы, мы можем на них обрушиться».

2

Автор не хочет выступать адвокатом сложных тактических действий, выливающихся в пустые демонстративные акции. Он считает, что флот, стремящийся к окончательной победе, должен сближаться с противником, но лишь тогда, когда обеспечены определенные преимущества для прямого столкновения, которые обычно добываются маневрированием и присущи обученному, хорошо управляемому флоту. В действительности неудачи сопутствуют опрометчивым прямым столкновениям так же часто, как и чересчур робким и осторожным тактическим действиям.

3

Говорят, корабль занимает положение относительно ветра. Он либо пользуется «преимуществом ветра», либо идет «на ветре», когда ветер позволяет кораблю идти прямо на противника и не дает такой возможности последнему. Крайний случай, когда ветер дует прямо от одного к другому. Но каждая из сторон располагает большими возможностями, к которым прилагается понятие «положение относительно ветра». Если принять корабль, идущий на ветре, за центр круга, то почти на трех восьмых площади этого круга может поместиться другой корабль, способный пользоваться преимуществом ветра в большей или меньшей степени. Понятие «подветренный» противостоит понятию «наветренный».

4

См. примечание в конце введения.

5

Наваринское сражение (1827) между Турцией и западными державами состоялось также по соседству.

6

«Сдерживающей» называют силу, которой ставится в военной операции задача остановки или задержки продвижения части войск противника, в то время как главные силы армии или группы армий используются для другой цели.

7

Под базой постоянных операций «понимается страна, от которой исходят все ресурсы, которая объединяет мощные сухопутные и водные линии коммуникаций, в которой имеются арсеналы вооружений и военные крепости».

8

Любопытное доказательство того, что крупные военные авторитеты придавали большое значение военно-морской мощи Великобритании, можно обнаружить в первой главе «Истории войн Французской революции» Жомини. Он выдвигает в качестве фундаментального принципа европейской политики то положение, что не следует допускать безграничного наращивания военно-морских сил страной, которая не доступна сухопутным путем. Определение явно относится исключительно к Великобритании.

9

Gougeard. La Marine de Guerre; Richelieu et Colbert.

10

Что бы ни думали о претензиях Клерка на оригинальность в выработке метода морской тактики, а его исследование подвергалось серьезным опровержениям, не вызывает сомнений, что его критика прошлого имела здоровую основу. По мнению автора данной книги, Клерк в этом отношении заслуживает уважения за оригинальность, не часто встречающуюся в человеке, который не имеет профессиональной подготовки моряка или военного.

11

La Serre. Essais Hist. et Crit. sur la Marine Frangaise.

12

Lapeyrouse-Bonfils. Hist. de la Marine Frangaise.

13

Jurien de la Graviere. Guerres Maritimes.

14

После того как были написаны эти строки, морской министр в своем докладе 1889 года рекомендовал такой состав флота, который сделал бы уже обсуждавшуюся здесь блокаду весьма опасной для страны.

15

Слово «оборона» в военное время включает два понятия, которые должны восприниматься раздельно в интересах смысловой точности. Существует обычная, простая оборона, которая укрепляется в ожидании нападения. Ее можно назвать пассивной обороной. С другой стороны, существует и такой взгляд на оборону, с позиции которого собственная безопасность, как реальная цель оборонительных мероприятий, лучше всего обеспечивается нападением на противника. В случае с обороной побережья первый способ обороны осуществляется посредством возведения стационарных укреплений, постановки подводных мин и в целом неподвижных сооружений, имеющих целью просто остановить противника, если он пытается напасть. Второй способ обороны включает все средства и виды оружия, которые дают возможность не ждать нападения противника, но перехватить его флот в нескольких милях от своего побережья или у вражеских берегов. Такая оборона может показаться на самом деле наступательной войной, но не является таковой. Она становится наступательной только тогда, когда целью нападения становится не только флот, но и территория противника. Англия защищала свое побережье и колонии тем, что блокировала своими эскадрами французские порты, чтобы перехватить французские корабли во время выхода из этих портов. Северяне в годы Гражданской войны 1861–1865 годов располагали свой флот у портов южан не потому, что опасались нападения последних, но в целях сломить сопротивление Конфедерации посредством ее изоляции от внешнего мира и в конечном счете захвата ее портов. Способы борьбы были одинаковыми, но ее цель в одном случае была оборонительной, в другом – наступательной.

16

Davies. History of Holland.

17

Republique d'Angleterre.

18

Lefevre-Pontalis. Jean de Witt.

19

Martin. History of France.

20

Gougeard. Op. cit.

21

С тех пор как были написаны эти строки, осенние маневры английского флота 1888 года подтвердили данный вывод. Не надо повторных экспериментов такого рода, чтобы удостовериться в самоочевидном факте.

22

Chabaud-Arnault. Revue Mar. et Col. July, 1885.

23

Последние достижения скорострельных автоматических орудий при увеличении их калибра и, соответственно, дальнобойности и пробивной способности воспроизводят ту же самую ступень цикла развития.

24

Gougeard. Op. cit.

25

Vol. LXXXII. P. 137.

26

Memoires du Cte. de Guiche. A Londres, chez P. Changuion. 1743. P. 234–264.

27

См. карту «Ла-Манш и Северное море» (с. 127).

28

См. план 1 (11 июня 1666, схема 1), где Ав – авангард; Ц – центр; Ар – арьергард: на этой стадии сражения голландцы двигались обратным строем, так что авангард был на самом деле арьергардом. Большое число кораблей, участвовавших в этих англо-голландских войнах, не позволяет изобразить каждый корабль в отдельности и в то же время сохранить ясность плана. Каждое изображение корабля, следовательно, обозначает более или менее многочисленную группу.

29

Campbell. Lives of Admirals.

30

Lefиvre-Pontalis. Op. cit.

31

Memoires… P. 249, 251, 266, 267.

32

Chabaud-Arnault. Op. cit.

33

Истинное значение этой перемены часто неверно понимается, и отсюда делаются ошибочные выводы в отношении будущего. Это не вопрос замены старого новым, но вопрос боевого начала в военной организации, необходимо и неизбежно подчиняющего все другие ее функции.

34

Chabaud-Arnault. Op. cit.

35

Сampbell. Op. cit.

36

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

37

Campbell. Op. cit.

38

Martin. Op. cit.

39

Martin. Op. cit.

40

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

41

Annual Register. Vol. XXVII. P. 10.

42

Martin. Op. cit.

43

Martin. Op. cit.

44

Ledyard Naval History. Vol. 2. P. 599; Campbell. Op. cit. Haddock. Naval Chronicle. Vol. XVII. P. 121.

45

См. карту «Ла-Манш и Северное море» (с. 127).

46

Martin. Op. cit.

47

Brandt. Life of de Ruyter.

48

Campbell. Op. cit. (После боя, благодаря которому был сорван союзный десант, Рёйтер беспрепятственно провел в голландские порты караван судов из Ост-Индии. – Ред.)

49

Troude. Batailles Navales de la France, 1673.

50

Ibid.

51

Ibid.

52

Chabaud-Arnault. Op. cit.

53

Graviere. Op. cit.

54

См. карту Средиземного моря (с. 25).

55

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

56

Этот маневр, согласно Клерку, осуществлялся не всей линией французов, но более сложным способом с точки зрения мореходного и военного искусства. Два-три корабля покидали строй под прикрытием дыма и продолжающегося огня остальных кораблей своей линии. Со временем выстраивалась вторая линия, которая, в свою очередь, прикрывала корабли, остававшиеся в первой линии, когда они выполняли несколько рискованный маневр отхода назад. На плане 5 голландские корабли в позициях б, б, б изображены во время такого отхода. Официальные английские отчеты XVIII века часто сообщают о таких перемещениях французов. Английские офицеры считают своей высшей доблестью движение, которое Клерк с большим основанием рассматривает как искусный, хорошо продуманный боевой маневр с целью обеспечить обороняющейся стороне ряд возможностей по выведению из строя атакующих кораблей, когда они устремляются по ветру курсом, препятствующим использованию огневой мощи кораблей своей эскадры. В 1812 году фрегат United States под командой Декатура использовал ту же тактику в бою с Macedonian, а канонерки южан у Мобила теми же способами нанесли большую часть потерь флагманскому кораблю северян Farragut. В существенных чертах той же тактике может следовать ныне обороняющаяся сторона, корабли которой имеют большую скорость хода, когда увлечение атакой или необходимость вынуждают нападающую сторону к прямому сближению. На косвенную причину дальнейшего уклонения под ветер никогда не обращалось внимания. Когда корабль, занимающий в линии такую позицию (как план 5, в) оказывается без противника на траверзе, а его сосед впереди, возможно, ведет тяжелый бой, естественным импульсом командира корабля будет положить руль на борт так, чтобы иметь возможность дать бортовой залп по врагу соседа. Выгодной позиции для этого можно добиться ценой утраты пространства для уклонения под ветер и последующего нарушения линейного строя, который, в случае повторения такого маневра несколькими кораблями, может быть восстановлен только уклонением под ветер всей линии.

57

Davies. Op. cit.

58

Martin. Op. cit.

59

Gougeard. Op. cit.

60

Troude. Op. cit.

61

Campbell. Op. cit.

62

Martin. Op. cit.

63

См. карту Ла-Манша и Северного моря (с. 127).

64

Hoste. Naval Tactics.

65

Ледиард утверждает, что приказ об удалении фарватерных буйков не был выполнен (Op. cit. Vol. 2. P. 636).

66

Сенелей, французский министр флота того времени, называл его «трусом головой, но не сердцем».

67

Автор следует традиционным и широко принятым версиям в оценке распоряжений Турвиля и мотивов его действий. Французский писатель де Кризенуа в весьма любопытной статье о негласных обстоятельствах, предшествовавших и сопровождавших это событие, приводит многие из этих традиционных версий. По его словам, Людовик XIV не испытывал сомнений в отношении верности английских офицеров своему флагу. Инструкции короля Турвилю, обязательные для исполнения в определенных условиях, не обязывали адмирала вступать в бой в той ситуации, в которой находился французский флот в день битвы. Тон инструкций, однако, подразумевал неудовлетворенность короля действиями адмирала в прежних морских походах, вероятно преследованием противника после битвы при Бичи-Хеде, а также сомнения в способности адмирала обеспечить твердое командование флотом в условиях начавшейся войны. Горькое чувство разочарования, следовательно, подвигло Турвиля на отчаянную атаку на союзный флот, и, согласно Кризенуа, военный совет в каюте адмирала и драматическое влияние повеления короля фактически не существовали в природе.

68

Campbell. Op. cit.

69

Martin. Op. cit.

70

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

71

Campbel. Op. cit.

72

Martin. Op. cit.

73

Campbell. Op. cit.

74

Впоследствии лорд Торрингтон; отец адмирала Джона Бинга, расстрелянного в 1757 году.

75

Campbell. Op. cit. // Mahon. History of England.

76

Campbell. Op. cit.

77

Martin. Op. cit.

78

Burrows. Life of Lord Hawke.

79

Martin. Op. cit.

80

Особые политические отношения Франции и Англии в период между 1739 и 1744 годами, когда последняя находилась в состоянии войны с Испанией, требуют пояснения, поскольку они зависели от взглядов на международные обязательства, ныне практически исчезнувших. Своим оборонительным альянсом с Испанией Франция связала себя обязательством снабдить эскадрой со специфичными задачами флот Испании, когда эта страна вступала в войну определенного рода. Франция утверждала, однако, что подобная поддержка вовсе не является враждебным актом в отношении Англии в такой степени, чтобы нарушить мирное соглашение, заключенное между двумя странами. Пока французские военные корабли, по условиям договора, взаимодействовали подобным образом с испанским флотом, они являлись для англичан враждебной силой, но французская нация и все остальные вооруженные силы Франции, как на море, так и на суше, оставались нейтральными и пользовались всеми привилегиями нейтральной стороны. Разумеется, Англия не обязана была принимать это во внимание и могла рассматривать акцию Франции как повод для войны, но Франция возражала против этого, и Англия фактически согласилась с таким возражением, хотя отношения двух стран после этого стали чреваты вспышкой настоящей войны, что и случилось в 1744 году. Через несколько лет голландцы окажутся в условиях, когда им придется затребовать такую же привилегию нейтралитета от Франции, в то время как они снаряжали большой контингент войск для австрийской армии, ведшей с французами войну.

81

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

82

Martin. Op. cit.

83

В современной морской истории нет более грозного предупреждения офицерам любой эпохи, чем битва при Тулоне. Эта битва, происходившая через продолжительный период, относительно свободный от морских войн, словно испытывала репутацию моряков огнем. По мнению автора, урок заключается в опасности позорного провала для тех моряков, которые пренебрегли необходимостью держать себя в состоянии боевой готовности не только путем углубления профессиональных знаний, но и моральной подготовки к войне. Обычно люди не трусы, но никто не наделен редкой способностью интуитивного усвоения правильного поведения в критических обстоятельствах от природы. Человек приобретает эту способность либо при помощи опыта, либо размышлением, одни в большей степени, другие – в меньшей. Если люди не прибегают к этим средствам, то развивается нерешительность – как из-за незнания, что делать, так и из-за неспособности понять, что в критический момент требуются их самоотверженность и умение командовать. Об одном из капитанов, уволенном со службы, говорилось: «Ни один человек не жил с более честной или более почетной аттестацией до этого несчастья, которое нанесло столь непоправимый ущерб его репутации. Многие из его современников, люди, пользовавшиеся в обществе высочайшим уважением, которые хорошо знали этого человека, едва ли могли поверить тому, что установлено как непреложный факт, и заявляли с глубочайшим изумлением, что «они считали почти невозможным, чтобы капитан Берриш не вел себя так, как ведет себя отважный и неустрашимый человек». Он отслужил во флоте 25 лет, в том числе 11 в качестве капитана. (Charnock's Biographia Navalis.) Другие из осужденных характеризовались как честные люди, и даже Ричард Норрис, скрывавшийся от суда, пользовался репутацией порядочного человека.

84

Troude. Op. cit.

85

«Несмотря на экстраординарные усилия, предпринятые французами в связи с посылкой в прошлом году М. Лалли со значительными силами, я уверен, что еще до окончания этого (1759) года они окажутся на последнем издыхании в Карнатике, если какое-нибудь весьма непредвиденное событие не сыграет им на пользу. Превосходство нашей эскадры, а также большие суммы денег и поставки разного рода, которыми будут снабжаться наши друзья на побережье из этой провинции (Бенгалия), в то время как противник нуждается буквально во всем без видимых средств возмещения расходов, являются преимуществами такими значительными, что, если умело ими воспользоваться, не могут не способствовать его полному краху в этой, а также в любой другой части Индии» (Письмо Клайва в адрес Питта, Калькутта, 7 января 1759 г. // Gleig. Life of Lord Clive). Следует помнить, что контроль и использование Бенгалии, на которые рассчитывает Клайв, были приобретены англичанами лишь позднее. Во время правления Дюпле они еще не владели этим. Как обнаружится позднее, предсказания Клайва в письме полностью оправдались.

86

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

87

То есть имевшиеся на борту кораблей орудия большей частью не были установлены, на станках, чтобы создать больше удобств для войск. После высадки войск орудия помещали на станки.

88

Ramatuelle. Tactique Navale.

89

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

90

Clerk. Naval Tactics.

91

Graviere Jurien de la. Op. cit.

92

Mahon. Op. cit.

93

Mahon. Op. cit.

94

По этому вопросу см: Troude. Op. cit.

95

Troude. Op. cit.

96

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.

97

Mahon. Op. cit.

98

Campbell. Op. cit.

99

Mahon. Op. cit.

100

Martin. Op. cit.

101

Martin. Op. cit.

102

Campbell. Op. cit.

103

См.: Annual Register, 1762. P. 63.

104

Campbell. Op. cit.

105

Это замечание, всегда справедливое, вдвойне верно сейчас, после появления кораблей с паровыми двигателями. Пополнение запасов угля парового судна является потребностью более частой, острой и повелительной, чем любая потребность парусного корабля. Напрасно ожидать активных морских операций вдали от хранилищ угля. В равной степени напрасно приобретать отдаленные угольные хранилища без владения мощным военным флотом. Они просто попадут в руки противника. Но самое опасное из всех заблуждений заключается в надежде сокрушить противника одной лишь охотой за его торговыми судами без угольных хранилищ за национальными границами.

106

Troude. Op. cit.

107

Mahon. Op. cit.

108

Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit. Vol. 3. P. 5.

109

Troude. Op. cit. Vol. 2. P. 3–5.

110

Mahon. Op. cit. Gentlemans' Magazine. 1777. P. 553.

111

Keppel's Defence.

112

«Откровенный взгляд на наши дела, который я собираюсь изложить, позволит вам судить о трудных условиях, в которых мы находимся. Почти все поставки нам муки и довольно значительного количества мяса идут из штатов к западу от реки Гудзон. Это делает надежные коммуникации через реку крайне необходимыми для поддержки как вашей эскадры, так и армии. Противник, овладевший рекой, пресечет этот важный путь сообщения между штатами. Он хорошо осознает свои выгоды… Если бы он смог какой-нибудь военной демонстрацией в другой части страны отвлечь наше внимание и силы от этого важного района и, предупредив наше возвращение, захватить его, последствия были бы роковыми. Диспозиция наших войск поэтому должна учитывать в равной степени взаимодействие с вами (в Бостоне) в плане обороны и необходимость обеспечения контроля над Норт-Ривер, что ввиду отдаленности двух театров военных действий друг от друга делает нашу задачу особенно трудной» (письмо Вашингтона д'Эстену от 11 сентября 1778 года).

113

Annual Register. 1778. P. 201.

114

На этом плане метод последовательного, но раздельного показа одних лишь характерных этапов битвы, который использовался в других иллюстрациях, не применяется. Предлагается непрерывный показ ряда маневров и курсов, при помощи которых флоты наконец вступили в соприкосновение (от А до В). Когда битва просто состоит в прохождении эскадр параллельно друг друга в противоположных направлениях, она становится незавершенной и безрезультатной. Главный интерес представляют предыдущие маневры в сражении, историческое значение которого определяется отнюдь не тактикой.

115

Линия, прочерченная через центр английской эскадры в А, показывает сомкнутый строй (курсом юго-юго-восток), которого, согласно строгим тактическим требованиям, следовало держаться английским кораблям на определенной дистанции в отношении друг друга.

116

Головные корабли двух эскадр разошлись (В), что французы приписывали уклонению английского авангарда под ветер. Англичане же утверждали, что французский авангард ушел в бейдевинд. Последнему объяснению соответствует диаграмма.

117

Позиция Г, отделенная от остального плана, показывает окончание прохождения эскадр, начавшегося в В. Ее нельзя было показать в связи с другими курсами без внесения путаницы.

118

Впоследствии герцог Орлеанский, известный во время Французской революции как Филипп Эгалите (1447–1793, в 1792 году отказался от титула и принял фамилию Эгалите («равенство»), был избран депутатом Конвента. Голосовал за казнь короля. В 1793 году ему также отрубили голову, обвинив в стремлении к «королевской власти». – Ред.), отец Луи-Филиппа.

119

Пленение французского командующего (де Грасса) на борту его флагманского корабля в Доминикском сражении 12 апреля 1782 года было еще одним резоном в пользу нового приказа.

120

Инцидент, происшедший во время преследования Роднеем де Грасса в апреле 1782 года, показывает, до какой степени может соблюдаться субординация. Худ был одним из лучших британских офицеров. Автор вовсе не собирается критиковать его действия. Тогда он находился в нескольких милях от Роднея. «Отделившийся французский корабль с северо-западной стороны, попавший в полосу бриза одновременно с нашим авангардом, смело лавировал и стремился уйти на ветре от гнавшихся за ним британских кораблей. Это был единственный способ для него соединиться со своей эскадрой, тогда еще шедшей на ветре. Смелость французского корабля доходила до такой степени, что он вынудил «Альфреда», наиболее вырвавшийся вперед корабль дивизиона сэра Самюэля Худа, спуститься, чтобы позволить ему пройти. Все смотрели на храброго француза, за исключением тех, которые с нетерпением ожидали от главнокомандующего сигнала к бою, но главнокомандующий, скорее не предполагавший, что имеет в лице француза противника, так и не поднял страстно желаемого сигнала, и поэтому ни одно орудие не произвело выстрела. Это упоминается для того, чтобы показать состояние дисциплины на борту кораблей, составлявших дивизион Худа, а также то, что Худ, хотя по субординации был вторым в командовании эскадры, не позволил сделать ни одного выстрела до получения на это указания главнокомандующего. Более чем вероятно, что Худ в ожидании сигнала к бою от главнокомандующего, перед тем как открыть огонь, исходил из того предположения, что, случись в сложившихся обстоятельствах преждевременная атака, вся ответственность за ее результаты легла бы на него» (White Th., R.N. Naval Researches. C. 97). Худ, очевидно, хорошо усвоил отношение Роднея к подчиненным, чьих инициатив последний не одобрял. Отношения между двумя флотоводцами, видимо, были натянутыми.

121

Nicholas N.H. Despatches and Letters of Lord Nelson.

122

Martin. Op. cit.

123

Задержка была связана со штилем (Howe's Despatch / Gentleman's Magazine. 1778).

124

Большинство описаний указывают место стоянки французской эскадры между островами Гоут и Конаникут, но предложенная позиция, видимо, более вероятна. Названия Гоут и Гульд (которое часто пишется как Гольд) легко спутать. С того времени, как было написано вышеприведенное название, автору посчастливилось увидеть рукописную карту того времени, обнаруженную в Париже, которая показывает место стоянки близ Конаникута и на траверзе гавани острова Коастер. Этот остров обозначается как L'Isle d'Or on Golde Isle. Эскиз карты, точный в основных деталях, видимо, доказывает свою достоверность ошибками, естественными для иностранца, возможно выполнявшего его в спешке и возбуждении, во время двадцатичетырехчасовой стоянки.

125

«Прибытие французского флота к побережью Америки – значительное и впечатляющее событие. Но его операциям помешал ряд непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств, которые, хотя и не должны были повредить достойным и добродетельным намерениям нашего благородного союзника, тем не менее в значительной степени уменьшили значение его помощи. Продолжительность перехода через океан явилась в первую очередь большим несчастьем, так как, если бы этот переход был совершен в продолжительность, обычную для условий мореходства того времени, лорд Хоу с британскими военными кораблями и всеми транспортами в реке Делавэр должен был неизбежно потерпеть неудачу. Генри Клинтон же был более удачлив, чем обычно бывают люди его профессии в таких обстоятельствах, и он и его войска не разделили судьбу Бургойна (окруженного в октябре 1777 года и капитулировавшего – 6 тыс. англичан сдались 10 тыс. американцев. – Ред.). За промедлением графа д'Эстена последовала неприятность в Хуке (Санди-Хуке. – Ред.), которая повредила в двух отношениях – во-первых, неудачей операции против Нью-Йорка, а также кораблей и войск в этом месте и, во-вторых, задержкой, вызванной промером бара, который был необходим для входа французских кораблей в гавань Нью– Йорка. Более того, после того как было спланировано и стало осуществляться на практике нападение на Род-Айленд, из-за того, что в дело вмешался Хоу с британскими кораблями, видимо просто для того, чтобы связать активность французов и отвлечь французский флот, снова случилась неудача. Поскольку граф д'Эстен 17 июля не вернулся к острову (хотя ушел от него 10 июля), сухопутные операции замедлились и в целом были обречены на неуспех в случае прибытия эскадры Байрона» (письмо Вашингтона от 20 августа 1778 года).

126

Позиция д'Эстена отмечена на плане 10 якорем.

127

Имея в виду один из этих кораблей, 64-пушечный Monmouth (a'), говорили, что офицеры французского флагмана пили за здоровье капитана «маленького черного корабля». Имена кораблей, подобно именам людей, часто имеют замечательную судьбу. Первый Monmouth двадцать лет назад атаковал и пленил, фактически в одиночку, 84-пушечный Foudroyant, один из лучших кораблей французского флота. Тогда кораблем Monmouth командовал капитан Гардинер, который, будучи командиром корабля Бинга в сражении, приведшем того к казни, подвигнулся в своем унижении его итогами совершить такой отчаянный поступок и потому погиб. Корабль под тем же названием, столь жестоко пострадавший у Гренады, окажется через три года у Индии в таком же жестоком бою под командованием другого капитана.

128

Сплошная линия БВ показывает конечное направление французской линии баталии. Подветренный корабль (г) совершил поворот на другой галс и переместился в положение г', между тем другие корабли пристроились к нему в кильватер. Хотя нет ясных свидетельств, Байрон, несомненно, построил свою эскадру таким же образом, параллельно линии противника. В эту линию вышедшие из строя корабли (в'), которые с трудом удерживали свой курс, могли бы легко войти.

129

Chevalier. Hist. de la Marine Francaise.

130

Guerin. Hist. Maritime.

131

Дринкуотер в своей истории осады Гибралтара объясняет медлительность испанцев ошибочным предположением их адмирала, что Родней не сопровождал караван, посланный в Гибралтарский пролив, но отделился от него. Он обнаружил свою ошибку слишком поздно.

132

Пересечение флажков указывает на место сражения.

133

Черные фигурки кораблей в позиции А показывают английские корабли, спускающиеся на центр и арьергард французов. Линия ав – ар является линией баталии от авангарда к арьергарду до спуска. ав', ар' – позиции кораблей авангарда и арьергарда после того, как они выбрались к ветру на левом галсе вслед за поворотом французов через фордевинд.

134

В строгом выговоре Роднея капитану Каркетту, командовавшему головным кораблем английской линии, говорится: «Маневр вашего головного корабля побудил других последовать столь дурному примеру. Забыв, таким образом, что сигнал линии определял дистанцию между кораблями всего в 2 кабельтовых (1 кабельтов равен 1/10 морской мили, или 185,2 м. – Ред.), вы увели авангард на дистанцию более 2 лиг от центра, который, таким образом, подвергся опасности удара главных сил противника, без надлежащей поддержки (Rodney. Life. Vol. 1. P. 351). По всем правилам тактического здравого смысла, как казалось, другие корабли должны были бы занять определенную дистанцию один от следующего за ним – то есть сдвинуться к центру. В разговоре с Гилбертом Блейном, который не принимал участия в битве, Родней утверждал, что французская линия растянулась на четыре лиги в длину, «словно де Гишен думал, что мы намеревались уйти от него» (Haddock. Op. cit. Vol. ХХIV P. 402).

135

History of the American Revolution.

136

Относительно мотивов решения Роднея см. в его Life. Vol. 1. P. 365, 376.

137

Французы приписывают свое опоздание тому, что подводная часть их кораблей не была обшита медью.

138

О том, что французские власти не были удовлетворены действиями Детуша, можно смело судить по задержке награждения офицеров его эскадры, которая вызвала много эмоций и протестов. Французы утверждают, что Арбутнота освистали на улицах Нью-Йорка и отозвали на родину. Последнее утверждение ошибочно, так как домой он отправился после собственного прошения. Но его прием в Нью-Йорке вполне правдоподобен. В данном сражении оба командира отступили от требований морской политики своих стран.

139

Bancroft. History of the United States.

140

Rodney. Life. Vol. II. P. 152; Clerk. Op. cit. P. 84.

141

Де Баррас не хотел идти в Чесапикский залив, опасаясь перехвата его эскадры превосходящими силами англичан, и уступил лишь уговорам Вашингтона и Рошамбо.

142

White. Naval Researches.

143

Там. же

144

Bonclon. La Marine de Louis XVI. P. 281. Под обманчивым названием эта книга представляет собой в действительности пространную биографию Либерже де Граншена, начальника штаба французской эскадры под командованием Тернея (Тернье).

145

Дневник французского офицера 1781 г. // Magazine of American History for March 1880. Фортификационные сооружения во время прибытия Роднея в Нью-Йорк, несомненно, были менее завершенными, чем в 1781 году. Этот же источник годом позже приводит данные о вооружении укрепления на Розовом острове. Оно состояло из 36-фунтовых пушек.

146

Сэр Томас Грэвс, позднее заместитель Нельсона во время нападения на Копенгаген в 1801 году – предприятия более рискованного и сопряженного с большими трудностями, чем то, которое отстаивалось в данном случае. См. Haddock. Op. cit. Vol. VIII.

147

Rodney. Life. Vol. I. P. 402.

148

Любопытный читатель может познакомиться с письмами и заметками Б.Ф. Стивенса (Stevens B.F. Clinton – Cornwallis Controversy (London, 1888).

149

Bancroft. Op. cit. Vol. Х. P. 191.

150

Хотя англичане так безответственно упустили возможность использовать свое превосходство в противоборстве с одной Францией, то есть свой флот в Ла-Манше, насчитывавший более 40 линейных кораблей, его присутствие имело свои последствия. Страх перед тем, что этот флот мог помешать соединению французской и испанской эскадр, заставил Брестскую эскадру выйти в море недоукомплектованной и в спешке. Это оказало существенное влияние на исход ее крейсерства (Сhevalier. Hist. de la Marine Frangaise. P. 159).

151

Подробности плохого управления этим громадным скоплением кораблей столь многочисленны, что могут помешать последовательному изложению материала и поэтому выносятся в примечание. Французская эскадра поспешила выйти в море при нехватке 4 тысяч человек личного состава. Испанцы потратили на соединение с французами 7 недель. Когда их эскадры встретились, отсутствовала общая система сигналов. 5 благоприятных летних дней были потрачены на устранение этого недостатка. Лишь через неделю после соединения объединенный флот двинулся по направлению к побережью Англии. Не было предпринято никаких мер пополнить припасы, которые французы израсходовали в течение 7 недель. Первоначальные приказы д'Орвилье предусматривали высадку в Портсмуте или захват острова Уайт, для чего на побережье Нормандии собралась большая армия. По прибытии флота в Ла-Манш эти приказы были изменены, и местом высадки был указан Фалмут (на полуострове Корнуолл). К этому времени, 16 августа, лето почти кончилось, а Фалмут, если бы и был захвачен, не смог бы укрыть большой флот. Затем штормовой ветер с востока выгнал флот из Ла-Манша. К этому времени свирепствовавшие болезни так сократили численность экипажей, что многие корабли оказались неуправляемыми и небоеспособными. Корабельные команды, численность которых при нормальном комплекте составляла 800 или 1000 человек, собирались на перекличку в количестве от 300 до 500 человек. Таким образом, плохое управление подорвало боеспособность флота. Между тем необъяснимый военный просчет, изменивший место высадки с безопасного и доступного рейда на малозначащую и опасную гавань, завершил катастрофу утратой единственной надежды на безопасную оперативную базу в осенние и зимние месяцы. У Франции тогда не было первоклассного порта на побережье Ла-Манша. Вот почему сильные западные штормы, преобладавшие здесь осенью и зимой, выгнали союзников в Северное море.

152

Life of Admiral Keppel. Vol. II. P. 72, 346, 403; см. также: Barrow. Op. cit. P. 123–126.

153

Битсон довольно подробно (Beatson. Memoirs. Vol. У. P. 395) передает споры на союзном военном совете. Обычные колебания такого совета, в связи со сложностью обстановки, усиливались ошибочной приверженностью многих его участников к уничтожению торговли как решающему методу ведения войны. Господин де Боссе настаивал на том, что «союзные эскадры должны направить все свое внимание на большую и достижимую цель – перехват британских кораблей, направляющихся из Вест-Индии на родину. Эта мера в условиях, когда союзный флот господствует в море, не может не иметь успех. Она нанесет Англии роковой удар такой силы, что она не сможет от него оправиться в течение всей войны». Француз Лаперуз-Бонфил описывает совет, по сути, так же. Шевалье, опуская подробности, просто замечает: «Крейсерство, только что предпринятое союзным флотом, обернулось ущербом репутации Франции и Испании. Эти две державы произвели крупную демонстрацию силы, которая не дала никаких результатов». Английская торговля тоже понесла некоторый ущерб. Гишен писал домой: «Я вернулся из крейсерства усталый, но отнюдь не со славой».

154

Эта неудача французов была вызвана отчасти плохой диспозицией эскадры де Гишена, в общем искусного и обычно осторожного адмирала. Когда Кемпенфельдт встретился с ним, все французские корабли располагались под ветром каравана, в то время как англичане – на ветре у него. Французы поэтому не смогли своевременно прийти на помощь каравану, а альтернативную меру – попытку каравана спуститься под ветер своего эскорта – нельзя было осуществить всеми торговыми судами из-за их слишком большого скопления.

155

«Весной 1780 года британское адмиралтейство собрало в портах Ла-Манша 45 линейных кораблей. Эскадра в Бресте уменьшилась до 12 или 15 кораблей… К удовлетворению испанцев, 20 французских линейных кораблей объединились с ними в Кадисе под флагом адмирала Кордовы. Вследствие такой диспозиции неприятеля английский флот в Ла-Манше сдерживал силы, которыми мы располагали как в Бресте, так и в Кадисе. Вражеские крейсеры свободно пересекали акваторию между мысом Лизард (полустров Корнуолл) и Гибралтарским проливом» (Chevalier. Hist. de la Marine Frangaise. P. 202). В 1781 году «Версальский кабинет обратил внимание Голландии и Испании на необходимость сбора в Бресте достаточно сильного флота, чтобы противостоять кораблям, которые Великобритания содержала в Ла-Манше. Голландцы оставались в Текселе, а испанцы не покидали Кадиса. Из этого вышло то, что англичане с 40 линейными кораблями блокировали 70 кораблей, которыми располагали союзники». (Ibid. P. 256.)

156

«Вопрос, вызвавший крайнее возбуждение внутри и вне парламента, состоял именно в том, не следовало ли британскому флоту под командованием вице-адмирала Дерби в первую очередь перехватить французскую эскадру графа де Грасса, вместо того чтобы терять время на крейсерство к Ирландии, из-за которого такая возможность была упущена. Разгром французского флота, несомненно, полностью расстроил бы обширные планы, которые противник разработал для Ост– и Вест-Индии. Это гарантировало бы безопасность британских островов Вест-Индии. Мыс Доброй Надежды попал бы в распоряжение Британии, а кампания в Северной Америке могла бы завершиться в совсем другие сроки» (Beatson. Memoirs. Vol. V. P. 341, где также приведены контраргументы).

157

Это одно из наиболее частых и вопиющих нарушений принципов войны, когда растягивают тонкую оборонительную линию, везде неадекватную, по периметру огромной границы. Требования торговых и местных кругов делают демократические правительства особенно податливыми к этому.

158

Annual Register, 1782.

159

Этот коммодор Джонстон, известный более как губернатор Джонстон, был одним из трех посланцев лорда Норта, призванных добиться в 1778 году примирения с Америкой. Ссылаясь на определенные подозрительные действия Джонстона, конгресс США объявил, что ведение с этим человеком какой-либо переписки или отношений несовместимо с достоинством американцев. Титул губернатора закрепился за ним потому, что он был однажды губернатором Пенсаколы. В английском флоте он пользовался довольно незавидной репутацией. (См.: Charnock's Biog. Navalis.)

160

Этот план почти полностью взят из кн.: Cunat. Vie de Suffren.

161

La Serre. Op. cit.

162

Вопрос об атаке английской эскадры на якорной стоянке обсуждался на военном совете. В результате было высказано мнение, подтверждавшее решение Сюффрена не предпринимать нападения. В отличие от упущенного англичанами случая атаковать отряд французских кораблей в Ньюпорте (см. гл. 10) в данном случае следует помнить, что у Сюффрена не было никаких средств заставить английские корабли покинуть их надежную позицию, в то время как, угрожая Тринкомали или другим менее важным пунктам, Сюффрен мог рассчитывать, что выманит Хьюджеса с его стоянки. Поэтому, отказавшись от атаки, французский адмирал был прав, между тем как англичане, вероятно, ошиблись, не предприняв атаку на Ньюпорт.

163

Зависимость Тринкомали от английского флота в этой кампании прекрасно иллюстрирует затруднительную и ложную позицию, в которой оказывается флот, когда на него возлагается защита морских портов. Это – наиболее обсуждаемый вопрос нашего времени, заслуживающий исследования со стороны тех, которые дилетантски утверждают, будто флот является наилучшей защитой для побережья. В каком-то смысле это верно – атака противника за пределами собственной территории является наилучшей обороной. Но в узком значении слова «оборона» это неверно. Тринкомали, не имевшая укреплений, была просто центром, вокруг которого был вынужден вращаться Хьюджес, как зверь на привязи. И это всегда случается в подобных условиях.

164

Troude. Op. cit.

165

На плане английский и французский флагманы обозначены более крупными значками.

166

100-пушечный корабль Нельсона Victory при Трафальгаре потерял 57 человек убитыми и 102 ранеными. 74-пушечный корабль Хьюджеса – 59 человек убитыми и 96 ранеными. Корабль Коллингвуда Royal Sovereign, тоже 100-пушечный, – 47 убитыми и 94 ранеными. 64-пушечный Monmouth потерял в бою под водительством Хьюджеса 45 человек убитыми и 102 ранеными.

167

Troude. Batailles Navalles; Chevalier. Hist. de la Marine Frangaise.

168

Это замечание слишком очевидно, чтобы нуждаться в пояснении. Тем не менее может возникнуть вопрос, считают ли его аксиомой моряки.

169

Так бывает всегда.

170

Chevalier. Hist. de la Marine Frangaise.

171

Annual Register, 1782.

172

Британский отчет существенно отличается в трактовке причины образования дистанции, разделявшей два арьергарда. «В этом бою кораблю Monmouth не суждено было сыграть значительную роль. Ведь арьергард неприятеля находился так далеко под ветром, что корабли британского арьергарда не могли, даже при благоприятном ветре, сблизиться с ним без существенного нарушения строя своей линии» (Memoir's of Captain Alms; Haddock. Op. cit. Vol. II). Такие противоречия обычны и, за исключением особых случаев, не нуждаются в согласовании. Алмс, видимо, был не только первоклассным моряком, но и офицером, способным к решительным и самостоятельным действиям. Его описание, видимо, соответствует действительности.

173

Troude. Op. cit. С корабля Сюффрена видели, что на Severe спущен флаг, но полагали, что фалы флагштока были перебиты. На следующий день Хьюджес прислал капитана Sultan потребовать передачи ему корабля, который спустил флаг. Требование, конечно, не могло быть выполнено. «Sultan, – пишет Трюде, – который лег в дрейф, чтобы взять Severe, стал жертвой этого поступка. В течение некоторого времени он выдерживал, не отвечая, весь огонь французского корабля».

174

Annual Register, 1782.

175

Cunat. Op. cit.

176

Кривые линии в Б показывают движения кораблей после смены ветра, которая фактически завершила сражение. Сами корабли указывают их строй в сражении.

177

Противник образовал полукруг вокруг нас и подвергал нас продольному огню с носа и кормы, по мере того как корабль подходил и удалялся при руле, положенном под ветер (Journal de Bord du Bailli de Suffren).

178

Он добавил: «Ужасно иметь возможность уничтожить английскую эскадру четыре раза и осознавать, что она все-таки существует».

179

У Сюффрена не было ни одного корабля, который бы имел более трех четвертей полного комплекта личного состава. Следует добавить, что половину его составляли солдаты и сипаи. (Chevalier. Hist. de la Maline Frangaise. P. 463).

180

«Вы узнаете о производстве меня в коммодоры и контр-адмиралы. Теперь я искренне говорю вам, вам одному, что то, что я сделал с тех пор, заслуживает бесконечно большего, чем все, что я сделал до этого. Вы знаете о взятии Тринкомали и сражении при нем. Но окончание кампании и то, что произошло между мартом и концом июня, далеко превосходит все, что было сделано флотом с тех пор, как я стал служить. Результат принес большую выгоду государству, поскольку эскадра противника была поставлена под угрозу, а его армия брошена» (Личное письмо Сюффрена от 13 сентября 1783 года // Journal de Bord du Bailli de Suffren).

181

Кривая а, а', a'' на плане 18 представляет собой линию, по которой предполагал следовать Худ со своей эскадрой. Ожидалось, что ветер будет юго-восточным. Позиции Б, Б, Б' относятся к событиям последующего дня и не имеют ничего общего с диаграммой в А.

182

Когда эскадра построена в линию кильватера, в крутой бейдевинд и на одном галсе, а корабли делают поворот через оверштаг все вместе, то они в том же строю поворачиваются на другой галс, но не в кильватере один другому. Такой строй называется строем пеленг.

183

Шпринг представляет собой канат, протянутый с кормы или кормовой части корабля на якоре к якорю, закрепленному надлежащим образом, посредством чего корабль может быть повернут в желаемом направлении.

184

На военном совете представителей союзных эскадр, стоявших на якорной стоянке в Торби, противник этой меры доказывал, «что весь союзный флот не мог спуститься на англичан линией баталии по фронту. Он доказывал, что союзным эскадрам, разумеется, следует построиться в кильватерную колонну и спускаться на противника поодиночке, из-за чего англичане подвергнутся величайшему риску полного разгрома» и т. д. (Beatson. Op. cit. Vol. V. P. 396).

185

На войне, как и в картах, счет очков должен временами диктовать ход игры. Начальнику, не принимающему во внимание влияние его конкретной операции на общий ход войны, на то, что от него требуется при существующей обстановке (как с политической, так и военной точки зрения), будет недоставать основных качеств великого полководца. «Отвага, с которой Веллингтон атаковал редут Франциско (при Сьюдад-Родриго) и рыл траншеи в первую ночь осады, еще большая отвага, с которой он штурмовал редут до того, как ослаб огонь его защитников, и до того, как был взорван контрэскарп, явились подлинными причинами внезапного падения укрепления. Этого пренебрежения правилами требовали как военная, так и политическая обстановка. Когда генерал закончил свой приказ о штурме словами: «Сьюдад– Родриго следует штурмовать этим вечером», он хорошо понимал, что будет воспринят с благородным пониманием» (Napier's Peninsular War). «Учитывая, что честь оружия его величества и обстоятельства войны в этих морях требовали значительной степени предприимчивости, я считал оправданным отход от уставных требований» (Sir John Jervis's Report of the Battle of Cape St. Vincent).

186

Они были рассеяны атакой Кемпенфельдта на конвой де Гишена и последовавшим штормом в декабре 1781 года.

187

Письмо де Грасса Кергелену от 8 января 1783 года // Kerguelen. Guerre Maritime de 1778. P. 263.

188

См. карту Атлантического океана.

189

29 апреля 1781 года у Мартиники с 24 кораблями против 18. В январе 1782 года 30 кораблей против 22. 9 апреля 1782 года 30 против 20.

190

Разница времени между Тринкомали и островами Ле-Сент составляет 9 с половиной часов.

191

Описание боевых действий с 9 до 12 апреля опирается главным образом на планы и записи их современника, лейтенанта Р.Н. Мэтьюза, и более поздние «Морские исследования» капитана Томаса Уайта, тоже служившего в британском флоте. Они были очевидцами сражения, но их свидетельства также сверены с оценками французских и других английских авторов. Свидетельства Мэтьюза и Уайта отличаются от официального отчета Роднея в том, что касается галса, которым шла английская эскадра на рассвете. Но свидетельство Роднея, в частности, подтверждается приватными письмами Чарлза Дугласа, посланными сразу же после битвы высокопоставленным лицам, и приводится в тексте.

192

Письмо Чарлза Дугласа, начальника штаба эскадры Роднея (Letter of Sir Charles Douglas, Rodney's chief-of-staff // United Service Journal, 1883. Pt. I. P. 515).

193

Де Грасс определяет эту дистанцию в 3 морских лье (около 17 км), между тем некоторые из его капитанов оценивают ее чуть ли не в 5 лье.

194

У французов в середине течения ветер был больше в восточном направлении.

195

Позиции захваченных французских кораблей отмечены крестиками в каждой из трех последовательных фаз сражения – 2, 3, 4.

196

Когда был подан сигнал построиться в линию баталии, самый крайний из французских кораблей в наветренной позиции отделяла от Ville de Paris дистанция, определявшаяся, по разным источникам, от 6 до 9 миль.

197

Были захвачены два других французских корабля. Ville de Paris стал жертвой, вокруг которой, естественно, собрались неприятельские корабли, из-за его изолированного положения и флага командующего, и 64-пушечный Ardent, который, видимо, был перехвачен, когда предпринял смелую попытку пройти от авангарда к флагману адмирала, попавшему в экстремальную ситуацию. Последний корабль был единственным трофеем, захваченным у англичан союзной Великой армадой в проливе Ла-Манш в 1779 году.

198

Официальное письмо маркиза де Водрейля (official letter of the Marquis de Vaudreuil // Guerin. Histoire de la Marine Frangaise. Vol. V. P. 513).

199

См.: United Service Journal, 1834. Pt. II. P. 109 и далее.

200

См.: Письмо сэра Говарда Дугласа (Letter of Sir Howard Douglas // United Service Journal, 1834. Pt. II. P. 97), а также Naval Evolution того же автора. Письма Самюэля Худа автор не обнаружил.

201

Rodney. Life. Vol. II. P. 248.

202

В действительности их было только 25.

203

Guerin. Histoire de la Marine Frangaise. Vol. V. P. 511.

204

Rodney. Op. cit. Vol. II. P. 246.

205

Annual Register, 1783. P. 151.

206

Annual Register, 1783. P. 157; Life of Admiral Keppel. Vol. II. P. 403.

207

Haddock. Op. cit. Vol. ХХIV P. 404.

208

С. 404. Однако и здесь толки того времени, приведенные в Naval Atlantis, отдавали основную заслугу Янгу, капитану флагмана. Гилберт Блейн через много лет отмечал: «Когда солнце почти скрылось за горизонтом, возникли сомнения, надо ли продолжать погоню. После некоторого обсуждения в моем присутствии между адмиралом, которого мучила подагра, и капитаном решили продолжать прежний курс, подав сигнал к бою с противником, находящимся под ветром» (United Service Journal, 1830. Pt. II. P. 479).

209

Rodney. Op. cit. Vol. II. P. 242.

210

Chevalier. Histoire de la Marine Frangaise. P. 311.

211

Письмо де Грасса Кергулену (Letter of De Grasse to Kerguelen // Kerguelen. Op. cit. P. 263).

212

Troude. Op. cit. Интересно отметить в этой связи, что один из кораблей, находившийся близ французского адмирала, когда тот сдавался, был Pluton, который, хотя и занимал крайнее положение в арьергарде, тем не менее вышел на позицию, достойную высокой репутации его капитана д'Альбера де Риона.

213

Troude. Op. cit. Vol. II. P. 147.

214

Graviere de la J. Op. cit. Vol. II. P. 255.

215

См. далее карту Атлантического океана.

216

Здесь можно заметить мимоходом, что ключевое значение для владения англичанами тем, что тогда называли Западной Флоридой, имели Пенсакола и Мобил, снабжение которых зависело от Ямайки. Условия в стране, навигационная и военная обстановка на континенте в целом исключали помощь со стороны Атлантики. Английские военно– морские силы на Ямайке позволяли только защитить остров и морскую торговлю, но не могли оказать достаточную помощь Флориде. Захват Флориды и Багамских островов был осуществлен без малейшего труда превосходящими силами испанцев. Против Пенсаколы они использовали 15 линейных кораблей с 7 тысячами солдат на борту. Большего упоминания эти события не стоят. Их влияние на общий ход войны состояло только в отвлечении внушительных сил от совместных операций с французами, поскольку Испания здесь, как и у Гибралтара, преследовала собственные цели вместо концентрации сил против общего врага – политика столь же близорукая, сколь и эгоистичная.

217

Другими словами, изучив цели, ради которых враждебные стороны ведут войну, и надлежащий объект, на который следует направить военные усилия, чтобы достичь эти цели, данное исследование теперь рассмотрит, как следует распоряжаться вооруженными силами; какими средствами и в каком пункте этот объект, будучи мобильным, должен быть атакован.

218

Приказы адмирала Вильнева капитанам своего флота, 20 декабря, 1804 г.

219

Письмо Вильнева, январь, 1805 г.

220

Письма и депеши лорда Нельсона.

221

Жизнь и письма лорда Коллингвуда.

222

Там же.

223

Burrows. Op. cit.

224

Насчет этого Родней высказывался следующим образом: «Эвакуация Род-Айленда (остров у входа в залив Наррагансетт. – Ред.) была самой фатальной мерой из тех, которые можно было предпринять. С нею была потеряна самая лучшая и удобная гавань в Америке, откуда эскадры могли за 48 часов установить блокаду трех крупных городов Америки, а именно Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии». Это приватное письмо первому лорду адмиралтейства заслуживает прочтения целиком (Rodney. Op. cit. Vol. II. P. 429).

225

Потеря Сент-Люсии не опровергает этого вывода, став результатом находчивости и мастерства со стороны английского адмирала и профессиональной несостоятельности командующего значительно превосходящей в численности французской эскадрой.

226

План кампании, предложенный Директорией Брюи, стал невыполнимым, поскольку задержка в соединении французской и испанской эскадр позволила Англии сосредоточить в Средиземном море 60 кораблей (Troude. Op. cit. Vol. III. P. 158).

227

Объединенные эскадры Франции и Испании под командованием Брюи достигли, по возвращении, Бреста только на сутки раньше Кейта, который преследовал их от самого Средиземного моря (James. Naval History of Great Britain).

228

Высокие профессиональные навыки многих французских офицеров не противоречат этому выводу. Боевые качества личного состава обесценивались преобладанием массы неквалифицированных рекрутов из-за нехватки хороших матросов. «На личный состав наших экипажей сильно повлияла кампания 1779 года. В начале 1780 года возникла необходимость либо разоружить некоторые корабли, либо пополнить численный состав их экипажей за счет солдат. Министр выбрал последнюю альтернативу. В распоряжение флота были предоставлены подразделения сухопутной армии. Количество морских офицеров, немногочисленное и в начале войны, стало вовсе неадекватным для управления кораблями. Контр-адмирал де Гишен столкнулся с величайшими трудностями при комплектовании как офицеров, так и команд для своей эскадры. В письме к министру он отмечал, что вышел в море в феврале с «плохо укомплектованными» кораблями (Chevalier. Hist. de la Marine Frangaise. P. 184). «В ходе последней войны (1778–1783) он столкнулся с большими затруднениями в обеспечении наших кораблей офицерами. Если легко было найти адмиралов, коммодоров и капитанов, то представлялось невозможным заполнить вакансии лейтенантов и мичманов, открывавшиеся из-за болезней, смертей или повышения в звании» (Chevalier. Marine Frangaise sous la Republique. P. 20.)

229

Жизненно важный центр английской торговли находится в акватории, окружающей Британские острова. Поскольку Соединенное Королевство в настоящее время зависит главным образом от внешних источников поставок продовольствия, то Франция, следовательно, занимает весьма благоприятное положение (благодаря портам на побережье Атлантики и Северного моря), чтобы вести войну против английской торговли. Из этих портов выходили каперские корабли, которые в прошлом охотились на английские суда. Положение Франции сейчас упрочилось еще больше, чем прежде. Теперь она владеет Шербуром, хорошим портом на побережье Ла-Манша, портом, которым в прежних войнах не обладала. С другой стороны, паровой двигатель и железные дороги сделали порты на северном побережье Соединенного Королевства более доступными, и британскому флоту нет необходимости, как прежде, концентрироваться в Ла-Манше. Большое значение придавалось захватам судов, совершенным во время последних летних маневров (1888) французскими крейсерами в Ла-Манше и рядом с ним. Соединенным Штатам следует помнить, что эти крейсеры находились недалеко от отечественных портов. Они удалялись от своих угольных баз, может быть, миль на 200. Совсем по-другому придется поддерживать их жизнеспособность на дистанции 3 тысячи миль от базы. Обеспечение углем или такие работы, как чистка днища или необходимые исправления повреждений, в таком случае были бы настолько враждебными актами в отношении Великобритании (в случае войны между ней и Францией), что сомнительно, чтобы какая-нибудь соседняя нейтральная страна позволила бы этим у себя заниматься. Война против торговых судов самостоятельными крейсерами требует широкого рассеяния сил. Ведение этой войны при обеспечении защиты стратегического центра основными силами флота зависит от концентрации сил. Как главная операция такая война неприемлема, как побочная – оправдана многовековым опытом.

Content

Альфред Мэхэн
Роль морских сил в мировой истории

Предисловие

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания