Геннадий Есаков

Mens rea в уголовном праве США: историко-правовое исследование

Уважаемый читатель!

Вы открыли книгу, входящую в серию работ, объединенных общим названием «Теория и практика уголовного права и уголовного процесса».

Современный этап развития уголовного и уголовно-процессуального законодательства напрямую связан с происходящими в России экономическими и политическими преобразованиями, которые определили необходимость коренного реформирования правовой системы. Действуют новые Уголовный и Уголовно-исполнительный кодексы, с 1 июля 2002 г. вступил в силу Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

В этих законах отражена новая система приоритетов, ценностей и понятий, нуждающихся в осмыслении. Появившиеся в последнее время комментарии и учебники по данной тематике при всей их важности для учебного процесса достаточно поверхностны. Стремление познакомить читателя с более широким спектром проблем, с которыми сталкиваются как теоретики, так и практики, и породило замысел на более глубоком уровне осветить современное состояние отраслей криминального цикла. Этой цели и служит предлагаемая серия работ, посвященных актуальным проблемам уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

У истоков создания настоящей серии книг стояли преподаватели юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Впоследствии к ним присоединились ученые Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Санкт-Петербургского университета МВД и других вузов России, а также ряд известных криминалистов, обладающих большим опытом научных исследований в области уголовного права, уголовно-исполнительного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики.

В создании серии принимают участие и юристы, сочетающие работу в правоохранительных органах, других сферах юридической практики с научной деятельностью и обладающие не только богатым опытом применения законодательства, но и способностями к научной интерпретации результатов практической деятельности.

С учетом указанных требований формировалась и редакционная коллегия, которая принимает решение о публикации.

Предлагаемая серия основывается на действующем российском законодательстве о противодействии преступности и практике его применения с учетом текущих изменений и перспектив развития. В необходимых случаях авторы обращаются к опыту зарубежного законотворчества и практике борьбы с преступностью, с тем, чтобы представить отечественную систему в соотношении с иными правовыми системами и международным правом.

Подтверждением тому служат вышедшие из печати работы Б. В. Волженкина, А. И. Бойцова, В. И. Михайлова, А. В. Федорова, Е. В. Топил ьской, М. Н Становского, В. Б. Малинина, Д. В. Ривмана, В. С. Устинова, В. М. Волженкиной, Р. Д Шарапова, М. Г. Миненка, С. Д Шестаковой, И. Ю. Михалева, Г. В. Овчинниковой, О. Н Коршуновой, С. Ф. Милюкова, А. Л. Протопопова, В. Г. Павлова, В. И Емельянова, В. И Коняхина, Г. В. Назаренко, И. М. Тяжковой, А. А. Струковой, С. С. Тихоновой, А. В. Мадьяровой, М. Л. Прохоровой, Л. А. Андреевой, К В. Александрова, Л. С. Аистовой, А. И. Бойко, Т Б. Дмитриевой, Б. В Шостаковича, А. И. Рарога, А. А. Сапожкова, Д А. Корецкого, Л. М. Землянухина, Л. В. Головко, Л. Л. Кругликова, А. Д Назарова, А. Е. Якубова, А. Н Попова, С. В. Бородина, A. Г. Кибальника, Л. И. Романовой, А. И. Коробеева, Д. А. Шестакова, B. Д Филимонова, И А. Возгрина, А. А. Эксархопуло, В. В. Орехова и dp., в которых анализируются современные проблемы борьбы с преступностью.

Надеемся, что найдем в Вас взыскательного читателя, если Ваша принадлежность к юридико-образовательной или правоприменительной деятельности вызовет интерес к этой серии книг.

Редакционная коллегия

Июль 2003 г.

Предисловие

До сравнительно недавнего времени проблемы уголовного права США, Великобритании, Франции и других так называемых «капиталистических» государств излагались с позиций классового подхода и подвергались, как правило, однобокой критике.

Достаточно вспомнить, что на протяжении многих десятилетий книги и журнальные статьи, посвящённые зарубежному уголовному праву, пестрели такими заголовками: «реакционная сущность англо-американского уголовного права», «антинародный характер буржуазного уголовного законодательства», «классовая сущность буржуазных уголовно-правовых теорий» и т. д. и т. и. Те из отечественных ученых-криминалистов, которые с точки зрения официальной коммунистической доктрины недостаточно последовательно и глубоко критиковали зарубежные уголовно-правовые концепции, институты и нормы уголовного права, подвергались шельмованию, обвинениям в потере политической бдительности и прочих смертных грехах. И тем не менее в трудах таких ученых, как Н. Н. Полянский, Б. С. Никифоров, Ф. М. Решетников содержался интереснейший фактический материал по англо-американскому уголовному праву.

Что же касается зарубежных авторов, то за последние восемьдесят лет в нашей стране не было опубликовано ни одной американской работы, а применительно к Великобритании увидели свет всего лишь три книги, посвящённые уголовному праву и написанные английскими юристами. Это книга Дженкса «Английское право» (уголовному праву посвящён один раздел); «Основы уголовного права» Кенни и солидный раздел в третьем томе «Современное уголовное право зарубежных стран» (перевод был осуществлён под редакцией виднейшего отечественного криминалиста члена-корреспондента АН СССР А. А. Пионтковского). По проблемам вины в английском уголовном праве была в 1945 г. защищена кандидатская диссертация Б. С. Никифоровым, не опубликованная, к сожалению, даже фрагментарно.

Выносимая на суд читателей книга принадлежит перу молодого и бесспорно талантливого ученого Г. А. Есакова. Это его первая научная работа, и она несомненно привлечет внимание многих. Прежде всего, она интересна тем, что посвящена сравнительно малоисследованной тематике – англо-американскому уголовному праву в той его части, что затрагивает проблематику субъективной составляющей преступного деяния. Представляемая работа в сравнении с вышеназванными исследованиями отечественных криминалистов имеет то несомненное преимущество, что оживляет ныне практически заброшенную область сравнительного правоведения.

Интересно монографическое исследование Г. А. Есакова и широтой теоретического и одновременно с тем практического охвата аспектов затронутой им проблемы. Данная работа, по сути своей, есть не просто срез одного из крупнейших институтов уголовного права, но является большим наброском истории английского уголовного права и его ответвления – американского уголовного права.

Представляемое исследование интересно и той источниковедческой базой, на которой оно покоится. Начиная с англосаксонских правд, Г. А. Есаков последовательно проходит по всем крупнейшим в истории общего права доктринальным трудам и памятникам применения права, предлагая читателю вдумчивый и скрупулёзный разбор их вплоть до слов и запятых.

Но довольно о том интересе, какой вызывает предлагаемая вниманию читателей монография. Гораздо важнее ответить на другой, весьма значимый вопрос: а в чём ценность такого рода работ для отечественного уголовного права? И здесь достаточно, по нашему мнению, указать на мысль автора, сквозящую во введении, прорывающуюся на поверхность в тексте работы и, наконец, наиболее отчётливо звучащую в заключении: при всей внешней несхожести российской и англо-американской уголовно-правовых систем есть нечто глубинное, что их объединяет, и этим нечто, в частности, является идея виновной ответственности за совершённое преступление.

Схожесть же основополагающих принципиальных постулатов может иногда способствовать уточнению и углублению некоторых позиций в отечественной доктрине уголовного права. Достаточно указать на один пример. Исследуя проблему юридической ошибки, Г. А. Есаков отмечает, что современные уголовно-правовые реалии не позволяют считать справедливым наказание за нарушение человеком определённых запретов, если при этом он полагался на официально данный совет должностного лица. Во всяком случае, идея истинно виновной ответственности запрещает уголовно наказывать лицо, оказавшееся в такой ситуации.

А теперь обратимся к отечественной доктрине уголовного права и вспомним, как ещё совсем недавно с категоричностью, достойной лучшего применения, в любом учебнике и любой монографии утверждалось, что юридическая ошибка не влияет на уголовную ответственность, и лишь только год тому назад А. И. Рарог, крупнейший из ныне здравствующих специалистов по проблеме вины, обратил внимание на то, что разъяснение компетентного должностного лица правоохранительных органов должно признаваться извинительной юридической ошибкой. И как тут не вспомнить один из ранних проектов ныне действующего Уголовного кодекса России, где в формуле умысла виднейшими учёными-криминалистами предлагалось заменить туманное и неопределённое «осознание общественной опасности» более отвечающим требованиям субъективного вменения «осознанием противоправности». К сожалению, эта принципиальная новелла не нашла поддержки законодателя.

В целом же, обозревая проделанную Г. А. Есаковым работу, мы не сомневаемся, что она будет одобрительно воспринята научным сообществом, а также принесет пользу и юристам-практикам, и студентам, и всем интересующимся зарубежным уголовным правом и его историей.

О. Ф. Шишов, доктор юридических наук, профессор

Введение

I

Исследования в области зарубежного уголовного права являют собой пример старой доброй традиции отечественной науки, относимой в своих самых отдалённых корнях к переводу в 1720-х гг. работы Самуила Пуфендорфа «О должности человека и гражданина по закону естественному»,[1] а в собственно англо-американском аспекте берущей своё начало от издания в 1780-х гг. с оригинальными примечаниями С. Е. Десницкого «Комментариев» сэра Уильяма Блэкстоуна с их центральной мыслью о том, что «первоначальными и главнейшими предметами Аглинскаго закона должны быть права и преступлены».[2] В наше время это направление теоретической мысли переживает вполне оправданный ренессанс, что находит своё отражение в появлении значительного массива работ, посвящённых самым разнообразным аспектам иностранного уголовного права и его сопоставлению с российской уголовно-правовой системой.

На этом фоне часто незаслуженно забываемыми видятся проблемы уголовного права стран семьи общего права.[3] Такое положение вещей можно было бы объяснить подмеченной В.Д. Спасовичем ещё в середине XIX в. в предисловии к переводу работы сэра Джеймса Ф. Стифена «Уголовное право Англии в кратком очертании» близостью отечественной науки уголовного права немецкой (или, говоря в более общем плане, романо-германской) точке зрения,[4] но это всего лишь объяснение, но никак не оправдание сложившегося status quo.

Первым шагом к преодолению доминирующей романо=германской направленности российской уголовно-правовой мысли должно, как видится, стать изучение центрального института любой уголовно-правовой системы – института субъективной составляющей преступления, являющегося, как образно заметил Г. С. Фельдштейн в теоретическом афоризме, ставшем в отечественной науке классическим, «барометром уголовного права» и «лучшим показателем его культурного уровня».[5]

В отображении идеи субъективного вменения страны семьи общего права прошли долгий путь от объективного вменения до точных психологических определений различных форм mens rea как субъективной составляющей преступления. Особенно показательным в затронутом аспекте видится развитие категории mens rea в уголовном праве Соединённых Штатов, рецепировавших в XVII–XVIII вв. английскую доктрину и разработавших её в достаточно своеобразную теорию, в которой уживаются прошлое и настоящее, психологизм и оценочность, объективное вменение и субъективное, нормы кодифицированного законодательства и нормы общего права и в которой находят своё преломление все иные институты уголовного права.

Тем не менее вплоть до сегодняшнего дня данная тема ещё не получила своего должного комплексного теоретического исследования в отечественной науке уголовного права.

Так, носящая фундаментальный характер и защищённая в 1945 г. кандидатская диссертация Б. С. Никифорова («Учение о виновности в английском уголовном праве»)[6] является единственной применительно к затрагиваемой области уголовного права стран семьи общего права. В той или иной мере отдельные вопросы доктрины mens rea затрагивались в трудах многих специалистов, среди которых можно назвать П. И. Гришаева, К. Ф. Гуценко, И. Д. Козочкина, Н. Е. Крылову, Н. В. Лясс, А. В. Наумова, А. С. Никифорова, Б. С. Никифорова, Н. Н. Полянского, Ф. М. Решетникова, М. Д. Шаргородского, Н. А. Шульженко и др. Вместе с тем многие работы были написаны до 1990-х гг., когда по вполне понятным причинам в них часто не могла быть дана адекватная научная оценка уголовному праву Соединённых Штатов. В свою очередь, исследования, появившиеся в последнее время, касаются, как правило, лишь частных вопросов теории mens rea, а равно отдельных прикладных аспектов на уровне общей части уголовного права.

Как следствие отмеченных обстоятельств, в российской науке на настоящий момент отсутствует именно комплексное исследование проблемы mens rea в уголовном праве Соединённых Штатов, базирующееся на понимании обусловленности современного состояния американского уголовного законодательства и его теории их историческим развитием на родине семьи общего права, в Англии, а также неразрывной взаимозависимости общей теории mens rea с её прикладными аспектами.

II

Actus non facit reum nisi mens sit rea – действие не делает виновным, если не виновна мысль – являет собой легальную максиму, чьё происхождение теряется в глубине веков. Но несмотря на свой весьма почтенный возраст, неуклюжую и сомнительную латынь, она сохраняет основополагающее значение в уголовном праве всех стран семьи общего права.[7] Причина этого, в свою очередь, кроется в том, что она является образной и привычной квинтэссенцией принципа mens rea, согласно которому субъективная (психическая, внутренняя) составляющая деяния, по общему правилу, является необходимым элементом в структуре преступления, подлежащим вместе с actus reus как объективным (физическим, внешним) элементом содеянного доказыванию и установлению вне разумных сомнений в судебном процессе, прежде к чем человеку могут быть применены уголовно-правовые санкции, или, передавая изложенное в более доступной форме, согласно которому «люди не должны клеймиться как преступники на основе случайностей либо же несчастий».[8]

Обозначающим уголовно-правовую категорию субъективной составляющей преступного деяния термином, освящённым веками и оттого ставшим классическим, является латинское выражение «mens rea»: как было сформулировано в известном решении Палаты Лордов, «лицо не может быть осуждено за преступление, если mens не была rea».[9]

Перевод данного термина на русский язык затруднителен, и в литературе встречаются такие его варианты, как «злой разум» (или «запрещённое умонастроение»),[10] «виновный разум»,[11] «виновная воля»,[12] «виновный дух»,[13] «душевное состояние»,[14] «виновное сознание»,[15] «преступное намерение»[16] и даже «вина»[17] или совсем уж отечественно-доктринальное «психическое отношение к деянию и его последствиям».[18]

Представляется, что наиболее корректный дословный перевод выражения mens rea должен звучать как «виновная мысль».

Основное различие, таким образом, кроется в передаче смысла слова mens. Его действительно можно перевести и как «разум», и как «воля», и как «дух».[19] Предпочитая вариант его перевода как «мысль», можно указать на то, что слово «разум» имеет в латинском языке достаточно точный аналог – ratio, слово «воля» – voluntas, а слово «дух» (а равно «сознание»)– animus (в принципе, два последних слова можно перевести и как «намерение», и в ряде случаев контекст требует именно этого). В конечном счёте, это, возможно, не более чем чересчур углублённая игра словами, столь часто ставящая в затруднение при переводе и столь часто позволяющая не без удовольствия «долго и сладострастно»[20] критиковать коллег по цеху.

Примечательно и то, что англоязычные авторы передают смысл термина mens rea на английском языке используя преимущественно выражение «guilty mind».[21] Представляющийся наиболее точным перевод последнего уже на русский язык звучит как «виновный ум», хотя при этом не исключается и такой вариант, как «виновная мысль».

Все эти словесные вариации убеждают лишь в одном: какой бы ни был избран дословный перевод выражения mens rea, он с необходимостью будет вводить в заблуждение своей явно не юридической, а скорее моральной, социально-оценочной природой. Столь же неудачной будет и попытка придать этому выражению строго юридическую окраску, прибегнув к привычному для сегодняшней российской юридической мысли слову «вина» (или даже «субъективная сторона преступления»), поскольку, наводя на осознанные и неосознанные параллели с отечественным уголовным правом, последнее искажает, как следствие, совершенно особую формальноюридическую и философско-правовую трактовку рассматриваемого термина в его родном контексте. При этом, возможно, слово «вина» и отразило бы наиболее адекватно содержание выражения mens rea, но лишь если взять, приложив к мыслительной, внутренней стороне деяния и ограничив его тем самым, исключительно то привычное понимание данного слова, которое сложилось в русском языке и которое может быть раскрыто, если прибегнуть к помощи таких характеристик, как «прегрешение, грех (в знач. проступка), всякий недозволенный, предосудительный поступок».[22] Однако реально существующая угроза подмеченного возможного смешения господствующего легального и естественного значений этого слова[23] вынуждают отказаться от такого перевода.

Таким образом, исследуя проблему субъективной составляющей преступления, наиболее приемлемым представляется подход, отказывающийся от какого бы то ни было перевода термина mens rea на русский язык и использующий его в приложении к уголовному праву стран семьи общего права как в исторической перспективе, так и в современном контексте в качестве единственно приемлемого и возможного обозначения «психического элемента для совершения преступления».[24]

III

В самом первом приближении mens rea можно определить как релевантный для целей уголовного права заслуживающий морального порицания настрой ума деятеля,[25] характеризующийся намеренностью, неосторожностью или небрежностью по отношению к объективным элементам совершённого преступного деяния.

В своём развитии категория mens rea прошла долгий путь, претерпев за столетия существенные изменения, так и не приведшие, как справедливо отмечает Джон К. Смит, к единообразному пониманию того, что данным термином обозначается сегодня.[26] Как образно и вместе с тем весьма точно подметил Глэнвилл Л. Уильямс, «обыватель мог бы счесть неприятно нелепым то, что после тысячи лет легального развития юристы всё ещё должны спорить относительно выражений, используемых для обозначения базисных идей нашей правовой системы».[27] Созвучна этому высказыванию и мысль, выраженная в одном из решений Верховного Суда Соединённых Штатов, в котором он в какой-то мере пессимистично отметил, что «немногие области уголовного права ставят большие трудности по сравнению с правильным определением mens rea, требуемой для какого-либо отдельного преступления».[28]

Категория mens rea, будучи привнесена в английское общее право канонико-юридической мыслью и означая исходно не более чем общее представление о заслуживающем морального порицания настрое ума деятеля, оцениваемом с объективной точки зрения, точки зрения общества, постепенно пришла к современному тонкому элементному анализу психического настроя ума человека, рассматриваемому с истинно субъективных позиций и заключающему в себе «моральные основания уголовного права».[29] Рука об руку с этим процессом шло развитие и теории mens rea как обособленной в массиве уголовно-правовой теории в целом системе взглядов, идей и представлений о категории субъективной составляющей преступного деяния, её содержании, социальной обусловленности и перспективах развития. Структурно в ней можно выделить две крупных составляющих, которые условно могут быть названы «общей» и «специальной» теориями mens rea. Общая теория посвящена проблемам понятия, содержания и значения категории mens rea: конкретным психическим состояниям, в которых она проявляется (например, намерение, неосторожность, небрежность); её месту в структуре преступного деяния и так далее. Соответственно, специальная теория охватывает широкий круг прикладных вопросов, таких как mens rea в соучастии, покушении, сговоре и тому подобное.

Настоящее исследование посвящено изучению в историческом контексте ядра общей теории mens rea в уголовном праве Соединённых Штатов. Насколько перспективна такая задача, принимая во внимание традиционно отмечаемую в науке разность между англоамериканской и романо-германской правовыми семьями? Попытаемся в самом первом приближении ответить на этот принципиальный и сложный вместе с тем вопрос.

IV

Российский юрист, воспитанный в духе романо-германской правовой традиции и привыкший к трём с половиной сотням статей Уголовного кодекса РФ, комментарию к нему на все (или почти все) случаи жизни и десятку-другому постановлений Пленума Верховного Суда РФ, сталкиваясь с уголовно-правовыми системами стран семьи общего права с неизбежностью при этом сталкивается с кажущейся на первый взгляд неразрешимой проблемой источников.[30]Многословные кодексы либо вообще отсутствие таковых как в формальном смысле (например, в Англии и Шотландии), так и в структурно-правовом (например, в некоторых американских штатах – Вермонте, Западной Вирджинии, Массачусетсе, Южной Каролине и ряде других), тысячетомные сборники судебных решений[31] и «седые» доктринальные труды, уходящие вглубь веков, – всё это столь непривычно, что исходно отвращает от исследования англо-американского права в силу представляющейся бесперспективности и невыполнимости задачи.

Обратимся для примера к Англии, имеющей наиболее причудливую систему источников в уголовно-правовой области.

Здесь нет кодифицированного акта, содержащего нормы уголовного права, и все попытки принять его, с регулярностью имевшие место на протяжении последних двух столетий, с аналогичной же регулярностью проваливались, и, как верно подмечено Т. В. Апаровой, часто отмечаемое «“вытеснение” прецедентного права статутами было непродолжительным» явлением в британской правовой действительности.[32] Следствием такого положения вещей является «распылённость» английского уголовно-правового материала во времени и пространстве. Так, для определения «великой измены» (high treason) необходимо обратиться к Закону об измене, принятому на парламентской сессии 1351–1352 гг.[33] Наказание же за это преступление, в свою очередь, предусматривается актом, изданным четыре с половиной столетия спустя с изменениями, внесёнными в него ещё спустя почти сто девяносто лет.[34] Для уяснения современного содержания понятия «тяжкое убийство» (murder) следует для начала изучить «Институты права Англии» Эдуарда Коука, датируемые XVII в.[35] А термин «невменяемость» (insanity) и сейчас толкуется с отсылкой к решению Палаты Лордов по делу Даниэля МакНатена.[36] Иными словами, эти источники уголовного права Англии – статут, прецедент и доктрина – складываются для юриста с романо-германским мышлением в весьма и весьма неприглядную картину.

Более понятна в этом отношении уголовно-правовая система Соединённых Штатов, где кодификационные идеи попали на более благоприятную по сравнению с английской почву. И хотя к процессу кодификации в штатах отнеслись по-разному или, говоря точнее, с различной степенью глубины подвергли систематической обработке уголовно-правовой материал, всё же можно сказать, что, в отличие от Англии, применительно к Соединённым Штатам исследователь сталкивается с кодифицированным (хотя бы и номинально) уголовным законодательством. Тем не менее и здесь продолжают в какой-то мере «давить» традиционные черты общего права: сила прецедента с его per curiam & en banc, concurring & dissenting opinions, ratio & dicta, значимость доктрины, казуистичность закона, освещение материально-правовых вопросов через призму процессуальных и т. д.

Сопоставляя, с одной стороны, это причудливое нагромождение казуистичного законодательства, прецедента и доктрины, охватывающих в своём развитии многие и многие столетия, и, с другой, абстрактные нормы довлеющих над всем и вся кодексов с доктриной и судебной практикой на заднем плане, кто-то откажется от всякой идеи постижения непознаваемого, а кто-то сделает поспешный вывод о принципиальности различий и бесперспективности любых исследований.

Но всё это, как представляется, лишь условности, воссоздаваемые, к несчастью, вновь и вновь с новыми поколениями юристов.

В опровержение этих условностей можно указать на бесспорно наметившееся между романо-германской правовой семьёй и семьёй общего права сближение в вопросе об источниках уголовного права. Стремление, с одной стороны, англичан кодифицировать своё уголовное законодательство и осуществлённая кодификация его в Соединённых Штатах, переосмысление роли прецедента не как явления ante legem, а как явления преимущественно post legem, и, с другой, заимствование опыта неполной кодификации вместе с приданием определённого веса судейскому правотворчеству есть реалии современности, требующие скорректировать существующие представления о правовых семьях.

На этом в вопросе о двух правовых семьях можно было бы поставить точку, но не стоит, поскольку истинное, как видится, решение проблемы сопоставимости семей заключается в том, что они построены в своём ядре на ряде исходных принципов, единая сущность которых не может быть скрыта за пестротой национального законодательства и единая природа которых подтверждает не просто родство, но тесную связь различных уголовно-правовых культур цивилизованного мира.

Попыткой доказать этот тезис применительно к mens rea как субъективной составляющей преступного деяния в уголовном праве Соединённых Штатов является предлагаемая работа.

V

В основу дальнейшего исследования должны быть положены, как видится, следующие четыре предпосылки.

Первая из них касается преемственности исследования. Современную американскую теорию mens rea невозможно познать без обращения к её истокам. Это предполагает не просто изучение американской уголовно-правовой теории конца XVIII–XIX вв., но и освещение её корней в английском общем праве предшествующих столетий. С этой целью следует обратиться и к трактату «О законах и обычаях Англии» Генри де Брактона (circa 1254–1256 гг.), и к «Местному правосудию» Майкла Далтона (1618 г.), и к «Институтам права Англии» Эдуарда Коука (1628–1644 гг.), и к «Истории тяжб короны» Мэттью Хэйла (впервые опубликованы в 1736 г.), и к «Отчёту о ряде процессов…» Майкла Фостера (1762 г.), и к «Комментариям к законам Англии» Уильяма Блэкстоуна (1765–1769 гг.).

При этом, говоря словами Оливера У. Холмса-мл., «мы должны остерегаться ловушки антикварности и помнить, что для наших целей наш единственный интерес в прошлом заключён в том свете, который оно проливает на настоящее».[37]

Не только в исторической перспективе, но и в плане современности будут также востребованы работы таких английских авторов постблэкстоуновской эпохи, как Уильям О. Расселл, Джон Остин, Джеймс Ф. Стифен, Люк О. Пайк, Фредерик У. Мэйтланд, Фредерик Поллок, Кортни С. Кенни, Дж. У. Сесил Тёрнэр, Джон К. Смит, Глэнвилл Л. Уильямс, Герберт Л.А. Харт и др., а равно труды их американских коллег: Франциса Уортона, Джоэля П. Бишопа, Оливера У. Холмса-мл., Роско Паунда, Франциса Б. Сэйра, Роллина М. Перкинса и др.

И, наконец, при освещении проблем современной теории mens rea в американском уголовном праве необходимо обратиться к работам Джерома Холла, Генри М. Харта-мл., Герберта Уэкслера, Герберта Л. Пакера, Джорджа П. Флетчера, Майкла Ч. Бассиони, Уэйна Р. Ла-Фейва, Остина У. Скотта-мл., Сэнфорда X. Кадиша, Гайоры Биндер, Пола X. Робинсона, Кеннета У. Симонса, Ричарда Дж. Сингера и др.

Далее, при анализе теории mens rea нельзя не опереться на предпосылку целостности исследования. Это означает не просто изложение общей теории mens rea, но и одновременное преломление её положений в ряде практических аспектов. Иное означало бы скатывание в чрезмерно абстрактное теоретизирование с присущим ему риску быть обвинённым в неверифицированности.

Кроме того, исследование проблемы mens rea невозможно без её критического анализа, поскольку «чистое описание фактов не может… достигнуть научного уровня без методичной классификации».[38] При этом «подобно инструктированию судьёй присяжных» необходимо по возможности стремиться к анализу sine ira et studio.[39]

Из этого, в свою очередь, вытекает последняя предпосылка, сводящаяся к избеганию по возможности напрашивающихся параллелей с отечественной доктриной уголовного права, поскольку сравнительно-правовая цель в строгом смысле этого слова в настоящей работе не ставится. Отношение в предлагаемом изыскании к англо-американскому уголовному праву с необходимостью носит, говоря словами Жана Праделя, «унитарный и пассивный» характер,[40] а задача собственно сравнительно-правового, «плюралистичного и активного»[41] сопоставления понятий, категорий и концепций российского уголовного права с уголовным правом стран, входящих в семью общего права, ещё ждёт своих исследователей.

Основываясь на изложенных предпосылках, можно обратиться к собственно исследованию исторического развития теории mens rea в уголовном праве Соединённых Штатов.

Глава I

Истоки mens rea в уголовном праве Англии

§ 1. Уголовное право англосаксонского периода и первых десятилетий после норманнского завоевания (V – первая половина XII вв.)

Исследование права, ставящее своей целью познание его в исторической перспективе, изначально и неизбежно сталкивается с необходимостью определения момента времени, могущего послужить ему отправной точкой. В особенности это касается правовых теорий, уходящих столь далеко в глубь веков, что ни одна работа, сколь бы досконально она ни была проделана, не в состоянии удовлетворительно установить хотя бы приблизительно ту дату, которая могла бы послужить своеобразным историческим водоразделом, по одну сторону которого лежало право без, а по другую – с привнесённой в него новой концепцией.

Mens rea относится к числу таковых правовых теорий. Неразрывно вплетённая в метко определённую Фредериком У. Мэйтландом как «бесшовную паутину»[42] историю права, она представляет собой правовую идею, постулирование которой с той или иной степенью обобщённости и с едва ли не равной долей убедительности можно приписать и лорду Кеньэну, выразившему её в 1798 г.,[43] и «Институтам права Англии» Эдуарда Коука, увидевшим свет между 1628 и 1644 гг.,[44] и Leges Henrici Primi, появившимся в начале XII в.,[45] и Св. Августину Аврелию, писавшему на исходе IV в.,[46] и Луцию Аннею Сенеке, размышлявшему в 60–65 гг.,[47] и Евангелию от Марка, записанному между 64 и 70 гг. на основе устной традиции более древнего происхождения.[48] Как следствие, подход к поиску и определению её корней в большей или меньшей мере, но с неизбежностью произволен. Даже Папская революция конца XI – начала XII вв., создавшая западную традицию права, не предопределяет точки отсчёта в истории теории mens rea, хотя, как будет показано в дальнейшем, её влияние, бесспорно, было определяющим.

Имея в виду сказанное, можно приступить к приблизительному, – а потому отчасти произвольному, и как следствие, приемлемому для одних и необоснованному для других, – определению момента привнесения в понятие преступления по английскому уголовному праву элемента, отражающего внутренний, психический настрой человека, сопутствовавший причинению вреда личности или имуществу, с которым (т. е. вредом), в свою очередь, изначально было связано неразделённое понятие правонарушения (wrong), а в дальнейшем – получившее самостоятельное существование понятие преступления (crime; в средневековом обозначении – Plea of the Crown или, используя латинское выражение, Placita Согопое (буквально последнее переводится как «тяжба короны»)). В то же время определить его и посчитать на этом поставленную задачу выполненной было бы ошибкой, поскольку помимо установления временной точки зарождения mens rea для успеха последующего анализа необходимо также раскрыть её содержание на начальном этапе существования.

В юридической компаративистике широко распространена привязка даты начала истории права Англии к норманнскому завоеванию последней в 1066 г., поскольку «норманнское завоевание… способствовало объединению обычаев и традиций в систему общего права»[49] и «в дальнейшем влияние норманнского владычества в области права было столь значительным, что предыдущим периодом в развитии английского права можно спокойно пренебречь».[50] Нельзя сказать о том, чтобы эта дата была полностью неприемлема, но нельзя не указать и на неотъемлемо присущую ей весьма и весьма сильную условность и символичность. С полной уверенностью можно утверждать, что, по крайней мере, применительно к английскому уголовному праву даже условная привязка его появления к 1066 г. выглядит слишком сомнительной, чтобы такого подхода можно было придерживаться. Современное уголовное право стран семьи общего права не может быть постигнуто без донорманнского уголовного права. Его исследование обусловлено не столько содержательным совпадением уголовного права догастингской эпохи и последовавшей за ней, сколько требованием придерживаться логико-исторической последовательности в изучении правовых институтов. Каким бы отличным содержанием ни было наполнено донорманнское уголовное право, пренебрегать им– всё равно, что, не видя корней (пусть они символизируют уголовное право этой эпохи), скрытых веками нанесённой землёй и большей частью отживших, считать, что крона дуба, раскинувшего, как образно выразился В. Д. Спасович, «во все стороны свои бесчисленные, сучковатые ветви»[51] (обозначающая, таким образом, в предложенном понимании современное уголовное право стран семьи общего права) произрастает исключительно из ствола, которым является английское право после 1066 г.

Примечательно, но и авторы, датирующие начало истории права Англии норманнским покорением острова, оговаривают то обстоятельство, что «1066 год не внёс… коренных изменений» в существовавшее право,[52] а «обычное право англо-саксов было оставлено завоевателями в полной неприкосновенности»,[53] и лишь последующее влияние привнесённой Вильгельмом I Завоевателем (1066–1087 гг.)[54] сильной централизованной власти предопределяет принятие 1066 г. за отправную точку в развитии общего права.[55] Думается, не будет большим преувеличением сказать, что изложенный подход (весьма спорно связывающий появление собственно английского уголовного права с норманнским владычеством) присущ, пожалуй, лишь европейской континентальной компаративистике, и уже из неё позаимствован отечественной наукой. Сколь влиятельна такая позиция в российской доктрине видно на примере работы Т.В. Апаровой, осуществившей одно из наиболее фундаментальных в отечественной литературе исследование истоков общего права:[56] указывая в конечном счёте, что «для понимания материальных норм английского права надо прежде всего обратиться к англо-саксонскому периоду»[57] и что ещё «в царствование Генриха I (третьего монарха норманнской династии, правившего в 1100–1135 гг. – Г.Е.) право было главным образом англо-саксонским, и правосудие отправлялось местными шерифами в соответствии с обычаями мест»,[58] она изначально полагает именно «период нормандского завоевания Англии началом образования общего права».[59]

Данное отступление не следует расценивать как попытку доказать, что современное уголовное право стран семьи общего права заключает в себе в большей или меньшей мере слегка видоизменённое временем донорманнское уголовное право. Оно всего лишь стремится отвратить от привлекающей своей примитивной простотой попытки привязать тот или иной правовой институт или право в целом, чьё происхождение скрыто во тьме веков, к точно определённой дате.

Так что начать поиск корней mens rea следует не с эпохи, последовавшей за норманнским завоеванием, а с уголовного права предшествующих столетий.

Обратившись к этому времени, можно выделить три крупных историко-временных промежутка, кардинально отличающихся друг от друга.

Первый из них, чьи истоки теряются во тьме веков, а конец можно связать с римским завоеванием британского острова в 43 г. н. э., – это кельтская эпоха. Она не оставила сколь-нибудь заметных достоверных следов не только в области уголовного права, но и применительно к праву в целом. Всё, на что можно опираться при изучении кельтской культуры, – это сообщения римских историков, интересные сами по себе, но малоценные и сомнительные со строго научной точки зрения.[60] Пожалуй, не подлежит сомнению лишь итоговый вывод: кельтская эпоха, подавленная вначале римлянами и затем окончательно разрушенная вторгшимися на остров варварами-англосаксами, едва ли может стать отправной точкой в предлагаемом исследовании.

Не столь однозначен на первый взгляд период римского владычества, продлившийся в Британии с середины I по начало V вв.

Бесспорно, влияние римской культуры на современную западную цивилизацию и, в частности и в особенности, на право огромно. Но, вместе с тем, момент принципиальной важности заключается в следующем: если у континентальных народов романизация была глубокой настолько, насколько оказалось возможным, то Британия, напротив, по практически общепризнанному мнению, «восприняла лишь слабые зачатки римских искусств, ремёсел и образованности»[61] и «сравнительно с Галлией и Испанией… оставалась слабо романизированной римской провинцией».[62] Иными словами, восприятие римского уклада жизни впоследствии, с варварскими завоеваниями, оказалось способно создать на континенте непрерывную традицию определённой цивилизованности, преемственности (хотя бы по большей части и только внешней) двух исторических эпох. На британском же острове, напротив, можно, уподобляясь скоттовскому антикварию, м-ру Олдбоку, разыскивать лишь скрытые веками руины лагеря Гнея Юлия Агриколы, но бессмысленно искать значимые культурные следы более чем трёхвекового римского владычества, пережившие последнее в общественной жизни.

Суммируя сказанное, нельзя не согласиться с замечанием Шарля Пти-Дютайи, согласно которому историк английского права ех officio должен быть «германистом», но никак не «романистом».[63]Наблюдение это, в свою очередь, подтверждается тем, что «германский» подход присущ ведущим исследованиям по английскому праву в целом и уголовному праву в частности.[64]

Таким образом, само по себе римское господство непосредственно не повлияло на будущее английское право и, как справедливо отмечают Фредерик Поллок и Фредерик У. Мэйтланд, в этой области «всё, что является римским или романизированным, может быть объяснено более поздними привнесениями».[65]

Придерживаясь «германской» концепции, необходимо, следовательно, обратиться к праву англосаксонских племён, завоевавших британский остров в V – начале VII вв. и господствовавших на нём вплоть до XI в.[66]

Отдалённость этого времени от сегодняшнего дня, незначительность первоисточников и противоречивость истолкования имеющихся безмерно усложняют поставленную задачу. Всё же в своих самых общих чертах картина англосаксонского уголовного права может быть прорисована с определённой долей полноты.

Как и все уголовно-правовые системы раннего средневековья, англосаксонское уголовное право стремилось прежде всего водворить мир в общине и предотвратить кровную месть. Средством к достижению этого служила своеобразная система наказаний, видами которой были объявление вне закона, смертная казнь, членовредительство, но преимущественно – хорошо тарифицированная система композиций или денежных штрафов.

Существовавшая система отправления правосудия сталкивалась, во-первых, с реальным, осязаемым вредом – гибелью или увечьем человека либо имущественным ущербом; во-вторых, с человеком, чьими активными действиями он был причинён; и, в-третьих, с необходимостью восстановить доступными средствами мир и спокойствие в общине и предотвратить кровную месть.

На этой основе должно разрешить следующий вопрос: имел ли, и если да, то какое, значение настрой ума деятеля, связанный с причинением вреда?

Два крупных теоретических направления по-разному отвечают на этот вопрос. Согласно одному из них, образно выраженному Оливером У. Холмсом-мл., «даже собака различает, случайно ли споткнулись об неё или пнули ногой».[67] Менее утончённо, но более абсолютистски сформулирован второй подход, по которому «такие слова, как те, что произнёс в конце средневековья Главный судья Брайан: “Мысли человека не должны быть судимы, ибо самому дьяволу неизвестны мысли человека”, – могли бы вполне быть девизом ранней истории уголовного права».[68]

Рассмотрим подробнее и проанализируем обе концепции.

Первая из них применительно к англосаксонскому праву была впервые теоретически сформулирована Оливером У. Холмсом-мл. и получила наиболее полное отражение в его книге «Общее право», опубликованной в 1881 г. Соображения, которые привели его к выдвижению положения об ограничении ответственности в древнем праве лишь случаями намеренного причинения вреда (т. е., в конечном счёте, о наличии в последнем такой правовой идеи, которая в будущем оформится в теорию mens red), можно суммировать следующим образом:

«Общеизвестно, что древние формы правового процесса основывались на мести… Кровная месть склоняла к соглашению о перемирии, сначала необязательному, а затем принудительному, посредством которого она выкупалась… Но так как компенсация, взыскивавшаяся на основании обращения к суду, была альтернативой мести, то мы вполне ожидаемо можем обнаружить, что её сфера ограничивалась кругом ситуаций, связанных с местью. Месть привносит чувство порицания, а также убеждение, хотя и искажённое душевным порывом, что совершено правонарушение. Месть едва ли может слишком далеко отойти от случаев намеренного причинения ущерба… По этой ли причине или по другой, но древнеанглийские обращения к суду в связи с насилием над личностью, как представляется, были ограничены намеренными правонарушениями… Может показаться, что такая последовательность развития не совсем согласуется с существующим мнением о том, что характеристика древнего права заключалась в отсутствии проникновения за границы исключительно видимого факта: damnum corpore corpori datum (вред, причинённый телу телом. – Г.Е.). Было высказано, что исследование внутреннего мира человека, его виновности или невиновности подразумевает изысканную юридическую концепцию, равно чуждую и Древнему Риму до Аквилиева закона, и Англии, когда иск о нарушении права принимал своё очертание. Я же не знаю какого-либо достаточно удовлетворительного доказательства, которое подтвердило бы обычность признания человека ответственным… в Англии за случайные последствия даже его собственного действия (курсив мой. – Г.Е.)… Каким бы ни могло быть древнее право, высказанное выше мнение обозначает отправную точку системы права, с которой мы имеем дело. Наша система частной ответственности за последствия собственных действий человека (т. е. за нарушения им чьих-либо прав) произошла из понятия реального намерения и подлинной личной виновности (курсив мой. – Г.Е.)».[69]

Концепция Оливера У. Холмса-мл. была одобрительно воспринята многими специалистами. Так, в середине XX в. в её поддержку высказался видный американский правовед Джером Холл, по мнению которого «теория, заключающаяся в том, что англосаксонское право проявляло полное безразличие к тому, было ли правонарушение совершенно намеренно, по небрежности или случайно, является громадным упрощением».[70]

На первый взгляд, приведённые теоретические соображения находят своё подтверждение в правовых источниках. И Оливером У. Холмсом-мл., и Джеромом Холлом, и другими учёными,[71] воспринимающими данную точку зрения, в обоснование приводятся отрывки из различных англосаксонских правд, причём многочисленность таких цитат могла бы послужить лишним веским доводом в её поддержку.

Обращаясь с целью решить, насколько она приемлема, непосредственно к указанным первоисточникам, нельзя не отметить того обстоятельства, что они, на первый взгляд, действительно подтверждают её. Во всяком случае, нормы, содержащие упоминание о психической составляющей поступка и придающие ей юридическую значимость, неоднократно встречаются во многих законодательных установлениях поздней англосаксонской эпохи, охватывающих период с конца IX по середину XI вв.[72]

Первым примечательным памятником права в предлагаемом анализе является Правда Альфреда, короля Уэссекса (871–899 гг.), составленная не позднее 889–893 гг. В различных частях этого документа помещены нормы, специально выделяющие случаи ненамеренного убийства человека. Так, согласно гл. 13, ненамеренное (ungewealdes) причинение смерти другому человеку падением дерева при рубке леса влечёт за собой так называемую «ноксальную» выдачу предмета, причинившего смерть, клану погибшего (Alfred, 13).[73]

Более интересна глава 36, строго разграничивающая, на первый взгляд, случаи намеренного и случайного нанесения увечья:

«36. Далее постановляется: если человек носит копьё выше своего плеча, и вследствие этого кто-либо пронзается им, первый должен уплатить виру (wer) без вита (wite).

§ 1…. И если он обвинён в намерении (gewealdes) в деянии, он должен очистить себя клятвой, равной виту, и тем самым уничтожить притязание на вит…» (Alfred, 36).

Заслуживают внимания положения законодательства англосаксонских королей последующего времени.

В главе 52 Шестой Правды Этельреда, короля Англии (9781013, 1014–1016 гг.), изданной около 1008 г., наряду с неоднократным ударением на необходимость выносить решение в соответствии с характером злодеяния,[74] содержится следующее обширное установление:

«§ 1. Если случится так, что человек совершит злодеяние, непроизвольно или ненамеренно (unwilles орре ungewealdes cenig ping misded), то случай отличается от ситуации, в которой некто совершает правонарушение по своей собственной свободной воле, добровольно и намеренно (willes & gewealdes sylfwilles misded) (курсив мой. – Г.Е.); и подобным же образом тот, кто непроизвольно действует в своих злодеяниях, должен всегда иметь право на милосердие и более лучшие условия вследствие того факта, что он действовал непроизвольно» (VI JEthelred, 52, § 7).

Положение, аналогичное только что приведённому, встречается в §§ 2–3 главы 68 Второй Правды Канута (II Canute, 68, §§ 2–3), датского короля Англии (1016–1035 гг.), изданной, вероятно, между 1029 и 1034 гг.:

«§ 2. Подобным образом, во многих случаях причинения вреда, когда человек действует непроизвольно, он вправе более рассчитывать на милосердие, поскольку он действовал так, как будто он действовал под принуждением.

§ 3. И если кто-либо совершает что-нибудь ненамеренно (;ungewealdes), случай всецело отличается от случая с тем, кто действует намеренно (gewealdes) (курсив мой. – 727?.)» (II Canute, 68, §§ 2–3).

Бесспорно, эти нормы действительно можно было бы рассматривать как prima facie подтверждение того, что будущая категория mens rea зародилась уже в англосаксонском уголовном праве.

Вторая из упомянутых ранее точек зрения, отстаивающая юридическую иррелевантность психического состояния деятеля для наступления ответственности по англосаксонскому уголовному праву (говоря иначе, концепция строгой или, что более точно, абсолютной ответственности), была обоснована Фредериком У. Мэйтландом следующим образом:

«Стоило признать, что смерть человека была причинена деянием другого, и этот другой нёс ответственность независимо от того, каковы могли быть его намерения или его мотивы (курсив мой. – 727?.). К этому принципу наши доказательства склоняют нас… На своей ранней стадии развития право рассматривало намеренное убийство как не более худшее по сравнению с ненамеренным… Оно не могло выйти за пределы видимого факта. Ущерб есть ущерб и за него должно уплатить. С другой стороны, если не причинён ущерб, не совершено и преступление».[75]

Итак, согласно данной концепции, для англосаксонского уголовного права не имел юридического значения тот морально упречный психический настрой ума деятеля, с которым впоследствии будет связано понятие mens rea. Независимо от того, была ли смерть человеку или же вред его здоровью либо ущерб его имуществу причинены намеренно, по небрежности или случайно, деятель должен был нести ответственность. Именно она представляется в своих общих чертах верной в приложении к англосаксонскому уголовному праву.

Для обоснования отстаиваемой точки зрения необходимо прежде всего согласовать её с процитированными ранее отрывками из англосаксонских правд. Здесь можно привести несколько соображений, которые, как представляется, являются правильным истолкованием приведённых положений англосаксонского уголовного права.

Во-первых, навряд ли непрофессионализированная система отправления правосудия в англосаксонскую эпоху могла удовлетворительно проводить различие между намеренным и случайным. Это, как отмечает Фредерик У. Мэйтланд, «является, вероятно, наилучшим объяснением норм такого рода».[76] Кроме того, можно указать и на идею справедливости, воплощённую, согласно бытовавшим тогда воззрениям, в Божьем суде, изначально защищающем и, что более важно, не могущем не защитить невиновного и покарать злодея. При этом вопрос о виновности или невиновности ответчика, выходившего на битву с обвинителем, зависел, как справедливо отмечает Францис Б. Сэйр, не от «утончённых вопросов о намерениях, но, скорее, от способности обвиняемого сражаться».[77]

Интересно то, как сторонники противоположной точки зрения объясняют этот момент в приложении к своим взглядам. Так, Перси X. Уинфилд, признавая отсутствие в англосаксонском праве развитого механизма для установления психического состояния человека, всё же отстаивает оспариваемую концепцию на том основании, что «ни одно вменяемое человеческое существо, из древности либо из современности, не нуждается» в дополнительном образовании для того, чтобы рассмотреть и разрешить вопрос о состоянии ума обвиняемого.[78] Здесь, как представляется, имеет место смешение способности (возможности) установления психического состояния и юридического значения последнего: бесспорно, в англосаксонскую эпоху люди могли рассмотреть и оценить настрой ума деятеля, но они не стремились придать ему универсального правового значения. Его же ссылка на то, что англосаксонское право на «подсознательном» уровне придавало юридическое значение состоянию ума человека,[79] вызывает лишь недоумение.

Следуя далее, можно указать и на пережитки кровной мести, всё ещё сохранявшиеся в ту эпоху,[80] которые исходно предопределяли острую вражду между двумя сторонами, встретившимися на суде, так что позволить одной из них остаться безнаказанной в силу весьма умозрительного довода о случайности с неизбежностью означало бы вместо восстановления мира в общине, бывшего основной целью права и судебных процедур в то время,[81] провоцирование нового кровавого конфликта. Естественно, что меньшим из двух зол в такой ситуации виделось взыскание денежной компенсации с лица, причинившего смерть другому или нанёсшего ему увечье, независимо от того, намеренным, небрежным либо же случайным было деяние. При этом существовавшая и широко распространённая практика своеобразной «солидарности» (условно говоря) рода потерпевшего и рода обвиняемого в деле, соответственно, получения и уплаты выкупа (либо, в исключительных ситуациях, осуществления и претерпевания кровной мести)[82] очевидно не способствовала индивидуализации обидчика и неотъемлемо связанному с этим привнесением идеи о субъективной составляющей деликта.[83]

Оспаривая этот момент, Оливер У. Холмс-мл. указывает следующее: «Месть привносит чувство порицания, а также убеждение, хотя и искажённое душевным порывом, что совершено правонарушение. Месть едва ли может слишком далеко отойти от случаев намеренного причинения ущерба… (курсив мой. – Г.Е.)».[84] Всё же более обоснованной – и научно, и подсознательно – представляется противоположная позиция: «Лицо мстящее не способно произвести хладнокровного расследования в своём деле. Оно бессильно, в сущности, констатировать, виновно ли в нашем современном смысле лицо, причинившее ему обиду».[85]

Примечательно то, что следы именно такой «безотчётной реакции»[86] сохранялись в английском уголовном праве достаточно долго, вплоть до середины XIX в. продолжая своё во многом первобытно-примитивное существование в институте так называемого «деоданда» (deodand).[87] Последний, представляя собой орудие совершения убийства, подлежал безусловной конфискации в пользу короны независимо от того, принадлежал ли он лицу, причинившему смерть, либо же нет и, что более интересно, независимо от того, признавалось ли содеянное в конкретном случае фелонией убийства либо же извинительным лишением жизни (т. е. случайным, per infortunium, причинением смерти при совершении правомерного деяния либо убийством в состоянии самообороны, se defendendo). Классическая максима, восходящая к началу XIV в., гласит следующее: «Когда человеку причиняется смерть повозкой или падением дома, или каким-нибудь другим подобным образом, то вещь, которая движется, является причиной смерти и должна быть деодандом».[88] Согласно более поздней формулировке сути этого института, данной Эдуардом Коуком, «когда любая двигающаяся вещь, неодушевлённая или живое существо, движется или причиняет безвременно смерть любому разумному существу вследствие случайности… без воли, правонарушения или вины (fault) его самого либо какого-нибудь человека», тогда она является деодандом, подлежащим «конфискации в пользу Господа Бога, т. е. короля как представителя Господа Бога на земле, для посвящения благотворительности в целях смягчения ярости Божией».[89] Прецеденты признания предметов деодандом, накопившиеся за столетия, многочисленны и разнообразны: мальчик упал в наполненный молоком таз и утонул – таз является деодандом;[90] человек случайно гибнет, упав с дерева или утонув в источнике, – дерево надлежит продать, а источник закрыть; смерть причиняется мечом, принадлежащим другому, – меч всё равно изымается как деоданд, хотя собственник и не связан никоим образом с происшедшим; лошадь лягает человека и впоследствии продаётся, а после этого человек умирает– лошадь должна быть конфискована.[91] Ничем иным, кроме как характерным пережитком эпохи абсолютной ответственности с её слепой, восходящей ещё к библейским источникам,[92] акцентированностью на деянии per se, на учинившем его орудии «как проклятой вещи»,[93] но не на совершившем его in personam, назвать институт деоданда нельзя.

Продолжая обоснование отстаиваемой точки зрения, можно указать и на то, что обстоятельства, при которых совершалась в англосаксонском обществе основная масса преступлений (да и совершается доныне в любом обществе), и их характер, связанный с очевидной направленностью на причинение вреда личности и имуществу, неразрывно были сопряжены в подавляющем большинстве случаев с намеренным совершением деликта, заслуживающим как таковым моральной порицаемости.[94] Как следствие, предположительно сталкиваясь, допустим, в девяноста девяти случаях из ста с намеренным злодеянием, люди считали таковым и сотое, которое, вполне возможно, носило неосторожный или небрежный характер.

Подтверждением концепции абсолютной ответственности служат также источники ряда приведённых положений англосаксонских правд. Их происхождение явно прослеживается к ведущим свою историю с VI в. так называемым Canones Poenitentiales («Покаянным канонам»), составлявшимся в монастырях и служившим сводом церковных наказаний за грехи.[95] Один из них, приписываемый Св. Беде Достопочтенному (672/673-735 гг.), теологу, историку и хроникёру англосаксонской эпохи, указывает, помимо прочего, на то, что при рассмотрении человеческих грехов «следует делать различие между характерами грехов и людей; воздержанный ли человек или невоздержанный, намеренно или случайно (курсив мой. – Г.Е.); [совершён ли грех] при всех или тайно; с какой степенью угрызения [виновник] исправляет свою вину, по необходимости или по желанию; место и время [проступков]».[96] Нетрудно увидеть в приведённом отрывке прообраз норм, содержащихся в главе 52 Шестой Правды Этельреда (VI Æthelred, 52) и повторяющихся впоследствии в главе 68 Второй Правды Канута (II Canute, 68, §§ 2–3).

Более того, нельзя не отметить и того обстоятельства, что, в частности, Шестая Правда Этельреда (VI Æthelred) имеет преимущественно церковную направленность.[97] При этом практически полное текстуальное совпадение цитировавшихся фрагментов Шестой Правды Этельреда (VI Æthelred) и Второй Правды Канута (II Canute) следует рассматривать исключительно как повторение привычной церковной идеи и не более того, но отнюдь не как формулирование норм права, безразлично, записанных ли как уже существующих либо же вводимых в практику впервые.

Таким образом, можно сказать, что положения, которыми, казалось бы, в общих терминах придаётся юридическое значение психической составляющей преступления, являются в англосаксонских правдах не более чем христианским нравоучительным «призывом», который было едва ли возможно применить на практике, руководствовавшейся скорее не христианскими идеями о грехе, а более привычным общинным мировоззрением. Способствовало последнему и положение церкви: хотя и интегрированная в лице своих служителей в мирские суды, она занимала в рассматриваемое время «в отношении общественных институтов по существу, пассивную позицию»[98] и не стремилась привнести идею субъективной виновности в понимание учинённого деликта. Направленное на восстановление мира в общине и предотвращение кровной мести, англосаксонское уголовное право ориентировалось лишь на характер и степень серьёзности проступка, элиминируя малодоступный для установления и сомнительный с точки зрения его правовой ценности для достижения указанный целей психический элемент.

Приведённые положения англосаксонских правд, как представляется, следует толковать именно в предложенном понимании, т. е. не как придающие юридическую значимость психической составляющей проступка, а как попытку отразить в праве христианские воззрения на должное покаяние, не идущую далее своего простого формулирования и предназначенную для того, чтобы лишь отразить рекомендуемые канонические положения, а не сформулировать обязательную норму права.

Осталось лишь сказать ещё несколько слов об интерпретации приведённых ранее двух отрывков из Правды Альфреда, которым сторонники оспариваемой концепции придают достаточно большое значение.

Согласно главе 13 этого памятника, «если, во время их совместной работы, один человек ненамеренно (ungewealdes) причинит смерть другому, допустив падение дерева на него, пусть дерево будет выдано членам клана погибшего и пусть они в течение тридцати дней держат его за пределами местности. Или пусть оно будет взято тем, кто владеет лесом» (Alfred, 13). Видимо, речь здесь идёт не о причинении смерти падением дерева, вызванном человеком, а о причинении смерти падением дерева, вызванном какими-либо другими факторами (например, падением дерева, обусловленном его рубкой самим потерпевшим). Во всяком случае, составитель Leges Henrici Primi, относящихся к норманнской эпохе и отстоящих от Правды Альфреда более чем на два столетия, отражая это положение, толкует его именно в таком плане, добавляя оговорки о том, что случившееся должно произойти случайно и без вмешательства человеческого фактора.[99]

Что же до главы 36 Правды Альфреда, то в ней, как видится, ответственность дифференцируется, в конечном счёте, в зависимости от объективных обстоятельств, не колебля общего принципа абсолютной ответственности. Именно в таком плане трактуется данное положение в Leges Henrici Primi.[100]

Таким образом, оспариваемая теоретическая концепция, основывающаяся преимущественно на англосаксонских правдах как своих первоисточниках,[101] не может быть признана удовлетворительной. Как верно подмечает А.Ф. Кистяковский, она представляет собой «стремление отыскать в первобытной эпохе подтверждение явлений и понятий позднейшего времени».[102] Уголовное право англосаксонской эпохи, имея дело в основном с намеренными (в современном смысле этого слова) посягательствами, угрожавшими в той или иной мере жизни и здоровью человека, которые в силу сохранявшихся пережитков ещё более древних времён влекли кровную месть со стороны рода выжившего или погибшего, не рассматривало психическую составляющую преступления как необходимое основание для наступления ответственности, считая совершение деяния per se необходимым и достаточным условием для назначения наказания[103].

При этом необходимо оговориться о том, что, конечно же, лишь пренебрежение идеей mens rea в памятниках права позволяет высказываться в пользу концепции абсолютной ответственности в англосаксонскую эпоху. Нельзя исключать того, что право в жизни отходило в той или иной мере от суровых установлений законодательства. Не имея сколь-нибудь значимых материалов о реальном применении права в рассматриваемую эпоху, можно остановиться на том, что формально (или, если угодно, de iure, «догматически») англосаксонское уголовное право не знало категории mens rea. Остальное скрыто непроницаемой завесой прошедшего тысячелетия.

Если проследить дальнейший ход истории, то в нём найдётся лишь дополнительное подтверждение отстаиваемой концепции. Рассмотрим развитие уголовного права в эпоху, последовавшую непосредственно за норманнским завоеванием Англии в 1066 г.

Принципиальный момент здесь заключается в следующем. Несмотря на распространённость оценки норманнского завоевания как катастрофы, «которой предопределяется вся будущая история английского права»,[104] её следует рассматривать скорее как эмоциональную характеристику событий 1066 г.[105] Само по себе норманнское завоевание мало что изменило в области уголовного права и отправления правосудия по уголовным делам. Притязания норманнского герцога Вильгельма на Англию основывались на пусть и сомнительном, но всё же формально наследственном праве, а не на праве завоевателя; как следствие, едва покорив Англию, он подтвердил действие всех старых законов и обычаев англосаксонских монархов.[106] Изменения, привнесённые на первых порах в действовавшее англосаксонское право, были незначительны и никоим образом не могут рассматриваться как заложившие основу или, даже более того, создавшие новую уголовно-правовую систему.

Наиболее сильным аргументом в пользу этой точки зрения является изданный в правление Генриха I (1100–1135 гг.) между 1108 и 1118 гг. свод законов, известный как Leges Henrici Primi («Законы Генриха I»), который зафиксировал действовавшее на тот момент право (в том числе и уголовное).[107] Как указывает Фредерик У. Мэйтланд, «составитель Leges Henrici представляет уголовное право своего времени как являющееся по большей части старым правом, и у нас нет причин сомневаться в истинности того, что он говорит нам».[108]

Однако именно в L.H.P. впервые встречается правовое установление, которое невозможно обойти молчанием. Речь идёт о легальной максиме, содержащейся в § 28b главы 5 «Об особых свойствах исков» («De causarum proprietatibus»), и являющейся в настоящее время в слегка видоизменённой форме «краеугольным камнем» англо-американского уголовного права: «Reurn non facit nisi mens rea» («Ничто не делает виновным, кроме как виновная мысль»).

Необходимо рассмотреть два аспекта данной максимы: во-первых, её происхождение и, во-вторых, значение её появления в L.H.P. для теории mens rea.

Что до изначального источника выражения reum non facit nisi mens rea, то, по мнению Фредерика У. Мэйтланда, им является Св. Августин Аврелий (354–430 гг.).[109] В работе «Проповеди» («Sermones»), писавшейся в течение ряда лет начиная с 391 г., в анализе лжесвидетельства им рассматривается ситуация «обмана самого себя», в которой человек, уверовав в ложность чего-либо, в действительности являющегося правдой, говорит это другому, надеясь обмануть его:

«Fac alium, putat falsum esse, et iurat tamquam verum sit, et forte verum est. Verbi gratia, ut intellegatis: Pluit in illo loco? interrogas hominem; et putat non pluisse, et ad negotium ipsius competit, ut dicat: Pluit. Sed putat non pluisse. Dicitur ei: Vere pluit? Vere, et iurat; et tarnen pluit ibi, sed ille nescit, et putat non pluisse; periurus est. Interest quemadmodum verbum procedat ex animo. Ream linguam non facit, nisi mens rea (курсив мой. – Г.Е.). Quis est autem qui non fallatur, etsi noluit fallere? Quis est homo cui non subrepat fallacia? Et tarnen iuratio ab ore non discedit, frequentatur; plura sunt plerumque iuramenta, quam verba. Si discutiat homo quoties iuret per totum diem, quoties se vulneret, quoties gladio linguae se feriat et transfigat, quis in illo locus invenitur sanus? Quia ergo grave peccatum est peierare, compendium tibi dedit Scriptura: Noli iurare».[110]

При этом Фредерик У. Мэйтланд указывает, что составитель L.H.P., вероятно, позаимствовал фразу reum non facit nisi mens rea из манускриптов, последовавших в течение столетий с рубежа IV–V вв., в которых слово linguam (язык), содержавшееся в изначальном тексте Св. Августина Аврелия, было опущено, придав при этом максиме тот вид, который она имеет в тексте L.HP[111] К этому можно сделать одно существенное уточнение, сводящееся к тому, что слово linguam из изначальной фразы исключил непосредственно составитель L.H.P., поскольку в труде, послужившем ему непосредственным источником цитирования максимы (а им является VIII книга из трактата «Panormia» известного канониста Св. Иво Шартрского (1040–1116 гг.)), мысль Св. Августина Аврелия приведена без искажений.[112]

Джером Холл, исследуя этот же вопрос, предлагает считать источником максимы «Нравственные письма к Луцилию» Луция Аннея Сенеки (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.). В параграфе 57 письма XCV Сенека, обсуждая вопрос о добродетелях человека, указывает на то, что они предопределяются знанием самих себя и окружающих вещей, порождающих правильное состояние души, ведущее к правильным поступкам:

«Actio recta non erit nisi recta fuerit voluntas (курсив мой. – Г.Е.); ab hac enim est actio. Rursus voluntas non erit recta nisi habitus animi rectus fuerit; ab hoc enim est voluntas».[113]

По мнению Джерома Холла, Св. Августин Аврелий, опустив важное слово actio (действие), просто переформулировал мысль Сенеки в терминах неправомерности.[114] Завершая свой анализ, Джером Холл указывает, что «Сенека мог бы предъявить более лучшее притязание на знаменитую формулу, хотя, несомненно, истинно и то, что Св. Августин являлся наиболее вероятным источником в средних веках».[115]

Кроме того, Джером Холл также отмечает значительное влияние библейских постулатов на средневековую правовую мысль.[116] Действительно, вполне разумно и обоснованно предположить, что ряд сентенций из Библии мог оказать и реально оказал влияние на мысль Св. Августина Аврелия, тем более что схожие с августинианской максимой выражения нередко встречаются в тексте как Старого, так и Нового Завета. В частности, внимание на себя обращает следующий отрывок из Евангелия от Марка:

«Dicebat autem: “Quod de homine exit, illud coinquinat hominem; ab intus enim de corde hominum cogitationes make procedunt (курсив мой. – Г.Е.), fornicationes, furta, homicidia, adulteria, avaritiae, nequitiae, dolus, impudicitia, oculus malus, blasphemia, superbia, stultitia: omnia haec mala ab intus procedunt et coinquinant hominem”…».[117]

Подводя итог изложенному, можно сказать, что источник максимы в L.H.P. установить с абсолютной точностью не представляется возможным. Communis opinio doctorum наиболее вероятным считает всё же мысль Св. Августина Аврелия,[118] с чем и следует согласиться.

Переходя к анализу содержательного значения рассматриваемой максимы в тексте L.H.P., необходимо отметить следующее. Значение, приданное фразе reum non facit nisi mens rea в последующие века, могло бы навести на мысль, что во время появления L.H.P. психический настрой человека, связанный с совершением преступления, либо, как и прежде, имел, либо уже приобрёл юридическое значение.[119] Этот вывод представляется неверным: несмотря на текстуальное появление в законодательстве термина mens rea, в начале XII в. уголовное право всё ещё не рассматривало психическое состояние человека как обязательный элемент в структуре преступления, оставаясь на позициях, заложенных в более раннюю эпоху. В доказательство данного тезиса можно привести ряд соображений.

Во-первых, окружающий максиму reum non facit nisi mens rea контекст свидетельствует о том, что её появление в тексте L.H.P. следует рассматривать скорее всего как «кусковое» заимствование из канонических источников, не имеющее своей целью сформулировать основополагающий принцип, или, по крайней мере, как установление нормы, относящейся исключительно к лжесвидетельству. В пользу той точки зрения, согласно которой данный фрагмент является лишь заимствованием из канонических текстов, говорят и окружающие его иные положения, в равной мере взятые из церковных трактатов и посвящённые различным каноническим вопросам, таким как ответственность священников, грехи самоубийства, лжесвидетельства и тому подобное.[120] Следовательно, вряд ли максима reum non facit nisi mens rea несла в себе обобщённую светскую смысловую нагрузку. Как считает Фредерик У. Мэйтланд, самое большее, с чем она может быть связана, так это лжесвидетельство, да и то в плане изложения канонических воззрений на этот грех.[121] Как бы это абсурдно ни звучало, но представляется, что если бы составитель L.H.P. сохранил слово linguam, цитируя Св. Августина Аврелия и Св. Иво Шартрского, он бы избавил последующих исследователей от возникающей при трактовке анализируемого отрывка неясности и двусмысленности.

Более весомые доводы в поддержку отстаиваемой позиции можно привести, изучив иные части L.H.P., в которых неоднократно подчёркивается нерелевантность для целей уголовного наказания психической составляющей преступления. Так, примечательны следующие положения L.H.P.:

«Равно как намеренно (sponte) или же ненамеренно (non sponte) содеяно что, всё же оно поправляется. Ибо совершая грех по незнанию (per inscientiam peccamus), по трудолюбию мы исправляем его. Всё же дружба и снисхождение более близки или более отдалённы будут в зависимости от того, заслуженно ли тем, кто убит, последнее, и как оно произошло.

… Убийство совершается множеством способов, различие между которыми заключается в причине и в лицах… Убийство также совершается случайно (casu) или намеренно (consilio) (курсив мой. – Г.Е.).

… Если кто в ходе игровой стрельбы из лука или иным каким-либо занятием копьём или чем-нибудь подобным случайно (casu) убьёт другого, содеянное возмещается. Ибо закон гласит, что совершая грех по незнанию, со знанием исправляем его (Legis enim est, qui inscienter peccat, scienter emendet) (курсив мой. – Г.Е.). Всё же милосердие и любовь от родичей погибшего подходящи постольку, поскольку мы понимаем, что человеческий род обречён покорно и со слезами сносить жестокости сурового жребия.

… Существует также множество несчастий, которые происходят скорее случайно (casu), нежели чем по намерению (consilio), и скорее милосердию, чем судебному решению, должны они вверяться.

Ибо закон гласит, что совершая грех по незнанию (qui inscienter peccat), со знанием исправляем его (scienter emendet)…».[122]

Тем самым анализ текста выявляет, что составитель L.H.P., выделяя такие понятия, как намерение и намеренно (consilium, sponte), со знанием (scienter) и случайно (casu), не считал их релевантными для целей уголовного права. Что же касается указаний на необходимость проявлять милосердие в зависимости от меры упречности проступка, то это следует рассматривать как не более чем эхо церковных «Покаянных канонов», повлиявших на англосаксонское законодательство, ставшее, в свою очередь, основной базой положений L.H.P. Нелишне отметить, кроме того, что, исходя из текста L.H.P., положения о милосердии сами по себе не колеблют общего принципа наступления уголовной ответственности и за случайное причинение вреда.

Перси X. Уинфилд, отстаивая противоположную концепцию, отмечает, что приведённым нормам придаётся слишком большое значение. По его мнению, в их истолковании не исключена возможность ошибки, сводящейся к наполнению термина inscienter и подобных ему современным содержанием, заключённым в понятиях намерения и небрежности; причём такая возможность, которая многократно увеличивается некорректными примерами, приводимыми в разграничение используемых составителем L.H.P. терминов.[123] Кроме того, он полагает невозможным примирить максиму legis enim est, qui inscienter peccat, scienter emendet с максимой reum non facit nisi mens rea. Как следствие, он предлагает не обращать на них внимания как на взаимоисключающие и в силу этого бесполезные, поскольку «иначе mens rea в одной говорит нам не больше, чем inscienter в другой».[124] И, напротив, особое внимание им обращается на положения о снисхождении, следующие сразу же за формулированием норм абсолютной ответственности. Как итоговый вывод Перси X. Уинфилд считает, что в англосаксонском праве «теоретически была тенденция считать человека ответственным за некоторый (но не весь) чисто случайный ущерб; что на практике эта суровая норма претворялась в жизнь судейской вариацией наказаний (т. е. через применение положений о милосердии человек освобождался от ответственности за некоторый случайно причинённый ущерб. – Г.Е.), и что имело место грубоватое понимание различия между намерением, небрежностью и неизбежной случайностью».[125]

В опровержение этих доводов можно привести следующие соображения. Так, если уж отбрасывать две максимы, то первую из них нужно отбрасывать вместе с её продолжением, т. е. вместе с положениями о необходимости применять милосердие, тем более что их происхождение, прослеживаемое исключительно к церковно-нравственным положениям, вызывает подозрение в том, что они были включены в текст L.H.P. (как и в текст ранее появившихся англосаксонских правд) лишь постольку, поскольку составитель L.H.P. в те времена не мог обойтись без учений отцов церкви и христианской доктрины милосердия. Далее, что касается реального применения на практике указанных положений, то, во-первых, конкретных примеров в подтверждение этого из рассматриваемой эпохи ни Перси X. Уинфилдом, ни иными сторонниками его точки зрения не приводится;[126] и, во-вторых, будь это так, приведённые нормы скорее всего потеряли бы свой церковно-нравоучительный характер, приняв вид строгой правовой нормы, такой, как, например, legis enim est, qui inscienter peccat, scienter emendet. Что же до грубоватого, по словам Перси X. Уинфилда, понимания различия между намерением, небрежностью и неизбежной случайностью, то оно, вполне возможно, имело место, однако юридического значения, как представляется, ему не придавалось. Таким образом, соображения, высказанные Перси X. Уинфилдом, вызывают весьма и весьма сильные сомнения в их обоснованности.

На L.H.P. можно окончить анализ англосаксонского уголовного права и уголовного права первых десятилетий норманнского господства. Как итог исследования, проведённого в настоящем параграфе, можно сделать вывод о том, что уголовное право в его формальном бытии в рассмотренную эпоху не знало понятия mens rea как обязательного элемента в структуре преступления, считая содеянное per se необходимым и достаточным основанием для применения уголовно-правовых санкций.

§ 2. Зарождение и становление mens rea в английском уголовном праве (вторая половина XII–XVI вв.)

L.H.P. являют собой последний памятник уголовного права собственно англосаксонской эпохи и первых десятилетий норманнского владычества. Всего лишь через несколько десятилетий после их появления старая уголовно-правовая система «исчезает с изумительной внезапностью»,[127] уступая место совершенно новому праву, чьё последующее развитие в течение столетий приведёт к современному англо-американскому уголовному праву. Придерживаясь образного выражения, использованного ранее, можно сказать, что ствол дуба появился из-под земли с тем, чтобы расти далее.

Движущим фактором изменений в правовой области стала Папская революция конца XI – начала XII вв.[128] На её волне возникла система права как самостоятельное образование, а вместе с нею «класс профессиональных адвокатов и судей, иерархия судов, юридические школы, юридические трактаты и концепция права как автономного, интегрированного, развивающегося свода принципов и процедур».[129] С появлением правовой науки вышло из забвения римское право, которое стало изучаться и преподаваться в университетах.[130] Воскрешение римского права привело к восприятию каноническим правом ряда его концепций, в том числе и концепции виновности.

Привнесение последней в систему канонического уголовного права было связано с появлением его новой теологической доктрины, закладку основ которой можно приписать Св. Ансельму Кентерберрийскому (д’Аоста) (1033–1109 гг.)[131] и Пьеру Абеляру (1079–1142 гг.).[132]

Ранее преступление в целом воспринималось как единство двух сторон: во-первых, это был проступок, направленный против жертвы и её клана, общины, но никак не против общества в целом и мира короля;[133] и, во-вторых, «это был также и проступок перед Господом – грех».[134] Естественной реакцией со стороны социума на него была кровная месть, которой можно было избежать, лишь пройдя последовательно через покаяние, восстановление чести и примирение с обиженными посредством уплаты композиции. Взаимозаменяемость понятий «преступление» и «грех» предопределяла отсутствие чётких разграничительных линий между тем, что следует искупать покаянием, а что – заглаживать примирением. В таком единстве двух сторон – мирской и церковной – безусловно доминировали мирские идеи, оттеснявшие на задний план канонические представления о субъективной моральной греховности. Обусловлено это было как направленностью законодательства на скорейшее восстановление мира, а не на обуздание аморальности, так и пассивностью церкви в привнесении идеи субъективной греховности в мировоззрение общества. Суммировав данные факторы, можно понять, почему каноническая доктрина в её приложении к обычному праву (именно к нему и только к нему!) особенно и, что более важно, концептуально не интересовалась в предшествовавшую Папской революции эпоху мерой нравственной испорченности конкретного человека.

Новая каноническая доктрина, основанная на идеях греха, наказания и искупления, изменила подход к преступлению, обосновав это концепцией справедливости: «Справедливость требует, чтобы за каждый грех (преступление) было заплачено временным страданием; чтобы это страдание, т. е. наказание, было адекватно греховному поступку, и чтобы оно защищало (“отмщало”) конкретный закон, который нарушается».[135] Доктрина искупления, таким образом, разделила прежде единое в своих двух сторонах деяние на преступление, за которое виновный должен ответить перед законом, и грех, смываемый покаянием. Выкристаллизовавшийся аспект греха привнёс с собой сильный акцент на греховность субъекта, безнравственное содержание поступка, сознательный выбор пути зла. Последнее требовало, в свою очередь, оценки церковью степени развращённости ума, сердца и души, проявленной в том или ином поступке. Средством же такой оценки с необходимостью мог служить лишь характер деяния, а более конкретно – отразившийся в его объективной реализации субъективный момент, виновность лица, его психическое отношение к совершённому.

Стремясь как можно точнее установить через виновность греховность лица, канонисты позаимствовали из римского права теорию первой. Некоторые понятия при этом получили новое значение, в ряде случаев была углублена дифференциация терминов. Но всё это, в отличие от римского права, было связано с оценкой безнравственности, греховности как таковых и нацелено на это.[136] Тем самым вместе со сменой доктрины уголовное право получило новую ориентацию, которая, если учесть активизацию роли церкви в общественной жизни, должна была стать ведущей доминантой в этой области: взамен направленности на восстановление мира его целью стало обуздание аморальности.

Таким путём в право была привнесена через понятие греховности позаимствованная у римлян и получившая у канонистов дальнейшее развитие концепция виновности.

В эту же эпоху происходят значительные перемены в устройстве политических и правовых институтов Англии, и связано это прежде всего с правлением Генриха II (1154–1189 гг.). С целью понять их значимость, вернёмся на некоторое время назад.

С норманнского завоевания и до середины XII в. система отправления правосудия по уголовным делам не претерпела серьёзных преобразований по сравнению с англосаксонской эпохой. Дела разбирались в местечковых и феодальных судах на основе уголовного права, являвшего собой частично записанный свод сугубо локальных обычаев, значительно отличавшихся друг от друга по всей Англии. Норманнское завоевание – и это следует подчеркнуть ещё раз – не изменило кардинальным образом действовавшего англосаксонского уголовного права.

Во второй половине XII в. старая система отправления правосудия и старая система уголовного права исчезли. Связано это было с реформами, проведёнными Генрихом II, движущей силой которых, в свою очередь, стала Папская революция, вызвавшая появление вначале системы канонического права, а вслед за нею – системы королевского права.

Взамен старой структуры местной и феодальной юрисдикции по уголовным делам, базировавшейся на местных и феодальных правовых порядках, была создана королевская уголовная юрисдикция.

Согласно Кларендонской ассизе 1166 г. жюри присяжных в определённой местности было уполномочено обвинить то или иное лицо в совершении убийства, кражи, грабежа или их укрывательства, передавая тем самым дело на рассмотрение королевских разъездных судей (justiciarii itenerantes), небольшой корпус которых был единым для всей страны.[137] И хотя процессуально институт признания человека виновным в совершении преступления еще некоторое время после принятия Кларендонской ассизы продолжал оставаться прежним, т. е. основанным на «магико-механических», по выражению Гарольда Дж. Бермана,[138] методах доказывания путём судебного испытания, компургации и поединка, а разъездные судьи посещали подпадавшие под их юрисдикцию земли хотя и регулярно, но редко, но всё же основа для выработки единого для всей страны королевского уголовного права была заложена.

Создавали это новое уголовное право появившиеся в XII в. с образованием постоянно действующих Вестминстерских королевских судов профессиональные королевские судьи, которые либо являлись прелатами церкви, либо выходили из стен университетов, вобрав в себя римское право и доктрину канонического уголовного права. Последнее же к тому времени имело достаточно разработанный категориальный аппарат теории виновности. Тем самым проявились все предпосылки для привнесения идеи mens rea в английское уголовное право. Обратимся непосредственно к этому процессу.

Всего через несколько десятилетий после появления L.H.P., отобразивших старую уголовно-правовую систему, её сменила новая, основные характеристики которой могут быть сведены к следующим: «(1) Есть несколько преступлений с широкими дефинициями, которыми жизнь и члены тела предаются на милость короля; (2) другие преступления наказываются главным образом произвольными денежными наказаниями, которые заняли место старых предустановленных wites, в то время как старые предустановленные bot уступают дорогу “убыткам”, оцениваемым судом; (3) объявление вне закона более не является наказанием; это просто “процесс”, принуждающий обвиняемого появиться».[139] К моменту составления в правление Ричарда I (1189–1199 гг.) первых письменных судебных отчётов, «Судейских свитков» (Plea Rolls), смена одной уголовноправовой системы другой уже завершена.

В новую систему уголовного права канонистами-судьями и юристами, вышедшими из стен университетов, где ими изучалась каноническая доктрина уголовного права и воскрешённое из забвения римское право, и были привнесены идеи о dolus, culpa и casus. Таким образом, именно конец XII– начало XIII ее. можно считать временем подлинного зарождения в английском уголовном праве концепции mens rea.

К сожалению, скудость имеющихся первоисточников из второй половины XII в. не позволяет подробно описать процесс привнесения в право mens rea. И всё же доступные легальные материалы дают возможность выдвинуть ряд гипотетических предположений о ходе этого процесса.

По всей видимости, почвой для появления mens rea в общем праве (как и во многих иных уголовно-правовых системах[140]) стали нормы, посвящённые ответственности за причинение смерти человеку. Чтобы доказать этот тезис, сравним ответственность за убийство по англосаксонскому уголовному праву с ответственностью по пришедшей ему на смену новой уголовно-правовой системе.

Согласно уголовному праву донорманнской эпохи, человек, причинивший смерть другому, нёс ответственность за содеянное независимо (хотя это и более-менее предположительно) от того, было ли убийство намеренным либо же случайным. Восстановление нарушенного злодеянием мира в общине осуществлялось преимущественно посредством денежного выкупа (вергельда, wergild или виры, wer). Если говорить в самом обобщённом виде, то той его частью, которая носила наименование бота (bot), восстанавливался мир с родичами погибшего, а частью, именовавшейся вит (wite), – мир короля (mund). В англосаксонских правдах содержится разработанная подробнейшим образом система денежных тарифов.

Несомненно, наряду с денежными выкупами существовало и такое «истинное», по выражению Фредерика У. Мэйтланда,[141] наказание как смертная казнь; практиковалось и объявление вне закона. Однако последнее отступало на второй план перед системой денежных компенсаций, а первая применялась либо к наиболее отягчённым случаям убийства, либо в случае, если виновный не мог расплатиться.[142]Важно подчеркнуть здесь то, что, несмотря на громадный размер денежных выкупов, убийство в принципе было «выкупаемым» (emendable) преступлением.

Норманнское завоевание не изменило в целом существовавшей системы ответственности за убийство, что подтверждается L.H.P., которые содержат тщательно разработанные положения об ответственности за убийство. Согласно им, ряд убийств наказывается смертной казнью; прочие же остаются «выкупаемым» преступлением.[143]

Пришедшее на смену англосаксонскому праву королевское уголовное право в корне поменяло подход к ответственности за преступления. Убийство наряду с поджогом, изнасилованием, грабежом, бёрглэри, отягчённым хищением и, возможно, побегом из тюрьмы стало фелонией (felony), каковое наименование было присвоено наиболее тяжким преступлениям. Исчезла система денежных выкупов, и любое убийство независимо от того, было ли оно совершено намеренно или произошло по случайности, стало караться смертной казнью[144].

Попытаемся теперь обобщить всё сказанное. Итак, к концу XII – началу XIII вв. проявились три значимых фактора.

Во-первых, появился профессионализированный судейский корпус, который смог приступить к более детальной разработке тех юридических процедур, которые в целом составят в будущем основу современного уголовного процесса, тем самым продвигаясь вперёд по пути «более тонкого исследования обвинений, выдвинутых против правонарушителей, чем то было возможно ранее». [145]

Во-вторых, выявилась очевидная несправедливость безмерно ужесточённого по сравнению с ранее существовавшим подхода к наказуемости ряда случаев причинения смерти. Так, если ранее человек и отвечал за гибель другого, которая явилась простым стечением обстоятельств либо же была слишком отдалённым последствием его действий, либо же наступила вследствие некоторой вмешивающейся причины, то отвечал он в таких ситуациях неотягчённого убийства денежным выкупом. Новая же уголовно-правовая система здесь предавала виновного смерти.

В-третьих, в каноническом уголовном праве сформировалась концепция виновности, и с ней были хорошо знакомы королевские судьи. Являясь плодом развития теории греха и справедливого воздаяния за него, она служила лучшим проводников теологических постулатов, формировавших новую каноническую идеологию преступления и наказания, которая одновременно с тем становилась доминирующей в мирском уголовном праве.

Сложившись вместе, эти три фактора привели к привнесению в английское уголовное право понятия причинения смерти per infortunium (по случайности),[146] с необходимостью предполагавшего в большей или меньшей степени оценку психической связи лица с совершённым им деянием. Таким образом и было положено начало mens rea.

Подтверждением этой гипотезы служит то обстоятельство, что к первой половине XIII в. в английском уголовном праве утверждается понятие «основания защиты per infortunium» (defense per infortunium).[147] В этом убеждают многочисленные судебные протоколы этого времени. Судебная процедура в таких случаях состояла в следующем. Против лица, которое успешно выдвинуло и отстояло перед присяжными основание защиты per infortunium от обвинения в убийстве, выносился вердикт о том, что смерть другому была причинена им случайно «и не чрез фелонию или обдуманную злобу» («et non per feloniam vel malitiam excogitatam»). Судьи, получив этот вердикт и не имея полномочий оправдать обвиняемого, выработали практику направлять дело королю, который один мог помиловать осуждённого. В свою очередь, дарование королевского помилования в таких случаях стало в XIII в. обыденной практикой, но сопровождалось оно применением к виновному (поскольку убивший другого per infortunium всё же не считался всецело невиновным и не оправдывался в строго легальном смысле этого слова) своеобразного квази-наказания, сводившегося к конфискации у него всего движимого имущества.[148]

В 1278 г. обычай был законодательно подтверждён с незначительным реформированием процедуры Глочестерским статутом.[149]В соответствии с ним дела с вердиктом о случайном причинении смерти подлежали направлению королю, который мог предоставить помилование по своему усмотрению. Согласно сложившейся практике, судебный протокол, в котором фиксировалось, что смерть другому была причинена случайно, обычно формулировался следующим образом: «Et quia eum interfecit per infortunium et non per feloniam vel malitiam excogitatam (курсив мой. – Г.Е.) ideo ad gaolam ad expectandum gratiam domini Regis».[150] Королевское помилование, в свою очередь, даровалось в следующих выражениях: «Quia testificatum est coram nobis per… justiciarios nostros itinerantes… quod WU interfecit MC per infortunium et non per feloniam aut malitiam excogitatam (курсив мой. – Г. E.), Nos pietate moti…».[151] Позднее получение помилований в этих ситуациях стало, так сказать, само собой разумеющимся явлением: случаев отказа в нём в судебных протоколах последующих эпох не зафиксировано.

В истолковании понятия infortunium не вызывает сомнения то, что оно основывалось отчасти на известной канонической доктрине versanti in re illicitce. Последняя, как отмечает Фредерик У. Мэйтланд, «в целом… никоим образом не была чрезмерно снисходительной; она полностью оправдывала человека, который убивал своего собрата случайно, если и только если его деяние само по себе было правомерным и совершалось со всей надлежащей внимательностью».[152] Наиболее полное своё воплощение она нашла в знаменитом принципе versanti in re illicitae imputantur omnia quae sequuntur ex delicto (занимающемуся незаконным делом вменяется всё, что следует из деликта), впервые появляющемся между 1191 и 1198 гг. в трактате Summa Decretalium известного канониста рубежа XII–XIII вв. Бернарда Павийского.

Из труда последнего доктрина versanti in re с определёнными изменениями заимствуется его современником Св. Раймондом де Пенафортом, который включает её в написанную им между 1222 и 1228 гг. и выходящую в свет не позднее 1234 г. Summa de casibus. С данным источником, в свою очередь, практически дословно совпадает соответствующий фрагмент из трактата Генри де Брактона «О законах и обычаях Англии» («De Legibus Et Consuetudinibus Anglice»). В нём содержится весьма примечательное ограничение действия основания защиты per infortunium. Отрывок этот расположен в fol 120b-121 главы «О преступлении убийства и на какие виды оно делится» («De crimine homicidii et qualiter dividitur»). Перечисляя различные виды убийств, Генри де Брактон выделяет среди них ненаказуемое случайное убийство (per infortunium) и указывает в связи с этим следующее:

«Sed corporate est quo homo occiditur corporaliter, et hoc dupliciter committitur, lingua vel facto… Facto quatuor modis, scilicet iustitia, necessitate, casu et voluntate… Casu, sicut per infortunium, cum aliquis proicit lapidem ad avem vel animal et alius transiens ex insperato percutitur et moritur, vel si quis arborem inciderit, et per casum arboris aliquis opprimatur, et huiusmodi. Sed hie er it distinguendum utrum quis dederit operam rei licitae vel illicitae (курсив мой. – Г.Е.). Si illicitae, ut si lapidem proiciebat quis versus locum per quern consueverunt homines transitum facere… et huiusmodi, hie imputatur ei. Si vero licitae rei operam dabat, ut si magister causa disciplinae discipulum verberat… et huiusmodi, hie si adhibuit diligentiam quam potuit… non imputatur ei. Sed si dabat operam rei licitae et non adhibuit diligentiam debitam, imputabitur ei».[153]

Сложно сказать о том, насколько последовательно применялась английскими судами столь суровая доктрина канонического права. Во всяком случае, как указывает Дж. М. Кэй, имеются примеры противоположного рода, в которых основание защиты per infortunium успешно выдвигалось, даже если смерть случайно причинялась очевидно неправомерными действиями.[154]

Что касается непосредственного содержания понятия infortunium, то исключительная краткость судебных протоколов рассматриваемой эпохи позволяет сделать лишь некоторые предположения.

Представляется, что в XIII в. понятие infortunium применялось к ситуациям с отклонением действия, когда смерть человека являлась непредвиденным последствием деяния совершенно иной направленности.[155] Так, приводимые Генри де Брактоном в процитированном отрывке примеры с броском камня в животное или рубкой леса, следствием чего стала смерть человека, могут быть охарактеризованы именно в таком плане.[156]

Необходимо также обратить внимание на словосочетание «поп per malitiam excogitatam», использовавшееся в судебных протоколах, представлявшихся королю для решения вопроса о даровании помилования. Истолкование фразы, базирующееся на её дословном переводе как «не чрез обдуманную злобу», может ввести в заблуждение, поскольку предполагает отсутствие заранее обдуманного намерения (используя эти слова в самом общем виде) причинить смерть человеку.[157] Такое понимание, как вполне убедительно показано Дж. М. Кэйем, слишком узко, и в контексте судебных протоколов XIII в. фраза «поп per malitiam excogitatam» должна рассматриваться как обозначающая то, что деяние «не совершено при обстоятельствах, к которым неприменимо ни одно из признанных оснований защиты».[158] Аналогичной позиции в целом придерживается и Фредерик У. Мэйтланд, считающий, что фраза «malitia excogitata» (или её вариант «malitia prcecogitata») в эпоху своего зарождения едва ли обозначала большее, чем просто намеренное совершение преступления.[159]

Верна ли, и если верна, то насколько, предложенная гипотеза,[160]либо же нет, но нельзя отрицать того, что уже к середине XIII в. mens rea становится одним из необходимых составляющих элементов в структуре преступления.

Следует заметить, что приведённые соображения о движущих силах привнесения идеи mens rea в английское уголовное право несколько расходятся с являющейся на сегодняшний день в отечественной науке уголовного права единственной в своей фундаментальности точкой зрения, авторство которой принадлежит Б.С. Никифорову.

Он увязывает данное событие с переходом от частноправовой, композиционной концепции преступления, понимающей последнее как причиняющее вред миру лишь одного лица, который и должен сам добиться его возмещения, к публично-правовой концепции, рассматривающей оное как угрожающее миру короля, т. е. обществу в целом. Б.С. Никифоров утверждает, «что до тех пор и в той мере, пока и в какой частно-правовая концепция преступного деяния сохраняет значение, остается и ее неизменный и непременный спутник– равнодушие законодательства к субъективной стороне вредоносной деятельности».[161] С течением времени, по его мнению, публично-правовой трактовкой преступления «на первый план выдвигается момент социальной опасности деятеля и учиненного им деяния», что «неизбежно предполагает и суждение о внутренней стороне вредоносной деятельности».[162] Иными словами, исходную точку привнесения категории mens rea он усматривает в развитии королевского уголовного права, позаимствовавшего из канонического права учение о виновности.[163]

В отличие от позиции Б.С. Никифорова, в настоящем исследовании делается попытка не просто увязать появление категории mens rea с созданием королевского уголовного права, но отнести корни идеи субъективной составляющей преступления даже не к более отдалённым по времени событиям, но к иному источнику: основанной на канонической доктрине преступления теории виновности. Не последняя была позаимствована самостоятельно развившимся первым, но первое было разработано теми, кто знал, понимал, ценил и готов был применить последнюю. Разница, таким образом, заключается в корнях и движущих силах развития.

Тем не менее, если оставить в стороне доктринальные споры, то неоспоримым свидетельством в пользу того, что к середине XIII в. в английском праве появилась категория mens rea, является трактат Генри де Брактона «О законах и обычаях Англии» («De Legibus Et Consuetudinibus Anglice»). Могущая быть определённой с точностью до нескольких лет датировка появления его первой редакции продолжает оставаться спорным вопросом; при этом более обоснованной видится привязка указанной даты к 1254–1256 гг.[164]

В работе уголовному праву непосредственно посвящён раздел, озаглавленный «О тяжбах короны» («De Placitis Coronæ») и охватывающий fol 115b-159b. Для его правильного понимания необходимо ясно представлять источники, на которые опирался Генри де Брактон, описывая уголовное право современной ему эпохи, т. е. прежде всего разрешить вопрос о том, насколько на содержание этой части трактата повлияло римское и каноническое право.

Что касается римского права, то, думается, правы те исследователи, которые считают бесспорным факт наличия достаточно глубоких познаний Генри де Брактона в этой области.[165] Вместе с тем, подчеркнём, вполне убедительно доказано и то, что прямое влияние римского права на части трактата, связанные с уголовным правом, было незначительным.[166] Там же, где оно прослеживается, излагаемые положения нередко вступают в противоречие с нормами собственно английского происхождения.

Незначительное прямое влияние римского права на трактат Генри де Брактона в части, касающейся уголовного права, не следует смешивать с опосредованным воздействием первого на второе. Римское право, прошедшее сквозь «горнило» трудов канонистов и романистов-глоссаторов, несомненно оказало опосредованное воздействие на ряд положений работы. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к источникам, легшим в основу сочинения Генри де Брактона в его уголовно-правовой части. Среди наиболее значимых можно отметить такие труды, как Summa Азо (1150–1230 гг.), крупнейшего романиста той эпохи; уже упомянутые Summa Decre-talium Бернарда Павийского и Summa de casibus Св. Раймонда де Пенафорта (у последнего автора Генри де Брактон с малыми изменениями позаимствовал не только доктрину versanti in re illicitae, но и дискурс об убийстве в целом); знаком он был также с Дигестами и Кодексом Юстиниана. При оценке их влияния на труд Генри де Брактона необходимо принимать во внимание и то, что средневековыми канонистами и правоведами широко практиковался плагиат. В связи с этим Х.Г. Ричардсон указывает следующее: «Для них (правоведов и канонистов. – Г.Е.) является исключением, а не правилом, отмечать свою опору на более ранних авторов. Следовательно, то, что может показаться оригинальной мыслью автора, может в действительности быть извлечено из другого, который, в свою очередь, позаимствовал у третьего, и задача распутывания обязательств одного пред другим не всегда проста».[167] Воздействие упомянутых источников на мысль Генри де Брактона бесспорно, но через них римское право воздействовало на трактат в его уголовно-правовой части лишь опосредованно, через, повторимся, каноническую доктрину или глоссы романистов.

Обращаясь к отражению понятия mens rea в труде Генри де Брактона, следует прежде всего отметить, что термин mens rea сам по себе не используется им для обозначения психической составляющей преступного деяния. Два значимых вывода вытекают из этого обстоятельства. Во-первых, придание словосочетанию mens rea значения субъективного составляющего элемента преступления есть заслуга более поздней эпохи. Во-вторых, что более важно, это подтверждает, если можно так выразиться, «мимолётность» появления максимы reum non facit nisi mens rea в L.H.P. В особенности в пользу второго тезиса свидетельствует тот факт, что, не используя максиму из L.H.P., с которыми он был, бесспорно, знаком (так как их рукописные манускрипты существовали в то время и были доступны королевским судьям), Генри де Брактон, тем не менее, излагает в fol. 101-101b заимствованный им из римского права общий принцип, относящийся к юридическому значению психического настроя деятеля, связанному с совершением преступления:

«Oriuntur etiam obligationes ex delicto vel quasi, ex maleficio vel quasi. Delicta vero et maleficia ex dictis et factis praecedentibus, quae quidem distingui debent quo animo fiant et qua voluntate. Voluntas enim et propositum distinguunt maleficia, secundum quod inferius dicetur. Ex maleficiis autem procedunt crimina maiora vel minima, sicut crimen laesae maiestatis, homicidia, furta vel rapinae, et alia plura de quibus inferius dicetur… Iniuria autem dici poterit omne illud quod non iure fit… Et in his casibus considerandum erit quo animo, quave voluntate quid fiat in facto vel in dicto, ut perinde sciri possit quae sequatur actio et quae poena. Tolle enim voluntatem et erit omnis actus indifferens, quia affectio tua nomen imponit operi tuo, et crimen non contrahitur, nisi nocendi voluntas[168] intercedat (курсив мой. – Г.Е.) nee furtum committitur nisi ex affectu furandi».[169]

Эта генерализация неоценима тем, что несмотря на её явно романизированный характер, несмотря на неразработанность понятийного аппарата mens rea применительно к тем или иным отдельным преступлениям, несмотря на отсутствие единого систематического подхода к принципу mens rea, остающегося привязанным исключительно к отдельным преступлениям, несмотря на несогласованность отдельных положений, Генри де Брактон, опираясь на сложившуюся к его времени собственно английскую практику, формулирует на достаточно абстрактном уровне и строго придерживается (во всяком случае, судя по тексту трактата) одного из исходных начал, ставшего со временем неотъемлемым постулатом общего права.

И всё же, учитывая очевидно романизированный характер как приведённого отрывка из fol 101-101b, так и ряда других, содержащих аналогичный принцип,[170] можно было бы поставить под сомнение жизненность рассматриваемых положений в уголовном праве Англии XIII в. и приписать их чрезмерному увлечению Генри де Брактона римским правом. Тем не менее, данный предположительный вывод не имеет под собой достаточных оснований, поскольку и вне романизированных пассажей, прилагая свои максимы к отдельным (хотя и не всем) преступлениям, он формулирует, исходя из собственно английской практики, целый ряд терминов, предназначенных для описания психической составляющей содеянного.

Так, разделяя убийство на четыре вида (fol 120b-121), один из них Генри де Брактон описывает как совершаемый волимо (или намеренно) (voluntate), что связывается с точным знанием (ex cert a scientia), предумышленным нападением (ex assultu prcemeditato),[171] гневом, ненавистью и страстью к наживе (causa lucri). Грабёж (fol. 146– 146b) им характеризуется как учиняемый из злости (nequiter), причём термин этот достаточно часто встречается при описании и других преступлений. Поджог, наказуемый уголовно (fol 146b), отграничивается при помощи всё того же понятия злости (nequiter) от поджога, преследуемого в частноправовом порядке и происходящего по случайности (quia incendia fortuita) либо совершаемого по небрежности (per negligentiam) и не из нечистой совести (non mala conscientid)}[172] Обращение к суду (appeal) в связи с изнасилованием (fol 147b-148) также должно, по Генри де Брактону, содержать ссылку на злостность (nequiter) учинённого. Кража (fol 150b) формулируется как совершаемая обманно (fraudulenta) и с намерением украсть (cum animo furandi).[173]

Подытоживая сказанное, можно утверждать, что в работе Генри де Брактона неоднократно встречаются положения, придающие юридическую значимость психическому (или, если угодно, внутреннему, субъективному) настрою (деятельности) лица, связанному с совершением преступления, т. е. тому, с чем впоследствии будет связан не использующийся в его труде термин mens rea. И хотя он бесспорно слишком большое внимание уделяет каноническим доктринам и слишком много заимствует из римского права, невозможно отрицать то, что установления собственно английского происхождения в тексте трактата отражают уголовно-правовую реальность его дней с наличествовавшей в ней идеей mens rea.

Проанализировав труд Генри де Брактона как завершающее звено на этапе зарождения mens rea, необходимо теперь попытаться воссоздать концепцию последней в ту эпоху.

Думается, можно сказать, нисколько не преувеличивая, что при рассмотрении основных черт mens rea первое, что обращает на себя внимание, так это сильное влияние канонических воззрений на её содержание. Именно оно и обусловило изначальное становление в категории mens rea двух самостоятельных, равноправных концептуальных характеристик: во-первых, социально-этической сущности mens rea и, во-вторых, проявления указанной сущности в том или ином психическом настрое, состоянии ума деятеля. Принципиальность такого деления для всей последующей истории mens rea нельзя преуменьшать, и в дальнейшем изложении это ещё будет показано; в данный же момент следует подчеркнуть лишь то, что в таком раздвоении категории mens rea заключён фундамент всей англо-американской теории mens rea.

Социально-этическая сущность mens rea в рассматриваемую эпоху может быть определена предельно чётко: это такое состояние духа (термин не вполне юридический, но наиболее точно подходящий к нижеследующему), которое характеризуется христианской греховностью, т. е. сознательным внутренним выбором пути зла, безнравственностью, проявившейся в поступке и заслуживающей морального порицания. Следствием восприятия правом канонической доктрины виновности стала следующая максима: чтобы быть преступным, деяние должно быть совершено из греховной моральной злобности. Насколько бы поступок ни был обдуманным и намеренным, насколько бы желаемым ни было причинение вредных последствий, деяние не является преступным, если оно не совершается из греховной моральной злобности.

Значимое подтверждение последнего тезиса можно найти в развитии норм уголовного права, связанных с такими основаниями защиты, появляющимися приблизительно в это же время, как, например, самооборона (se defendendo) и малолетне (infancy). И при самообороне, и при малолетни базисом смягчения ответственности или освобождения от неё по английскому уголовному праву рассматриваемой эпохи является субъективный критерий – отсутствие mens rea (частичное или полное) как необходимого составляющего элемента преступного деяния. В свою очередь, отсутствие mens rea здесь обусловлено отсутствием (опять же, частичным или полным) в деянии лица греховной моральной злобности, заслуживающей порицания.

Основание защиты вследствие самообороны (se defendendo) наиболее ярко иллюстрирует приведённое положение. Данное основание защиты развивалось параллельно с основанием защиты per infortunium и, как представляется, из сходных предпосылок. Так, если по англосаксонскому уголовному праву, в том виде, в каком оно отображено в L.H.P., убийство в состоянии самообороны искупалось денежным штрафом,[174] то пришедшая ему на смену уголовноправовая система изначально чрезмерно сурово обращалась с деянием такого рода, рассматривая его как преступление, карающееся смертной казнью. Таковой подход не мог не противоречить теории греховности, разработанной канонистами и становившейся необходимой предпосылкой применения уголовно-правовых санкций, что и дало жизнь основанию защиты se defendendo.[175] Сущность же её заключалась в том, что каким бы намеренным (в привычном понимании) ни было причинение смерти другому, человек, совершивший это, не может и не должен претерпевать строгое уголовное наказание за содеянное, поскольку незначительной моральной порицаемостью его образа мыслей предопределяется малосерьёзность поступка с позиций mens rea.

Не менее весомым в рассматриваемом аспекте выглядит и такое основание защиты, как малолетне (infancy). В более раннем по сравнению с рассматриваемым временем праве малолетне не служило к оправданию,[176] хотя ребёнку, совершившему преступление, обычно даровалось королевское помилование. Однако с появлением mens rea уголовное право приблизительно к началу XIV в. претерпело изменения,[177] и ссылка на малолетний возраст стала рассматриваться как основание защиты. В свою очередь, малолетние подразделялись на две возрастные группы: первая объединяла самых юных, чьё освобождение от уголовной ответственности было безусловным; вторая – тех, которые могли понести наказание, если обвинением доказывалось, что, совершая преступление, ребёнок мог отличить дурное от хорошего.[178] Тем самым в основу освобождения от ответственности ввиду малолетня клались канонические представления о способности грешить: ребёнок, не способный согрешить, не способен, как следствие, обладать необходимой mens rea.

Судебная практика той эпохи подтверждает этот тезис. Так, судебный отчёт о деле, разрешённом в 1338 г., указывает, что девочка тринадцати лет была сожжена за так называемую «малую измену» (petty treason),[179] выразившуюся в убийстве ею женщины, у которой она находилась в услужении.[180] Примечательна мотивировка вынесенного решения: суд, соглашаясь с тем, что «в соответствии со старым правом никто ниже возраста (подразумевается, как можно было бы сказать сейчас, возраст, с которого наступает уголовная ответственность. – Г.Е.) не вешался и не претерпевал наказание жизнью либо членами»,[181] сослался на более ранний прецедент по делу одиннадцатилетнего подростка. В отношении последнего, убившего сотоварища, судья счёл возможным вынести смертный приговор, указав при этом на то, что, принимая меры к сокрытию содеянного, он тем самым проявил свою способность «распознавать между добром и злом, и потому коварство замещает возраст (malitia supplet oetatem)»[182]. Подобным же образом полтора столетия спустя, в 1488 г., было разрешено дело ребёнка девяти лет, убившего своего одногодка: он был приговорён к повешению, поскольку, как было установлено, «когда он убил его, он скрыл тело; а кровь, забрызгавшую его, он попытался оправдать, сказав, что она пошла из его носа»[183].

В точно таком же плане сформулированы положения об ответственности малолетних в трактатах юристов XVI в. Так, 1503 г. датируется книга Мароу «О мире страны и церкви и о сбережении их» («De Расе Terre et Ecclesie & Conservacione eiusdem»), где ответственность малолетнего за убийство связывается с установленной судьями способностью его различать добро и зло («le discression de l’enfant»). Уильям Ламбард в написанном в 1579 г. и опубликованном в 1581 г. наставлении для мировых судей, поименованном как «Эйринарха, или о службе мировых судей» («Eirenarcha: or of the Office of the Justices of Peace»), указывает следующее: «Если… ребёнок, очевидно не имея знания о добре и зле, убивает человека, это не является фелоний». В третьем издании своей работы, появившемся в 1588 г., Уильям Ламбард добавляет, что ребёнок несёт ответственность за убийство, если он «имел понимание о добре и зле, ибо тогда в нём Malitia supplebit aetatem (Коварство будет замещать возраст. – Г.Е.)» Фердинанд Палтэн, автор труда «О мире короля и королевства» («De Расе Regis et Regni»), появившегося в 1609 г., следующим образом определяет условия ответственности ребёнка за кражу: «Если ребёнок любого возраста возьмёт вещи другого, и если судьи, пред которыми он обвинён, сочтут, что он совершил это с намерением учинить фелонию (felonious intent), имея способность понимать и то, что он сделал, и правонарушение, и риск, навлекаемый последним, то тогда он совершает фелонию». [184]

Таким образом, именно положение об отсутствии моральной злобности стало базисом основания защиты и в силу самообороны, и в силу малолетня.

Выдвинутое канонистами требование исследовать греховность, моральную испорченность предопределило развитие второй концептуальной характеристики mens rea, т. е. учения об определённых психических состояниях, отражающих ту или иную степень моральной испорченности деятеля. Как указывает Гарольд Дж. Берман, «подчёркивая субъективные факторы уголовной ответственности, канонисты использовали различия, сложившиеся в более ранней римской науке права, но превратили их в более сложные и весьма дифференцированные понятия».[185] Но здесь важно подчеркнуть следующий момент: восприняв изначально и в целом доктрину греховной моральной злобности как сущности mens rea, английское уголовное право (впрочем, как и иные уголовно-правовые системы средневековья) лишь постепенно, достаточно медленно развивало понятийный аппарат, посредством которого можно было охарактеризовать то или иное психическое состояние. Поясним этот тезис. С самого своего появления mens rea стала описываться применительно к каждому конкретному преступлению своим конкретным термином.[186] Но сами по себе эти термины на этапе зарождения и становления концепции mens rea не следует рассматривать как наполненные реальным содержанием, т. е. теми основными видами психического отношения к совершённому преступлению, которые в будущем получат название намерения (intention), неосторожности (irecklessness) и небрежности (negligence). Такие понятия из трактата Генри де Брактона, как, например, voluntate, ex certa scientia, ex assultu prcemeditato, nequiter, per negligentiam, fraudulenta, cum animo furandi, в эпоху своего появления не несли в себе психического содержания. Тот или иной термин из области mens rea в рассматриваемое время, как справедливо отмечается Дж. М. Кэйем, «был общим выражением, обозначающим любой элемент voluntas (воли, намерения. – Г.Е.) или mens rea, который требовалось установить в отдельной фелонии».[187] Определённое понятие, использовавшееся для описания mens rea какого-либо преступления, изначально подразумевало не реальное психическое состояние обвиняемого в момент совершения преступления, а, скорее, отсутствие обстоятельств, делающих его деяние правомерным или извиняющих его на основе одного из признанных оснований защиты.[188] Можно даже сказать, что в более общем плане тот или иной термин просто служил обозначением социально-этической сущности mens rea, причём обозначением весьма и весьма символичным и увязанным в своём существовании не столько с мыслительной деятельностью человека in abstracto, сколько с определёнными частями его тела in concreto: к примеру, сожжение сердца, печени, лёгких и прочих внутренностей как одна из частей ритуала казни за великую измену в рассматриваемое время объяснялось тем, что из них «такие извращённые мысли воспоследовали (tarn perversce cogitationes processerunt)».[189]

Первоначальная невосприимчивость общего права к каноническим понятиям, заимствованным из римского права и описывающим различные виновные психические состояния, может быть объяснена двумя другими институтами уголовного права.

Так, сопоставив систему наказаний, практиковавшихся канонистами и существовавшую в английском праве, нетрудно увидеть в последней одну из причин тормозящего воздействия на содержательное развитие понятийного аппарата mens rea.

Каноническая схема ответственности предусматривала весьма широкий спектр наказаний, варьировавшихся по своей тяжести; она, как указывает Фредерик У. Мэйтланд, «могла предписать шкалу наказаний, простиравшуюся от пожизненного заключения до простого лишения возможности дальнейшего продвижения как наказания для клирика, проявившего лишь незначительную невнимательность».[190] Иными словами, каноническое право было в состоянии реально применить принцип адекватности подлежащего к претерпеванию страдания учинённому греху, положенный в основу его доктрины; оно, в конечном счёте, могло воздать должное в соответствии с оценкой той степени развращённости ума, сердца и души, которая нашла своё проявление в конкретном преступлении. Английское же право предусматривало за подавляющее большинство преступлений-фелоний лишь один вид наказания – смертную казнь. Следствием этого и было исходное отсутствие заинтересованности у английских судей в раскрытии понятий из области mens rea через определение соответствующих им психических состояний: то было бы для них не имеющим смысла занятием, поскольку ответ и на, говоря современным языком, намеренное, и на неосторожное, и на небрежное убийство (нанесение увечий и так далее) был один – смертная казнь. Соответственно, в трактате Генри де Брактона «мы можем увидеть доктрину убийства из Бернарда[191] плавающей на поверхности и вряд ли смешивающейся с более грубым английским правом, которое едва ли знало, что делать с убийцей, который не был невиновен, но и не заслуживал того, чтобы быть названным совершившим фелонию (felon) и быть преданным смерти».[192] Так что, как образно подмечает Б.С. Никифоров, при формулировании понятий из области mens rea «на грубую лапу, едва начинавшую раздельно шевелить пальцами, Брактон попытался надеть тонкую перчатку тщательно обработанных канонических дефиниций».[193]

Не менее существенное замедляющее воздействие на развитие понятийного аппарата mens rea оказал другой, связанный с применением уголовного наказания и широко практиковавшийся в средневековой Англии институт, именовавшийся «привилегией церкви» (privilege clerical, benefice du clerge). Не освещая подробно истории его зарождения и обоснования, подведённого под него post hoc,[194] обратимся непосредственно к его содержанию в XIII–XV вв.

Последнее может быть сформулировано предельно чётко: клирик, совершивший фелонию, по осуждении его светским судом и до вынесения приговора мог заявить о распространяющейся на него привилегии церкви.

Сфера её действия охватывала изначально малую измену и фелонии, каравшиеся смертной казнью, т. е. все фелонии, кроме мелкого хищения (petit larceny), поскольку все они (опять же, за исключением мелкого хищения) наказывались смертной казнью. Из сферы её действия изначально, согласно общему праву, были исключены все мисдиминоры как не наказуемые смертной казнью, фелония засады на дороге с целью убить кого-либо, фелония набегов и опустошения графств, фелония поджога жилых домов, а также великая измена и фелонии, направленные против короля и его супруги. Впоследствии изъятие из-под действия привилегии церкви великой измены и фелоний, направленных против короля и его супруги, было подтверждено в 1351 г. статутом De Clero, 25 Edw. Ill, Stat. 6, c. 4. Кроме того, предположительно, к ней не могли прибегнуть лица, обвинённые в фелонии святотатства и подобных преступлениях.[195]Также статутом De Bigamis, 4 Edw. I, с. 5, принятым в 1276 г. (чьё действие подтверждается статутом 1344 г. 18 Edw. Ill, Stat. 3, с. 2 и аннулируется в 1547 г. статутом 1 Edw. VI, с. 12) была исключена возможность применения привилегии церкви к виновному в церковном двоебрачии, т. е. к лицу, женившемуся на вдове, либо же к вдовцу, вторично вступившему в брак. При этом из мирян, умевших читать, пользовались привилегией церкви вплоть до 1692 г. лишь мужчины; согласно Кортни С. Кенни, женщины могли во многих случаях избегнуть осуждения, прибегнув к такому выработанному средневековым уголовным правом обстоятельству, исключающему ответственность, как презумпция принуждения женщины к совершению преступления её мужем.[196]

Первоначально принадлежность к церкви лица устанавливалась письменным свидетельством епископа и – предположительно, да и не всегда требовавшейся – тонзурой на голове обвиняемого; приблизительно к концу XIV в. критерием применения привилегии церкви, носящим ярко фикционный характер, стало умение читать: поскольку грамотность в то давнее время была распространена в основном среди служителей церкви, каждый, могший прочесть текст 51 псалма «Miserere mei, Deus, secundum misericordiam tuam; et secundum multitudinem miserationum tuarum dele iniquitatem meam…»,[197] предположительно являлся клириком. Подтвердивший своё умение прочесть указанный текст считался клириком; с него снимался постановленный обвинительный приговор, и он отсылался епископу для нового разбирательства дела церковным судом и назначения, в случае признания его виновным, соответствующего наказания.[198]На практике это означало либо полное оправдание при помощи очистительной присяги, либо несоизмеримо меньшее по сравнению со светским наказание, которое даже за самое серьёзное преступление могло сводиться к церковному покаянию. При этом, исходя из критерия чтения, реально воспользоваться привилегией церкви могли как клирики высокого ранга, так и миряне с достаточно высоким социальным статусом.

Таким образом, следствием применения привилегии церкви, с одной стороны, было фактически по большей части неосознанное смещение центра тяжести в процессе, становившемся, говоря словами Джеймса Ф. Стифена, «разновидностью фарса»,[199] с установления реальных обстоятельств происшедшего на применение привилегии церкви, так как, предвидя возможность последнего, судьи не могли не относиться к делу несколько по-иному, т. е. стремились не слишком углубляться в него само по себе. Своеобразным подтверждением последнему предположению служит то, что во время правления Генриха VI (1422–1461, 1470–1471 гг.), согласно Уильяму Блэкстоуну, окончательно сложилась практика, позволявшая подсудимому заявить о применимости привилегии церкви посредством так называемого «юрисдикционного возражения» (declinatory plea) в самом начале процесса, сразу же после официального предъявления обвинения.[200] И хотя наиболее часто практиковался второй вид заявления о применимости привилегии, т. е. после осуждения, «так как для суда было более приемлемым предварительно установить преступление через признание или вердикт присяжных»,[201] само по себе наличие возможности изначально избежать процедур светского суда показательно. С другой стороны, те, кто не мог прибегнуть к привилегии церкви, принадлежали в основном к низшим слоям общества. Иными словами, судьи не чувствовали необходимости в развитии понятийного аппарата mens rea, поскольку это либо не несло с собой целевой нагрузки в плане определения степени моральной упречности конкретного человека ввиду применения привилегии церкви, либо не интересовало их, так как, видя перед собой человека «из низов», совершившего преступление, они скорее стремились побыстрее избавиться от него, отправив на виселицу, чем углубляться в изыскания относительно его виновности или невиновности в аспекте mens rea.

Итак, концептуальные характеристики mens rea в конце XIII – начале XIV вв. могут быть сведены к двум дуальным составляющим: социально-этической сущности mens rea и её проявлению в том или ином психическом состоянии деятеля. Степень их разработанности характеризуется неодномерно: с одной стороны, развитые представления о моральной упречности, христианской греховности и, с другой, не более чем общее представление о заслуживающем порицания умственном настрое деятеля, не связанное с его глубинным внутренним наполнением психическом содержанием.

По изложении концептуальных характеристик mens rea, а также движущих и сдерживающих сил в их становлении, проясняется основное направление развития mens rea в период, последовавший за появлением трактата Генри де Брактона.

Им становится процесс постепенного (хотя весьма и весьма медленного) наполнения конкретных терминов из области mens rea таким содержанием, в котором находило бы своё отражение то или иное психическое состояние обвиняемого, связанное с совершением преступления. Сопряжено это было, во-первых, с общим развитием уголовного права и его доктрины, и, во-вторых и преимущественно, с сужением сферы применимости института привилегии церкви.

Основное, о чём здесь следует сказать, заключается в том, что разрабатываемый судами и воспринимаемый развивающимся статутным правом понятийно-категориальный аппарат mens rea в рассматриваемую эпоху характеризуется своей узкой специализацией. В уголовном праве говорится об обманном (fraudulent) и с намерением учинить фелонию (felonious)[202] изъятии имущества, образующими в своём соединении animus furandi (намерение украсть), т. е. mens rea хищения (larceny); о злом предумышлении (malice prepensed), т. е., как его определяет Эдуард Коук, предустановленной цели, в фелонии вырывания языка и выкалывания глаз;[203] о похищении женщины, совершаемом заведомо против её воли;[204] о намерении убить или совершить иную фелонию в бёрг-лэри;[205] о совершаемом злоумышленно (maliciously), но не случайно (by mischance) или небрежно (by negligence), поджоге жилья;[206] о преднамеренном (wilfull) лжесвидетельстве.[207] Примеры можно было бы продолжить, но достаточно приведённых для утверждения о том, что определяющим моментом второй из сформулированных концептуальных характеристик mens rea в рассматриваемый период является отсутствие сколь-нибудь значимой генерализации понятийного аппарата: все термины из области mens rea создаются и наполняются содержательно ad hoc, имея ограниченную лишь одним преступлением сферу действия.[208]

Причина такого подхода связана не просто с историческими особенностями формирования общего права, развивавшегося преимущественно судьями (с постепенным вовлечением законодателя в этот процесс) ad hoc, от-случая-к-случаю. Она лежит более глубоко и кроется в изначальном ударении в английском уголовном праве на сущностную концептуальную характеристику mens rea. Акценты в понимании mens rea в рассматриваемое время расставляются таким образом, что преступление образует не субъективно намеренное, неосторожное или небрежное совершение деяния, являющееся, как следствие, отражением моральной упречности, а объективно морально порицаемое и лишь как следствие этого являющееся злоумышленным, обманным и так далее совершение неправомерного деяния. В течение нескольких последующих столетий будет доминировать именно такое расположение центра тяжести в доктрине mens rea, уходящее своими корнями вглубь христианской доктрины греха и искупления.

Такими основными чертами характеризуется этап зарождения и становления mens rea, охватывающий вторую половину XII–XVI вв. Присущий ему акцент на греховности, моральной упречности поступка и сравнительная неразработанность обобщённого понятийного аппарата mens rea позволяют именовать его периодом mens mala, злого духа.

С концом XVI в. отнюдь не следует связывать окончание периода mens mala, поскольку он растянется ещё на два с лишним столетия. Однако в XVII–XVIII вв. на смену судейскому правотворчеству и трактатам-комментариям судебной практики приходят крупные доктринальные уголовно-правовые построения, которые становятся основным источником в понимании теории mens rea. Их рассмотрению посвящена следующая глава.

Глава II

Теория mens rea в английском уголовном праве XVII – третьей четверти XVIII вв.

§ 1. Концепция mens mala в английской уголовно-правовой доктрине XVII – третьей четверти XVIII вв.

К концу XVI – началу XVII вв. общее право подошло со сформировавшимся в течение столетий и постоянно прираставшим массивом уголовно-правового материала, не подвергшимся, однако, сколь-нибудь значимому доктринальному оформлению. Во всяком случае, появляющиеся с конца XV – начала XVI вв. юридические трактаты в той своей части, которой отображаются «тяжбы короны», представляют скорее компиляционную выборку из накопившихся за столетия судебных решений, подвергнутых сравнительно поверхностному комментированию, нежели чем их систематическую обработку. Тем не менее, следует подчеркнуть, что нельзя недооценивать значение этих работ для последующего развития уголовного права и его доктрины: во-первых, ими был предоставлен отобранный с точки зрения его прецедентной ценности судебный материал и, во-вторых, в ряде случаев в попытке согласовать противоречивые решения часто неявно вырабатывались новые принципы, которые в последующем найдут своё теоретическое отражение.

Как следствие такого положения вещей, теория mens rea в эпоху, охватывающую XIII–XVI вв., может быть воссоздана лишь в своих самых общих чертах, каковая попытка подвержена всем рискам, связанным с реконструкцией теории post factum.

Качественно отличаются в этом плане XVII–XVIII вв., в течение которых появляется целый ряд настолько значимых доктринальных работ в области уголовного права, что это позволяет изложить концептуальные характеристики mens rea, опираясь уже на более систематизированную и теоретизированную по сравнению с предшествующим временем почву.

Отправной точкой здесь, бесспорно, должно стать юридическое значение субъективной составляющей преступного деяния.

Со всей определённостью можно сказать, что принцип необходимости наличия в совершённом деянии для признания его преступным mens rea (или принцип mens rea), сформулированный Генри де Брактоном как crimen non contrahitur, nisi nocendi voluntas intercedat (преступление не совершается, если не участвует вредоносная воля), безоговорочно воспринимается доктриной уголовного права. При этом он принимает иную, теперь уже классическую форму, облекаясь в максиму actus non facit reum nisi mens sit rea (действие не делает виновным, если не виновна мысль).

Насколько удалось установить происхождение последней по доктринальным работам той эпохи, первым прибегнул к ней Эдуард Коук. В своих монументальных «Институтах права Англии» он придал ей немаловажное значение, поименовав как regula английского права. Используется же максима в «Институтах» в различных контекстах: во-первых, для отграничения случайного причинения вреда от намеренного, поскольку лишь с последним увязывается наступление уголовной ответственности;[209] во-вторых, для формулирования общего постулата о необходимости субъективной составляющей применительно к отдельному преступлению;[210] и, в-третьих, для обособления деяния, не образующего преступления за отсутствием упречного психического состояния (т. е. в конечном счёте в силу отсутствия mens red) вследствие душевной болезни или принуждения.[211]

Лингвистически истоки максимы в том её виде, в каком она появляется в «Институтах», прослеживаются к L.H.P. В распоряжении Эдуарда Коука имелся датируемый приблизительно 1225 г. манускрипт, озаглавленный «Красная книга казначейства» (.Red Book of the Exchequer), в котором содержался текст L.H.P.[212] При этом видоизменение, которое максима претерпела по сравнению с L.H.P. (где, напомним, она излагается как reum non facit nisi mens red), практически не повлияло на её смысловую нагрузку. Единственное уловимое различие кроется в слове actus: строго говоря, последний вариант есть не что иное, как отражение канонической концепции voluntas reputabitur pro facto, бытовавшей в средневековом английском уголовном праве.[213]

Кроме того, следует отметить, что, хотя в структуре труда Эдуарда Коука (и, в особенности, в третьей части «Институтов», непосредственно посвящённых «тяжбам короны») принцип mens rea не получает универсального звучания, подразумеваемо он является для автора необходимым постулатом уголовного права, отражающимся либо в конкретном психическом состоянии, с которым должно быть совершено то или иное деяние, чтобы образовать преступление, либо в сформулированном в общих терминах изъятии из-под действия уголовно-правовых санкций лиц, по отношению к которым нельзя констатировать наличие морально упречного состояния ума.

Подход к принципу mens rea, использованный Эдуардом Коуком, не единичен для трудов по уголовному праву XVII в. Для сравнения обратимся к работе Майкла Далтона «Местное правосудие», третье издание которой появилось в 1630 г., уже после выхода в свет в 1628 г. первой части «Институтов». Максима actus non facit reum nisi mens sit rea встречается в ней дважды, причём оба раза она цитируется с отсылкой к первой части «Институтов»: во-первых, при изложении вопроса о соотношении вменяемости и mens rea[214] и, во-вторых, при формулировании нормы об ответственности несовершеннолетних.[215]

Описывая отдельные преступления, Майкл Далтон излагает и их субъективную составляющую. Таким образом, как и для Эдуарда Коука, для него последняя является необходимым элементом преступления, и это, пожалуй, им выражено даже более определённее, чем в коуковских «Институтах», в высказывании, что «не может быть совершена фелония или тяжкое убийство без намерения учинить фелонию».[216] При этом методика его изложения идентична принятой в работе Эдуарда Коука: mens rea без формулирования её как общего принципа уголовного права рассматривается, во-первых, с точки зрения обстоятельств, исключающих её наличие (таких, как невменяемость и малолетне), и, во-вторых, при освещении конкретных преступлений.

Первое систематическое постулирование принципа mens rea, связанное с выделением в структуре доктринального исследования того, что можно назвать общей частью, осуществляется следующим после Эдуарда Коука крупным правоведом XVII в., Мэттью Хэйлом, в его работе «История тяжб короны» («Historia Placitorum Coronce» (английский вариант заглавия – «The History of the Pleas of the Crown»)), опубликованной лишь после смерти автора в 1736 г. Как общий принцип, уголовная ответственность им основывается на «двух великих способностях: понимании и свободе воли».[217] Соответственно, «когда нет воли совершить правонарушение,[218]… не может существовать… справедливого основания для претерпевания наказания»,[219] ибо «содержание воли есть то, что делает человеческие действия либо похвальными, либо виновными…».[220] Метод его анализа, отмечает Джером Холл, также значим: начиная с постулирования приведённого общего принципа наступления уголовной ответственности, он переходит к ситуациям, в которых отсутствует mens rea, что вызвано либо анормальными психическими способностями (дети, невменяемые), либо внешним воздействием на процесс нормального волеобразования (принуждение, необходимость), причём именно этим вопросам и посвящена исключительно та часть его исследования, которая может быть названа общей частью.[221]

Завершающим доктринальным звеном, в котором теория mens rea окончательно оформилась как концепция mens mala, стал посвящённый преступлениям четвёртый том «Комментариев» Уильяма Блэкстоуна.[222]

Придерживаясь сформировавшихся к его времени постулатов наступления уголовной ответственности, он указывает следующее:

«… Теперь мы подошли… к вопросу о том, какие лица способны или неспособны к совершению преступлений; или, что одно и тоже, кто изъят от порицания правом за совершение тех деяний, за которые другие лица сурово наказываются…

Все особые возражения (pleas) и извинительные обстоятельства (excuses), которые защищают совершившего запрещённое деяние от наказания, которое в иной ситуации связывается с первым, могут быть сведены к простому обсуждению отсутствия или дефекта намерения (will).[223] Непроизвольное деяние… никогда не может вызвать какой-нибудь виновности: совпадение с намерением, когда наличествует выбор или совершить, или избежать рассматриваемого деяния, является единственным явлением, которое возводит человеческие действия или в похвальные, или в виновные. Действительно, для того, чтобы оконченное преступление стало подсудно человеческим законам, должны наличествовать как намерение, так и деяние. Ибо хотя in foro conscientice сформировавшийся замысел или намерение совершить неправомерное деяние так же ужасны, как и совершение последнего, тем не менее, поскольку ни один земной суд не может исследовать сердце или вникнуть в намерения ума, иначе чем по проявлении их в видимых действиях, постольку, следовательно, невозможно наказывать за то, что невозможно узнать. По каковой причине во всех земных юрисдикциях явное действие (overt act), т. е. некоторое открывшееся доказательство намеренного преступления, необходимо для демонстрации развращённости намерения, прежде чем человек будет подлежать наказанию. И так как злобное намерение (vitious will) без злобного деяния не является гражданским преступлением, то, с другой стороны, непростительное деяние (unwarrantable act) без злобного намерения вовсе не является преступлением. Так что для того, чтобы составить преступление против человеческих законов, должны наличествовать, во-первых, злобное намерение и, во-вторых, неправомерное деяние, являющееся результатом такового злобного намерения».[224]

Отталкиваясь от сформулированного Уильямом Блэкстоуном и покоящегося на охватывающем несколько столетий развития принципа mens rea,[225] логически последовательно и теоретически верно будет рассмотреть, во-первых, содержание концептуальных характеристик mens rea и, во-вторых, их соотношение с целью выявить из них двоих ведущую доминанту.

Обращаясь к развитию понятийного аппарата mens rea, можно сказать, что процесс разработки последнего, начавшийся в XIII в. и шедший непрерывно на протяжении столетий, продолжился и в XVII–XVIII вв. При этом отличительными чертами образуемой им концептуальной характеристики mens rea стали или, вернее, продолжали оставаться, во-первых, узкоспециализированная направленность терминологии, во-вторых, сравнительно редкое наполнение её истинно психическим содержанием, замещаемое, в-третьих, частым раскрытием понятий при помощи использования морально-оценочных характеристик. Если говорить об этих чертах условно, то понятийный аппарат mens rea в «горизонтальном срезе» характеризуется в рассматриваемое время множественностью терминов, призванных описать mens rea того или иного преступления. Соответственно, в своём «вертикальном срезе» он отличается сравнительной неуглублённостью терминологии, т. е. частым заполнением понятий не реальным психическим содержанием, а морально-оценочной характеристикой настроя ума деятеля в целом.

Так, согласно источникам XVII–XVIII вв., великая измена в одной из её разновидностей сводится к замышлению или воображению смерти (fait compasser ou imaginer la mort) короля, его супруги или их старшего сына и наследника,[226] чему противопоставляется совершение деяния «per infortunium, без замышления, намерения или воображения».[227] Тяжкое убийство характеризуется наличием злого предумышления (malice prepensed), описываемого как «когда некто замышляет убить, ранить или избить другого и замышляет это sedato animo»;[228] такое злое предумышление, в свою очередь, связывается в самом общем, неконкретизированном плане с предвидением последствий и направленностью к смерти человека.[229] Далее, дефиниция поджога включает в себя обязательно «злоумышленное (malicious) и преднамеренное (wilful)»[230] сожжение жилого дома или надворного строения, причём ни небрежное, ни случайное совершение деяния в данном случае не образуют злоумышленности.[231] Краже (theft) присуще «намерение похитить их (т. е. вещи. – Г.Е.) против (или без) воли» владельца,[232] а хищение (larceny) заключается во взятии и перемещении (taking and carrying away) в другое место личных вещей другого, которое «также должно быть с намерением учинить фелонию (felonious), т. е. совершено animo furandi».[233] И, завершающий пример, бёрглэри как ночное вторжение в жилище другого совершается лишь при наличии намерения (intent) убить человека внутри или совершить любую иную фелонию.[234]

Нетрудно заметить отличительную черту в характеристике mens rea приведённых преступлений: каждому преступному деянию соответствует свой термин, описывающий его субъективную составляющую. Наиболее точно такой подход можно именовать подходом от-преступления-к-преступлению, формальные и сущностные предпосылки бытия которого, сформировавшиеся в средние века, сохраняются и в XVII–XVIII вв.

Далее, рельефно выделяется также особенность содержания (её можно именовать «негативно-дефинитивной») многих терминов: они определяются отрицательно, т. е. не с помощью понятий предвидения, желания, безразличия и тому подобных, через которые раскрываются сейчас некоторые из них, дожившие до сего дня, а посредством формулирования условий, при наличии которых они отсутствуют.

Данный подход сводится либо к указанию на общие условия, исключающие виновность (excuses) (такие, как невменяемость или малолетне), либо к общему указанию на ту форму mens rea, которая исключает требуемую для данного преступления. Образцом использования первого варианта является хищение, где, согласно Эдуарду Коуку, «с намерением совершить фелонию подразумевает, что хотя взятие и является реальным, всё же оно должно быть совершено такими лицами, которые могут совершить фелонию. Сумасшедший, который non compos mentis, или дитя, не достигший возраста ответственности, не могут совершить хищение…».[235] Аналогично (посредством исключения невменяемых как не способных сформировать замышление или воображение смерти короля) в части своей описывается mens rea великой измены, однако основное ограничение сферы охвата приведёнными понятиями различных проявлений психической деятельности осуществляется по второму варианту, т. е. через указание на совершение деяния «per infortunium, без замышления, намерения или воображения».[236] Как пример второго варианта, кроме того, можно привести конструкцию «злоумышленного и преднамеренного» поджога, которым не является поджог по случайности или по небрежности;[237] намерения убить или совершить иную фелонию в бёрглэри, каковым понятием исключается намерение совершить простое нарушение права (trespasse) внутри жилого помещения.[238]

Там же, где помимо своего отрицательного определения термин раскрывается через перечисление составляющих его элементов, последние часто содержат в себе не более, чем просто морально-оценочные характеристики. Так, согласно Уильяму Блэкстоуну, «злоумышленное причинение вреда имуществу… совершается… или из духа распутной жестокости, или из чёрной и дьявольской мести (курсив мой. – Г.Е.)»,[239] а в тяжком убийстве «… злое предумышление, malitia prcecogitata, является собственно не столь злобой или недоброжелательностью к погибшему в частности, сколь любым дурным замыслом (evil design) в общем; велением испорченного, извращённого и злобного сердца (курсив мой. – Г.Е.)[240] Ещё большую этическую нагрузку несёт в себе определение злого предумышления в тяжком убийстве, даваемое Майклом Фостером: «Злой умысел… означает, что учинённое сопровождалось такими обстоятельствами, которые являются обычными признаками испорченного, извращённого и злобного духа; сердца, равнодушного к социальной обязанности и непреоборимо склонного к злодеянию (курсив мои. —Г.Е.)»[241].

Как следствие, реальным психическим содержанием (ограниченным, конечно же, знаниями того времени о психической деятельности человека, чью сумму, в свою очередь, вполне обоснованно можно свести к тому, что «мотивы и намерения человека лежат единственно в сердце человека, из которого никто не может ничего узнать» [242]) наполнены лишь единичные понятия. К примеру, в фелонии похищения женщины против её воли виновный должен действовать против воли женщины, зная (knowing) это,[243] а в фелонии вырывания языка и выкалывания глаз совершение преступления со злым предумышлением (malice prepensed) характеризуется Эдуардом Коуком как содеянное «добровольно и из предустановленной цели (курсив мой. – Г.Е.), хотя бы это и произошло внезапно (upon sudden occasion), ибо если оно было добровольно, то право подразумевает злой умысел».[244] По Майклу Далтону, бунт не может считаться имеющим место, если у собравшихся нет намерения или цели, сводящихся к заранее сформировавшемуся намерению учинить с применением насилия некое неправомерное деяние.[245] Можно также сослаться и на Мэттью Хэйла, согласно которому фактический злой умысел является «обдуманным намерением нанести некий телесный вред личности другого».[246] В общем аналогична и мысль Уильяма Блэкстоуна: «Точно выраженный злой умысел имеет место тогда, когда некто со спокойным обдуманным умом и сформировавшимся замыслом убивает другого, каковой сформировавшийся замысел доказывается внешними обстоятельствами, открывающими таковое внутреннее намерение…».[247]

Как представляется, такой уровень развития понятийного аппарата mens rea в рассматриваемую эпоху может быть объяснён не только скромностью познаний о внутреннем мире человека и не только сравнительной слабостью уголовно-правовой доктрины, но преимущественно через сохраняющееся ударение на второй концептуальной характеристике mens rea – её социально-этической сущности, продолжающей удерживать ведущее положение в теории.

Доминирование сущностной концептуальной характеристики mens rea помимо момента, связанного с относительно слабым развитием терминологии в этой области и её наполнением понятиями морально-этического плана, прослеживается также по учению об обстоятельствах, исключающих ответственность, вследствие того, что «намерение не соединено с деянием».[248]

Классически последнее излагается у Уильяма Блэкстоуна. Суммировать его положения можно следующим образом:

«… Так что для того, чтобы составить преступление против человеческих законов, должны наличествовать, во-первых, злобное намерение и, во-вторых, неправомерное деяние, являющееся результатом такового злобного намерения.

Далее, существуют три случая, в которых намерение не соединено с деянием: 1. Когда имеет место дефект понимания. Ибо когда нет умения различения, нет выбора, а когда нет выбора, тогда не может быть намеренного действия, которое есть не что иное, как разрешение человеческого выбора в пользу совершения или воздержания от совершения конкретного действия; следовательно, тот, кто не обладает пониманием, не имеет намерения, руководящего его поведением. 2. Когда имеет место понимание и намерение, присущие стороне в достаточной мере, но не вызванные и не приложенные в момент совершения действия, чем и являются случаи всех правонарушений, совершённых случайно или в неведении. Здесь намерение остаётся нейтральным; оно не совпадает с деянием, но и не несогласно с ним. 3. Когда действие сдерживается некоторой внешней силой или насилием. Здесь намерение противодействует деянию, и настолько далеко от совпадения с ним, что оно ненавидит и не соглашается с тем, что человек обязан совершить».[249]

Рассматривая более подробно каждое из обстоятельств, исключающих, согласно Уильяму Блэкстоуну, ответственность, становится очевидно, что основанием для оправдания лица является отсутствие именно заслуживающего морального порицания состояния его ума, т. е. в конечном счёте отсутствие христианской греховности.

К первой группе приведённых обстоятельств относятся малолетне, невменяемость и опьянение. Ребёнок, не достигший семи лет, может, несомненно, действовать с предвидением последствий своего поступка и желанием их наступления, т. е. действовать намеренно в обыденном значении этого слова, но, в силу закона неопровержимо презюмируясь не имеющим «понимания и суждения», будучи не в состоянии «различить между хорошим и дурным»,[250] он действует морально неупречно, и, как окончательное следствие, ненамеренно в уголовно-правовом смысле. И, напротив, в случае совершения злодеяния ребёнком в возрасте от семи до четырнадцати лет «если суду и присяжным представляется, что он был doli сарах и мог различить между добром и злом во время совершения правонарушения, он может быть осуждён»,[251] поскольку в таких ситуациях «способность совершать злодеяние… не столько измеряется годами и днями, сколько силой понимания и суждения преступника».[252] Невменяемый, в силу болезни обладающий «дефектным или искажённым пониманием»,[253] морально непорицаем за свой поступок.[254] И, напротив, действующий преступно в состоянии опьянения, вызванного его собственными предшествующими действиями, хотя бы он и не осознавал совершаемого, «заслуживает осуждения с точки зрения как морали, так и права»,[255] так что подлежит наказанию за учинённое: «Что касается пьяницы, который является voluntaries daemon, он не имеет… привилегии в связи с этим…».[256]

Вторую группу обстоятельств, исключающих ответственность, образуют случай и ошибка, в которых морально неупречное состояние ума является основанием освобождения человека от применения уголовно-правовых санкций.[257]

В третьей группе сознание человека, отвергающее намеренно содеянное и, как следствие, морально непорицаемое, присутствует в случаях принуждения и неизбежной необходимости. Таковы исполнение смертного приговора;[258] действия жены под влиянием мужа, которые правом рассматриваются как совершённые «под принуждением и не из её собственного намерения»;[259] duress per minas, намеренное совершение неправомерного деяния вследствие страха наступления в случае отказа смерти или вреда здоровью, каковые страхи «исключают виновность (guilt) во многих преступлениях и мисдиминорах, по крайней мере, перед земным судом»;[260] выбор из двух зол наименьшего как вид необходимости, где о намерении нельзя сказать, что оно «свободно действует, будучи скорее пассивно, чем активно, или же, если активно, то активно скорее в отвержении большего зла, чем в выборе меньшего».[261] И, напротив, действия в состоянии голода и холода не оправдывают себя, поскольку с позиций общества являются морально упречными.[262]

Помимо этих общих оснований для изъятий, заслуживают внимания также случаи оправданного (justifiable) и извинительного (excusable) лишения жизни.[263] Согласно Уильяму Блэкстоуну, оправданное убийство «не имеет ни частички вины вообще», тогда как извинительное– «весьма мало».[264] К первой разновидности относятся, во-первых, неизбежная необходимость, заключающаяся в исполнении смертного приговора, где палач действует «без какой-либо воли, намерения или желания, а также без какой-либо невнимательности или небрежности…, и, следовательно, без какой-либо тени упречности»;[265] во-вторых, содействие правосудию, к которому сводятся случаи убийства при пресечении неправомерных деяний;[266] и, в-третьих, ситуации предотвращения преступлений.[267] Основанием оправдания действия здесь служит отсутствие у деятеля «какого бы то ни было вида вины (fault), хотя бы и в наименьшей степени», так что оправдывается он «скорее с похвалой, чем с упрёком»,[268] т. е. отсутствие mens rea, понимаемой именно в смысле морально порицаемого состояния ума, хотя само деяние бесспорно являлось намеренным в обыденном значении этого слова.

Совершенно иной подход имеет место при извинительном убийстве, т. е. убийстве per infortunium и se defendendo. Как случайное причинение смерти при совершении правомерного деяния, так и убийство в состоянии самообороны хотя и освобождают человека от строгого уголовного наказания,[269] сопряжены, по мнению Уильяма Блэкстоуна, с некоей толикой моральной порицаемости настроя ума деятеля:

«Поскольку право наделяет столь высокой ценностью жизнь человека, то оно всегда предполагает некоторое ненадлежащее поведение (misbehaviour) в том человеке, который отбирает её, если это не совершается по предписанию или точному разрешению права. В ситуации со случайностью оно презюмирует небрежность или, по крайней мере, отсутствие достаточной внимательности у того, кто был столь неудачен, что допустил её, и кто, следовательно, не вполне невиновен. Что же до необходимости, которая извиняет человека, который убивает другого se defendendo, то лорд Бэкон[270] называет её necessitas culpabilis и тем самым отделяет её от вышеупомянутой (имеется в виду в ситуации оправданного убийства. – Г.Е.) необходимости в убийстве вора или злодея. Поскольку право подразумевает, что ссора или нападение возникли из некоторого неизвестного правонарушения или некоторой провокации, или словом, или делом, и так как в ссорах обеим сторонам может быть (и обычно так оно и есть) приписана некоторая вина (fault), хотя и редко можно установить, кто изначально совершил правонарушение, то право не считает выжившего полностью невиновным».[271]

Анализируя приведённое, нельзя не сослаться на слова Кортни С. Кенни о дефектах блэкстоуновского учения с его психологической стороны.[272] Действительно, со строго психологических позиций сегодняшнего дня едва ли можно сказать, что, например, причиняющий смерть случайно проявляет небрежность,[273] или что исполняющий смертный приговор действует «без какой-либо воли, намерения или желания, а также без какой-либо невнимательности или небрежности»,[274] или что жена, совершающая под влиянием мужа преступление, действует «не из её собственного намерения».[275] Однако в теории XVII–XVIII вв. господствовал именно такой подход к mens rea.

Согласно ему, не может быть конкретного психического состояния, требуемого дефиницией того или иного преступления, без морально упречного настроя ума человека или, говоря иными словами, выглядящий в глазах сообщества морально неупречным настрой ума исключает злоумышленностъ, намеренность и прочие психические состояния в уголовно-правовом смысле, снимая тем самым вопрос о mens rea. Как образно подмечает Б. С. Никифоров применительно к содержанию понятия «злобы» в построениях Эдуарда Коука, «холодное и недоброе сердце – вот обиталище этого чувства, этого этического переживания, в котором психический элемент умысла отступает на второй план, и если существует, то только потому, что он необходим: нельзя ненавидеть то, чего не сознаешь и о чем не знаешь».[276] Расстановка приоритетов в концепции mens mala сводится к тому, что не моральная упречность настроя ума обусловливается установленной намеренностью в причинении вреда, а последняя предопределяется первой. При этом такая моральная упречность отражается на теоретическом уровне в сущностной концептуальной характеристике mens rea, остающейся в глубине своей христианско-греховным и, как следствие, заслуживающим морального порицания, упрёка состоянием духа, проявившимся в виде «злобного намерения (vitious will)»[277] в совершении преступления.

Акцент на моральной упречности, наложенный на сравнительную неразвитость познаний о психике человека, позволяет объяснить весьма важную отличительную черту концепции mens mala: объективизацию mens rea, следы которой можно наблюдать и в американском уголовном праве сегодняшнего дня.

Данный аспект объективизации есть не что иное, как критерий уголовно-правовой оценки mens rea в конкретном преступлении. Согласно ему, mens rea образуется не столько установлением реально наличествующего личного (или субъективного) морально порицаемого настроя ума деятеля, сколько приложением стандарта общества, представленного судьями, присяжными и адвокатами, к конкретным действиям человека. Иными словами, в рассматриваемое время «вопрос для судей заключался не в том, считал ли сам правонарушитель своё поведение правым либо же неправым, но в том, было ли оно правым либо же неправым в соответствии с принятыми взглядами времени».[278] Обвиняемый, принадлежавший к сообществу, считался разделяющим его взгляды, представления и ценности, и, бросая им вызов фактом совершения преступления, полагался морально испорченным субъектом настолько и постольку, насколько и поскольку любой другой был бы таковым в данной ситуации. На языке уголовного права, в свою очередь, это означало, что деяние, которое было бы в глазах общества морально упречным и, как следствие, содеянным со злым предумышлением, с намерением учинить фелонию и так далее, становилось таковым в приложении к любому данному индивиду независимо от его реальных личных намерений. Как справедливо отмечает Джеймс Ф. Стифен, в общем праве «учение о предумышлении превратилось в искусственный приём, с помощью которого судьи могли всякий случай смертоубийства признать смертным преступлением», поскольку «если они находили, что преступник достоин виселицы, то им только стоило сказать, что он действовал с предумышлением».[279]

Доминирование моральной упречности в понимании mens rea обусловило также существование в английском уголовном праве средних веков примечательной концепции voluntas reputabitur pro facto (воля принимается вместо деяния), берущей свои истоки в каноническои доктрине греха[280].

Согласно букве принципа voluntas reputabitur pro facto в его самом строгом виде, для осуждения лица достаточно одного намерения учинить преступное деяния, хотя бы к его реальному совершению и не было предпринято никаких шагов. Иначе говоря, виновный карается, пользуясь более привычным языком российской доктрины уголовного права, за обнаружение умысла или, прибегая к формулировкам англо-американской теории, при отсутствии так называемого «явного действия» (overt act) во исполнение преступного намерения.

Если же отойти от букв теоретических построений, то реальную сферу применения данной концепции в практике общего права установить сложно. Во всяком случае, доктринальные и прецедентные источники достаточно осторожны в её формулировании и склонны придавать принципу voluntas reputabitur pro facto несколько иное (по сравнению с приведённым) значение, используя его преимущественно для обоснования уголовной ответственности в сложных (со стандартной точки зрения) ситуациях.

К примеру, в XVI в. он кладётся в обоснование ответственности тогда, когда само деяние, причинившее преступный результат, совершается действием сил природы или животных, а не обвиняемого, проявившего при этом, тем не менее злоумышленность в достижении поставленной цели. Так, в 1560 г. на Честерских ассизах рассматривалось дело, вошедшее в историю под наименованием «дело шлюхи».[281] Согласно его фактическим обстоятельствам, разрешившись от бремени живым ребёнком, женщина оставила его в саду, забросав листвой; спустя некоторое время дитя там было растерзано коршунами. Осуждая её к повешению за тяжкое убийство, суд указал при этом, что «она намеревалась причинить смерть ребёнку и voluntas reputatur pro facto».[282] Обосновывая ответственность в данном и подобных ему казусах, доктрина XVII в. использует принцип voluntas reputabitur pro facto, перемещая центр тяжести в понимании совершённого преступления в сторону злобной mens rea и избегая тем самым обсуждения неоднозначного, по всей видимости, для того времени вопроса об уголовно-правовом значении нечеловеческих действий и сил, ставших непосредственной причиной гибели человека. Подтверждение тому можно найти у Майкла Далтона, указывающего на центральность вопроса о злом умысле в таких ситуациях и отводящего проблеме причинности второстепенную роль: «И в этих… случаях voluntas reputabitur pro facto…, ибо… они (виновные лица. – Г.Е.) обладали намерением (will) и пониманием того вреда, который последует, каковое намерение в них суммируется в злой умысел, так что делает их правонарушения тяжким убийством, и в таких случаях, где воспоследует смерть, Nihil interest, utrum quis occidat, an causam mortis prcebeat (Безразлично, некто ли убивает, или же причину смерти он [извне] призывает. —Г.Е.)».[283]

Тем не менее применение постулата voluntas reputabitur pro facto в приведённом казусе и ему подобных является скорее исключительным явлением, чем сложившимся правилом. Во всяком случае, иные доктринальные источники XVII–XVIII вв. обосновывают ответственность здесь без ссылки на то, что voluntas reputabitur pro facto, подтверждение чему можно найти и у Эдуарда Коука,[284] и у Уильяма Блэкстоуна.[285]

Более сложно объяснить источники, текстуально прилагающие принцип voluntas reputabitur pro facto к некоторым случаям великой измены.[286] Одна из разновидностей данного преступления (как оно сформулировано в действующем до сего дня Законе об измене, принятом на парламентской сессии 1351–1352 гг.[287]) имеет место тогда, «когда человек замышляет или воображает смерть (fait compasser ou imaginer la mort) нашего господина короля, миледи его королевы или их старшего сына и наследника». Применительно к указанной форме великой измены в доктрине XVII в. противопоставляется это преступление и все иные. К примеру, согласно Эдуарду Коуку, во всех преступлениях кроме великой измены для привлечения к ответственности требуется установить не просто письменно или устно объективировавшееся вовне намерение учинить деяние, но и «явное действие» (overt deed) во исполнение такового намерения: «… Если человек замыслил смерть другого и выразил это словом или письмом, он всё же не должен умереть за это, ибо отсутствует явное действие, ведущее к исполнению его замышления».[288] В великой же измене, напротив, «если человек замыслил или вообразил смерть короля… и объявил его замышление или воображение словом либо письмом, это есть великая измена…».[289] Аналогичным образом, по Майклу Далтону, «намерения сердца здесь (т. е. в великой измене. – Г.Е.) достаточно, т. е. если некто намеревается, воображает, желает или добивается какого-либо такового происшествия, то следует ли деяние либо же нет, но если оно может быть открыто, оно образует великую измену …».[290]

Основание к столь суровое норме доктрина (судя по Мэттью Хэйлу[291] и Уильяму Блэкстоуну[292]) нашла в двух прецедентах XV в., где великой изменой были признаны словесные высказывания, лишь косвенно затрагивавшие монаршую власть и не сопровождавшиеся какими-либо действиями по замышлению или воображению смерти короля. Так, в 1478 г. некий лондонский горожанин был осуждён за великую измену, выразившуюся в том, что он, указывая своему сыну на корону, находившуюся на фасаде дома, обещал сделать его её наследником.[293] Около того же времени был казнён за великую измену человек, который, узнав, что король Эдуард IV (1461–1470, 1471–1483 гг.) убил на охоте любимого им оленя, в сердцах пожелал подавиться оленьим рогом тому, кто подбил суверена на это дело: на беду говорившего оказалось, что король охотился по собственному почину, и, таким образом, подавиться оленьим рогом желал он самому монарху.[294]

Своеобразное (хотя и непрямое) подтверждение принцип voluntas reputabitur pro facto нашёл и в двух прецедентах XVII в. В 1615 г. Эдуард Пичем был признан виновным в великой измене на основании некоторых мест в двух проповедях, найденных написанными в его кабинете, хотя никогда им и не произносившихся.[295] Далее, в 1683 г. подобным же образом– scribere est agere– был осуждён Альджернон Сидни на основании найденной в его доме старой неопубликованной рукописи, в которой изменнически трактовалось о суверенитете[296].

Тем не менее, уже в XVII в. ценность этих решений была поставлена под сомнение, а в XVIII–XIX вв. они явно её утратили. Во всяком случае, прецеденты XV в., будучи следствием Войны Роз, когда монарший титул оспаривался двумя соперничающими домами, Ланкастерами и Йорками, и права любого обладателя короны были спорны, являлись скорее реакцией ad hoc исключительной жестокости короны на призрачные ей угрозы, чем правильным отражением норм и доктрины права.[297] Что же до решений по делам Эдуарда Пичема и Альджернона Сидни, то, по замечанию Кортни С. Кенни, «ни один из этих двух казусов не имеет значения прецедента», поскольку первый «не был казнен и умер в тюрьме», а второй хотя и «был казнен, но его осуждение было впоследствии отменено парламентом».[298] Кроме того, по сравнению с прецедентами XV в. они также в не меньшей мере являлись следствием сиюминутных политических веяний, вследствие которых правовые принципы нередко приносились в жертву.[299]

Переходя от указанных прецедентов к принципу voluntas reputabitur pro facto в доктрине уголовного права, нетрудно понять сравнительную мимолётность его появления в работах XVII в. Даже Эдуард Коук отмечает, что voluntas reputabitur pro facto в случае великой измены есть «древнее право»,[300] а в соответствии с действующими нормами для образования этого преступления замышление или воображение смерти монарха должно сопровождаться «объявлением сего некоторым явным действием».[301] Основанием к тому служит для него оговорка в Законе об измене 1351–1352 гг., по которой обвиняемый в великой измене должен быть «доказано изобличён в явном к тому действии людьми его состояния (de ceo prov-ablement soit attaint de overt fact per gents de lour condition)». По Мэттью Хэйлу, «одни лишь слова не создают великой измены или явного действия».[302] Ещё более определённа позиция Майкла Фостера: «… Замышление рассматривается как измена, явные же действия – как средства, использованные для осуществления намерений и воображений сердца»,[303] так что «пустые слова, не относящиеся к какому-либо деянию либо замыслу, не являются явными действиями измены».[304] В итоге у Уильяма Блэкстоуна встречается прямое указание на то, что «для осуждения изменника необходимо, чтобы наличествовало открытое или явное действие более полного и очевидного характера»,[305] а «произнесённые слова образуют только высокий мисдиминор, но не измену», ибо «не может быть ничего более двусмысленного и неясного, чем слова».[306] И, наконец, авторами XIX–XX вв. безоговорочно отвергается возможность осуждения за великую измену в форме замышления или воображения смерти короля при отсутствии какого-либо «явного действия».[307]

Суммируя сказанное, приложение принципа voluntas reputabitur pro facto к случаям великой измены в уголовно-правовой доктрине следует объяснять попыткой последней рационализировать единичные и сравнительно случайные прецеденты, появление которых являлось скорее следствием мимолётных политических веяний, чем продуктом строго юридического мышления.

Последние следы принципа voluntas reputabitur pro facto встречаются в источниках в приложении к неоконченным посягательствам, когда во их исполнение уже учинено некоторое «явное действие». Так, Эдуард Коук указывает следующее: «… Должно отметить, что… когда кто-либо нацелен совершить убийство и проявляет это неким явным действием, тогда voluntas reputabitur pro facto…».[308] Согласно Майклу Далтону, применительно к бёрглэри «если человек совершает лишь попытку (attempt)… взлома или проникновения в жилой дом ночью с намерением ограбить либо убить любое лицо там, то, хотя бы реального проникновения и не было, тем не менее, это есть полное и оконченное бёрглэри, ибо в таких случаях Voluntas reputabitur pro facto».[309] Как можно заключить из приведённого, доктрина недвусмысленно подчёркивает необходимость явного действия во исполнение сформировавшегося намерения (и в этом она следует сложившейся судебной практике[310]), прибегая к постулату voluntas reputabitur pro facto только для обоснования ответственности в достаточно нетипичных (по отношению к стандартному пониманию преступления как единства полностью выполненного actus reus и сопутствовавшей ему mens rea) случаях отсутствия довершённого actus reus.

Изложенное даёт основание утверждать, что появление концепции voluntas reputabitur pro facto в общем праве было обусловлено не тенденцией сверхкриминализировать человеческие помышления, а неразвитостью учения о неоконченном преступлении в средние века и необходимостью обосновать ответственность за деяния подобного рода.[311]

Итак, относительная неразвитость понятийного аппарата mens rea, акцент на объективизированную моральную упречность настроя ума деятеля, предопределяющее значение последней для формально-юридического решения вопроса о наличии либо же отсутствии mens rea подтверждают то, что ведущей концептуальной характеристикой в понимании mens rea в XVII–XVIII вв. являлась её социально-этическая сущность, образовывавшаяся вытекавшей из христианской греховности моральной порицаемости настроя ума деятеля.

Могущая быть поименованной концепцией mens mala, теория mens rea в английском уголовном праве в XVII–XVIII вв. рассматривала оцениваемую с объективных позиций общества моральную упречность психического состояния человека как доминанту, изначально предопределяющую наличие или отсутствие mens rea в том или ином совершённом преступлении.

§ 2. Практическое преломление концепции mens mala в английском уголовном праве

Изложенные в предшествующем параграфе концептуальные характеристики mens rea, сложившиеся к третьей четверти XVIII в. в доктрине уголовного права, в практическом преломлении просвечивают сквозь всю его структуру. Чтобы показать это, обратимся к некоторым прикладным аспектам теории mens rea в английском уголовном праве XVI – третьей четверти XVIII вв.

Прежде всего, определимся с теми институтами, которые будут использованы для того. Все вместе и каждый в отдельности, они, как видится, должны удовлетворять следующим требованиям: во-первых, представлять в целом широкий спектр уголовно-правовых вопросов; во-вторых, являться достаточно древнего происхождения с тем, чтобы отразить в себе теорию mens rea в том её виде, в каком она сложилась к третьей четверти XVIII в.; в-третьих, быть рецепированы американским уголовным правом; и, в-четвёртых, сохранять дискуссионность в своих теоретических аспектах в плане mens rea и в настоящее время.

С известной долей риска произвольности можно предложить рассмотреть отражение концептуальных характеристик mens rea в таких институтах англо-американского уголовного права, как юридическая ошибка (error juris, mistake of law), тяжкое убийство по правилу о фелонии (felony-murder) и материально-правовые средства доказывания mens rea. Все они, как покажет дальнейшее, отвечают выдвинутым критериям и их теоретико-практическое развитие в аспекте mens rea с момента появления и до сегодняшних дней станет одной из сквозных нитей последующего изложения.

1. Юридическая ошибка

Ignorantia juris neminem excusat – незнание права никого не извиняет – являет собой глубоко укоренившуюся в уголовном праве легальную максиму.[312] Её абсолютность в прошлом и дискуссионность в настоящем побуждают вновь и вновь обращаться к тем теоретическим основам, в силу которых рассматриваются как не имеющие для целей уголовного права в подавляющем большинстве случаев юридического значения (или как нерелевантные) различные заблуждения, ошибочные представления лица о юридической характеристиках в частности или юридической запрещённости в целом совершаемого им деяния.

Отталкиваясь от этого постулата, необходимо прежде всего оговориться о двух значимых для последующего изложения моментах.

Во-первых, следует различать ошибку в праве (или юридическую ошибку в собственном смысле этого слова) (mistake of law) и незнание права (ignorance of law). Первое понятие связано с осведомлённостью лица об уголовно-правовом запрете, но неверной интерпретацией последнего как не относящегося к его действиям. Второе, напротив, сводится к полной неосведомлённости человека о запрещённости его поведения уголовным законом.[313] Данное различие в ряде ситуаций действительно имеет юридическое значение, однако для удобства восприятия в дальнейшем (если специально не оговорено иное) термином «юридическая ошибка» (error juris) охватываются оба понятия.

В свою очередь и во-вторых, используемый в таком понимании термин «юридическая ошибка» необходимо считать юридической ошибкой в узком смысле этого слова, т. е. юридической ошибкой относительно собственно уголовного права, его существования и применения.

Иное понятие, которое также может быть (но лишь условно!) поименовано юридической ошибкой, связано с ошибкой в истолковании и применении не-уголовного права (например, ошибка относительно права собственности в посягательствах на собственность, относительно юридической действительности супружеских отношений в бигамии и т. д.). В литературе данная разновидность ошибки именуется по-разному: «ошибка относительно гражданского права»,[314] «легальная ошибка относительно элемента правонарушения»,[315] ошибка относительно «легального факта»,[316] «косвенная» (collateral) юридическая ошибка[317] и так далее. Соответственно, согласно господствующей точке зрения, она образует составную часть института фактической ошибки (error facti) и должна рассматриваться по её правилам, т. е. как исключающая в ряде ситуаций mens rea совершённого деяния.[318] Несколько иной точки зрения придерживается Кеннет У. Симонс, полагающий, что «легальная ошибка относительно элемента правонарушения» в силу своего большего сходства именно с юридической ошибкой в узком смысле этого слова, чем с фактической ошибкой, а также вследствие своей более вероятной избегаемости по сравнению с последней должна рассматриваться как релевантная лишь тогда, когда она является обоснованной: «Такое решение более ограничивает обвиняемых, чем то, что существует применительно к фактической ошибке, которая может извинить за преступление, требующее знания или цели, даже если ошибка необоснованна. Но решение и более широко по сравнению с существующим применительно к легальной ошибке относительно контролирующего права (т. е. относительно той разновидности error juris, что именуется в настоящем исследовании как юридическая ошибка в узком смысле этого слова. – Г.Е.), которая может извинить только в очень ограниченных обстоятельствах».[319]

Таким образом, ошибку относительно не-уголовного права не вполне корректно считать разновидностью error juris. Стремление проводить данное весьма тонкое различение является продуктом теоретической мысли второй половины XX в. До того случаи такого плана рассматривались преимущественно как подпадающие в общую категорию юридической ошибки, признававшейся в этой ситуации релевантной в силу исключения ею «специального намерения» как особой формы mens rea, включённой в дефиницию преступления, и лишь этим можно, как представляется, оправдать точку зрения Б.С. Никифорова (основывающегося на позиции Кортни С. Кенни), освещающего данную разновидность ошибки под общей рубрикой error juris. [320]

Обращаясь непосредственно к теоретическим основам учения общего права об error juris в их исторической перспективе, следует отметить, что происхождение максимы ignorantia juris и производного от неё понятия юридической ошибки связывается, как правило, с римским правом. При этом преимущественно утверждается, что нерелевантность error juris для целей уголовного права обосновывалась в Древнем Риме презумпцией всеобщего знания законов, которые, по мнению самих римлян, являлись определёнными и познаваемыми.[321] Наиболее часто цитируемым отрывком здесь является фрагмент из Дигест (D.22.6.9pr.), сводящийся к следующему: «Regula est juris quidem ignorantiam cuique nocere, facti vero ignorantiam non nocere» – «Существует правило, что хотя каждому вредит незнание права, но не вредит незнание факта».

И всё же, считают некоторые исследователи, делать на основе процитированного положения вывод о том, что римское право считало error juris нерелевантной для целей уголовного права, было бы, по меньшей мере, слишком поспешным умозаключением. Так, в начале XX в. Карл Биндинг попытался доказать, что, во-первых, римляне не знали аналогичного современному праву деления ошибок на error juris и error facti и что, во-вторых, «римское уголовное право всегда рассматривало знание о незаконности, т. е. по сути определённое пренебрежение или неуважение к праву, как существенную составляющую dolus mains (намерения) или culpa lata (грубой небрежности)».[322] Как считал Карл Биндинг, понятие error juris, вытекающее из приведённого фрагмента, означает в его правильном истолковании не error juris в собственном смысле этого слова (т. е. юридическую ошибку в современном значении), a error juris sui – заблуждение лица относительно некоего правового акта, на основе которого у него возникает то или иное субъективное право.

Неправильность истолкования отрывка из Дигест, отмечается в литературе, связана ещё и с ошибочным пониманием его как относящегося в равной мере и к уголовному, и к частному праву. В реальности же он был связан исключительно с частноправовой концепцией и не имеет никакой связи с областью уголовного права.[323]

Нельзя не осветить и противоположной позиции, которой, в частности, придерживался Г. С. Фельдштейн.[324] Так, им указывалось следующее: «… Только в исключительных случаях относительно субъективного состава преступлений может быть принято то предположение, что точка зрения римского уголовного права требует наличности в dolus’е сознания противозаконности предпринимаемого действия не факультативно, но de jure».[325] Применительно к таким исключениям из максимы ignorantia juris Г. С. Фельдштейн отмечал, что «сознание противозаконности подразумевается само собой, в качестве элемента умысла, в тех случаях, в которых идёт речь о нарушении закона лицами, поставленными на страже закона, – лицами, допущение относительно которых предположения, что они не сознавали противозаконности своих действий, представляется абсурдным».[326] Суммируя его позицию, «взгляд, по которому постановления римского уголовного права применяются в каждом отдельном случае независимо от того, было ли известно это постановление лицу, его нарушившему, представляется одним из самых бесспорных».[327]

Тем не менее, каким бы ни было правильное истолкование положений римского права касательно error juris, очевидно, что английская доктрина XVII–XVIII вв. воспринимала его как считавшее юридическую ошибку нерелевантной для целей уголовного права и основывала соответствующие нормы общего права именно на этом постулате.

Заслуживает внимание замечание Б.С. Никифорова, возводящего ещё более отдалённо истоки учения о юридической ошибке в английском уголовном праве «к… древним постановлениям Моисеева закона».[328] Однако такая связь едва ли может быть удовлетворительно доказана; как следствие, данная точка зрения не является общепринятой и крайне редко встречается в первоисточниках. Схожая позиция высказывается отдельными авторами, когда они усматривают в положениях общего права связь с канонической доктриной error juris,[329] хотя и этот взгляд представляется сомнительным. Как правило, английские комментаторы прямо указывают на то, что «норма (о error juris. – Г.Е.) заимствована из гражданского права (civil law) (D. lib. 22, tit. 6) (т. e. здесь под “гражданским правом” подразумевается римское право. – Г.Е.) без восприятия с ней, тем не менее, тех справедливых модификаций, которыми изначально сопровождалась норма…»[330]

Насколько то удалось установить, первое упоминание об error juris и её нерелевантности встречается в труде, появившемся в 1518 г. и озаглавленном как «Диалоги между доктором богословия и студентом, изучающим право Англии» («Dialogues Between a Doctor of Divinity and a Student in the Laws of England»). Согласно данному источнику, «незнание закона (хотя бы оно было неизбежно) не извиняет относительно закона, кроме как в немногих случаях, ибо каждый человек обязан на свой риск познать, каков закон королевства…»[331]

В дальнейшем максима ignorantia juris формулируется уже Эдуардом Коуком. Вместе с тем, в первой части «Институтов» содержится лишь её простое постулирование, причём помещена она в предисловии в объяснение того, почему трактат написан на английском языке:

«Я не могу предполагать, что общее изложение этих законов на английском языке может создать какое-нибудь неудобство, но приведёт лишь к большей пользе, принимая во внимание, что Ignorantia juris non excusat, незнание закона не извиняет»[332].

Таким образом, представляется возможным сказать, что ввиду отсутствия у первого из упомянутых источников авторитетного правового значения, а у второго – ясно выраженного теоретического обоснования, им обоим лишь номинально можно приписать заслугу первого доктринального установления максимы ignorantia juris.

Своё теоретическое развитие последняя, будучи уже безоговорочно воспринята на практике,[333] получает в дальнейшем в «Истории» Мэттью Хэйла. Им указывается следующее:

«Незнание местного права королевства (the municipal law of the kingdom) или наказания, налагаемого им на правонарушителей, не освобождает кого-либо, достигшего возраста, с которого он может быть ответственен за свои поступки (age of discretion), и являющегося compos mentis, от наказания за нарушение его, поскольку каждое лицо, достигшее возраста, с которого оно может быть ответственно за свои поступки, и являющееся compos mentis, обязано знать право и презюмируется знающим его …».[334]

С незначительными изменениями эти положения воспроизводятся Уильямом Блэкстоуном, на «Комментарии» которого и следует опереться в исходном анализе.

Учение об error juris излагается в главе II четвёртого тома «Комментариев», посвящённой лицам, способным к совершению преступлений, под рубрикой, связанной с рассмотрением оснований освобождения от уголовной ответственности вследствие «отсутствия или дефекта воли».[335] Формулируется теория юридической ошибки следующим образом:

«… Незнание или ошибка есть другой дефект воли, когда человек, намереваясь совершить правомерное деяние, совершает то, что оказывается неправомерным. Поскольку здесь деяние и воля действуют раздельно, нет такого совпадения между ними, которое необходимо для образования преступного деяния. Но незнание или ошибка должна быть фактической, а не ошибкой в положении права. Так, если человек, намереваясь убить вора или взломщика, проникшего в принадлежащий ему дом… по ошибке убивает кого-нибудь из своей собственной семьи, это не является уголовно наказуемым; но если человек полагает, что он имеет право убить отлучённого от церкви или объявленного вне закона, где бы он ни встретил его, и действительно так поступает, это является преднамеренным тяжким убийством. Ибо ошибка в положении права, которое каждое лицо, могущее быть ответственным за свои поступки, не только может, но обязано знать и презюмируется знающим, в уголовных делах не является видом основания защиты (курсив мой. – Г.Е.). Ignorant ia juris, quod quisque tenetur scire, neminem excusat, является настолько же максимой нашего собственного права, насколько она была таковой в римском».[336]

Обратимся к первоисточникам, на которых основываются тезисы Уильяма Блэкстоуна.

Что до римского права, то им цитируется приведённый выше и уже проанализированный с точки зрения его исторической ценности для учения об error juris фрагмент из Дигест.[337]

Более интересен источник, в котором, как полагает Уильям Блэкстоун, сформулирована максима ignorantia juris по английскому праву.[338] Им является решение XVI в. по гражданско-правовому спору, возникшему на основе иска о возвращении владения (action for the replevin) над имуществом, изъятым у владельца в обеспечение исполнения обязательства.[339] Из всех обстоятельств, связанных с данным делом, заслуживает внимания лишь одно положение, выдвинутое в суде, в силу которого «должно презюмироваться, что всякий подданный нашего королевства осведомлён о праве, посредством которого он управляется».[340] Примечательно, но такой довод не получил поддержки суда, поскольку решение было вынесено против стороны, которую представлял адвокат, сформулировавший его, что, однако, не помешало Уильяму Блэкстоуну использовать этот прецедент в поддержку максимы ignorantia juris.

Опираясь на работы Мэттью Хэйла и Уильяма Блэкстоуна, можно сделать, на первый взгляд, вывод, что теоретическим обоснованием максимы ignorantia juris для доктрины рассматриваемого времени служит презумпция всеобщего знания уголовного законодательства. Но, как представляется, данная презумпция являет собой лишь внешнее, формально-юридическое обоснование нерелевантности error juris, в то время как истинное, сущностное залегает более глубоко.

В доказательство этого тезиса обратимся к социальной характеристике деяний, признающихся преступлениями и, в частности, являвшихся таковыми в английском праве XVII–XVIII вв.

Исходные посылки здесь следующие. Любое преступление причиняет вред личности, обществу или государству, т. е., в конечном счёте, социуму в целом. Говоря в общем, деяние, признающееся преступлением, a priori презюмируется наносящим вред, что и оправдывает единственно применение уголовно-правовых санкций, причём опровержение такой презумпции означает потерю уголовным законодательством своего базиса, своей моральной обоснованности и социальной приемлемости. По своим внешним характеристикам этот вред разнится, заключаясь либо во вреде здоровью человека, либо в ущербе его имуществу, либо в оскорблении общественной нравственности и так далее. Разноплановость причиняемого преступлениями вреда предопределяет существование другой, не менее важной его характеристики, являющейся отчасти субъективной и заключающейся в очевидности вреда, его явности, могущей разниться от случая к случаю. Сосуществование обеих характеристик даёт основание для выделения в англо-американском уголовном праве двух категорий преступлений – mala in se и mala prohibita. He вдаваясь в теоретически дискуссионные вопросы об их различении (особенно спорные в настоящее время), суммировать применительно к рассматриваемой эпохе отличительные черты преступлений mala in se, имеющих значение в настоящий момент, можно так, что в эту категорию попадут преступления, сводящиеся к причинению такого вреда, который очевидно опасен, недопустим и неприемлем в обществе. Как следствие, совершающий преступление mala in se очевидно и неизбежно осознаёт либо в момент причинения вреда (если последнее намеренно), либо сразу же после того (если он действовал небрежно) социальную неприемлемость своего поведения. Последняя же, в свою очередь, обосновывает отрицательную оценку его личности и, что более важно, предопределяет моральную упречность настроя его ума.

Переходя теперь к английскому уголовному праву затронутого времени, можно увидеть, что деяния, которые в нём были уголовно наказуемы, являлись, исходя из морали той эпохи, если не исключительно, то уж во всяком случае в подавляющей своей массе преступлениями mala in se. Рассматриваемый с позиций общества совершающий их взрослый человек, обладающий достаточно здравым рассудком, не мог не осознавать их социальной опасности и неприемлемости и, следовательно, a priori действовал, с позиций общества, морально упречно, проявляя заслуживающий порицания настрой своего ума.

Для примера обратимся к известному делу Бароне,[341] француза по национальности, обвинённого вместе с несколькими сотоварищами-французами в том, что будучи секундантами на дуэли, происшедшей в Виндзоре, близ Лондона, они соучаствовали тем самым в тяжком убийстве одного из дуэлянтов, Курне, тоже француза: сколь бы обоснованными ни были их представления о том, что дуэли, практиковавшиеся в то время на их родине, во Франции, и считавшиеся правомерными постольку, поскольку они укладывались в рамки правил дуэлей и представлений о чести, не будут преследоваться в уголовном порядке как тяжкое убийство в Англии, они, с точки зрения английского общества, не могли не осознавать, что в плоскости социальных оценок in abstracto любое причинение смерти другому невиновному (в строго легальном смысле этого слова) человеку есть непохвальное деяние, хотя бы с личных позиций убийство на дуэли и представлялось им вынужденным поступком, направленным к восстановлению оскорблённой чести. Иными словами, знание о конечной порицаемости убийства невиновного человека можно в данном случае рассматривать как необходимую и достаточную основу к моральному осуждению поступка сообществом[342].

Особенно важен здесь момент объективности, той самой пресловутой объективизации mens rea: исключительно обществом, представленным взглядами судей, присяжных и адвокатов, решается, что морально упречно, а что – нет; если оно считает, что действия обвиняемого заслуживают порицания, то оно осуждает его, или же, в противном случае, оправдывает. Возвращаясь к делу Бароне, в решении по нему нельзя не отметить объективизацию mens rea, неоднократно проскальзывающую в суждениях судей, оценивающих поступки дуэлянтов и секундантов с позиций именно и только англичан, но не французов.[343] Иллюстрируя объективный подход, можно воспользоваться также примерами, приводимыми Уильямом Блэкстоуном: с точки зрения общества непорицаемо причинение смерти невиновному, ошибочно принятому за взломщика (error facti), но – всё с тех же самых позиций принятых стандартов сообщества– морально упречно убийство отлучённого от церкви или объявленного вне закона человека, хотя бы убийца и полагал ошибочно, что он имеет право совершить это (error juris).[344] К таковой моральной упречности мало что добавляется знанием либо же незнанием действующим уголовного закона, поскольку она, с позиций социума, предопределена очевидно опасным характером совершаемого деяния. Более того, в подавляющем большинстве ситуаций вопрос о таком знании не может даже возникнуть: тесная взаимосвязь деяний, признававшихся преступлениями в то время, с моральными воззрениями общества, при которой всякое преступление являлось очевидно аморальным поступком, а многие аморальные поступки – преступлениями соответственно, позволяла вполне обосновано сделать вывод о том, что человек, могущий различить дурное и хорошее в этическом плане, способен также различить запрещённое и разрешённое в юридическом плане. И, напротив, неспособность к последнему вызывала сомнение во вменяемости человека. Как справедливо отмечает Джордж П. Флетчер, «на ранних стадиях развития уголовного права, когда круг преступлений был ограничен насильственным и очевидно аморальным поведением, можно было предполагать, что правовые запреты известны каждому. И если кто-то не осознавал, что изнасилование или убийство – это преступление, то его могли посчитать душевнобольным, чтобы получить правдоподобное объяснение его поведению».[345] Последний момент весьма важен, ибо от него ведёт своё начало данное теоретиками XVII–XVIII в. внешнее или формально-юридическое презумпционное обоснование максимы ignorantia juris: совершающий морально порицаемый поступок не может не знать (если он не невменяем и не дитя) о его уголовной наказуемости, поскольку предположительно всё, что морально упречно, то уголовно наказуемо.[346]

Подводя итог изложенному, можно сказать, что фундаментальное основание максимы ignorantia juris в рассматриваемое время лежит в социально-этической концептуальной характеристике mens rea: лицо, совершающее преступление, не может оправдываться незнанием уголовного закона, которым наказывается конкретное поведение, поскольку такой поступок с позиций общества a priori порицаем, отражает морально упречный настрой ума человека, и это в своей совокупности позволяет сделать вывод о том, что он не мог не знать о его запрещённости.

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

Тяжкое убийство по правилу о фелонии (felony-murder) (иногда именуемое конструктивным тяжким убийством (constructive murder)[347]) являет собой, пожалуй, один из самых поразительных уголовно-правовых институтов стран семьи общего права. Такие его нелицеприятные эпитеты, как «живое ископаемое»,[348] «аномалия в праве убийства»[349] и «легальная фикция»,[350] не имеющая «логического или практического базиса для существования в современном праве»,[351] «несовместимая с концепцией виновности»,[352] создающая проблемы своей «моральной тупостью»[353] и позволяющая осудить человека «на основе просто вероятности вины»,[354] казалось бы, не оставляют ему никакого права на жизнь, однако он не только продолжает существовать, но и, более того, часто ревностно отстаивается и юристами-практиками, и теоретиками.

Прежде всего, постараемся предложить в самом первом приближении определение тяжкого убийства по правилу о фелонии. Представляется, что его можно сформулировать следующим образом: причинение смерти человеку per se образует тяжкое убийство (murder) безотносительно к mens rea, сопутствовавшей такому причинению смерти, если последняя причинно наступила вследствие намеренного (intentional) совершения либо покушения на совершение или бегства после намеренного совершения либо покушения на совершение другого преступления, являющегося фелонией (felony) (базисной, исходной фелонии).

Конструктивное тяжкое убийство получило широкое распространение в странах семьи общего права, куда оно пришло вместе с уголовным правом Англии. И если, к примеру, в Ирландской Республике этот институт был законодательно отменён в 1964 г.,[355] а в Канаде нормы Уголовного кодекса 1892 г.,[356] инкорпорировавшие его в статутное право, сравнительно недавно признаны Верховным Судом Канады неконституционными,[357] то в ряде штатов Австралии и в Новой Зеландии он (правда, кое-где сильно видоизменившись) существует и поныне.[358] быть приговорено к уровню заключения 1 (пожизненному) или к заключению на срок 10 лет и более, должно подлежать осуждению за тяжкое убийство как если бы оно убило такое лицо намеренно. (2) Норма права, известная как норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии (в силу которой лицо, ненамеренно причиняющее смерть другому актом насилия, совершённым в ходе или в способствование насильственной фелонии, должно подлежать осуждению за тяжкое убийство как если бы оно убило такое лицо намеренно), настоящим отменяется». Судебная практика Виктории воспринимает эту норму как «статутно изменённое тяжкое убийство по правилу о фелонии» (statutory modified felony murder) или тяжкое убийство «sui generis», Regina v. Ng, [2002] VSC 561, [13] (per Teague, J.).

Но, бесспорно, наиболее прочно тяжкое убийство по правилу о фелонии укоренилось на американской почве, где теоретические дискуссии, связанные с ним, не утихают и по сей день, находя своё отражение в законодательстве и судебной практике. Это обстоятельство и обусловило его выбор для целей настоящего исследования.

Корни конструктивного тяжкого убийства по правилу о фелонии лежат в позднем средневековье. Соответственно, как и относительно многих уголовно-правовых институтов, соотносимых в своих истоках с этим временем, дать исчерпывающе-точный ответ на вопрос о его происхождении не представляется возможным, да и каким бы он ни был, итоговый вывод, если заимствовать цитату из одного калифорнийского судебного решения, с неизбежностью всегда будет один и тот же: «Доктрине тяжкого убийства по правилу о фелонии в общем праве присуще сомнительное происхождение… Точные истоки нормы… далеки от ясности».[359]

Можно выделить несколько точек зрения, приписывающих происхождение конструктивного тяжкого убийства и лежащей в его основе теоретической доктрины разным историческим эпохам.

Так, распространено мнение, что первое формальное установление тяжкого убийства по правилу о фелонии встречается в трактате Генри де Брактона «О законах и обычаях Англии» в рамках канонической доктрины versanti in re illicitce.[360] В отечественной литературе такая позиция на протяжении вот уже многих лет последовательно отражается в работах Б.С. Никифорова[361] и А.С. Никифорова.[362]

В ряде исследований делается иная попытка, и первоисточники конструктивного тяжкого убийства прослеживаются к двум прецедентам XVI в.: либо к делу лорда Дакреса 1535 г.,[363] либо к делу Манселла и Герберта 1558 г.[364]

И всё же, пожалуй, большинство авторов склонно видеть первое формальное установление нормы в «Институтах» Эдуарда Коука с опорой или на максиму Генри де Брактона, или на интерпретацию указанных двух решений.[365]

Сравнительно недавно, кроме того, Джордж П. Флетчер предложил ещё одну версию происхождения тяжкого убийства по правилу о фелонии, приписав его создание видному юристу XVIII в. Майклу Фостеру.[366]

Отталкиваясь от приведённых точек зрения и теоретикопрактических доводов, приводимых в их обоснование, можно сказать, что ни одна из них не представляется разрешающей с достаточной убедительностью проблему генезиса рассматриваемой доктрины. Наиболее же приемлемой видится позиция, связывающая её происхождение с трудами юристов XVII в.

Что касается работы Генри де Брактона и приписываемой через неё связи канонической доктрины versanti in re с тяжким убийством по правилу о фелонии, то, при всей бесспорной схожести двух конструкций, признать первую историческим базисом последнего было бы достаточно поспешным умозаключением.

Авторы, придерживающиеся данной точки зрения, цитируют в её поддержку один пассаж из fol. 120b-121,[367] полагая при этом, что в соответствии с изложенной в нём доктриной будущего тяжкого убийства по правилу о фелонии «в том классическом виде, в каком она была сформулирована в XIII в. английским юристом Брактоном, смерть, причинённая лицом “при занятии незаконным делом”, всегда вменяется ему в вину».[368]

Однако этот вывод весьма и весьма спорен и даже отчасти поверхностен. Фрагмент из брактоновского трактата никоим образом не говорит о том, что причинение смерти человеку при совершении неправомерного деяния per se образует тяжкое убийство независимо от mens rea, сопутствовавшей причинению смерти (а это и составляет сущность тяжкого убийства по правилу о фелонии), а имеет своей целью исключительно ограничение сферы действия такого основания защиты от обвинения в убийстве, как защита per infortunium. Соответственно, по мнению Генри де Брактона, причинение смерти в ходе учинения противоправного деяния не даёт обвиняемому права на выдвижение такой защиты и получение, как следствие, королевского помилования, но не более того. К тому же брактоновский трактат после его написания редко использовался судьями вплоть до середины XVI в.,[369] а ещё примечательнее то, что сформулированные в нём нормы не были содержательно-практически инкорпорированы в систему английского уголовного права: там, где Генри де Брактон отходит от своих канонических построений, он отказывается от всякой идеи «вменения в вину любого результата предпринятого суб» ектом незаконного действия»[370] и готов признать право на получение помилования даже за человеком, причинившим смерть при совершении неправомерного деяния, но per infortunium. Нельзя не указать и на то обстоятельство, что романизированный отрывок, на котором строится анализируемая точка зрения, как подмечает Фредерик У. Мэйтланд,[371] в определённой мере не согласуется с положениями, содержащимися в fol 104b, 155 и в особенности в fol 134-134b, где ограничения применения основания защиты per infortunium лишь правомерным деянием не содержится, а право на получение королевского помилования формулируется в общих терминах вне зависимости от того, был ли человек убит случайно в ходе учинения неправомерного деяния либо же правомерного.[372]

В пользу изложенных соображений также говорит и тот факт, что в дальнейшем вплоть до XVI в. ни в судебной практике, ни в трактатах юристов не встречается достаточно авторитетной и общей нормы, которая могла бы рассматриваться как первооснова доктрины конструктивного тяжкого убийства.

И поскольку вряд ли допустимо сомневаться в важности этого момента именно применительно к общему праву, то примечательно то, что оспорить его не в состоянии даже те, кто приписывает Генри де Брактону формулирование основы будущего тяжкого убийства по правилу о фелонии. Так, Б.С. Никифоров в одной из работ указывал: «Мы не имеем возможности останавливаться на деталях процесса постепенного внедрения этой нормы (versanti in re. – Г.Е.) в английскую судебную практику, процесса, происходившего в течение нескольких столетий, и перейдём непосредственно к результатам этого процесса, как их сформулировал в начале XVII в. один из творцов общего права – Кок».[373]

При всём уважении к точке зрения Б.С. Никифорова, нельзя не сказать, что даже представься ему такая возможность, вряд ли он смог бы, опираясь на казусы докоуковского времени или, если быть более точными, на прецеденты, датирующиеся ранее, чем 1535 г., привести убедительные доводы в поддержку своей позиции. Во всяком случае, даже единственный (!) в какой-то мере вписывающийся в рамки предлагаемой им концепции случай 1301 г., связанный с рассмотрением присяжными вопроса о причине смерти (наступила ли она от болезни потерпевшего либо от лёгкой раны, нанесённой ему за несколько дней до того в ходе игры «в камни», предположительно запрещённой законом) и неоднократно цитируемый Б. С. Никифоровым в диссертации,[374] по собственному его же признанию «представляется… сомнительным»,[375] и, можно добавить, никак не отображает каноническую доктрину versanti in re. Более любопытен другой казус, согласно фактам которого некий клирик, находясь в помещении, в ссоре ударил другого человека ключами от церкви; удар же был настолько силён, что связка ключей вырвалась из его рук, разбила стекло и, вылетев из окна, выбила глаз совершенно посторонней женщине, находившейся снаружи. Осуждая служку за нанесение увечья (mayhem), суд обосновал это тем, что «он обладал дурным намерением вначале».[376] По мнению Б.С. Никифорова, здесь «построения Брактона (имеется в виду доктрина versanti in re. – Г.Е.) подвергаются распространительному толкованию, применяясь… не только к убийству, но и к случаям нанесения телесных повреждений».[377] Такое утверждение небесспорно: вряд ли можно рассматривать как отражающий идею вменения любых, даже непредвиденных последствий неправомерного деяния сравнительно случайно возникший вне области убийства казус, факты которого складываются в простую в общем-то ситуацию «отклонения действия» (aberratio ictus).[378] Иных же прецедентов подобного рода, заслуживающих внимания, при подготовке, во всяком случае, настоящего исследования обнаружить не удалось.

Пожалуй, по большей части такое молчание судебной практики можно увязать с привилегией церкви. Её следствие в касающемся текущего обсуждения аспекте сводилось к тому, что умевший читать мог избежать осуждения в светском суде как за фелонию, так и за причинение смерти в ходе её совершения, т. е. для создания нормы, позволяющей вменить здесь убийство другого, не было рациональных оснований: и по отношению к первому, и по отношению ко второму пункту обвинения лицо спасалось от виселицы, прибегнув к привилегии церкви.

Такое положение вещей можно наблюдать до конца XV – первой половины XVI вв., когда серией «Статутов Тюдоров», появляющихся после 1488 г., из привилегии церкви исключаются тяжкое убийство со злым предумышлением и ряд иных преступлений. Так, по статуту 1488 г. 4 Hen. VII, с. 13 светские лица, умевшие читать и совершившие тяжкое убийство, изнасилование, ограбление, кражу, могли прибегнуть к привилегии церкви только один раз, для чего по осуждении они клеймились железом на большом пальце левой руки; за духовными же особами (нормы этого статута впоследствии при Генрихе VIII (1509–1547 гг.) были распространены и на собственно клириков, а затем вновь сужены до исходно сформулированных с некоторыми дополнениями в 1547 г. статутом 1 Edw. VI, с. 12) привилегия церкви была оставлена в прежнем объёме. Принятый позднее, в 1496 г., статут 12 Hen. VII, с. 7 изъял из привилегии церкви малую измену; статут 1512 г. 4 Hen. VIII, с. 2 – тяжкое убийство и другие фелонии, совершённые в церкви и на дороге, а также тяжкое убийство и грабёж, учинённые в доме потерпевшего, собственника или живущего в доме; статут 1531 г. 23 Hen. VIII, с. 1– всякое преднамеренное тяжкое убийство со злым предумышлением (wylfull murder of malyce prepensed), а также поджог домов и заполненных амбаров и некоторые виды бёрглэри, при условии, что эти преступления не содеяны клириком, начиная с чина под-дьякона и старше, сохранившими привилегию (в 1547 г. статут 1 Edw. VI, с. 12 отменил данное исключение); статут 1536 г. 28 Hen. VIII, с. 15 – любую фелонию в пределах юрисдикции адмиралтейства; статут 1547 г. 1 Edw. VI, с. 12 – любое бёрглэри, вторжение в дом, кражу лошадей; статут 1566 г. 8 Eliz., с. 4– хищение на сумму свыше шиллинга; статут 1576 г. 18 Eliz., с. 7– изнасилование; статут 39 Eliz., с. 9 – похищение женщины с намерением жениться на ней.

В связи с этим необходимо отметить следующее. К концу XV в. английское право не знало иной категории неправомерного и виновного причинения смерти человеку, кроме тяжкого убийства со злым предумышлением. Однако вместе с изъятием из привилегии церкви преступления тяжкого убийства сперва самостоятельно, а в дальнейшем, вполне возможно, даже сообразуясь с ним, шёл постепенный процесс выделения из категории тяжкого убийства второй разновидности неправомерного и виновного причинения смерти человеку, сохранившей за собой привилегию церкви и получившей название «простого убийства» (manslaughter или chancemedley).[379]Появление последнего потребовало выработки точных критериев, с помощью которых его можно было бы отграничить, с одной стороны, от тяжкого убийства и, с другой, от ненаказуемого причинения смерти. И вот здесь следует подчеркнуть, что, как представляется, именно результатом последующей, во многом случайной и искажённой интерпретации ряда судебных решений XVI в., в которых была сделана попытка провести разграничительную линию между простым и тяжким убийством, стала доктрина конструктивного тяжкого убийства, впервые встречающаяся в уже оформившемся виде практически одновременно в работах Майкла Далтона и Эдуарда Коука.

Первым из этой линии прецедентов необходимо рассмотреть решение по делу лорда Дакреса, датируемое 1535 г.,[380] которому иногда придаётся значение правополагающего источника тяжкого убийства по правилу о фелонии. Судебный отчёт так излагает его факты: «Сеньор Дакрес и прочие согласились вторгнуться в парк и охотиться там, и убить всех, кто будет им сопротивляться; и в соответствии с этим они пришли в парк, и… (столкнувшись с человеком, охранявшим его, который потребовал от них удалиться. – Г.Е.) другой его убил, в то время как сеньор находился в четверти мили от данного места, и ничего не знал об этом».[381] Лорд Дакрес и все его сотоварищи были осуждены за тяжкое убийство и повешены.

В литературе справедливо отмечается, что попытка увидеть в данном казусе прямой прообраз конструктивного тяжкого убийства небесспорна, поскольку определяющим моментом для разрешения дела послужило не то, что убийство имело место при совершении незаконного деяния, а то, что виновные заранее согласились между собой убить всякого, кто помешает им, т. е. действовали со злым предумышлением,[382] и факт отсутствия некоторых соучастников в месте убийства не повлиял на их ответственность. Лишь дальнейшая искажённая интерпретация рядом авторов принципов, положенных в основу решения, позволяет косвенно связать его с тяжким убийством по правилу о фелонии.

Другой казус, возникший чуть более двух десятилетий спустя и связанный с установлением критерия отграничения тяжкого от простого убийства, можно уже с большей обоснованностью рассматривать как основу будущего конструктивного тяжкого убийства.

На съезде судей судов общего права в Серджент Инн в 1558 г. разрешается весьма интересное дело Манселла и Герберта.[383] Некто Герберт после спора, возникшего между ним и сэром Ричардом Мансфилдом, собрал банду более чем из сорока человек и пришёл к дому последнего, желая сразиться с ним «дабы силой изъять вещи под предлогом правомерного основания»,[384] но не имея намерения причинить смерть какому-либо лицу. Возникла перебранка, и в ходе неё один из приспешников Герберта бросил камень по направлению к воротам, намереваясь поразить (хотя и не убить) одного из слуг Мансфилда. Вместо этого камень случайно попал и причинил смерть выходившей из ворот женщине, по отношению к которой, как говорит рукописный отчёт, оставленный одним из судей, разрешавших данное дело, Уильямом Далисоном, «указанный Герберт не имел никакого вида злого умысла или ссоры» («le dit Herbert nad nule kinde de malice ou quer eil»).[385]

Вопрос права, стоявший перед судом, сводился к тому, виновен ли Герберт с сотоварищами в тяжком убийстве либо же в простом. Здесь следует отметить два значимых правовых обстоятельства: во-первых, в середине XVI в. считалось, что обвиняемый виновен в тяжком убийстве, даже если он просто намеревался нанести лёгкую рану погибшему, но так или иначе причинил ему смерть,[386] и, во-вторых, ratio decidendi решения по делу лорда Дакреса, в соответствии с которым, если лица заранее согласились совершить неправомерные действия и убить всякого, кто попытается помешать им, то все они виновны в тяжком убийстве. Эти две нормы права были малоприменимы к делу Манселла и Герберта, поскольку обвиняемые не только не имели заранее сформировавшегося намерения убить всякого, кто помешает им, но и тем более не намеревались причинить смерть посторонней женщине. Таким образом, на момент разрешения рассматриваемого казуса отсутствовала чётко применимая правовая норма, которая позволяла бы юридически оценить действия лица (лиц) (в данной ситуации– Герберта и его приспешников), случайно причинившего (причинивших) смерть (в данной ситуации – женщине) вследствие совершения иного неправомерного деяния по отношению к третьему лицу (в данной ситуации – по отношению к Мансфилду).

Образовавшие большинство при вынесении решения девять из четырнадцати судей признали обвиняемых виновными в тяжком убийстве, поскольку, приняв на себя риск совершения неправомерного деяния, они должны отвечать за все последствия, хотя бы они не были намеренными или даже предвиденными ими. В обоснование такой позиции судьи указали, что «когда человек совершает деликт, это с очевидностью рассматривается правом как суммирующееся в больший деликт, и здесь Герберт совершил деликт… (quant home fist un torte, il sera adiuge par la ley en pluis extreme tort, et icy Herbert fist un tort…)».[387] Оставшиеся пять судей не поддержали данной точки зрения и сочли случайное причинение смерти (в данной ситуации – женщине) в ходе неправомерного акта насилия, направленного против третьей стороны (в данном случае – по отношению к Мансфилду), образующим простое убийство. Согласно мнению, выраженному от их лица Робертом Бруком, главным судьёй Суда общих тяжб, самой по себе неправомерности деяния ещё недостаточно для признания лица виновным в тяжком убийстве; необходимо, чтобы следствием учиняемого стало причинение смерти именно тому, против кого направлен исходный противоправный поступок; «иначе же, если посторонний убит при этом вторжении или стычке, что не есть такое (т. е. тяжкое. – Г.Е.) убийство, но есть насильственное простое убийство (cest nest qe homicide qz cest vient par chaunce medley) (курсив мой. – Г.Е.)…».[388] Как явствует из изложенного, изначальный смысл созданного делом Манселла и Герберта (в чём следует согласиться с Дж. М. Кэйем[389]) сводился к проведению разграничительной линии между тяжким и простым убийством исходя из направленности неправомерного акта насилия: первое образовал бы акт насилия непосредственно против убитой стороны, а второе – против третьей, в конечном итоге не пострадавшей стороны. То, что Герберт с сотоварищами был осуждён за тяжкое убийство, является не опровержением этого критерия, а, скорее, следствием расхождения во мнениях судей в его приложении к конкретным фактам: большинство суда отождествило погибшую со стороной Мансфилда (поскольку она не просто выходила из дома последнего, но и, более того, как неопределённо говорит судебный отчёт, являлась вроде бы родственницей обеим сторонам – «была кузиной обеим сторонам (fuit cousin al ambideux parties)»[390]), так что предпринятый по отношению к Мансфилду и его людям акт насилия достиг своей цели, оправдывая тем самым осуждение за тяжкое убийство, в то время как меньшинство суда придало ей статус постороннего, случайно пострадавшего лица, оправдывая этим осуждение Герберта с сотоварищами лишь за простое убийство.

От двух приведённых казусов праву оставалось ещё несколько шагов к доктрине конструктивного тяжкого убийства, которые последовательно были сделаны Робертом Бруком, Майклом Далтоном и Эдуардом Коуком.

Сэр Роберт Брук как главный судья Суда общих тяжб рассматривал дело Манселла и Герберта, и, более того, оказался одним из тех, кто остался в меньшинстве при вынесении решения. И вот здесь остаётся лишь догадываться, случайно или же намеренно в своём манускрипте, заголовок которого дословно переводится как «Большое извлечение» («La Graunde Abridgement»), написанном не позднее 1558 г. и опубликованном только после смерти автора в 1573 г., Роберт Брук не только отошёл от ранее сформулированной им же самим позиции, но и постарался оформить противоположную точку зрения в легальную максиму, при этом исказив и ratio decidendi дела Манселла и Герберта, и ratio decidendi дела лорда Дакреса.

В указанной работе встречаются две глоссы, связанные с рассмотренными казусами и служащие провозвестниками будущей доктрины конструктивного тяжкого убийства. Согласно одной из них, случайное причинение смерти человеку «при занятии неправомерным делом (inon in loial labour)» не может считаться ненаказуемым деянием, но «явно образует фелонию (semble destre felonie)».[391]В этом нетрудно увидеть скорректированную версию позиции большинства суда по делу Манселла и Герберта, которая, повторимся, сводилась к тому, что, приняв на себя риск совершения неправомерного деяния, лицо должно отвечать за все последствия, хотя бы они не были намеренными или даже предвиденными им. Более интересен второй отрывок, в котором Роберт Брук формулирует правовую норму, касающуюся ответственности соучастников за совершённое преступление, в силу коей все лица, учинившие с применением насилия грабёж, драку, восстание и прочие незаконные деяния, следствием чего явилась смерть человека, несут ответственность за содеянное как соисполнители убийства («все другие, кто участвовал в убийстве в ходе учинения неправомерного деяния, являются исполнителями (itouts lautres qe veignent ove luy pur faire illoial act sont principals)»[392]). Основанием для такого утверждения, судя по тексту манускрипта, послужило решение по делу лорда Дакреса, ratio decidendi которого, по мнению Роберта Брука, заключалось в том, что все лица, совершившие неправомерное деяние, являются соисполнителями тяжкого убийства, подлежащими повешению за последнее («сеньор Дакрес и прочие охотники… были сочтены исполнителями и все повешены (le Seignur Dacres et lauters hunters… fuerontprincipals et fueront touts pendes)»[393]). Искажённость трактовки очевидна: ratio decidendi дела лорда Дакреса сводилось отнюдь не к тому, что все лица, совершившие неправомерное деяние, следствием чего стало причинение смерти человеку, являются соисполнителями тяжкого убийства, а к тому, что все составившие лорду Дакресу компанию охотники заранее согласились, что любой из них убьёт всякого, кто помешает им.[394]

Всё же ни та, ни другая глоссы не могут рассматриваться как заложившие основу конструктивного тяжкого убийства. Так, первая далека от абстрактного обобщения, которое произведут в дальнейшем Майкл Далтон и Эдуард Коук, и, кроме того, то, какое преступление образуется случайным причинением смерти в ходе совершения неправомерного деяния, Роберт Брук не определяет точно, указывая лишь, что «это не является несчастным случаем (cest nisi misadventure)», а «явно образует фелонию (semble destre felonie)»;[395]понятием же «фелонии» охватывается в равной мере и тяжкое, и простое убийство. Вторая же глосса, основываясь на искажённой интерпретации решения по делу лорда Дакреса, рассматривает частный аспект соучастия, касающийся вменения всем соучастникам совершённого кем-либо из них убийства.

Прежде чем следовать далее, необходимо сделать одно отступление. Отчасти намереваясь точнее интерпретировать более ранние прецеденты, связанные с разграничением тяжкого и простого убийств, а отчасти всё более желая сузить посредством расширения категории простого убийства сферу действия статутов, ограничивавших применимость к преступному лишению жизни привилегии церкви, однако судьи во второй половине XVI в. отошли от выраженного в решении по делу Манселла и Герберта меньшинством суда, но являвшегося общепринятой на тот момент правовой позицией, фактора индивидуальной направленности акта насилия как критерия для установления того или иного вида убийства.

Новый стандарт, сформулированный судами, основывался на буквальном истолковании слов «злое предумышление» (malyce рге-pensed) в дефиниции тяжкого убийства, изъятого из-под действия привилегии церкви, и заключался, говоря в общем, в оценке того, насколько внезапно произошло убийство. Соответственно, лишь причинение смерти в ходе неожиданно возникших стычки, ссоры или дуэли могло образовать простое убийство.

Истоки данного критерия прослеживаются к прецеденту 1553 г.[396] Согласно его фактам, к трём обвиняемым, убившим из засады человека, в ходе стычки присоединился четвёртый, некто Джон Вэйн Салисбэри, являвшийся слугой одного из троих и не посвящённым заранее в их планы. И если трое первых были осуждены за тяжкое убийство, то Салисбэри – только за простое, поскольку, как решил суд, «таковое убийство образует простое убийство, но не тяжкое, ибо он не владел злым предумышлением (ceo est manslaughter en luy et nemy murder, pur ceo qe il navoit malice prepense)»,[397]вмешавшись в происходящее внезапно и по случайному стечению обстоятельств. Прилагая же к этой ситуации прежние взгляды на простое убийство, Салисбэри был бы, несомненно, виновен в тяжком убийстве, поскольку предпринятые им действия явно представляли собой насилие, направленное именно против пострадавшей стороны. Таким образом, суд, осуждая его, напротив, за простое убийство, недвусмысленно сформулировал совершенно иной стандарт разграничения двух видов преступных человекоубийств. Тем не менее, к моменту разрешения дела Манселла и Герберта данный прецедент был неизвестен, поскольку судебный отчёт о нём публикуется лишь в 1571 г.

Определяющим же в развитии нового критерия простого убийства стал казус 1573 г.[398] Его факты достаточно интересны. Некий Джон Сондерс, намереваясь убить свою супругу, дал ей отравленное яблоко, от которого она откусила маленький кусочек, отдав остальное в присутствии обвиняемого их общей трёхлетней дочери. Сондерс упрекнул её, сказав, что яблоко вряд ли будет полезно маленькому ребёнку, однако более ничего не предпринял, позволив девочке доесть фрукт. Как следствие, именно девочка (а не жена Сондерса) скончалась от отравления. Вопрос права, стоявший перед судом, сводился к тому, виновен обвиняемый в тяжком либо же только в простом убийстве, поскольку предпринятый им акт насилия был явно не направлен на ребёнка: как указывает судебный отчёт, «у него не было никакого намерения (il navoit ascun entent) отравить свою дочь и у него не было никакого злого умысла против убитой (ne il avoit malice vers luy), но, напротив, он был сильно привязан к ней».[399] Очевидно, что если придерживаться принципов решения по делу Манселла и Герберта, то Сондерса следовало бы осудить за простое убийство, так как целью насильственных действий выступала его супруга, но никак не ребёнок. Тем не менее – и здесь заключён поворотный пункт в истории простого убийства – суд признал Сондерса виновным в тяжком убийстве, обосновав это тем, что когда человек «приготовляет яд с намерением убить некоего человека и другой человек, кого он не намеревается убить, отравлен им, такая смерть не должна быть ненаказуемой, но тот, кто приготовлял яд, должен быть наказан за содеянное, ибо его намерение было дурным (car il avoit male entent)».[400] Не менее ясна в своём истолковании и другая гипотетическая ситуация, предложенная судом и ранее служившая бы очевидным примером простого убийства: «… Если человек из злого предумышления стреляет из лука в другого с намерением убить его, и ею причиняется смерть лицу, к кому он не имел злого умысла, для него это должно быть тяжким убийством».[401] Таким образом, суд сформулировал совершенно новый критерий разграничения тяжкого и простого убийств, и, в соответствии с ним, для решения вопроса о том, что образует содеянное, имеет значение не индивидуальная направленность акта насилия (дело Манселла и Герберта), а наличие злого предумышления в буквальном по сути своей истолковании, в силу которого оно имеет место в любом убийстве, если причинение смерти не связано с внезапным столкновением, внезапностью возникновения злого замысла (дело Салисбэри и прочих и дело Сондерса и Арчера).[402]

Ввиду изменения принципов разграничения тяжкого и простого убийств мнения судей, оставшихся в меньшинстве при разрешении дела Манселла и Герберта, потеряли свою юридическую ценность, и, как закономерный итог этого, на первый план выдвинулось сформулированное в достаточно широких выражениях мнение большинства суда, в соответствии с которым, приняв на себя риск совершения неправомерного деяния, человек должен отвечать за все последствия, хотя бы они не были намеренными или даже предвиденными им.

Вследствие сказанного нетрудно понять, почему некорректная трактовка Робертом Бруком решений по делам лорда Дакреса и Манселла и Герберта и в особенности в части, касающейся мнения большинства суда в последнем деле, получила распространение в источниках. Так, в 1583 г. её повторил, хотя– что подтверждает, сколь далека была ещё правовая мысль в этот период от будущей доктрины конструктивного тяжкого убийства – и с оговорками относительно универсальной применимости сформулированных Робертом Бруком принципов ответственности, Ричард Кромптон в своём труде «Служба и полномочия мировых судей» («Loffice et aucthoritie de Justices de Peace»). Чуть ранее, в 1581 г., Уильям Ламбард в работе «Эйринарха, или о службе мировых судей» («Eirenarcha: or of the Office of the Justices of Peace») также прокомментировал решение по делу Манселла и Герберта, хотя и более корректно по сравнению с Робертом Бруком и Ричардом Кромптоном. Так, им указано, что мнения судей разошлись в вопросе о том, образует ли причинение смерти постороннему человеку в ходе акта насилия, направленного против другого, тяжкое либо же простое убийство; но, рассматривая решение суда само по себе, он полностью опустил суждения судей, оставшихся в меньшинстве, поскольку к его времени они потеряли свою легальную ценность, и отметил, не вдаваясь в подробности, что лучшей являлась позиция большинства суда.[403]Как представляется, и эта глосса, не снабжённая более обширным комментарием и не формулирующая сколь-нибудь общей нормы, не может рассматриваться как заложившая основу будущей доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии.

Непоследовательность судебной практики и её комментариев в конце XVI в. находит своё окончательное разрешение уже в следующем столетии с выходом в свет двух работ, далеко неравновесных в своей авторитетности, что, тем не менее, не должно никоим образом влиять на правильное разрешение вопроса о приоритете в формулировании доктрины конструктивного тяжкого убийства.

В 1618 г. появляется труд Майкла Далтона «Местное правосудие», в котором он, опираясь частью на рассмотренные прецеденты, частью на доктринальные источники, излагает весьма интересные соображения о вменении действующему в незаконной манере последовавшей в результате смерти человека, сколь бы неожиданной она ни была для виновного. В частности, им указывается следующее:

«Отметьте также, что во всех случаях, когда человек приступает или берётся за совершение какого-либо неправомерного занятия (any thing unlawful), как, например, убийства, нанесения побоев или изгнания другого с недвижимости, которой последней владеет, а равно любого другого правонарушения, и при совершении этого им причиняется смерть любому человеку, содеянное является тяжким убийством (курсив мой. – Г.Е.).

… Так как если человек намеревается совершить какое-либо неправомерное деяние, и в результате его совершения причиняется иной ущерб, являющийся не намеренным, а случайным, лишённым всякого ожидания или желания (not intended, but by chance, clean beyond all expectation or desire), всё же следует сказать, что он является автором такого ненамеренного деяния (случившегося, таким образом, случайно), поскольку первое деяние им намеревалось».[404]

Противополагается этим постулатам определение причинения смерти по случайности, где специально подчёркивается правомерность деяния, при совершении которого погибает человек: «… Более юридически, убийство по случайности или по несчастью имеет место тогда, когда некому лицу, совершающему правомерный поступок (курсив мой. – Г.Е.), без какого-либо злого намерения (doing a lawful thing, without any evil intent) доводится случайно (casually) убить человека».[405]

Тем самым Майклом Далтоном (при всей сомнительной ценности использованных им в обоснование источников, которые, судя по их содержанию, частью связаны с очевидной намеренностью причинения смерти при совершении неправомерного деяния, а частью, напротив, со случайностью) на достаточно абстрактном уровне формулируется общее правило о вменении совершающему неправомерное деяние как тяжкого убийства смерти человека, последовавшей в результате, независимо от mens rea, сопутствовавшей её причинению. Именно в этом и заключается сущность тяжкого убийства по правилу о фелонии в том виде, в каком оно в будущем оформится в трудах Майкла Фостера и Уильяма Блэкстоуна и в судебной практике конца XVII–XVIII вв.[406]

Таким образом, со строго хронологических позиций именно мысль Майкла Далтона, опередившего на несколько лет Эдуарда Коука, можно рассматривать как первый набросок доктрины конструктивного тяжкого убийства.

Вместе с тем, большинство научного сообщества традиционно приписывает авторство тяжкого убийства по правилу о фелонии Эдуарду Коуку. Из этого вытекает необходимость рассмотреть и проанализировать точку зрения последнего, сопоставив её с позицией Майкла Далтона, а также с мыслью Генри де Брактона.

Обратимся к третьей части коуковских «Институтов», вышедшей в свет в 1644 г., где в главе VIII, посвящённой различным видам убийств, им сформулирована общая норма, ставшая, как считается, непосредственной основой конструктивного тяжкого убийства. Будучи, несомненно, знаком с трудами Роберта Брука, Ричарда Кромптона и Уильяма Ламбарда, Эдуард Коук следующим образом излагает своё мнение:

«Существует убийство, которое не является ни предумышленным, ни волимым. Так, если человек убивает другого per infortunium, seu casu, это есть убийство в результате несчастного случая… Убийство в результате несчастного случая имеет место тогда, когда человек совершает деяние, которое не является неправомерным (that is not unlawfull) и которое без какого-либо дурного намерения (without any evilI intent) приводит к смерти человека.

… Если деяние неправомерно, то оно образует тяжкое убийство (If the act be unlawful it is murder). Так, если А., намереваясь похитить лань в парке В., стреляет в лань и стрела в полёте отклоняется, убивая мальчика, спрятавшегося в кустарнике, это есть тяжкое убийство, ибо деяние было неправомерным, хотя А., не только не имел намерения причинить вред мальчику, но и не знал ничего о нём (had по intent to hurt the boy, nor knew not of him). Но если В., собственник парка, выстрелил в свою собственную лань и без какого-либо дурного намерения убил мальчика стрелой, отклонившейся в своём полёте, это образует убийство в результате несчастного случая, но не фелонию.

Точно так же, если некто без какого-либо дурного намерения в себе стреляет в какую-либо дикую птицу на дереве, и стрела убивает какое-либо разумное существо вдалеке, это есть per infortunium, ибо стрелять в дикую птицу не неправомерно; но если он выстрелил в петуха или курицу либо какую-нибудь ручную птицу других людей, и стрела, к несчастью, убила человека, это есть тяжкое убийство, ибо деяние было неправомерным (курсив мой. – Г.Е.)».[407]

Именно легальной максиме «если деяние неправомерно, то оно образует тяжкое убийство», сформулированной с добавлением небрежных, беспорядочно выстроенных казусов-домыслов, т. е. иными словами, в «лучшей» коуковскои манере[408], и приписывают первое авторитетное установление доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии. Однако, как было только что показано, Майкл Далтон на несколько лет опередил Эдуарда Коука, создав аналогичную в своей абстрактности и идентичную по содержанию правовую норму. Более того, первый, возможно, даже ближе подошёл к сущности будущего конструктивного тяжкого убийства, изначально элиминировав, в отличие от неясной позиции коуковских «Институтов», как нерелевантный вопрос о mens rea, сопутствовавшей причинению смерти: так, в далтоновской формулировке о том, что смерть в результате неправомерного деяния образует тяжкое убийство никоим образом не упоминается о случайности или намеренности причинения смерти и об их юридическом значении в данном случае. [409] Что же касается сомнения, которое вызывает точка зрения Майкла Далтона, то оно проистекает из всё той же несогласованности текста его работы, поскольку в других местах последней им всё-таки упоминается о случайности причинения смерти в такой ситуации, хотя она и рассматривается как всецело юридически нерелевантная.[410]

Правильный ответ на вопрос об авторском приоритете представляется следующим. Бесспорно, Майкл Далтон по времени обогнал Эдуарда Коука, сформулировав свою норму в 1618 г. Третья часть «Институтов» была написана позднее, к 1628 г., а опубликована по прошествии ещё почти двух десятилетий. Знал ли последний максиму первого либо же сконструировал своё учение о тяжком убийстве в данном аспекте самостоятельно, не столь значимо, поскольку, повторимся, хронологически первенствует далтоновский труд.

Однако разрешение поставленной проблемы усложняется тем, что, начиная с Майкла Фостера, чья модификация доктрины Далтона-Коука была основной, все ведущие английские авторитетные работы XVIII–XIX вв. по уголовному праву, а вслед за ними и те американские источники, которые видят истоки тяжкого убийства по правилу о фелонии в общем праве XVII–XVIII вв., приписывают авторство создания конструктивного тяжкого убийства именно коуковским «Институтам», не упоминая никоим образом о далтоновском «Местном правосудии». Причина здесь, думается, кроется в теоретическом весе двух трактатов: если труд Майкла Далтона (никоим образом не умаляя его заслуг в достаточно корректном изложении современного ему общего права) является одной из многих в целой серии появившихся в XVI–XVII вв. обстоятельных, но малоценимых с точки зрения их доктринальной значимости работ, то с «Институтами» могут сравниться лишь единичные правовые творения, такие как «Комментарии» Уильяма Блэкстоуна или «История» Мэттью Хэйла.

Таким образом, подводя предварительные итоги разрешению вопроса о создании тяжкого убийства по правилу о фелонии, можно сказать, что хронологически приоритет, бесспорно, принадлежит Майклу Далтону; однако в аспекте доктринальных первоисточников английского общего права, с которыми единственно связано в своём происхождении конструктивное тяжкое убийство, значимо формулирование последнего именно Эдуардом Коуком.[411] При этом, исходя исключительно из роли уголовно-правовой доктрины в общем праве, более весомой представляется последняя сторона авторства.

Рассмотрим теперь соотношение брактоновского пассажа о неприменимости защиты per infortunium к случаям причинения смерти в ходе совершения неправомерного деяния уже с максимой Эдуарда Коука.

По мнению Джорджа И. Флетчера, цитированный отрывок из «Институтов» следует рассматривать как имеющий своей целью всего лишь ограничить действие защиты per infortunium в брактоновской манере только случаями причинения смерти в результате совершения правомерного деяния; соответственно, неправомерное деяние само по себе не являлось, по мысли Эдуарда Коука, самостоятельным базисом к осуждению за тяжкое убийство.[412]

Такой вывод Джорджа П. Флетчера весьма спорен. Несмотря на ссылку Эдуарда Коука на fol. 120b из труда Генри де Брактона (которая, пожалуй, носит в его работе своеобразный «технический» характер),[413] пассаж из третьей части «Институтов» вряд ли обоснованно считать простым повторением брактоновской мысли. Коуковской максимой не просто ограничивается действие защиты per infortunium, но самой по себе создаётся общая норма, в силу которой совершение неправомерного деяния, следствием которого явилась смерть человека, per se образует тяжкое убийство независимо от намерений действовавшего,[414] Разница между Эдуардом Коуком и Генри де Брактоном есть, во-первых, разница между изначальным отсутствием вопроса о случайности в силу неправомерности деяния, которой (по косвенно устанавливаемому мнению создателя «Институтов») образуется подразумеваемый злой умысел, и его наличием, но неприменимостью защиты per infortunium в силу всё той же неправомерности деяния; и, во-вторых, разница между образованием преступления тяжкого убийства (неизвестного, к тому же, автору XIII в.) ipso iure et facto и всего лишь невозможностью королевского помилования за недоступностью основания защиты per infortunium, причём невозможностью такой, что превращается в свою противоположность в других частях трактата.[415]

Любопытно и одновременно отчасти странно, но к этому же выводу приходит и Б.С. Никифоров, когда он пишет, что «мысль Брактона, вдохновившая Кока на построение его суровой концепции, едва ли может быть положена в ее основание».[416] В другом же месте своей работы он указывает, что «“поразительная и чудовищная” доктрина Кока, признавшего виновным в злодейском убийстве субъекта, вознамерившегося убить чужую курицу и случайно убившего при этом ее хозяина, целиком построена на «ортодоксальном» переводе рассуждений Брактона на суровый язык уголовного права XVII столетия».[417] Иными словами, Б.С. Никифоров, по видимости, пытается всем этим сказать, что конструкция тяжкого убийства по правилу о фелонии лишь номинально может быть связана с трудом Генри де Брактона, поскольку в нём отображена каноническая доктрина versanti in re, которую в свою очередь, и надлежит рассматривать как источник первого. Попытка дальнейшего примирения приведённых высказываний выходит за рамки настоящего исследования, да и едва ли возможна.

Итак, источники тяжкого убийства по правилу о фелонии – и прецедентные, и доктринальные– неопределённы. Генри де Брактон в лице своего трактата слишком стар и романизирован, чтобы быть им. Казусы XVI в. сами по себе небесспорны и ни один из них (что неудивительно, поскольку все они имеют совершенно иную целевую направленность) прямо не разрешает проблемы ответственности за случайное причинение смерти в ходе учинения фелонии. Авторы конца XVI – первой половины XVII вв. в достаточно мере туманны, непоследовательны и противоречивы в своих построениях и, как следствие, лишь номинально могут быть связаны с будущим конструктивным тяжким убийством. И всё же, принимая во внимание, во-первых, отсутствие в рассматриваемое время более ясных источников и, во-вторых, то, что на работах начала семнадцатого столетия базируются построения юристов следующего века, представляется допустимым (хотя и с некоей долей сомнений и условностей) увязать происхождение тяжкого убийства по правилу о фелонии именно с трудами Эдуарда Коука и его современников.

Перейдём теперь к тем изменениям, которые конструктивное тяжкое убийство претерпело к третьей четверти XVIII в., поскольку именно в приобретённом к этому времени виде оно приходит уже в американское уголовное право. С целью их уяснения необходимо хронологически проследить развитие доктрины, причём логичнее это сделать, взяв за основу ряд её аспектов, таких как: (1) правовая природа фелонии как «спускового механизма» в применении рассматриваемой нормы; (2) понимание причинения смерти вследствие совершения либо покушения на совершение фелонии; (3) правовое последствие указанного причинения смерти в виде осуждения за тяжкое убийство; и, в завершение, (4) mens rea фелонии и mens rea тяжкого убийства. По их изучении будут созданы предпосылки для раскрытия основы доктрины конструктивного тяжкого убийства в плане теории mens rea в английском уголовном праве XVII – третьей четверти XVIII вв.

(1) Рассматривая норму о конструктивном тяжком убийстве, необходимо прежде всего определить правовую природу деяния, дающего основу к её применению.

И Майкл Далтон, и Эдуард Коук полагали, что для образования здесь тяжкого убийства виновному достаточно совершить любой неправомерный поступок. Столь суровое в своих последствиях и в особенности в своей неопределённости правило не могло не измениться в дальнейшем.

Уже первый крупный юрист Англии посткоуковской эпохи Мэттью Хэйл в своей «Истории», опираясь на прецеденты, отказавшиеся obiter dictum последовать сверхобширной коуковской максиме,[418] привёл, не проводя, однако, точной разграничительной линии, примеры убийств при совершении неправомерных деяний, охарактеризовав некоторые как тяжкие, а прочие как простые. Так, изменяя пример Эдуарда Коука, Мэттью Хэйл указал следующее:

«… Если А бросает камень в птицу, а камень попадает и убивает другого, кому он не намеревался причинить вред, содеянное является per infortunium. Но если он бросил камень, чтобы убить домашнюю птицу или скотину В, а камень поражает и убивает постороннего, содеянное является простым убийством, поскольку деяние было неправомерно, но не тяжким убийством, поскольку он совершил это не злоумышленно и не с намерением причинить вред постороннему (he did it not maliciously, or with intent to hurt the bystander) (курсив мой. – Г.Е.)».[419]

Решение данного гипотетического казуса de facto подразумевает прямой отказ последовать коуковской максиме с присущей ей нерелевантностью намерений действовавшего в её полном объёме, поскольку связывает осуждение лица за тяжкое убийство при совершении неправомерного деяния с необходимостью установить точно такое же злое предумышление, как и во всех иных случаях тяжкого убийства, исходно не соединённых с учинением неправомерного деяния.

Тем не менее, поскольку мысль Мэттью Хэйла оставалась неизвестной вплоть до 1736 г., практика пошла по иному пути, попытавшись всего лишь смягчить исходную суровость постулатов Эдуарда Коука.

Так, в 1697 г. главный судья Холт, давая в деле некоего Кита напутствие присяжным, отметил obiter dictum, что для того, чтобы образовать тяжкое убийство, деяние должно быть «совершено во исполнение намерения учинить фелонию».[420] Одновременно видоизменяя ставший к тому времени «пробным камнем» для всех построений в этой области тяжкого убийства пример с домашней птицей, он указал следующее: «В случае с убийством курицы подход Милорда Коука слишком широк, ибо здесь должен наличествовать замысел (design) причинить вред личности или совершить фелонию либо великий бунт».[421]

В 1716 г. вышел в свет труд Иеремии Хоукинса «Тяжбы короны» («Pleas of the Crown»), где он, обсуждая вопрос о том, «в каковых случаях… убийство должно считаться тяжким, которое случается при учинении неправомерного деяния, намеренно направленного главным образом к некоей другой цели, а не к причинению вреда личности тому в частности, кому доводится быть убитым», отметил, что таковым будет убийство, содеянное «во исполнение обдуманной цели совершить любую фелонию».[422]

Окончательному ограничению легальная максима Эдуарда Коука подвергается в 1762 г. с появлением работы Майкла Фостера «Отчёт о ряде процессов…», в которой основанием для вменения тяжкого убийства становится совершение не просто любого неправомерного деяния, но лишь деяния, являющегося фелонией:

«Убийство, происходящее по случайности, которую человеческая осмотрительность не могла предвидеть или предотвратить… имеет место тогда, когда человек, совершая правомерное деяние без намерения причинить телесный вред какому-либо лицу и проявляя должную осторожность в предотвращении опасности, к несчастью, убивает человека… Для того, чтобы ситуация охватывалась данной дефиницией, деяние, которым причиняется смерть, должно быть правомерным, ибо если деяние неправомерно – я имею в виду, если оно является malum in se – случай образует фелонию, т. е. либо тяжкое, либо простое убийство в зависимости от того, как обстоятельства могут изменить его природу. Если оно (т. е. деяние. – Г.Е.) совершается во исполнение намерения учинить фелонию (in prosecution of a felonious intention), оно будет тяжким убийством; но если намерение простиралось не далее, чем на совершение простого нарушения права (trespass), то простым убийством, хотя, я признаю, лорд Коук, кажется, полагает иначе (курсив мой. – Г.Е.).… А стреляет в домашнюю птицу, принадлежащую В, и случайно убивает человека; если его намерение, которое следует установить из обстоятельств, было направлено на хищение птицы, содеянное будет тяжким убийством в силу данного намерения учинить фелонию; но если содеянное было совершено безрассудно (wantonly) и без такого намерения, это будет только простым убийством».[423]

Правополагающим основанием к такому суждению, в свою очередь, стало для Майкла Фостера резюме по делу Пламмера, где главный судья Холт повторил сформулированный им четырьмя годами ранее в деле Кита тезис.[424] В связи с этим стоит отметить, что Б. С. Никифоров,[425] а вслед за ним и А. С. Никифоров[426] рассматривают именно дело Пламмера как исходное в сужении сферы действия максимы Эдуарда Коука. Как представляется, учитывая то, что первое ограничение последней (а в реальности – отказ от неё) в известной мере можно приписать Мэттью Хэйлу, опирающемуся при этом на ещё более ранние прецеденты, и делу Кита 1697 г., а основополагающее– Майклу Фостеру, рассматривать дело Пламмера как прецедент, в котором «концепция вменения в вину случайного лишения жизни приобрела известную определённость», [427] а главного судью Холта как в «самом начале XVIII столетия» ограничившего рассматриваемое положение «действиями, подпадающими под признаки фелонии»[428] нет оснований.

Фостеровское ограничение старой нормы было положительно воспринято уголовно-правовой теорией.[429] Уже через несколько лет после опубликования его труда появляются блэкстоуновские «Комментарии», следующим образом формулирующие доктрину конструктивного тяжкого убийства:

«… Чтобы образовать преступление тяжкого убийства, убийство должно быть совершено со злым предумышлением (;malice aforethought). Это основополагающий критерий, который теперь отграничивает тяжкое убийство от другого убийства…, и оно может быть либо точно выраженным (express), либо подразумеваемым (implied) в праве.

… Во многих случаях, когда злой умысел точно не выражен, право подразумевает его…, и убийца будет виновен в тяжком убийстве. И если кто-то намеревается совершить другую фелонию и ненамеренно (;undesignedly) убивает человека, это также образует тяжкое убийство (курсив мой. – Г.Е.)».[430]

Отвлекаясь от основной нити исследования, отметим, что с этого момента берёт своё начало конструктивное простое убийство или простое убийство по правилу о неправомерном деянии (unlawful act manslaughter), являющееся разновидностью непроизвольного простого убийства (involuntary manslaughter) и схожее по своей конструкции с тяжким убийством по правилу о фелонии. В строго классическом доктринальном плане под ним понимается причинение смерти человеку при совершении неправомерного деяния, не являющегося фелонией, что per se образует простое убийство независимо от mens rea, сопутствовавшей причинению смерти.[431] Уильямом Блэкстоуном учение о нём было излагается следующим образом: «… В общем, когда непроизвольное убийство случается как следствие неправомерного деяния, оно будет в зависимости от природы деяния, которое вызвало его, либо тяжким убийством, либо простым. Если оно совершается во исполнение намерения учинить фелонию, то оно будет тяжким убийством; но если намерением охватывалось не более, чем простое нарушение права (trespass), то оно образует только простое убийство (курсив мой. – Г.Е.)». [432] В Соединённых Штатах конструктивное простое убийство также широко именуется простым убийством по правилу о мисдиминоре (misdemeanor-manslaughter), хотя как самостоятельное преступление оно признаётся в законодательстве и судебной практике менее половины штатов. При этом потенциальная сфера действия данной нормы ограничена, как правило, по кругу деяний, могущих стать основой к её применению. Само же существование такой разновидности простого убийства серьёзно критикуется в теории уголовного права: «… Порок в концепции простого убийства по правилу о мисдиминоре сводится к тому, что она наказывает действующего за случайный результат просто на основе неправомерного деяния, не позволяя присяжным определить, является ли данное лицо морально виновным за этот результат».[433]

Ограничение Майклом Фостером старой максимы Эдуарда Коука имело в середине XVIII в. весьма существенное значение, поскольку сравнительно небольшой перечень преступлений (хотя и достаточно распространённых) признавался в английском уголовном праве фелониями. Тем самым возможная сфера действия нормы о конструктивном тяжком убийстве сужалась кругом очевидно опасных деяний, большинство из которых «либо нацеливалось на смерть или тяжкие телесные повреждения, либо включало в себя существенный риск таковой природы».[434]

(2) Немаловажный момент в практическом приложении доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии связан с требованием наличия причинной связи между содеянием фелонии и наступившей смертью.

Для вменения лицу тяжкого убийства в такой ситуации никогда не было достаточно простого совпадения во времени и месте совершения фелонии и смерти человека: необходимо, чтобы последняя являлась естественным и возможным последствием учинения первого. Так, можно указать на рассматривавшееся в 1862 г. дело о поджоге амбара, вследствие чего заживо сгорел бродяга, забредший туда.[435] Инструкция присяжным содержала в себе указание на то, что они должны осудить обвиняемого за тяжкое убийство, если только смерть явилась естественным и возможным последствием поджога; если же бродяга зашёл в амбар после того, как последний был подожжён, то его действия являются вмешивающейся причиной (intervening cause), разрывающей причинную связь между фелонией и гибелью человека.[436]

(3) Следующий аспект конструктивного тяжкого убийства сводится к характеристике правовых последствий причинения смерти человеку в ходе намеренного совершения фелонии либо покушения на оное, т. е. каким преступлением является содеянное. В силу анализируемой правовой нормы лицо, причинившее смерть другому в указанной ситуации, признаётся виновным в тяжком убийстве, т. е. наиболее опасном и наиболее сурово наказывавшемся по английскому уголовному праву рассматриваемого времени виде преступного причинения смерти человеку.

(4) Перейдём теперь к наиболее важному аспекту доктрины конструктивного тяжкого убийства, аспекту mens rea, по изучении которого можно будет раскрыть обоснование исследуемой доктрины в преломлении общей теории mens rea XVII–XVIII вв.

Исторически «тяжкое убийство является преступлением по общему праву, и… дефиниция психического элемента, следовательно, есть дефиниция общего, но не статутного права».[437] Общим правом коуковско-блэкстоуновского времени mens rea в тяжком убийстве описывается через конструирование понятия «злое предумышление» (malice aforethought), которым охватывается несколько различающихся по своей природе психических состояний, объединённых сначала в две, а потом в три разновидности: точно выраженный (express), подразумеваемый (implied) и позднее появившийся конструктивный (constructive) злой умысел.[438]

В понимании Эдуарда Коука злое предумышление распадается на два вида: точно выраженное стороной и подразумеваемое правом.[439] Встречается мнение, что он рассматривал mens rea в тяжком убийстве по правилу о фелонии в рамках подразумеваемого злого умысла.[440] Думается, эта позиция приемлема, хотя она и не следует прямо из текста «Институтов» и может быть сформулирована с известной долей условности лишь после систематической трактовки содержания работы. Во всяком случае, её изучение показывает, что, излагая свою максиму о неправомерном деянии, образующем тяжкое убийство, Эдуард Коук никоим образом прямо не увязывал такое тяжкое убийство с подразумеваемым злым умыслом: так, в главе VII «О тяжком убийстве» подразумеваемый злой умысел описывается как существующий лишь в трёх ситуациях,[441] не соотносимых текстуально с будущей доктриной конструктивного тяжкого убийства, излагаемой в главе VIII «Об убийстве».[442] Но исходя из того, что в его понимании тяжкое убийство с необходимостью должно совершаться со злым предумышлением, «либо точно выраженным стороной, либо подразумеваемым правом»,[443] всё же можно предположить, что mens rea в таком тяжком убийстве соединяется им с подразумеваемым злым умыслом.

Бесспорно туманная обрисовка Эдуардом Коуком mens rea в конструктивном тяжком убийстве проясняется уже ко времени Уильяма Блэкстоуна, который, характеризуя два варианта злого предумышления, вполне определённо помещает тяжкое убийство по правилу о фелонии в разновидность подразумеваемого злого умысла[444].

Тем самым в общем праве окончательно оформляется доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии в плане mens rea: для осуждения за тяжкое убийство необходимо и достаточно установить, что у лица было намерение совершить фелонию; для права в такой ситуации безразлично, убит ли потерпевший намеренно или случайно.[445] Соответственно, намерением учинить фелонию с необходимостью и достаточностью образуется злое предумышление как mens rea тяжкого убийства.

В XIX в. (выходя за временные рамки исследования, которыми ограничена настоящая глава, но это требуется стоящими перед настоящим исследованием целями) намерение совершить фелонию выделилось из подразумеваемого злого умысла, образовав вместе с намерением насильственного сопротивления исполнению служителем правосудия его обязанностей самостоятельную разновидность злого предумышления – конструктивный злой умысел.

Что касается второго варианта конструктивного злого умысла, то истоки связанной с ним доктрины тяжкого убийства при сопротивлении служителю правосудия прослеживаются к концу XVI в. Первый прецедент подобного рода появился в 1586 г., когда служащий сил правопорядка был убит в ходе пресечения нарушения общественного спокойствия; суд счёл, что учинённое является тяжким убийством независимо от того, было ли содеянное совершено со злым предумышлением (это образовало бы в иной ситуации тяжкое убийство) либо же в ходе внезапной стычки (что, в свою очередь, образовало бы в иной ситуации лишь простое убийство).[446] Эдуард Коук[447] и Уильям Блэкстоун[448] рассматривали такие случаи как охватываемые подразумеваемым злым умыслом, и, согласно изначально сформировавшейся позиции, «сопротивление правомерному аресту per se создаёт требуемый подразумеваемый злой умысел».[449]Иными словами, в данной разновидности конструктивного тяжкого убийства не нужно доказывать (как и в тяжком убийстве по правилу о фелонии) намерение причинить смерть служителю правосудия, но при этом посягающий обязательно должен быть осведомлён о статусе потерпевшего[450] (небезынтересно то, как в одном из австралийских прецедентов в своё время obiter dictum было отмечено, «что, по общему праву, злое предумышление являлось подразумеваемым в случае, когда убитое лицо оказывалось фактически служащим правопорядка, задерживающим обвиняемого, и, по-видимому, для объявления убийства тяжким не было необходимости в осведомлённости причиняющего смерть лица о том, что потерпевший был констеблем»;[451] вместе с тем данное утверждение весьма сомнительно с точки зрения классической доктрины общего права).

Итак, суммируя понятие «конструктивного злого умысла» (или, как Джеймс Ф. Стифен ещё называет его, «фиктивного злого умысла»[452]), оно «“вменяет” или презюмирует психическое состояние, требуемое для деяния В, из совершения деяния А».[453] Иными словами, mens rea деяния А становится одновременно mens rea деяния В.[454] Исходя из сказанного, понятиями «конструктивного злого умысла» и «конструктивного тяжкого убийства» охватываются одновременно две разновидности намерения и тяжкого убийства соответственно.[455]

Джеймс Ф. Стифен во второй половине XIX в. описывал разновидности злого предумышления следующим образом:

«Злое предумышление означает какое-либо одно или более из следующих психических состояний, предшествующих или сосуществующих с действием или бездействием, которым причиняется смерть, и оно может иметь место и тогда, когда такое деяние является непредумышленным:

(a) намерение причинить смерть (точно выраженный злой умысел. – Г.Е.) или тяжкое телесное повреждение (подразумеваемый злой умысел. – Г.Е.) любому лицу, оказывается ли такое лицо в действительности убитым или нет;

(b) знание, что действие, которое причиняет смерть, будет вероятной причиной смерти или тяжкого телесного повреждения некоторому лицу, оказывается ли такое лицо в действительности убитым или нет, несмотря на то, что такое знание сопровождается безразличием к тому, причиняется ли смерть или тяжкое телесное повреждение или нет, либо желанием непричинения этого (подразумеваемый злой умысел по правилу о неотъемлемой опасности. – Г.Е.);

(c) намерение совершить какую-нибудь фелонию (первая разновидность конструктивного злого умысла. – Г.Е.);

(d) намерение оказать насильственное сопротивление любому служащему правопорядка на его пути для, на или по возвращении с исполнения обязанности задержания, заключения под стражу или заключения в тюрьму какого-нибудь лица, которого он имеет законное право задержать, заключить под стражу или заключить в тюрьму, либо обязанности по поддержанию общественного порядка или разгона незаконного собрания, в том случае, если правонарушитель осведомлён, что убитое лицо является таким служащим при исполнении таких обязанностей (вторая разновидность конструктивного злого умысла. – Г.Е.)».[456]

Как видно из приведённого, именно в юридическом значении психического отношения к смерти потерпевшего и коренится основное различие между конструктивным злым умыслом и точно выраженным или подразумеваемым: для первой разновидности оно безразлично, тогда как вторая и третья основываются в большей или меньшей степени на предвидении наступления рокового исхода.[457]

Таким образом, в силу доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в том виде, в каком она складывается в общем праве к третьей четверти XVIII в., намеренным учинением фелонии, следствием чего явилась смерть человека, per se создаётся преступление тяжкого убийства независимо от того, была ли гибель человека намеренным последствием совершённого деяния либо же явилась результатом случайного стечения обстоятельств.

Со всей очевидностью теперь возникает вопрос, каково же обоснование столь примечательной доктрины; какой базис на протяжении более чем трёх веков с эпохи позднего средневековья поддерживал её жизненность, а также обусловил широкое распространение в прошлом в странах семьи общего права и предопределяет сохранение в качестве действующей нормы во многих из этих стран и в современную эпоху?

В структуре ответа, как видится, можно выделить два пласта соображений.

Первый из них сводится к сугубо внешней рационализации этой доктрины, сводящейся к понятию конструктивного злого умысла как непосредственно образующего намерением учинить фелонию требуемое дефиницией тяжкого убийства злое предумышление.

Однако такой строго легальный подход есть не более чем «отговорка для сохранения остатка старого правила абсолютной ответственности»,[458] которая не даёт и не может дать ответа на носящий сущностной характер вопрос о том, каково истинное теоретикоправовое и социально-этическое обоснование конструктивного тяжкого убийства, или, говоря иными словами, что побудило великие юридические умы XVII–XVIII вв. создать его в качестве действующей нормы английского общего права?

Не вызывает сомнения, что удачной попытка ответа здесь будет, лишь если в качестве отправной точки взять теорию mens rea в её концептуальных характеристиках. В преломлении последних обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии в эпоху зарождения и становления этой доктрины можно сформулировать следующим образом.

Намеренно учиняющий фелонию совершает негативный проступок, в котором проявляется морально упречное, или, в конечном счёте, христиански греховное состояние его ума. Действия лица здесь опасны, и вред, проистекающий из них, велик; как следствие, будучи морально порицаемо за одно (лежащую в основе содеянного фелонию), оно должно быть морально порицаемо и за другое (гибель человека вследствие её совершения). Так что, исходя из господствовавшего понимания mens rea, обвиняемый виновен в этом другом, поскольку, проявив морально упречный образ мыслей, он выявил тем самым свой злой умысел, который по отношению к смерти человека является здесь не точно выраженным, а подразумеваемым в праве, т. е. выводимым из общеотрицательного, порицаемого настроя ума.

Подтверждение приведённого обоснования можно увидеть, если попытаться реконструировать цели, которым изначально было призвано служить конструктивное тяжкое убийство. И хотя решение данной проблемы являет собой достаточно сложную задачу за отсутствием сколь-нибудь достоверных доктринальных материалов, здесь всё же допустимо предложить следующие соображения.

В самом первом приближении тяжкое убийство по правилу о фелонии, взятое изолированно в строго юридическом аспекте, представляется не имеющим в эпоху своего зарождения рациональной цели: за совершение и тяжкого убийства, и почти всех иных фелоний английское право рассматриваемого времени устанавливало абсолютно-определённую санкцию в виде смертной казни, так что за тяжкое ли убийство либо же за фелонию, ставшую причиной гибели человека, но человек с неизбежностью должен был быть «suspenda-tur per collum, quousque mortus fuerit» («повешен за шею, пока он не умрёт»),[459] и дважды – за первое и второе – его повесить было бы нельзя. Исходя из этого, можно было бы утверждать, как то часто имеет место, что в XVII–XVIII вв. норма о конструктивном тяжком убийстве незначительно влияла на судьбу обвиняемого.[460] Однако данный вывод, отмечается в литературе, отчасти поспешен, поскольку дальнейший более глубокий анализ показывает, что удельный вес реально казнимых за ту или иную фелонию осуждённых к концу XVIII в. был неодинаков, варьируясь от совершённого преступления.[461] Так, у виновного в малой измене или тяжком убийстве шансы угодить на виселицу (или – до 1790 г. – на костёр, предназначавшийся женщинам, осуждённым за малую измену) были реальнее всего, а у учинившего иную фелонию они становились всё менее вероятными, находясь в зависимости не только от опасности и конкретных обстоятельств преступления, но даже отчасти от случайного усмотрения судьи, который, исходя из фактов конкретного дела, мог окончании процесса поспособствовать получению приговорённым монаршего помилования.

Следовательно, конструктивное тяжкое убийство предположительно было нацелено на адекватное взглядам общества наказание совершивших фелонии через вменение им всех последствий совершённого, рассматриваемых как гнездящихся в своём корне в одном источнике: исходно морально порицаемом настрое ума действующего.

Далее, нельзя не упомянуть и о том, что применением нормы о конструктивном тяжком убийстве к неоконченным фелониям, повлекшим смерть человека, создавался юридический базис для назначения за такие деяния, per se являвшиеся по английскому уголовному праву лишь мисдиминорами, такого же строгого наказания, как если бы фелония была оконченной.

Таким образом, в доктрине тяжкого убийства по правилу о фелонии, нацеленной изначально на адекватное воззрениям общества наказание фелоний, отражался, как видится, взгляд общества на моральную упречность настроя ума человека как исходную предпосылку к его осуждению.

Итак, обоснование, которое лежит в фундаменте тяжкого убийства по правилу о фелонии времени зарождения доктрины, заключается в специальном преломлении социально-этической концептуальной характеристики mens recr. моральная упречность психического состояния человека, совершающего фелонию, предопределяет то, что смерть, последовавшая в результате, была обусловлена и сопряжена с этой изначальной моральной упречностью ума, проявившейся в фелонии, и, следовательно, причинена виновно, с требуемой дефиницией тяжкого убийства mens rea, т. е. злым предумышлением. Соответственно, в рассматриваемую эпоху именно социально-этической сущностью mens rea, выступающей как морально упречный настрой ума деятеля, предопределяется наличие в тяжком убийстве по правилу о фелонии формально-юридической mens rea.

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Название настоящего отдела может ввести в заблуждение своим кажущимся смешением материального уголовного права и уголовного процесса, однако это совсем не так. В традиции англо-американской уголовно-правовой системы в её широком понимании (т. е. охватывающем и материальное право, и процесс) ряд институтов, непосредственно связанных с собственно уголовным процессом (например, так называемые «утверждающие защиты» (affirmative defenses)[462]) и по сути своей носящих смешанный материально-процессуальный характер, рассматривается как составная часть матермального уголовного права. Соответственно, в рамках поставленной цели исследования далее будет анализироваться один из них: институт материально-правовых презумпций в доказывании mens rea.

Приступая к его освещению, не только можно, но и, пожалуй, следует ещё раз вспомнить идею, рефреном проходящую сквозь всю историю преступления и наказания и отражённую в тезисе, по которому «самому дьяволу неизвестны мысли человека». Ссылка вновь на эти слова подчёркивает неотъемлемо присущую уголовному праву сложность, заключающуюся в том, что, имея дело с общественно опасными посягательствами, оно сталкивается с необходимостью установить не только actus reus, т. е. внешнюю, физическую, объективную составляющую преступления, в любом случае оставляющую след в реальной действительности, но и mens rea, гнездящуюся в глубинах внутреннего мира человека, не столь доступного для познания извне. Англосаксонское право, столкнувшееся с этой трудностью, в какой-то мере избежало её разрешения, придерживаясь концепции абсолютной ответственности за весь причинённый лицом ущерб. На смену последней пришла идея mens rea, развившаяся в концепцию mens mala. В её рамках изначально и начал формироваться институт материально-правовых презумпций в доказывании mens rea. При этом, исходя из уголовно-правовой доктрины XVII–XVIII вв., в его содержании следует выделять два составляющих элемента: во-первых, понятие «подразумеваемой правом (implied by law) mens rea» и, во-вторых, позднее выкристаллизовавшуюся из последней презумпцию mens rea.[463]

Придерживаясь избранной ранее методики исследования, рассмотрим оба эти элемента в хронологическом порядке их появления.

Авторитетным доктринальным источником привнесения в право понятия подразумеваемой mens rea служат «Институты» Эдуарда Коука. Содержательно оно является преломлением в практической плоскости «негативно-дефинитивной» особенности терминологии mens rea, когда, раскрывая содержание понятий из этой области, право достаточно часто прибегало к их отрицательному определению, указывая не на те проявления психической деятельности, которыми они образуются, а не те, при которых они отсутствуют. Тем самым создавалась основа для обобщения: всё, что не подпадает в предусмотренные правом исключения, образует требуемую конкретным преступлением mens rea.

Для примера обратимся к понятию mens rea в тяжком убийстве. Согласно «Институтам» Эдуарда Коука, чтобы образовать данное преступление, смерть должна быть причинена «со злым предумышлением, либо точно выраженным стороной (expressed by the party), либо подразумеваемым правом (implied by law)».[464] Точно выраженный злой умысел, лишь косвенно относящийся к настоящему анализу, наличествует тогда, «когда некто замышляет убить, ранить или избить другого и замышляет это sedato animo».[465] Подход к определению подразумеваемого злого умысла более интересен. По Эдуарду Коуку, он имеет место в нескольких ситуациях, сведённых им в три группы.

К одной из них отнесены случаи убийства служителя правосудия при исполнении им его обязанностей, что «является тяжким убийством в силу злого умысла, подразумеваемого правом».[466] Другая группа охватывает несколько различающихся по своей природе ситуаций, которые можно условно объединить под единой характеристикой совершения неправомерного деяния в отношении ранее неизвестного убийце лица. В качестве примера в коуковских «Институтах» приводится убийство неизвестного потерпевшего в ходе ограбления, гибель заключённого в результате жестокого обращения с ним тюремщика и совершение смертной казни над осуждённым иным способом, чем предписано в приговоре суда.[467] Что до mens rea в обеих группах, то в первой она заключается исключительно в намерении насильственного сопротивления исполнению служителем правосудия его обязанностей. В другой действиям виновного в целом присуща намеренность в причинении смерти, и описание mens rea здесь с помощью понятия «подразумеваемого злого умысла» должно объяснить, судя по мысли Эдуарда Коука, почему в ситуациях, когда нет заранее затаённой злобы по отношению к убитому, требующейся, если прибегнуть к буквальному истолкованию термина «злое предумышление», право рассматривает убийство как совершённое с последним, исходя при этом из моральной упречности изначального поступка, очевидно заслуживающего виселицы. Таким образом, в одном случае имеет место то, что позднее получит наименование «конструктивного злого умысла», а в другом– злоумышленность как таковая, которой присущ фикционный характер лишь в части её «предумышленности».

Третья же группа ситуаций, объемлющихся понятием «подразумеваемого злого умысла», более сложна для истолкования. Характеризуется она Эдуардом Коуком следующим образом:

«Подразумеваемый злой умысел наличествует в трёх случаях (здесь имеются в виду разбираемые три группы казусов в целом. – Г.Е.). Во-первых, относительно способа злодеяния. Так, если один убивает другого без какой-либо провокации с его, т. е. убитого, стороны, то право подразумевает злой умысел: о чём вы можете прочитать lib. 9. fol. 67. Mackallyes case».[468]

Легальным источником формулирования этой максимы стало, как можно судить из приведённого, решение по делу некоего Мак-Калли, вынесенное в 1611 г.[469] Согласно его фактам, обвиняемый убил серджента Лондона без значимой провокации; суд решил, что в данном случае за отсутствием провокации «закон подразумевает злой умысел».[470] Таким образом, с учётом непосредственной основы для её постулирования, смысл максимы Эдуарда Коука, спроецированный в целом на английское уголовное право рассматриваемого времени, позволяет следующим образом охарактеризовать сущность подразумеваемой правом mens recr. лицо, совершающее деяние без того или иного психического состояния, исключающего mens rea конкретного преступления, предполагается имеющим данную mens rea. Так, осознанно выкалывающий другому глаз или вырывающий язык считается действующим со злым предумышлением, поскольку «право подразумевает злой умысел»,[471] а поджог дома другого, что является «враждебным действием, презюмируется в праве совершённым злоумышленно из мести…».[472]

Из понимания mens rea как подразумеваемой правом в отсутствие исключающих её психических состояний с течением времени развилась правовая презумпция, сохраняющаяся и сейчас (естественно, в весьма изменившемся виде) в американском уголовном праве. Речь идёт об общей презумпции mens rea или о презумпции наличия требуемой дефиницией преступления mens rea, юридически действительной до тех пор, доколе противное не будет доказано обвиняемым.

Происхождение этой презумпции можно увязать с прецедентно-доктринальным развитием мысли Эдуарда Коука о подразумеваемом правом злом умысле в преступлении тяжкого убийства. Понятие последнего позволяло в сущности своей обойтись обвиняющей стороне без доказывания точно выраженного злого умысла, прибегнув к подразумеваемому. Тем самым оставалось сделать лишь один шаг к обобщению: если в некоторых ситуациях причинения смерти человеку можно, по меньшей мере, установить точно выраженный злой умысел, доказав его, и констатировать во всяком случае подразумеваемый, пока противное не будет доказано, то, таким образом, допустимо предположить, что право презюмирует всякое причинение смерти человеку совершающимся со злым предумышлением.

Цепочка прецедентов XVII в. демонстрирует именно такой обобщающий ход мысли судей. Так, приблизительно одновременно с написанием третьей части коуковских «Институтов», в 1628 г., появляется достаточно известное решение по делу Хэллоуэя.[473] Последний, являясь сторожем парка, застал в нём нескольких мальчишек, рубивших деревья. Поймав одного из них, он привязал его к хвосту лошади и начал бить; лошадь же испугалась ударов и понесла, вследствие чего ребёнку были нанесены смертельные повреждения. Суд королевской скамьи, осуждая Хэллоуэя за тяжкое убийство, указал, что «закон подразумевает злой умысел» в ситуации, связанной с причинением смерти несопротивляющейся стороне.[474] В 1662 г. на судебной сессии в Ньюгейте разрешается дело некоего Легга, обвинённого в тяжком убийстве.[475] Несмотря на свою исключительную краткость, судебный отчёт содержит весьма примечательный тезис, согласно которому «если некто убивает другого и не явствует внезапной ссоры, тогда это является тяжким убийством, как то [решено] в Mackalley’s case, 9 Со. 67b., и обвиняемая сторона обременена доказыванием внезапной ссоры».[476]

Доктринальное обобщение накопившихся казусов было сделано вскоре после Эдуарда Коука Мэттью Хэйлом, указавшим, что «когда некто волимо убивает другого без какой-либо провокации, это является тяжким убийством, ибо закон презюмирует его (т. е. убийство. – Г.Е.) совершающимся злоумышленно (курсив мой. – Г.Е.)».[477]Соответственно, основой для данного утверждения послужил тезис о «злом умысле по праву» или ex prcesumptione legis (из легальной презумпции).[478] В 1727 г. максима Мэттью Хэйла оформилась в прецедент, ставший впоследствии основой и для английского, и для американского подхода к презумпции mens rea.[479] Им стало решение по делу некоего Оэнби, который убил человека в ходе игры в карты, вступив с ним в ссору. В вердикте присяжных, рассматривавших дело, не содержалось указания на то, что содеянное ими признаётся совершённым под воздействием провокации; соответственно, суд решил, что «если А убивает В и не явствует, что имела место внезапная ссора, содеянное является тяжким убийством, поскольку на обвинённой стороне лежит бремя доказывания внезапной ссоры».[480] Итогом приведённого мнения суда стало формулирование следующей легальной максимы: всякое причинение смерти другому человеку презюмируется совершённым со злым предумышлением (говоря абсолютизированным языком другого прецедента той эпохи, «тот, кто волимо (voluntarily) учиняет жестокое деяние, учиняет его из злого преду, мышления»[481]) и образующим в результате преступление тяжкого убийства до тех пор, доколе обратное не будет доказано обвиняемым.

В 1762 г. Майкл Фостер так отразил сформулированный постулат:

«По каждому обвинению в тяжком убийстве с первоначальной доказанностью факта убийства все обстоятельства случая, необходимости или немощи должны быть удовлетворительно доказаны обвиняемым, если они не возникают из доказательств, представленных против него; ибо закон презюмирует, что содеянное основывалось на злом умысле, до тех пор, пока обратное не выяснится (курсив мой. – Г.Е.). И весьма правильно то, что закон должен презюмировать таким образом. Обвиняемый в этом случае находится в точно таком же положении, что и всякий другой обвиняемый: обстоятельства, способные оправдать, извинить или смягчить, должны явствовать из доказательств, прежде чем он сможет воспользоваться ими»[482].

Следуя его мысли, Уильям Блэкстоун в ещё более обобщённой формулировке воспринял презумпцию mens rea в преступлении тяжкого убийства:

«… Мы можем принять за общее правило, что всякое убийство является злоумышленным и, как само собой разумеющееся, образует тяжкое убийство, если оно не оправдано предписанием или разрешением права, не извиняемо вследствие случайности или самосохранения либо не смягчено до простого убийства, будучи либо непроизвольным последствием некоторого деяния, не являющегося строго правомерным, либо (если волимое) вызвано некоторой внезапной и достаточно насильственной провокацией. И относительно всех этих обстоятельств оправдания, извинения или смягчения на обвиняемом лежит обязанность убедить суд и присяжных… Ибо всякое убийство презюмируется злоумышленным, доколе противное не будет явствовать из доказательств (курсив мой. —Г.Е.)».[483]

В завершение исторической характеристики презумпции mens rea необходимо лишь отметить её юридическую природу в английском уголовном праве XVII–XVIII вв. При этом необходимо пояснить, что в общем праве начали формироваться в рассматриваемое время сохраняющие своё значение вплоть до сегодняшнего дня следующие разновидности правовых презумпций: (1) praesumptio juris et de jure или обязательная окончательная (неопровержимая) презумпция, не допускающая представления любой стороной опровергающих её доказательств; согласно ей, если сторона доказала «факты, которые дают основание презумпции, то окончательная презумпция удаляет презюмируемый элемент из дела»[484]; (2) praesumptio juris или обязательная опровержимая презумпция (иногда именуемая доказательством prima facie презюмируемого факта), которая «не удаляет презюмируемый элемент из дела, но, тем не менее, требует от присяжных признать презюмируемый элемент, если обвиняемый не убеждает их, что такой признание необоснованно»;[485] (3) praesumptio facti или фактическая презумпция (или допустимый вывод), который «предлагает присяжным вывести возможное заключение», если сторона по делу «доказывает факты, но не требует от них сделать такое заключение».[486] Таким образом, если исходить из определения презумпции mens rea, она может быть (хотя и с известной долей условности, поскольку в XVII–XVIII вв. столь чёткое представление о презумпциях и бремени доказывания связанных с ними фактов отсутствовало) отнесена ко второй их разновидности.

Таким путём понятие подразумеваемого злого умысла вызвало к жизни презумпцию последнего в преступлении тяжкого убийства, которая впоследствии распространилась по всей области уголовного права. В такой презумпции mens rea бесспорно отражена концепция mens mala, и это можно доказать следующим.

Прежде всего, отметим, что, конечно же, можно усмотреть в общем праве XVII–XVIII вв. целый ряд практических факторов, давших жизнь рассматриваемой презумпции. Первым из них следует назвать уже упоминавшуюся трудность в доказывании mens rea как внутренней, психической составляющей, не отображающейся в подавляющем большинстве случаев во внешнем мире. Если же дополнительно принять во внимание уровень развития знаний о психике человека, то всё это можно было бы счесть достаточным основанием к возникновению презумпции mens rea. Здесь нелишне было бы отметить и ограниченность имевшихся у правосудия на тот момент возможностей субъективных изысканий: во всяком случае, обвиняемые были не вправе лично свидетельствовать в суде вплоть до 1898 г.,[487] а адвокаты допускались только в процессы о фелониях, где они могли отстаивать лишь сугубо правовые вопросы в интересах привлекаемых к суду. Не менее обоснованным в рассматриваемом аспекте выглядело бы и предположение о том, что данная презумпция есть эхо старых, ещё англосаксонских правовых воззрений на преступления как совершаемые в подавляющем большинстве случаев намеренно и потому не требующие тонких изысканий в субъективной виновности или невиновности.

Тем не менее все эти соображения являются не более, чем внешним обоснованием презумпции mens rea в рассматриваемую эпоху. Не будь у ней другого, более глубокого базиса, она, возможно, не появилась бы в уголовном праве, а появившись, не укрепилась бы настолько сильно, что сохраняется и в настоящее время, хотя и в изменённом виде. Попытка же найти такое сущностное основание, как представляется, может увенчаться успехом, лишь если обратиться к общей теории mens rea, поскольку именно в доминировании социально-этической концептуальной характеристики mens rea кроется фундамент презумпции последней.

Отталкиваясь от этой доминанты, нетрудно увидеть, что наличие психического состояния, требуемого дефиницией того или иного преступления, предопределяется в рассматриваемое время установлением морально упречного настроя ума человека. Взятое с позиций общества, осознанное и волимое совершение неправомерного, преступного деяния уже само по себе свидетельствует о таком морально упречном настрое. Достаточно обратиться к рационализации подразумеваемого злого умысла, предложенной Уильямом Блэкстоуном, и центр тяжести используемого им стандарта оценки mens rea отчётливо выявляется именно на стороне социума: «… Если человек убивает другого внезапно, без какой-либо или без значительной провокации, право подразумевает злой умысел, ибо ни одно лицо, если оно не обладает распутным сердцем, не было бы виновно в таком деянии (курсив мой. – Г.Е.) совершённом по незначительной причине или при отсутствии очевидной причины».[488] Как следствие такого подхода к моральной упречности и для юристов, и для простых обывателей не менее логичным выглядел вывод о том, что, совершая осознанно и волимо преступное деяние, человек тем самым выявляет заслуживающий порицания настрой своего ума, действуя злоумышленно или намеренно в уголовно-правовом смысле, поскольку, используя метафору из «Ежегодника» начала XIII в., «ничто не проявляет волю человека лучше, чем его собственное деяние».[489] Самим фактом своих действий он даёт основание предположить, что им, сознававшим моральную упречность поступка и моральную упречность своего ума, был проявлен неотделимый от последней злой умысел; если же реальность была иной, то он должен доказать это, поскольку пока объективные факты говорят против него. Такая презумпция mens re а, прилагаемая к поступкам человека, позволяет перейти от внешних, очевидных фактов содеянного к mens rea конкретного преступления, минуя, по общему правилу, истинно субъективную оценку настроя ума обвиняемого. Не следует рассматривать данный подход как презумпцию виновности; скорее, это отражение в уголовном праве взгляда на моральную упречность деяния как неотделимую от его последствий: если в первом, бывшим намеренным, проявилась моральная упречность ума, сознательно избравшего путь зла, то и последние, прилагая к ним объективизированное мерило социума, носят такой же характер, произрастая из той же изначальной моральной упречности.

Суммируя сказанное, с позиций доктрины и практики уголовного права XVII–XVIII вв. человек, сознательно вставший на путь зла, проявляет тем самым морально порицаемый настрой своего ума, который, исходя из объективной оценки, даваемой ему и его действиям обществом, с необходимостью связан со злоумышленностью и намеренностью поступка. Если же эта презумпция неверна, то он должен опровергнуть её, поскольку пока факты говорят против него. Именно таким видится фундамент презумпции mens rea в английской уголовно-правовой реальности коуковско-блэкстоуновской эпохи.

* * *

Итак, в настоящем параграфе было рассмотрено практическое преломление теории mens rea в английском уголовном праве XVI–XVIII вв., подтвердившее, как представляется, выдвинутый ранее тезис, согласно которому теория mens rea в этот период может быть охарактеризована как концепция mens mala с присущим ей акцентом на объективизированной моральной упречности в определении реальной субъективной виновности человека в совершённом им преступлении.

Глава III

Уголовное право Соединённых Штатов XVII – конца XIX вв. и теория mens rea

§ 1. Уголовное право Соединённых Штатов и теория mens rea: периодизация истории

Равно как история Соединённых Штатов в целом, так и история собственно американского права начинается с основания переселенцами из Англии 14 мая 1607 г.[490] на Атлантическом берегу Северной Америки, ныне входящем в состав Вирджинии, первого поселения, названного Джеймстауном.

Прошедшие с этого момента почти четыре столетия разделяют маленькие разбросанные на побережье религиозные общины первых колонистов и страну, раскинувшуюся от Атлантики до Тихого океана. Эти же четыре столетия разделяют благоговейно вывезенную из Англии Библию, ставшую для переселенцев самым ценным источником права, и существующие ныне в Соединённых Штатах пятьдесят три уголовно-правовых системы, каждая из которых, обслуживаемая громадным корпусом судей и атторнеев, покоится на многостраничном законодательстве, тысячах томов судебных решений и лежащей в их основе теории.

Из сказанного с очевидностью явствует необходимость относительной периодизации истории американского уголовного права.

Для этого воспользуемся широко принятой и достаточно обоснованной периодизацией истории права Соединённых Штатов в целом, предложенной Роско Паундом. Согласно его позиции, «проследив общее развитие американского права, мы можем выделить четыре периода: (1) колониальную эру; (2) формационную эру от Американской революции (преимущественно именуемой в российской историографии Войной за независимость. – Г.Е.) до Гражданской войны; (3) эру экономической, политической и правовой стабильности; и (4) эру урбанизированного индустриального общества и государства благосостояния (обслуживания)».[491]

Возможно ли спроецировать данную периодизацию, во-первых, на историю уголовного права и, во-вторых, что более важно, на развитие в последнем теории mens real Ответ – с некоторыми оговорками – представляется положительным на обе части поставленного вопроса.

История американского уголовного права действительно распадается на несколько взаимосвязанных, но качественно различающихся между собой этапов.

Первый из них связан с колониальными годами развития уголовного права. Его начало можно датировать 1607 г., а формальное окончание приписать 4 июля 1776 г. – дню принятия II Континентальным конгрессом Декларации независимости.

Второй этап– это формационный период в становлении уголовного права, охвативший почти столетие, последовавшее вслед за Американской революцией и оканчивающееся Гражданской войной.

Из этого же этапа вырастает третий, объемлющий вторую половину XIX в. и приблизительно первую половину XX в. и названный Роско Паундом эрой «экономической, политической и правовой стабильности». Применительно к уголовному праву его было бы точнее именовать эрой теоретизации или, воспользовавшись опять словами Роско Паунда, скорее как «время организации и систематизации, чем созидательной активности».[492]

Когда Роско Паунд в середине XX в. строил свою концепцию правовой истории, о последнем, четвёртом этапе «урбанизированного индустриального общества и государства» он мог сказать только то, что «новый период правового развития очевидно близок», хотя и «всё ещё слишком рано предсказывать его ход».[493] Тем самым история осталась недописанной (каковой ей и следует быть), дав возможность другим авторам продолжить её периодизацию.

В 1978 г. четырёхстадийная концепция Роско Паунда дополняется Майклом Ч. Бассиони пятым этапом, названным им «периодом современной кодификации».[494] Возражая против включения четвёртого этапа Роско Паунда в свой пятый, он пишет, что им «пятая стадия рассматривается как предвещающая тенденцию к унификации всего уголовного законодательства Соединённых Штатов», которая «может привести лишь к национальному уголовному кодексу».[495]

Представляется, что в уголовно-правовой области и применительно к последнему этапу Роско Паунда, и применительно к последним двум Майкла Ч. Бассиони в начале XXI в. можно сделать следующие корректировки.

Так, если в аспекте уголовного права отнести самые ранние истоки четвёртого периода Роско Паунда к 1931 г. (тогда впервые была предложена идея создания Примерного уголовного кодекса[496]), а его формальное начало к 1962 г., когда появился официальный проект М.Р.С., то можно сказать, что им образована та стадия, которую Майкл Ч. Бассиони назвал «периодом современной кодификации». Именно с эрой урбанизированного, индустриального общества следует связывать, не выделяя в самостоятельный этап, окончившийся в 1970-х гг. кодификационный период развития американского уголовного права.

Его характерная черта заключается в проявившейся, но так и не реализовавшейся окончательно тенденции к унификации уголовного законодательства штатов. К примеру, уголовное законодательство Мэриленда, являя собой лишь частично зафиксированные в законе нормы общего права без их систематизации,[497] разительно отличается от законодательства соседней Пенсильвании, где уголовный кодекс составлен под сильным влиянием положений М.Р.С.[498] Как и десятилетиями раньше, так и ныне в Массачусетсе признаются преступления по общему праву,[499] а в граничащем с ним Нью-Гэмпшире – нет.[500] Как и двадцать лет тому назад, так и сейчас для осуждения за любое тяжкое убийство в Мичигане требуется доказать, что смерть была причинена со злым умыслом,[501] а в граничащей с ним Индиане в случае гибели человека в ходе совершения или покушения на совершение ряда специально перечисленных фелоний для признания лица виновным в тяжком убийстве доказывать mens rea, сопутствовавшую причинению смерти, нет необходимости.[502]Вопреки предсказанию Майкла Ч. Бассиони, принятие в большинстве штатов в 1960-70-х гг. новых уголовных кодексов не привело и, можно предположить, вряд ли приведёт в обозримом будущем к повсеместной или хотя бы преимущественной унификации уголовного законодательства.

При этом следует особо подчеркнуть, что расхождения в законодательстве штатов не предопределяли и не предопределяют характера американской теории, являвшейся и являющейся единой в своих концептуальных положениях для всех пятидесяти трёх уголовно-правовых систем.[503] Как верно было подмечено Роско Паундом, «различия в законодательстве и в природе судебных решений среди сорока семи (напомним, что написано это было в 1951 г. – Г.Е.) штатов, которые получили или восприняли систему общего права, менее значимы по сравнению с фундаментальным единством системы английского и американского права и фундаментальным единством американского права самого по себе».[504]

Таким образом, подводя промежуточный итог рассмотрению столь сложного и вместе с тем принципиального вопроса, четвёртый этап в развитии американского уголовного права, охватывающий 1960-70-е гг., можно назвать кодификационным периодом или, прибегнув к характеристике Герберта Л. Пакера, данной им М.Р.С., с которым этот этап неразрывно связан, периодом восстановления «интеллектуальной респектабельности материального уголовного права в общем и в деталях».[505]

Ему на смену в конце 1970-х гг. пришёл качественно новый, пятый этап в развитии уголовного права, продолжающийся сегодня и направленный в будущее. Его характерная особенность состоит в попытке приспособить уголовное право к изменившимся условиям жизни постиндустриального, информационного социума, сосуществующего не только и даже не столько с угрозами «традиционных», частно-корыстных и насильственных преступлений, сколько с угрозами, ставящими под вопрос само по себе существование общества и человеческой цивилизации в целом.[506] Говоря иначе, данный период связан с «подгонкой» старых, имеющих многовековую историю принципов общего права к новым условиям человеческой жизни.

Теперь обратимся к теории mens rea и попытаемся схематично набросать периодизацию её развития на американской почве.

На начальном этапе становления американского уголовного права концептуальные характеристики mens rea неизменны на протяжении более чем двух с половиной столетий. Теория mens rea с XVII в. и по конец XIX в., находясь в глубинах уголовного права и теории, остаётся всё той же концепцией mens mala.

Второй этап развития теории mens rea связан с паундовской эпохой «организации и систематизации» права, когда зародившаяся собственно американская уголовно-правовая доктрина создаёт концепцию mentes reae. За условно-символичное время его начала можно принять либо 1881 г. (год выхода работы Оливера У. Холмса-мл. «Общее право»), либо 1889 г. (год разрешения Отделением королевской скамьи Высокого суда правосудия в Англии дела Толсон[507]). При этом любая из двух предложенных дат (даже с оговоркой о её условной символичности) будет в значительной мере некорректной, поскольку и прецедентное, и теоретическое становление основ новой концепции mentes reae частично начинается в глубинах уголовного права ещё в середине XIX в.

Третий этап связан с М.Р.С. и теоретическим осмыслением его положений в 1960-х гг. Концептуальные характеристики mens rea в это время претерпевают изменения, связанные с доктринальным анализом теории виновности, отражённой в М.Р.С., и её инкорпорацией в законодательство штатов.

Современный период развития теории mens rea, чьи истоки лежат в кодификационном движении 1960-70-х гг. и теории виновности М.Р.С., покоится на прошлом, но направлен в будущее. Его отличительная черта– конвергенционность, заключающаяся в попытке объединить такую имеющую многовековую историю концептуальную характеристику mens rea, как моральная упречность с выработанным в прошедшем столетии истинно психологическим пониманием субъективной составляющей преступления, отражённым, в частности, в теории виновности М.Р.С.

Изложенная периодизация и послужит планом для всего последующего исследования, где, в свою очередь, она найдёт теоретическое обоснование и подтверждение.

§ 2. Теория mens rea в американском уголовном праве XVII – конца XIX вв.

Последовательно придерживаясь изложенной периодизации, обратимся к начальному этапу в развитии теории mens rea в уголовном праве Соединённых Штатов, охватывающему XVII – конец XIX вв.

Понимание теории mens rea в данный период невозможно без общего взгляда на истоки американского уголовного права, а уяснение последних, в свою очередь, требует освещения характера первых поселений на берегах Атлантики.

Английские пионеры-эмигранты, прибывшие в Америку и основавшие Джеймстаун, принадлежали к религиозной секте квакеров. Вскоре вслед за ними на берега Новой Англии стали переселяться последователи иных религиозных течений. Гонимые на родине, они видели по ту сторону океана «такую дикую отдалённую землю, где можно было бы жить сообразно собственным принципам и свободно молиться Богу».[508]

Прибывая в Америку, колонисты формально приносили с собой действовавшее на тот момент общее право, в том числе и его уголовно-правовые нормы. Согласно решению по делу Кальвина, вынесенному в 1608 г.,[509] поселяясь на землях, не освоенных цивилизованными народами, английские подданные подпадают под действие права метрополии, но лишь в той мере, в какой нормы последнего соответствуют условиям жизни колоний.[510] Кроме того, хартиями, пожалованными поселенцам короной в XVII–XVIII вв., местным заморским властям было дозволено принимать законодательные постановления, необходимые для той или иной территории; однако эти локальные акты не должны были противоречить английскому праву. Например, хартия, дарованная Род-Айленду и плантации Провиденс 15 июля 1663 г., предусматривала право Генеральной ассамблеи колонии принимать законодательные установления, оговаривая при этом, что они не должны «противоречить или входить в несоответствие, но соответствовать так близко, как то может быть, законам нашего королевства Англии». Акты, не соответствовавшие этому условию, могли быть отменены короной. В аналогичных выражениях составлены и другие хартии.[511]

В реальности же на первых порах всё обстояло совсем иначе. Эмигранты, многие из которых из-за своих религиозно-политических воззрений были вынуждены фактически бежать из Англии, опасаясь преследований со стороны Суда Звёздной палаты и церковных судов, были мало заинтересованы в применении английского уголовного права, угрожавшего не только их свободе, но часто и жизни. Борясь с природой и индейцами за выживание, не имея в достаточном количестве ценных руководств по праву и в отсутствие сколь-нибудь прочных связей между собой и с Англией, колонисты в первое время существования поселений практически не прибегали к праву метрополии.

Взамен английского права они создали на основе Библии своё уголовное право. Первые собственно американские собрания норм уголовного законодательства, появляющиеся в Массачусетсе в 1641 и 1648 гг. и в Коннектикуте в 1650 г., основаны преимущественно на Моисеевом Пятикнижии.[512] Следствием широкого заимствования библейских положений стал чрезмерный охват уголовными установлениями сферы человеческих чувств, а также устрашающая жестокость санкций, в которых основное место отводилось смертной казни. Томас Джефферсон так описывал это время:

«Первыми поселенцами на этой земле (в Вирджинии. – Г.Е.) были эмигранты из Англии, последователи англиканской церкви именно той поры, когда ею была одержана полная победа над верующими других вероисповеданий. Получив право издавать, контролировать и проводить в жизнь законы, они проявили ту же нетерпимость в здешних местах, как и их собратья пресвитериане, переселившиеся на север Америки. Бедные квакеры бежали из Англии от преследования. Они смотрели на эти новые земли как на убежище, где можно получить гражданскую и религиозную свободу; но они нашли эти земли свободными лишь для правящей секты… Если здесь (в Вирджинии. – Г.Е.) не было казней, как в Новой Англии, то это не из-за терпимости церкви или законодательной власти, но в силу исторических обстоятельств, о которых нам ничего не известно».[513]

Стремясь претворить свои представления о нравственности в жизнь, поселенцы почти каждый религиозный грех превратили в уголовно наказуемое деяние. Например, в Массачусетсе объявленный преступным блуд наказывался принуждением жениться, штрафом или телесным наказанием. Оскорбление родителей или нанесение им побоев, совершённые ребёнком, достигшим возраста 18 лет, каралось смертной казнью. Основываясь на положениях Библии (Второзаконие, глава 21, стихи 18–20), колонисты объявили наказуемым смертной казнью проявленное со стороны детей упрямство и непослушание воле родителей; источники свидетельствует, что имели место реальные процессы по таким делам. И, напротив, кража не влекла за собой смертной казни, поскольку, как объясняли судьи, «в Святом Писании мы читаем иное».[514] История сохранила нам примеры (неизвестно, правда, насколько были обоснованы выдвинутые обвинения) вирджинских 1624 г., массачусетских 1641–1642, 1674 гг., коннектикутских 1642, 1655, 1662 гг. и нью-йоркских казней 1641, 1660 гг. за содомию и массачусетских казней 1643 г. за нарушение супружеской верности. Когда в Коннектикуте, чьё уголовное законодательство (равно как право Нью-Гэмпшира и Плимутской колонии) подверглось сильному влиянию соседнего Массачусетса, рассматривалось дело раба, кастрировавшего сына своего хозяина, судьи отказались применить английское право, сославшись на то, что основатели Нью-Хэйвена (одного из поселений в Коннектикуте) постановили считать Библию источником права до тех пор, пока ими не будет принято иное законодательство; как следствие, раб был осуждён и приговорён на основании библейского положения «око за око».[515]

Интересны также следующие выдержки из главы 94 Массачусетского корпуса свобод 1641 г.:

«… 2. Если какой-либо мужчина или женщина является колдуном или ведьмой (в оригинале стоит одно слово witch. – Г.Е.), т. е. общается или советуется с хорошо знакомым духом, они должны быть преданы смерти (Исход, глава 22, стих 18; Левит, глава 20, стих 27; Второзаконие, глава 18, стих 10).

… 4. Если какое-либо лицо совершает какое-либо преднамеренное тяжкое убийство, которое образуется человекоубийством (в оригинале используется слово manslaughter, но вряд ли можно предположить, что ему здесь придано то юридическое значение, какое данный термин имел в Англии. – Г.Е.) совершённым с заранее обдуманным злым умыслом, из ненависти или с жестокостью, а не в состоянии человеческой необходимости или справедливой защиты, и не вследствие простой случайности против его воли, оно должно быть предано смерти (Исход, глава 21, стих 12; Числа, глава 35, стихи 13–14,30-31).

5. Если какое-либо лицо убивает другого внезапно в своём гневе или жестокости гнева, оно должно быть предано смерти (Числа, глава 25, стихи 20–21; Левит, глава 24, стих 17).

6. Если какое-либо лицо убьёт другого через вероломство либо отравив его, либо другой такой дьявольской практикой, оно должно быть предано смерти (Исход, глава 21, стих 14).

… 11. Если каким-либо человеком выдвигается лжесвидетельство, сознательно и с целью отобрать жизнь у какого-либо человека, он должен быть предан смерти (Второзаконие, глава 19, стихи 16, 18–19)».

Оставшиеся статьи посвящены ереси (ст. 1), богохульству (ст. 3), скотоложству (ст. 7), содомии (ст. 8), прелюбодеянию (ст. 9), хищению (ст. 10) и измене (ст. 12). В целом из двенадцати норм, содержащихся в главе 94 Корпуса, посвящённой преступлениям, карающимся смертной казнью, одиннадцать обосновываются ссылкой на Библию, а единственное исключение касается измены.

Термины, характеризующие mens rea, встречаются лишь в ст. 4 и ст. 11, причём, употребляя их, составители корпуса вряд ли ставили перед собой сугубо юридическую цель придания mens rea значения конституирующего признака того или иного преступления. Даже если такая цель и имелась ими в виду, едва ли она могла быть достигнута в ситуации, когда, к примеру, за любое причинение смерти независимо от сопутствовавшей этому mens rea единственным возможным видом наказания являлась смертная казнь. Бесспорно, и в Англии многие из отмеченных преступлений карались смертной казнью, но отличие английских установлений от американских принципиально: если первые (во всяком случае, с точки зрения теории самой по себе) представляют из себя разработанный корпус норм, принимающий во внимание mens rea,[516] то в последних нет ни намёка на это. Скорее всего, терминология корпуса из области mens rea несёт в себе преимущественно социально-этическую нагрузку, каковой пропитан весь свод, и не основывается на сугубо легальном представлении о понятиях точно выраженного или подразумеваемого злого умысла, злоумышленности, намеренности и так далее, уже сформировавшихся к тому времени в Англии.

Итак, применительно к рассматриваемой эпохе вряд ли можно в аспекте mens rea говорить о строгой приверженности поселенцев нормам и доктринам английского уголовного права. Тем не менее, нельзя исключать и того, что de iure устанавливая, например, за любое причинение смерти другому человеку единственное наказание – смертную казнь – и лишь формально выделяя разновидности убийств, колонисты на практике прибегали к реальной оценке моральной испорченности индивида, проявившейся в том или ином деянии, т. е., в конечном счёте, к установлению mens rea.

В конце XVII – начале XVIII вв. время определённого забвения английского права и доктрины последнего, что характеризовало большую часть семнадцатого столетия, подходит к концу. Экономическое развитие колоний, укрепление связей между ними самими и между ними и метрополией порождают потребность в более развитом законодательстве и юристах, могущих претворять его в жизнь. Одновременно с этим процессом в поселениях ослабляется роль теократической верхушки, при чьём деятельном участии создавалось и применялось в XVII в. религиозно-уголовное право.[517] В колониях появляются юридические трактаты, приобретающие большое значение.[518] Американские студенты обучаются в Судейских Иннах в Лондоне; английские юристы эмигрируют за океан. Тем самым создаются предпосылки для возврата-рецепции уголовного права метрополии и его доктрины, что и происходит в течение XVIII в.

Говоря об этом процессе, нельзя не упомянуть «Комментарии» Уильяма Блэкстоуна. Около двух с половиной тысяч экземпляров их разошлось по подписке на первое американское издание в Филадельфии в 1771–1772 гг. Как указывает Роско Паунд, «в Америке вплоть до двадцатого столетия Блэкстоун был правовой книгой для новичка, воспитав на едином систематическом базисе поколения американских юристов».[519] Нелишне отметить, что и сегодня ссылка на Уильяма Блэкстоуна при освещении принципиального вопроса в теоретической ли работе, в судебном ли решении рассматривается едва ли не как безусловно необходимая и уж во всяком случае как оформление мысли de bon ton.[520]

Таким путём в XVIII в. в Соединённых Штатах укореняется теория mens rea, выработанная в предшествующие столетия в Англии, причём концептуальные характеристики категории mens rea на американской почве не претерпевают никаких значимых изменений. Это связано как с отсутствием собственно американской уголовноправовой теории в рассматриваемое время, так и, что более важно, согласованностью английской теории mens rea с воззрениями американской юриспруденции.

С Войны за независимость начинается второй период в истории права Соединённых Штатов, названный Роско Паундом «формационной эрой». Но следует подчеркнуть, что применительно к уголовному праву она не обусловила и не была связана с дальнейшим концептуальным развитием теории mens rea, которая и на данном этапе продолжает оставаться неизменной.

Чтобы доказать это, обратимся для начала к общей характеристике развития американского уголовного права в столетие, последовавшее вслед за Американской революцией.

Задача формационной эры, указывает Роско Паунд, заключалась в выработке «из полученных английских правовых материалов общего корпуса права для того, что должно было стать политически и экономически объединённой страной».[521] Он же продолжает: «Это была трудная задача. Общее право в том виде, в каком его знали колонисты, было сильно обременено формализмом строгого права… Более того, на время политические условия породили общее публичное недоверие к английскому праву. Естественно, общество было враждебно настроено по отношению к Англии и всему английскому, и общему праву было нелегко вырваться из одиозности своего происхождения. Но последовавшее экономическое развитие потребовало права, и под рукой не было никакого другого права. Частью посредством законодательства, частью посредством судебных решений, частью посредством правовых трудов последовал тот период развития, который создал американское право в том виде, в каком оно предстало в конце девятнадцатого столетия».[522]

В целом это отражает картину развития американского уголовного права в формационную эру. Согласно Конституции Соединённых Штатов 1787 г., основным объёмом компетенции в уголовноправовой области наделены штаты.[523] Федеральное правительство на основании ряда прямых указаний конституционного текста[524] и оговорки о «необходимых и подходящих» полномочиях[525] имеет право издавать уголовное законодательство лишь в ограниченной сфере. Такая точка зрения неизменно отражается в решениях Верховного Суда Соединённых Штатов: «Само собой разумеется, что предотвращение и борьба с преступностью является в наибольшей степени делом штатов, чем федерального правительства».[526] Что же касается интенсивного разрастания сферы федерального уголовного законодательства в XX в., то для целей настоящего исследования это обстоятельство не имеет первостепенной важности,[527] поскольку изначально основное бремя по развитию уголовного законодательства легло и ныне продолжает возлежать на плечах штатов.

Последние сразу после завоевания независимости на своих территориях в законодательном порядке подтвердили действие общего права, восприняв вместе с ним как составную часть английское уголовное право и его доктрину. Так, ордонансом Конвента Вирджинии, принятым в мае 1776 г., постановлено, «что общее право Англии и все статуты или акты парламента, принятые в вспомоществование общему праву до четвёртого года [правления] Джеймса I (т. е. до 1607 г. – Г.Е.) которые носят общий характер, не будучи частными для данного королевства… должны рассматриваться как остающиеся в полной силе до тех пор, пока они не будут изменены законодательной властью штата». Аналогичному подходу последовали, например, в Массачусетсе, Мэриленде, Нью-Джерси (в этих трёх штатах критерием рецепции стала принятость норм общего права в судах), Нью-Йорке (здесь взяли за изначальную дату 19 апреля 1775 г.) и Южной Каролине (где сначала взяли за основу право, существовавшее на момент принятия Конституции 1776 г., а впоследствии– на момент принятия Конституции 1778 г.).[528] По мере расширения территории Соединённых Штатов действие старого английского права, уже изменённого в той или иной степени за время, прошедшее с завоевания независимости, распространялось и на вновь образованные штаты.

Рассматривая развитие американского уголовного права в конце XVIII – первой половине XIX в., нельзя обойти вниманием вопрос его кодификации.[529]

Движение за создание в штатах уголовных кодексов началось ещё до окончательного завоевания колониями независимости. Так, ст. 38 Конституции Пенсильвании, принятой 28 сентября 1776 г., предусматривала, что «уголовные законы, которые прежде использовались, должны быть реформированы будущей Легислатурой настоящего штата так скоро, как то возможно, и наказания должны быть сделаны во многих случаях менее кровавыми и в общем более пропорциональными преступлениям».[530] В том же 1776 г. Генеральная ассамблея Вирджинии поручила специальному комитету (в число его членов входил Томас Джефферсон) подготовить уголовный кодекс. Проект был составлен, хотя и не принят законодательным собранием штата; оставляя общему праву дефиниции преступлений, он всего лишь фиксировал в духе идей Чезаре Беккариа наказания за их совершение, смягчая суровые санкции действовавшего права.

Наиболее же широко процесс кодификации развернулся под влиянием воззрений Иеремии Бентама (1748–1832 гг.), философа, юриста и историка и одного из виднейших мыслителей в Англии рубежа XVIII–XIX вв. Полагая возможным «при хороших законах» искоренить «зло преступлений… почти вполне»,[531] он отмечал неспособность общего права достигнуть такой цели не столько из-за дефектов в его содержании, сколько вследствие самой по себе его юридической формы, вследствие того, что «большая часть законов… остаётся неопределённой и неполной»,[532] а законодатели, в свою очередь, уподобляются тем архитекторам, которые не в состоянии «отличать дома от риги и стены от потолка».[533] Для искоренения этих недостатков Иеремия Бейтам предлагал через упорядочение (кодификацию) правового материала преобразовать уголовное право, рискуя в противном случае «оставить науку в том мраке, в котором мы её находим».[534]

Воззрения Иеремии Бентама с их идеалом правового кодекса нашли живой отклик в американской действительности, и в итоге в ряде штатов в первой половине XIX в. появляется законодательство, в более-менее полном виде излагающее общее право в его уголовно-правовой части, либо предпринимаются попытки создать таковое. Например, в 1820 г. в Луизиане Эдуард Ливингстон, проникнутый бентамистскими идеями, возглавил движение, результатом которого стал подготовленный к 1826 г. проект уголовного кодекса, отвергнутый, тем не менее, легислатурой штата из-за ярой оппозиции судейско-адвокатского сословия. Чуть ранее, в 1811 г. лично Иеремия Бейтам предложил Президенту Соединённых Штатов Джеймсу Мэдисону свои услуги по кодификации, но получил отказ. В Нью-Йорке в 1830-х гг. инициировал кодификационный процесс адвокат Дэвид Д. Филд, что спустя много лет в итоге привело, среди прочего, к принятию в 1881 г. уголовного кодекса штата; при этом несколькими годами ранее, в 1872 г., нью-йоркский проект был заимствован калифорнийскими законодателями.

Однако не следует думать, что под звучным словом «кодификация» в Соединённых Штатах в первой половине XIX в. скрывался процесс, с которым это понятие принято связывать сегодня.

Кодификация уголовного права в формационную эру представляла собой de facto консолидацию. Неписаные нормы общего права вместе с ранее не упорядоченными, принятыми во многих штатах на протяжении более чем столетия законами сводились вместе полностью или, как правило, частично в формально единый акт, но помещались там в большинстве случаев без систематизации материала и даже иногда просто исходя из алфавитного перечня преступлений.[535]Девизом такого «кодификационного» движения вполне могли бы стать слова Томаса Джефферсона: «Обычное право[536] в Англии, под которым подразумевается часть английского законодательства, предшествовавшее по времени самому старому существующему статуту, становится основой свода законов. Считали рискованным пытаться составить какой-то новый текст, поэтому было решено заимствовать его частями из обычных памятников».[537] Одновременно в Соединённых Штатах идёт процесс постоянного приращения статутного уголовного законодательства, как заменяющего собой нормы общего права, так и создающего неизвестные ранее уголовно наказуемые деликты. При этом в большинстве случаев новое законодательство остаётся вне кодификационного охвата, усложняя и без того запутанное уголовное право. Соответственно, очевиден напрашивающийся вывод: о серьёзном теоретическом наполнении процесса кодификации в первой половине XIX в. не может идти и речи.

Он же с необходимостью проецируется и на теорию mens rea в рассматриваемый период. Базируясь на трудах классиков английского уголовного права, последняя не претерпевает изменений в своих характеристиках, находясь в целом в заложенных Эдуардом Коуком, Мэттью Хэйлом и Уильямом Блэкстоуном доктринальных рамках, которым единообразно следует и судебная практика.[538] Время для развития собственно американской теории mens rea ещё не наступило.

Основным источником для уголовно-правовой мысли в изучаемую эпоху продолжает оставаться четвёртый том «Комментариев» Уильяма Блэкстоуна, последовательно переиздающийся со вставками, отражающими американские особенности. При этом вносимые дополнения носят сугубо практический, утилитарный характер и помещаются в сносках или прилагаемых заметках к соответствующим разделам текста «Комментариев». Последний же сам по себе и, как следствие, заложенная в нём теория остаются неизменными.

Для иллюстрации обратимся к переизданию «Комментариев», вышедшему в Филадельфии в 1859 г. под редакцией Джорджа Шарсвуда, председателя Верховного Суда Пенсильвании.[539] Оно предназначено, следует из предисловия, для американских студентов, и, помимо оригинального текста Уильяма Блэкстоуна, содержит ряд заметок (notes) как из предшествующих английских переизданий, так и тех, которые, говоря его словами, «рискнул» добавить собственно сам Джордж Шарсвуд.[540] Их цель– объяснить особенности американской юриспруденции, а также «исправить какое-нибудь утверждение, само по себе ошибочное, и объяснить то, что могло бы ввести в заблуждение».[541]

Исходя из этого, можно было бы ожидать достаточно большого массива если не уточнений, то хотя бы дополнений к тексту «Комментариев», поскольку как в законодательном, так и в прецедентом плане американское уголовное право середины XIX в. накопило сравнительно много оригинального материала. Сказать, что ожидания не оправдываются, значит ничего не сказать: чтобы найти первые примечания Джорджа Шарсвуда, нужно пролистать более десятка первых страниц четвёртого тома «Комментариев», причём до того встретится множество заметок английских переиздателей Уильяма Блэкстоуна, отображающих изменения в английском праве, имевшие место в первой половине XIX в. Так, глава I «О природе преступлений и их наказании» не содержит ни одной шарсвудской заметки против двенадцати английских; глава II «О лицах, способных к совершению преступлений» – лишь две против одиннадцати; глава III «Об исполнителях и соучастниках» – снова ни одной против десяти и так далее.[542] Казалось бы, в главе XIV «Об убийстве» должны встретиться объёмные американские материалы, однако единственное примечание помещено в самом её конце и посвящено краткому обзору деления тяжкого убийства на степени, а также распределению onus probandi касательно последнего.[543]

Всё это можно было бы и, пожалуй, следует отчасти объяснять тем трепетно-почтительным, едва ли не священным ореолом, который возник к тому времени вокруг труда Уильяма Блэкстоуна и нашёл своё отражение в восторженной его биографии, приведённой Джорджем Шарсвудом в начале изданных им «Комментариев».[544]Однако кроме столь иррационального объяснения должно найтись и более приземлённое, и оно единственно может заключаться в господстве уголовно-правовой доктрины в том её виде, в каком она была изложена Уильямом Блэкстоуном.

Последнее действительно подтверждается собственно американскими исследованиями, появляющимися в середине XIX в.[545] и свидетельствующими о неизменности теоретических основ уголовного права, остающихся по существу английскими на интенсивно развивающейся американской законодательно-судебной почве.

В доказательство того рассмотрим в аспекте заложенной в нём уголовно-правовой теории весьма значимый для XIX в. и обстоятельный двухтомный «Курс уголовного права» Джоэля П. Бишопа[546].

Нет необходимости далеко углубляться в текст «Курса», чтобы почувствовать тот дух, которым пропитано его содержание: это дух английской уголовно-правовой теории, английского общего права и английской же судебной практики.

Так, изложение прецедентных и доктринальных источников уголовного права Джоэль П. Бишоп начинает с перечисления не собственно американских сборников судебных решений, а английских серий отчётов, начиная с «Ежегодников» (Year Books), о которых он говорит, что в них «можно найти ряд весьма интересных уголовных дел»[547] (а так как ими охватывается период с 1292 по 1534 гг., то весьма сложно сказать, представляли ли они даже в XIX в. интерес для юриста либо же были больше полезны историку или филологу), и заканчивая Уголовно-апелляционными отчётами (Criminal Appeals Reports), чьё первое издание появляется в 1907 г.[548] В промежутке между двумя этими сериями подробно и последовательно освещаются все судебные уголовно-правовые отчёты, выходившие в Англии в XVII–XIX вв.[549] Лишь затем Джоэль П. Бишоп останавливается на собственно американских сборниках прецедентов.[550] Из трактатов правоведов характеризуются с точки зрения их теоретической ценности работы Эдуарда Коука, Мэттью Хэйла, Иеремии Хоукинса и Майкла Фостера.[551] При этом всем английским первоисточникам даётся весьма высокая оценка: «Вышеприведённые старые английские труды и… ранние серии судебных отчётов… проясняют уголовное общее право Англии в том виде, в каком оно существовало, когда та его часть, которая была садаптирована к нашей ситуации и обстоятельствам, стала нашим общим правом. Так что право, содержащееся в них, имеет в каждом из наших штатов такой вес авторитетности, какой не придаётся ни современным английским решениям, ни решениям соседних штатов (курсив мой. – Г.Е.)».[552]

Сквозь весь текст «Курса» (за исключением разве что таких вопросов, которые обладают сугубо американской спецификой[553]) просвечивают теоретические положения, взятые автором из соответствующих английских источников со множественностью отсылок на последние. В некоторых моментах делаются прямые достаточно объёмные текстуальные заимствования из английских первоисточников: так, положения об оправданном и извинительном причинении смерти цитируются по соответствующей части блэкстоуновских «Комментариев».[554] Обосновывая нерелевантность юридической ошибки для целей уголовного права, Джоэль П. Бишоп лишь с лингвистическими вариациями воспроизводит, ссылаясь на Уильяма Блэкстоуна, формально-юридическое обоснование, данное последним.[555]

При этом в раскрытии принципиальных теоретически значимых вопросов широко используется наряду и наравне с американской, а в некоторых моментах и превышая её по объёму английская судебная практика. К примеру, обсуждая в § 328 I тома теорию тяжкого убийства по правилу о фелонии и случаи тяжкого убийства с перемещённым намерением, Джоэль П. Бишоп приводит двенадцать английских прецедентов XVI–XIX вв. против восьми американских.[556]

Что же до теории mens rea в целом, отражённой в рассматриваемом труде, то она в основе своей является концепцией mens mala, перенесённой с английской почвы на американскую. Так, для образования преступления, по мнению Джоэля П. Бишопа, требуется наличие дурного намерения (evil intent), которого нет ни у детей, ни у невменяемых, ни у действующих в состоянии фактической ошибки;[557] соответственно, «не может быть преступления, ни серьёзного, ни незначительного, без дурного ума» или, «другими словами, наказание является следствием злобности».[558] Освещая многозначность терминологии из области mens rea, Джоэль П. Бишоп только пытается произвести обобщение, отмечая «главные общие термины» для «подавляющего большинства прочих намерений».[559] Избегая дальнейшего углубления в материю понятийного аппарата mens rea, он тем самым оставляет в неприкосновенности подход от-преступления-к-преступлению, подчёркивая несводимость различных проявлений «дурного намерения» к сколь-нибудь малому числу терминов.[560] Дальнейшее изучение «Курса» лишь всё более убеждает в том, что в нём нет серьёзных расхождений в значимых для теории mens rea положениях с ранее сформировавшейся английской доктриной.

При этом должно подчеркнуть, что не следует рассматривать изложенное как упрёк в плагиате или в чём-нибудь подобном. Цель, которая ставилась в предшествующем изложении, сводилась к стремлению показать, что в формационную эру развития американского уголовного права теория последнего в целом и теория mens rea в своих основополагающих характеристиках в частности оставались по существу английскими. Совершенно справедливо Роско Паунд характеризовал состояние теоретических исследований в XIX в. как имитацию блэкстоуновского образа мысли,[561] а Джером Холл, критически обозревая американские уголовно-правовые работы, появляющиеся в первой половине XIX в., оценивал их как практические руководства, истолкования законодательства и дигесты прецедентов, лишь пытающиеся достигнуть уровня систематического трактата.[562] Причины такого положения доктрины следующие.

Во-первых, развитие уголовного права Соединённых Штатов в формационную эру можно в целом охарактеризовать как движение «вширь», но не «вглубь». Основная направленность этого процесса заключалась в фиксации положений английского общего права в кодексах и приспособлении норм последнего к американским условиям, т. е. в конечном счёте в выработке на английской базе непосредственно американского уголовного права. Как следствие, лишь с постепенным накоплением в течение XIX в. отличий в уголовно-правовых системах двух стран появится потребность в создании собственно американской теории.

Во-вторых, определённую роль здесь сыграл и своеобразный субъективный фактор. В формационную эру ведущие правовые школы будущего (например, Гарвардская, Йельская) только начинают своё становление и далеки от того вида, который они примут к концу XIX в.

По сути, создавать теорию уголовного права в то время мало кто был в состоянии – разве только что судьи и практикующие в судах юристы.

В этом-то и заключается один из поразительных аспектов бытия теории уголовного права (и, в частности, теории mens red) на протяжении всей формационной эры, когда в условиях отсутствия сколь-нибудь значимых собственно американских доктринальных построений судьями создаётся ряд прецедентов, развивающих и углубляющих именно концептуальные характеристики mens rea. Хотя их мало, а зачастую они внутренне противоречивы и последующим развитием многие будут отвергнуты, но значимо само по себе их появление, обусловленное внутренними, глубинными и в целом концептуальными изменениями в уголовно-правовой системе, которые проявятся со всей своей силой и будут теоретически осмыслены позднее, в эру стабильности.

Придерживаясь последовательно избранного метода исследования, рассмотрим подробнее прецеденты формационной эры применительно к юридической ошибке, тяжкому убийству по правилу о фелонии и материально-правовым средствам доказывания mens rea.

В теории юридической ошибки наблюдается полная согласованность с английской доктриной. Возникающие различные фактические ситуации получают своё разрешение в строгом соответствии с максимой ignorantia juris.[563] Исключения из общего правила единичны и формулируются в таком плане, чтобы никоим образом не подорвать её универсального характера.

Для примера отметим интересное дело 1810 г.,[564] в котором было решено, что судно «Коти Плантэ», в нарушение акта об эмбарго 1808 г. осуществлявшее перевозку грузов, не может быть конфисковано за нарушение этого закона, поскольку, хотя последний и вступил в силу на момент выхода корабля в море, он не был известен и не мог стать известным в порту на тот момент, будучи получен лишь вечером того дня, когда судно покинуло порт. В обоснование своей позиции суд указал, что законы, налагающие уголовные санкции, должны считаться вступающими в силу в различных частях страны лишь с момента, когда они получены там либо иным образом в данной местности стало известно о них: «С этого времени, а не до него, должна вступать в силу норма ignorantia legis neminem excusat:; и смысл её… заключается не в том, что сторона должна нести потери несмотря на свою неосведомлённость в праве, с которым она не имела средства ознакомиться или которое было невозможно ей узнать, а в том, что когда такая возможность представилась хотя бы единожды, право справедливо презюмирует каждое лицо знающим или могущим знать его, и, как следствие, закрывает свои глаза на каждое утверждение об обратном (курсив мой. – Г.Е.)».[565] Иная позиция, по мысли суда, «нарушала бы другую максиму, по крайней мере, столь же древнюю и более очевидную, которая заключается в том, что право никогда не заставляет человека делать невозможное – “lex neminem coget ad impossibilia”».[566] Примечательны здесь не сами по себе постулаты решения – более интересна его исключительность, поскольку оно находится в очевидном противоречии с современным ему и вынесенным по аналогичным обстоятельствам (судно отплыло из порта в нарушение акта об эмбарго, причём столь незначительный промежуток времени прошёл между принятием закона и отплытием судна, что узнать о принятии первого не было никакой возможности), в котором суд, сославшись на максиму ignoran-tiajuris, отказался признать релевантным незнание права.[567]

Ведущим формально-юридическим оправданием максимы в уголовном праве рассматриваемой эпохи служит постулат, сводящийся к презумпции всеобщего знания законодательства.[568] Вместе с тем, судами делаются попытки предложить и иные доводы в её обоснование: так, встречаются ссылки на юридическую ничтожность истолкования уголовного права, даваемого не только самим человеком и базирующегося либо на его знаниях,[569] либо на его вере,[570] но и частным поверенным,[571] а также ответственным должностным лицом.[572] Указывается и на необходимость постоянно сверять своё поведение с требованиями закона, стремясь при этом правильно уяснить его содержание.[573] Получает распространение, кроме того, довод о процессуальной сложности доказывания знания законодательства в противовес утверждению обвиняемого о его неосведомлённости в правовых запретах.[574] В свою очередь, все эти теоретические по своему характеру и прецедентные по источнику оправдания максимы ignorantia juris будут разработаны в дальнейшем в доктринальных трудах. Предваряя будущее, можно сказать, что такая многовариантность формально-юридического обоснования нерелевантности error juris связана со сменой уголовно-правовых ориентиров и быстрым развитием массива преступлений mala prohibita, многим из которых не присуща изначальная моральная упречность, служащая базисом к выдвижению презумпции всеобщего знания законодательства.[575] Тем самым в XIX в. подтачивается сущностная опора данной презумпции, что и обусловливает появление иных приведённых формально-юридических оправданий максимы ignorantia juris.

Перейдём теперь к тяжкому убийству по правилу о фелонии. В том виде, в каком его доктрину сформулировал Уильям Блэкстоун, оно претерпевает в конце XVIII – первой половине XIX вв. весьма существенное видоизменение вследствие смены легислатурами многих штатов подхода к тяжкому убийству в целом.

По английскому уголовному праву преступление тяжкого убийства является в рассматриваемое время единым (смысл такой характеристики станет ясен чуть позже) с абсолютно-определённой санкцией в виде смертной казни. Ряд американских штатов вскоре после завоевания независимости отказался следовать столь суровому в аспекте наказания подходу.

Первым из них стала Пенсильвания, разделившая для целей наказуемости законом, принятым 22 апреля 1794 г., тяжкое убийство на две степени:

«Всякое тяжкое убийство, которое будет осуществлено посредством отравления или из засады, или посредством любой другой разновидности преднамеренного (wilful), заранее обдуманного (premeditated) и обдуманного (deliberate) причинения смерти;[576] или которое будет совершено при учинении или покушении на учинение любого поджога, изнасилования, грабежа или бёрглэри, должно считаться тяжким убийством первой степени; любые другие разновидности тяжкого убийства должны считаться тяжким убийством второй степени».

Тем самым к тяжкому убийству первой степени, караемому смертной казнью, был отнесён ряд случаев тяжкого убийства по правилу о фелонии, выделенных по базисной фелонии. Все остальные случаи тяжкого убийства стали рассматриваться, соответственно, как тяжкое убийство второй степени, причём категория эта охватила не только ситуации причинения смерти со злым предумышлением, точно выраженным или подразумеваемым, но и ситуации тяжкого убийства по правилу о фелонии, если исходной фелонией являлась любая другая фелония, нежели чем перечисленные в дефиниции тяжкого убийства первой степени. В течение первой половины XIX в. пенсильванскому подходу последовали во многих штатах.

При этом важно подчеркнуть, что само по себе понятие тяжкого убийства не изменилось,[577] и рассмотренное деление затронуло лишь аспект наказания за данное преступление.[578] Как следствие, остался неизменным и подход к mens rea в тяжком убийстве по правилу о фелонии.

Вместе с тем на фоне общего сохранения блэкстоуновской концепции тяжкого убийства по правилу о фелонии в 1863 г. появляется весьма интересное дело, которым заложена основа так называемой «агентской» теории («agency» theory) последнего.[579] Важно вновь подчеркнуть, что хотя её теоретическое развитие принадлежит XX столетию, именно XIX веком она была порождена. Смысл агентской теории сводится к такому ограничению сферы действия нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, при котором совершающий фелонию не может «быть признан виновным в убийстве, если деяние не является либо реально, либо конструктивно его деянием, а оно не может быть его деянием в обоих смыслах, если оно не совершено его собственными руками или кем-то ещё, действующим согласованно с ним или в способствование общему плану или цели».[580] Это означает, что если потерпевшим либо офицером сил правопорядка, либо посторонним лицом в ходе отражения посягательства, образующего фелонию или покушение на её совершение, причиняется смерть кому-либо (в том числе и одному из соучастников), то учиняющий фелонию не может нести уголовную ответственность за гибель человека по норме о тяжком убийстве по правилу о фелонии. Так называемой теории «непосредственной причины» («proximate cause» theory), противоположной агентской теории, ещё не существует, да и в отношении последней невозможно отойти сколь-нибудь дальше от простого факта её появления в середине XIX в., поскольку и её теоретическое обоснование, а также дальнейшее развитие, и аналогичный процесс в отношении соперничающей теории являются делом будущего. Опять же, предваряя последующий анализ, можно увязать рождение агентской теории с начинающейся сменой парадигм в теории mens rea, т. е. со сдвигом от социальноэтической сущности mens rea как ведущей её концептуальной характеристики в направлении более тонкого изучения конкретного психического состояния деятеля.

Обращаясь к последнему аспекту, через который в настоящем исследовании преломляется теория mens rea, следует сказать о том, что институт материально-правовых средств доказывания mens rea, если рассматривать его в целом, в своих теоретических основах в американском уголовном праве конца XVIII – конца XIX вв. не претерпевает значимых изменений.

Практикой почти безоговорочно воспринимается презумпция mens rea, сформулированная английским общим правом, в том числе и в аспекте бремени её полного опровержения, покоящемся на обвиняемом.[581]

В теории уголовного права Джордж Шарсвуд, глоссируя «Комментарии» Уильяма Блэкстоуна, следующим образом отражает рассматриваемую презумпцию, оговаривая при этом специфику её приложения к тяжким убийствам различных степеней:

«В соответствии с общим правом каждое убийство является тяжким убийством prima facie. Обстоятельства, которые могут оправдать, извинить или свести правонарушение к простому убийству, должны быть доказаны обвиняемым. Когда же имеет место преступление по статутному праву в виде тяжкого убийства первой степени, на штате или сообществе лежит бремя доказать убедительными доказательствами, что преступление принадлежит к более высокой степени. Другими словами, каждое убийство всё ещё является prima facie тяжким убийством, но не тяжким убийством первой степени».[582]

Тем не менее и в этой области уголовного права намечаются немаловажные изменения. Изначально презумпция mens rea содержательно сводилась к презюмированию требуемой дефиницией преступления mens rea во всех её аспектах из самого по себе факта осознанного и волимого совершения запрещённого деяния. Однако начиная приблизительно с первой половины XIX в., в судебной практике рассматриваемая презумпция (при сохранении в общем как доминирующего исторически сложившегося подхода) всё чаще начинает конструироваться таким образом, что презюмируемым фактом выступает уже не mens rea конкретного преступления в целом, а намеренность в отношении последствий совершённого преступления.[583] При этом, инструктируя присяжных относительно презюмирования намеренности последствий, но не mens rea как таковой, суды оговаривают, что единственным возможным правовым последствием действия данной презумпции может быть только констатация наличия у обвиняемого mens rea совершённого преступления.[584]

Таким образом, можно наблюдать обусловленное развитием психологии и привнесением результатов этого процесса в правовую науку постепенное углубление анализа понятийного аппарата mens геа в психологическом плане в противовес снижению значимости общего тезиса о моральной упречности настроя ума деятеля, дающего per se основание к выводу о наличии требуемой дефиницией преступления mens rea. Одновременно следует подчеркнуть, что теоретически подход к постулированию презумпции mens rea в общем плане не изменился, оставаясь в рамках ранее сформулированных положений о презюмировании именно mens rea совершённого преступления в целом, а не намеренности в отношении последствий деяния в частности.[585]

Итак, можно констатировать, что и учение о юридической ошибке, и доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии, и институт материально-правовых средств в доказывании mens rea подтверждают выдвинутый тезис о характере концептуальных основ теории mens rea в американском уголовном праве рассматриваемого периода.

Окончательный вывод, в свою очередь, заключается в том, что теория mens rea в американской доктрине уголовного права конца XVIII – конца XIX вв. не претерпевает в своей концептуальной сущности изменений по сравнению с английской уголовно-правовой доктриной XVII – третьей четверти XVIII вв. При этом постепенное развитие собственно американского права и глубинные изменения, происходящие в нём, в соединении с постоянно прирастающим массивом судебной практики создают условия для закладки на прецедентном уровне фундамента дальнейшего развития теории mens rea, что составляет предмет рассмотрения следующей главы.

Глава IV

Теория mens rea в конце XIX – первой половине XX вв.

§ 1. Концепция mentes reae

Конец XIX в. в Соединённых Штатах характеризуется глубинными изменениями в концептуальных основах уголовного права, которые были вызваны следующими обстоятельствами.

Бурный экономический рост после Гражданской войны и развитие новых видов промышленной деятельности привели общество к пониманию того, что отныне причинение вреда личности и имуществу возможно не только «традиционными» злодеяниями, такими, как убийство, изнасилование, поджог или грабёж, но и часто связанными с преступной небрежностью, авариями на производстве либо ненадлежащей предпринимательской деятельностью. Ущерб же в последних случаях, в свою очередь, мог быть более опасен, если его сравнивать с проистекающим из преступлений, с которыми до этого сталкивался социум. Как ещё одно из своих последствий, экономическое развитие также породило совершенно новые угрозы, которые заключались не столько в привычной непосредственной опасности для жизни, здоровья и собственности, сколько в более неосязаемом для отдельного индивида, но гораздо более грозном для благосостояния сообщества в целом вреде, проистекающем из нарушений налогового, банковского, контрактного и антитрестовского законодательства. Так создаются предпосылки для быстрого развития корпуса преступлений mala prohibita, предназначенных защитить социум не от нанесения ему наличного, осязаемого ущерба, но, скорее, от поставления в опасность более значимых социальных ценностей.

При этом многие из них, в отличие от преступлений mala in se, сводящихся к причинению вреда, который очевидно недопустим и неприемлем, и потому заслуживающих отрицательной этикосоциальной оценки в целом, обусловливающей порицаемость настроя ума деятеля в частности, не обладают такими характеристиками, будучи морально осуждаемы лишь постольку, поскольку они уголовно наказуемы.

Всё это, в свою очередь, непосредственно воздействует на концептуальные основы и направленность американского уголовного права: вместо обуздания аморальности и наказания-возмездия моральной злобности его доминирующей целью с конца XIX в. становится защита личности и общественных интересов, предупреждение преступлений, а также исправление правонарушителей.[586]

В течение всего рассматриваемого промежутка времени уголовное законодательство Соединённых Штатов также претерпевает значимые изменения с формальной стороны. Во-первых, всё большее число штатов кодифицирует (используя данный термин в том условном понимании, что было раскрыто в предшествующем параграфе) своё уголовное право, придавая нормам общего права, развитым накопившимися за более чем столетия прецедентами, черты статутной определённости. Во-вторых, новые криминализируемые деяния отражаются исключительно (в отличие от современной рассматриваемому периоду английской практики[587]) в законодательных актах, массив которых возрастает из года в год, оставаясь преимущественно не подвергаемым кодификации. Как следствие, американское уголовное право к середине XX в. приобретает вид достаточно хаотичного нагромождения разновременного статутного законодательства, вращающегося вокруг весьма условно называемого таковым «уголовного кодекса».

На фоне отмеченных процессов и отчасти вызванное ими, в Соединённых Штатах конца XIX в. наблюдается бурное по сравнению с предшествующей эпохой развитие правовой теории и, в частности, уголовно-правовой доктрины. Способствует этому укрепление общенациональных правовых школ, становящихся центрами теоретической правовой мысли и аккумулирующих изыскания, основывающиеся на фундаментальном единстве американского права, в свете чего куда как менее значимы расхождения в законодательстве и судебной практике отдельных штатов. Начинают выходить имеющие общеамериканский охват журналы, не привязанные в изложении и истолковании права к месту своего издания: в 1887 г. появляется Гарвардское обозрение права (Harvard Law Review), в 1891 г. – Йельский журнал права (The Yale Law Journal), в 1901 г. – Колумбийское обозрение права (Columbia Law Review). Так возникает основа для создания единой теории, связанной не столько с уголовным законодательством конкретных штатов, сколько с лежащими в его основе и являющимися общими для всей страны правовыми идеями.

Как следствие, не только опираясь, но и будучи обусловлена уголовно-правовой системой в её новом концептуальном обличье, наука конца XIX– начала XX вв. создаёт собственно американскую по содержанию доктрину уголовного права, одной из составляющих частей которой становится теория mens rea, которую на данном этапе её развития можно назвать концепцией ment es reae.[588]

Приступая к освещению последней, следует прежде всего обратиться к действию принципа mens rea в рассматриваемое время, а его правильное понимание, в свою очередь, предопределяется необходимостью корректной оценки специфического института уголовного права стран семьи общего права, получившего весьма широкое распространение в американской практике: института преступлений так называемой «строгой ответственности» (strict liability).[589]

На протяжении нескольких столетий в представлениях уголовно-правовой доктрины «преступление против человеческих законов» с необходимостью предполагало, «во-первых, злобное намерение и, во-вторых, неправомерное деяние, являющееся результатом такового злобного намерения».[590] В этой формуле, которая также с полным правом может быть отображена в виде максимы actus non facit reum nisi mens sit rea, заключён, в свою очередь, принцип mens rea в классическом виде, в силу коего для констатации преступления требуется доказать не просто совершение деяния, внешне совпадающего с объективными признаками деяния, запрещённого уголовным законом, но и наличие внутренней, субъективной составляющей, сводящейся к морально упречному настрою ума деятеля.

С середины XIX в. принцип mens rea в таком его понимании стал ограничиваться вследствие появления преступлений, для осуждения за которые сначала судебная практика, а впоследствии и уголовное законодательство более не требовали обязательного установления mens rea и которые со временем стали именоваться «преступления строгой ответственности». Согласно изящному своей краткостью и точностью определению, данному Джеромом Холлом, «строгая ответственность предполагает легальную ответственность вопреки отсутствию mens rea».[591]

Истоки современной концепции строгой ответственности[592] лежат в развитии уголовного права середины XIX в. Появление данного института произошло практически одновременно и в Англии, и Соединённых Штатах: чуть ранее, в 1846 г., – на родине общего права[593] и чуть позднее, в 1849 г., – по другую сторону Атлантики.[594] Однако при этом, как справедливо отмечает Францис Б. Сэйр, «американское движение… было инициировано совершенно независимо от английских решений».[595]

Первым английским прецедентом, наметившим последующий путь развития,[596] стало решение 1846 г.[597] В деле, по которому оно было вынесено, лицо обвинялось в хранении поддельного табака, о каковом свойстве его оно не знало. Поддерживая возможность осуждения в данной ситуации вопреки отсутствию знания о качестве табака, судьи сочли, что, во-первых, обвиняемый «преднамеренно не повиновался акту парламента, если… не приложил надлежащих стараний к исследованию продукта…»,[598] и, во-вторых, хотя «совершенно справедливо то, что… невиновный человек может пострадать вследствие отсутствия у него внимательности при проверке табака, полученного им…, но общественное неудобство было бы намного больше, если в каждом случае представители власти были бы обязаны доказать знание. Они были бы весьма редко в состоянии сделать это».[599] Через двадцать лет после данного весьма туманного решения, где, с одной стороны, констатируется преднамеренность, а, с другой, содержится ссылка на возможность осуждения невиновного лица за отсутствие у него должной внимательности, выносится другое, которое с определённостью продолжило линию в направлении развития преступлений строгой ответственности.[600] Согласно его фактам, обвиняемый, будучи старше восьмидесяти лет и давно отошедший от дел, являлся собственником сланцевого карьера; его рабочий, о чём он не знал и чего не разрешал, свалил в соседнюю реку пустую породу, загрязнив тем самым её; по законодательству содеянное образовывало ньюснс. В подтверждение осуждения за ньюснс суд указал, что процесс, будучи уголовным по форме, по содержанию является гражданско-правовым и, как следствие, в нем не требуется доказывать mens rea обвиняемого.[601]

Первым прецедентом уже на американской почве, положившим начало строгой ответственности, стало решение, вынесенное в 1849 г. Верховным Судом Коннектикута, согласно которому продажа спиртного хроническому алкоголику образует соответствующее преступление, наказуемое штрафом в десять долларов, независимо от того, знал ли либо же нет продавец о том, кем является покупатель.[602] В течение следующих нескольких лет появляется ряд решений судов разных штатов, которыми признаётся допустимым наложение уголовно-правовых санкций при отсутствии субъективной составляющей деяния как обязательно-конструктивного признака соответствующих преступлений.[603]

Основным источником развития нового института стала серия массачусетских решений, вынесенных в 1860-х гг. Через них строгая ответственность, ограниченная вначале нарушениями запретов из области «антиалкогольного» законодательства[604] и законодательства, направленного против продажи разбавленного молока,[605] в течение нескольких лет распространилась на иные сферы правового регулирования.[606] С конца 1860-х гг. либо опираясь на массачусетские прецеденты, либо вырабатывая собственные принципы, суды других штатов начали лавинообразно расширять круг преступлений строгой ответственности. Думается, что для целей настоящего исследования не столь важны детали этого процесса, сколь вызвавшие его причины, его практическое и доктринальное обоснование, а также его значение для теории mens rea.

Последовательно обращаясь к первым, можно отметить следующее. Появление института строгой ответственности, как представляется, было вызвано тем, что рядом факторов, коренящихся в социально-экономическом развитии XIX в., был обусловлен концептуальный сдвиг во всём массиве уголовного права и, соответственно, его теории. Суммируя данные факторы в преломлении идеи строгой ответственности, можно прийти к таким выводам. Во-первых, экономические процессы привели к быстрому развитию корпуса преступлений mala prohibita. Создавая их, легислатуры второй половины XIX – первой половины XX вв. ставили своей целью прежде всего защиту интересов личности и общества от новых угроз их существованию и благополучию. Тем самым, во-вторых, в этой области уголовного законодательства вначале зародилось, а впоследствии распространилось и на «традиционные» преступления mala in se, новое представление о направленности уголовного права: на смену обузданию аморальности как цели уголовного права с её акцентом на моральной порицаемости, злобности настроя ума деятеля пришло понимание его основной задачи как заключающейся в защите личности и общества от преступного вреда и в предупреждении совершения новых преступлений. И, таким образом, если учесть, что, исходя из первого аспекта, деяния mala prohibita не сопряжены с априорной моральной порицаемостью, бывшей доминантой до того существовавшего в теории mens rea подхода, а исходя из второго, моральная упречность отходит на второстепенный план, то вполне логичным окажется сделанный судами на «излёте» истории концепции mens mala во второй половине XIX в. и теоретически осмысленный уже в новую эпоху, эпоху господства концепции mentes reae, переход от требования обязательного наличия mens rea в любом преступлении как связанного ранее с бесспорной его моральной порицаемостью к допущению строгой ответственности в случаях совершения преступлений, не являющихся в основе своей априорно морально упречными.

Причинами, вызвавшими появление преступлений строгой ответственности, отчасти предопределяется обоснование данного института уголовного права. В структуре последнего могут быть выделены два комплекса соображений, которые допустимо охарактеризовать как формально-юридические, с одной стороны, и теоретические, с другой.

Обращаясь к первым, необходимо отметить сравнительную преемственность на протяжении всей истории строгой ответственности формально-юридических доводов, приводимых в её поддержку. Будучи заложены в самых ранних прецедентах 1860-х гг., они с тех пор, как отмечает Джером Холл, остаются практически неизменными.[607] Среди них можно назвать следующие: (1) истолкование текста закона, поддерживающее вывод об установлении им именно строгой уголовной ответственности; (2) сравнительная мягкость налагаемого в данном случае наказания; (3) непрактичность требования доказать mens rea: (4) важность защищаемых общественных интересов; и (5) вызванная последней обоснованность наложения на человека риска оказаться осужденным вопреки отсутствию mens rea[608].

Вместе с тем, если, переходя ко второй группе доводов, придерживаться представляющегося верным тезиса, согласно которому «обоснованность прецедентного права зависит от его приверженности здравой теории»[609], то строгая ответственность в конце XIX – первой половине XX вв. едва ли может быть удовлетворительно оправдана на истинно теоретическом базисе. В доказательство обратимся к классическому, собственно доктринальному обоснованию института строгой ответственности, данному в основе своей Францисом Б. Сэйром. [610]

Среди его тезисов необходимо отметить два. Во-первых, он указывает на сдвиг ударения в уголовном праве с интересов частного лица на интересы общества, вследствие чего «суды вполне естественно склонились к сосредоточению более на вредоносном поведении, нежели чем на проблеме его (обвиняемого. – Г.Е.) индивидуальной виновности».[611] Так что наряду с сохранением в названных им «истинными преступлениями»[612] акценте «на дурное намерение как предпосылку ответственности» в изменившихся в целом условиях, по его мнению, «новое ударение, будучи поставлено на защиту социальных интересов, благоприятствовало росту специального типа регуляторных правонарушений, связанных с настолько непосредственным и широко распространяющимся социальным вредом и настолько незначительным наказанием, что в таких исключительных случаях суды могут без опаски не принимать во внимание интересы невиновных индивидов-обвиняемых и наказывать без доказывания какого-либо виновного намерения».[613]

Во-вторых, Францис Б. Сэйр прибегает к исключительно прагматическому подходу, отмечая неспособность системы уголовной юстиции, созданной для обуздания моральной злобности «истинных преступлений», сдержать наплыв преступлений mala prohibita: как он образно выразился, «механизм скрипит от напряжения».[614] Тем самым, согласно его точке зрения, «нет необходимости указывать на то, что заваленные таким устрашающим валом дел о незначительных нарушениях, уголовные суды низших уровней были бы физически неспособны исследовать субъективное намерение каждого обвиняемого, даже когда такое определение и было бы желательно».[615]Как следствие, «лёгкое правоприменение, которое является жизненно необходимым для эффективного малозначительного правового регулирования…, может быть достигнуто только полным пренебрежением психическим состоянием».[616] Суммируя оба своих довода, Францис Б. Сэйр почти сакрально говорит, что «ортодоксальные фундаментальные уголовно-правовые принципы должны быть принесены в жертву… интересам правоприменения».[617]

По изложении этих теоретических соображений в поддержку строгой ответственности нетрудно будет понять, почему воспринимать их следует достаточно критически. Так, в первом сэйровском доводе в целом непрояснённым остаётся момент и основание перехода от оценки моральной упречности в «истинных преступлениях» к строгой ответственности в преступлениях против общественного благосостояния: если, как пишет сам Францис Б. Сэйр, в «истинных преступлениях» «индивидуальные интересы никогда не должны упускаться из виду»,[618] то почему в них нельзя обойтись без доказывания mens rea, а в других – можно? Одно лишь соображение о перевешивании общественных интересов над личными ещё не даёт, как представляется, удовлетворительного объяснения. Далее, если вред от преступлений против общественного благосостояния настолько велик, то не требует ли данное обстоятельство не элиминации mens rea, а, напротив, реальной оценки моральной упречности? Кроме того, весьма сомнителен и тезис о незначительности наказания как основы к установлению строгой ответственности: такая незначительность должна служить скорее следствием допущения строгой ответственности, но не доводом в её поддержку. Да и Францис Б. Сэйр признаёт, что современной ему практикой правоприменения сфера норм строгой ответственности расширена за пределы преступлений против общественного благосостояния в область уголовного права со сравнительно серьёзными санкциями.[619] Тем самым ещё более очевидно, что вряд ли незначительность наказания в состоянии послужить к обоснованию строгой ответственности; скорее, она может быть лишь последствием отнесения того или иного деяния к преступлениям строгой ответственности[620].

Что касается второго аргумента, то даже если допустить его, сугубо прагматический, в качестве теоретического, ответить на него можно следующим образом: поскольку правосудием изначально, по мысли Франциса Б. Сэйра, всё-таки должно требоваться доказывание mens rea в любом случае[621] и лишь в преступлениях против общественного благосостояния последнее в силу присущей ему сложности невозможно, то такой довод некорректен, поскольку трудность процессуального установления факта, согласно классическому легальному постулату, выраженному Оливером У. Холмсом-мл., не может служить основанием для полного отказа от его доказывания[622].

Критика теоретического обоснования строгой ответственности направлена в настоящий момент не столько на саму по себе эту концепцию, сколько на неё в том виде, который она приобрела к середине XX в.: в отсутствие достаточно приемлемой доктринальной рационализации данный институт в американском уголовном праве в рассматриваемое время может быть охарактеризован как лишённый чётких границ, чётких принципов и чётких критериев.

Важнейшим негативным следствием отмеченного состояния теоретической мысли являлось, в свою очередь, отсутствие чётких критериев отнесения деяния либо к категории преступлений строгой ответственности, либо к «истинным преступлениям». В попытке проведения разграничительной линии доктрина и практика обращались к различению между деяниями, являющимися преступлениями по общему праву и созданными статутным правом; отделяли преступления mala in se от деяний mala prohibita;[623] прибегали к оценке тяжести совершённого.[624] Одна из позиций, выдвинутых в теории Францисом Б. Сэйром, сводилась к предложению использовать двуединый критерий: принимать во внимание, во-первых, цель уголовного предписания и, во-вторых, возможное наказание.[625] Соответственно, если предусмотренное наказание незначительно, а назначение нормы заключается в «исправлении и регулировании социального порядка», а не в «отборе правонарушителей для цели наказания»,[626] то, по его мнению, содеянное является преступлением строгой ответственности.

В конечном счёте, от недостаточной теоретической обоснованности и практической неопределённости страдало в целом всё уголовное право и принцип mens rea в частности и в особенности. По словам Рональда Л. Гэйнера, результатом создания легислатурами новых преступлений в сфере социально-экономического регулирования и их классификации судами как деяний mala prohibita, не требующих доказывания mens rea, стало «хаотическое состояние права относительно психических элементов преступлений».[627] С этой оценкой нельзя не согласиться.

Таким образом, итоговое значение принципа mens rea в рассматриваемое время можно сформулировать следующим образом: для осуждения за преступление требуется установить mens rea, что является общим правилом, ограниченным институтом строгой ответственности в бесчисленных и не поддающихся удовлетворительной систематизации случаях.

Переходя теперь непосредственно к теории mens rea и возвращаясь к более ранней концепции mens mala, стоит напомнить, что, преломляясь в ней, понятийный аппарат mens rea характеризовался следующими отличительными чертами: во-первых, отсутствием обобщённой терминологии, т. е. подходом от-преступления-к-преступлению, во-вторых, неразработанностью понятий из области mens rea в психологическим плане, сопряжённой с их частым отрицательным определением, что являлось следствием, в-третьих, доминирования в понимании mens rea её социально-этической сущности, наполнявшей указанные термины морально-оценочным содержанием.

Начиная со второй половины XIX в. и в особенности в конце XIX – начале XX вв. понятийный аппарат mens rea претерпевает настолько глубокие изменения, что даже несмотря на сохранение ряда старых черт, с конца XIX в. можно говорить о совершенно новом подходе к данной концептуальной характеристике mens recr. на смену терминологии моральной злобности приходят психологические категории предвидения, желания, цели, знания, осознания и тому подобные. Именно с точки зрения их соотношения начинают обсуждаться в теории и на практике такие традиционные понятия, как общее и специальное намерение (ставшие к рассматриваемому времени ведущими формами mens rea в приложении к большинству преступлений), а также злое предумышление, злой умысел, обманное намерение и так далее.

Значимость такого подхода, который можно назвать истинно психологическим, невозможно недооценить: с его привнесением в доктрину и правоприменение mens rea стала рассматриваться не с объективных позиций сообщества, выработавшего свои суждения о моральной упречности, а преимущественно с субъективных, т. е. оцениваться в плане реального психического настроя индивидуально взятого человека и его соответствия требуемой юридической дефиниции, а не в плане того, считает ли общество, представленное присяжными, судьями и атторнеями, возможным применить собственный стандарт к конкретному деянию, поименовав его как достаточно злостное для образования необходимой mens rea. И хотя остатки старой объективизации mens rea удержали в какой-то мере свои позиции, в частности, применительно к материально-правовым средствам доказывания mens rea через сохранение презумпции последней и в области так называемого «объективного стандарта» небрежности, само по себе понимание mens rea как истинно субъективной, психической реальности, существующей в приложении к конкретному индивиду, окончательно утвердилось в теории уголовного права.

И всё же ценность такого психологического анализа была во многом утеряна из-за отсутствия генерализации понятийного аппарата mens rea, который продолжал существовать исключительно в рамках подхода от-преступления-к-преступлению. Бесспорно классически последний был сформулирован двумя его ведущими сторонниками: Джеймсом Ф. Стифеном в Англии и воспринявшим немногим позднее стифеновскую позицию Францисом Б. Сэйром в Соединённых Штатах.

В рамках принадлежащего его перу мнения по известному делу Толсон Джеймс Ф. Стифен так изложил свою точку зрения:

«Полная дефиниция каждого преступления содержит, прямо или подразумеваемо, положение касательно состояния ума. Следовательно, если психический элемент какого-либо поведения, о котором утверждается, что оно составляет преступление, доказано отсутствует в любом данном случае, то преступление, определённое так, как только что показано, не совершается… Хотя эта фраза (поп est reus, nisi mens sit red) и общеиспользуема, я полагаю её в наибольшей степени неудачной и не только могущей ввести в заблуждение, но и в реальности вводящей по следующим основаниям. Она вполне естественно предполагает, что помимо всех частных дефиниций преступлений существует такая вещь, как “mens rea” или “виновный ум”,[628] которая всегда прямо или подразумеваемо включена в каждую дефиницию. Это очевидно не так, поскольку психические элементы разных преступлений сильно отличаются между собой (курсив мой. – Г.Е.). В случае тяжкого убийства «mens rea» означает злое предумышление; в случае кражи– намерение украсть; в случае изнасилования – намерение иметь насильственное сношение с женщиной против её воли; и в случае укрывательства похищенных вещей – знание, что вещи были похищены. В некоторых случаях она означает просто невнимательность. Например, в случае с простым убийством по небрежности она может значить забывчивость в подаче сигнала. Представляется запутывающим называть столь много несхожих состояний ума одним именем (курсив мои. —Г.Е.)».[629]

Конечно же, точнее было бы сказать, что сформулировал свою позицию Джеймс Ф. Стифен не в 1889 г., а более чем на двадцать лет раньше, в 1863 г., в работе, поименованной в русском переводе В.Д. Спасовича 1865 г. как «Уголовное право Англии в кратком очертании» и считающейся первой после «Комментариев» Уильяма Блэкстоуна попыткой систематически изложить принципы английской уголовной юриспруденции.

Рассматривая в ней «психические условия, сопряжённые с деянием, при отсутствии которых оно не может быть наказуемо по закону»,[630] Джеймс Ф. Стифен отмечал следующее: «Деяние не может быть само по себе преступно, если психический элемент его – намерение – не есть состояние сознания, запрещаемое законом. Это состояние сознания различно, смотря по свойствам каждого случая (курсив мой; далее в тексте следует опускаемое здесь краткое изложение mens rea различных преступлений, по аналогии с которым будет выстроено схожее перечисление в мнении по делу Толсон. – Г.Е.)… Одним словом, деяние становится преступным не тогда, когда оно намеренное в… общем смысле этого слова… но только тогда, когда оно сопровождается особенным намерением, специально воспрещаемым по закону в применении к этому особенному случаю (курсив мой. – Г.Е.). В некоторых случаях это особенное намерение определено законом…, но всего чаще оно обозначается только весьма общим выражением: malice. Malice или злой умысел в той или другой форме есть необходимая приправа всякого преступления, но в некоторых случаях чтобы составить известное специфическое преступление, он должен приоблечь особенную форму (курсив мой. – Г.Е.)».[631]

Думается, вполне можно утверждать, что именно эти соображения сформировали в будущем мнение Джеймса Ф. Стифена по делу Толсон. Так что хотя оно и получило наибольшую известность, его, как можно предположить в свете изложенного, не совсем обоснованно считать заложившим первоосновы концепции ment es reae.

Восприняв и развив стифеновскую позицию, Францис Б. Сэйр, которого по праву можно считать родоначальником концепции mentes reae в её американском варианте, отразил свои взгляды следующим образом:

«Mens rea не означает единого определённого состояния ума, которое должно быть доказано как предпосылка всякой преступности. Mens rea, подобно хамелеону, принимает различные оттенки в различной среде… Совершенно тщетно пытаться открыть значение mens rea посредством какого-либо общего принципа универсальной применимости, в равной мере проходящего сквозь все случаи… Истина заключается в том, что не существует единого определённого состояния ума, общего всем преступлениям… Старая концепция mens rea должна быть отброшена, и взамен её должна быть воспринята новая концепция mentes reae (курсив мой. – Г.Е.)».[632]

Таким образом, смысл подхода к понятийному аппарату mens rea, отразившегося в первой половине XX в. в ведущих исследованиях по уголовному праву, [633] сводится к тому, что не существует общих понятий намерения, неосторожности, небрежности и тому подобных, приложимых ко всем преступным деяниям; каждое отдельно взятое преступление имеет свою собственную mens rea, не совпадающую с mens rea других преступлений и заключающуюся на элементарном содержательном уровне в проявленных действующим в его поступке намерении, неосторожности и так далее. Это и есть сущность концепции mentes reae, составившей ядро теории mens rea в конце XIX– первой половине XX вв. Прилагая к сказанному ставшее легальным афоризмом наблюдение, содержащееся в одном известном решении Верховного Суда Соединённых Штатов, концепцию mentes reae можно описать как характеризующуюся «разнообразием, несоответствием и сумятицей в… дефинициях требуемого, но неуловимого психического элемента».[634]

Иными словами, в понимании mens rea в конце XIX – начале XX вв. произошёл крупный, бесспорно концептуальный сдвиг: вместо социально-этической сущности mens rea ведущее положение в теории mens rea заняла её понятийная концептуальная характеристика, ставшая основой концепции mentes reae.

Причины и значение изложенной смены теоретической парадигмы заключаются в следующем.

Изменение базисной ориентации уголовного права во второй половине XIX в. повлекло за собой, помимо прочего, два принципиально важных в аспекте теории mens rea последствия: во-первых, появились преступления строгой ответственности и, во-вторых, обуздание моральной злобности и наказание-возмездие за преступный грех, бывшие целью уголовного права на протяжении девяти столетий, ушли на второй план (хотя – что важно – и не исчезли совсем), уступив место теории наказания-предотвращения, наказания-исправления.

Особенно важен второй момент: в его контексте человек вместо того, чтобы быть понимаем как цель в нём самом, превратился в общем плане в средство для достижения некоей внешней социально значимой цели. Уголовное право отныне интересовалось не столько внутренней порочностью деятеля, сколько тем, как предотвратить подобное учинённому в будущем. Как следствие, моральная упречность настроя ума личности не могла не отойти в тень. Одновременно в плане первого момента доминирующую роль стал играть понятийный аппарат mens rea: для решения не могшей возникнуть в прошлом задачи определения того, не является ли содеянное преступлением строгой ответственности, и теория, и суды были вынуждены обратиться к более тонкому, чем имел место ранее, анализу mens rea в терминологическом плане. При этом в любом из двух возможных вариантов моральная упречность оказывалась оттеснённой на второй план. Так, в преступлении строгой ответственности она, по меньшей мере, неопровержимо презюмируется из самого факта совершения деяния или, по большей, рассматривается как нерелевантная для целей уголовного права. Если же преступление предполагается таковым, что требует установления mens rea, то моральная упречность с её неопределёнными границами преступного и непреступного едва ли могла лучше, чем формально-юридические понятия, определить данные границы, реализуя тем самым предупредительную задачу уголовного права.

С нивелированием моральной упречности, кроме того, можно увязать и обусловленную социально-экономическим развитием общества в рассматриваемую эпоху криминализацию небрежного причинения вреда. Последнее, бывшее в традиции общего права уголовно наказуемым лишь в исключительных случаях (хотя даже это, как справедливо отмечает Джером Холл, весьма сомнительно[635]), в первой половине XX в. всё более проникает в уголовное право, в особенности в связи с дорожно-транспортными происшествиями.[636] При этом небрежность, будучи в отличие от намеренного или неосторожного причинения ущерба по определению связана с неосознанием риска в отношении охраняемых законом интересов, не имела, не имеет и не может в принципе иметь присущей указанным элементам mens rea очевидной, исходной, даже в каком-то смысле «осязаемой» моральной упречности. Так что и в этом аспекте последняя не могла не сдавать свои позиции, сохраняясь применительно к небрежности – основное отличие которой от намерения и неосторожности именно в этом и кроется – лишь in abstracto, в силу природы «объективного стандарта» данной разновидности mens rea. Являясь «правнуком» объективизации mens rea XVII–XVIII вв., рождённым в конце XIX в., он отражает моральную упречность, негативно оценивая конкретного индивида не за личный настрой его ума, а посредством приложения к нему обобщённого стандарта сообщества.[637]

Вместе с тем важно подчеркнуть, что концептуальная составляющая социально-этической сущности mens rea, будучи неизменно на протяжении столетий заключена в понятии морально упречного настроя ума человека, не исчезла полностью из теории mens rea. Наиболее принципиально высказался в этом плане Оливер У. Холмс-мл., когда, предваряя свой психологический анализ субъективной составляющей преступления, он следующим образом отразил данное положение: «Ни в коем случае нет намерения отказаться от того положения, что уголовная ответственность… основывается на упречности. Такое отрицание потрясло бы моральные чувства любого цивилизованного сообщества; или, говоря иначе, право, которое наказывало бы поведение, которое не было бы упречным в глазах среднего члена сообщества, было бы слишком жестоким, чтобы поддерживаться таким сообществом».[638] Моральная упречность, будучи всего лишь оттеснена на второй план и прекратив быть ведущей доминантой в констатации наличия или отсутствия mens rea, не перестала оказывать определяющее воздействие на теорию mens rea в преломлении её прикладных аспектов, таких как юридическая ошибка, тяжкое убийство по правилу о фелонии, материально-правовые средства доказывания mens rea и ряд иных. Последние, будучи рационализированы с помощью понятийного аппарата mens rea формально-юридически более обоснованно, чем то имело место ранее, продолжали покоиться в своей основе на тезисе о моральной упречности настроя ума деятеля.

Кроме того, инерция более ранней концепции mens mala с её акцентом на моральной упречности как предопределяющем моменте в установлении mens rea даёт о себе знать и в рассматриваемую эпоху. Именно этой инерции можно отчасти приписать подход от-преступления-к-преступлению, в котором понятия из области mens rea, наполненные истинно психологическим содержанием, не могли всё ещё окончательно избавиться от морально-оценочных характеристик, либо заключённых в их названии, либо отражённых в их частичном непсихологическом определении.

Итак, теория mens rea в эру стабильности, охватывающую конец XIX – первую половину XX вв., может быть охарактеризована как концепция mentes reae. В целом основывающаяся на принципе mens rea, она вместе с тем допускает существование преступлений строгой ответственности. Что же до преступлений, включающих mens rea в качестве составного элемента, то в концепции mentes reae они рассматриваются как обладающие каждое собственной уникальной mens rea, сводящейся к тому или иному проявлению психической деятельности человека и покоящейся в основе своей на моральной упречности ума деятеля. Наиболее рельефно изложенные тезисы проявляются при рассмотрении концепции mentes reae в её практическом преломлении, чему посвящён следующий параграф.

§ 2. Концепция mentes reae в практическом преломлении

Основными следствиями концепции mens mala для ряда институтов материального уголовного права являлось, во-первых, их сущностное обоснование, базировавшееся на общем положении о моральной упречности настроя ума деятеля, т. е. на концептуальной характеристике социально-этической сущности mens rea, и, во-вторых, покоившаяся на понятийном аппарате mens rea их формально-юридическая рационализация. При этом необходимое и достаточное положение о моральной упречности настроя ума деятеля, отражённое в сравнительно неуглублённых и носивших отчасти фикционный характер формально-юридических построениях, являлось фундаментом и учения о юридической ошибке, и доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии, и института материальноправовых презумпций mens rea.

Естественно, что с разработкой концепции mentes reae старые подходы претерпели вызванные её появлением определённые изменения.

1. Юридическая ошибка

Постулат о нерелевантности юридической ошибки, выдвинутый доктриной уголовного права и оформленный в максиму ignorantia iuris, сохраняется в конце XIX – первой половине XX вв. как в теории[639], так и на практике[640].

Вместе с тем, оставаясь общим принципом, он подвергается в это время заметной теоретической переработке, связанной с видоизменением его формально-юридического обоснования.

В предшествующую рассматриваемой эпоху последнее в целом покоилось на презумпции всеобщего знания уголовного законодательства, базировавшейся, в свою очередь, на допущении, по которому представление о непреступном-преступном неразрывно связано с пониманием добра-зла и настолько неотделимо от последнего, что его не может не быть. Тем самым изначальная моральная упречность поступка обосновывала в конечном счёте посредством указанной презумпции нерелевантность error juris.

Эти теоретические построения были верны во время их создания в приложении к преступлениям mala in se, из которых в подавляющей своей массе состояло на тот момент уголовное право. К концу XIX в. ситуация изменилась, поставив под сомнение тезис о презумпции всеобщего знания уголовных законов. Широким использованием уголовно-правовых средств в борьбе с нарушениями законодательства в экономической и управленческой сферах американским правотворцами был создан объёмный массив преступлений mala prohibita, охвативший в определённой своей части такое поведение, которое в силу его внутренней природы уже не было связано с изначальной моральной упречностью и которое могло считаться морально порицаемым лишь по установлении сознательного нарушения лицом известного ему правового запрета. Уголовное право многократно увеличилось в объёме, а его истолкование и правильное применение стало сложной задачей даже для юристов,[641] не говоря уже об обывателях, не знакомых и не могущих ознакомиться со всем затрагивающим их жизнь и деятельность законодательным массивом.

Как следствие, презумпция всеобщего знания законодательства в первой половине XX в. теоретически серьёзно пошатнулась, поскольку, будучи сформулирована на безусловно верном допущении известности конечного числа моральных предписаний, лежащих в основе всего уголовного права, она потеряла свой базис с вторжением последнего в область изначально морально нейтрального поведения[642].

Ей на смену пришёл ряд концепций, попытавшихся по-иному обосновать нерелевантность юридической ошибки применительно к преступлениям, не являющимся априорно морально порицаемыми деяниями.

Из них первой следует упомянуть ставшую широко известной на американской почве точку зрения видного английского правоведа Джона Остина. Согласно его позиции, нерелевантность error juris как абсолютно необходимой нормы покоится не на якобы существующей возможной познаваемости права,[643] а исключительно на практических соображениях, заключающихся в нереальности получить в судебном процессе сколь-нибудь достоверное знание о подлинной осведомлённости или неосведомлённости лица относительно уголовно-правовых предписаний. Раскрывая свою мысль, Джон Остин указывал, что «была ли сторона в реальности неосведомлена о законе и была ли настолько неосведомлена о законе, что не имела предположения о его положениях, едва ли может быть определено какими-либо доказательствами, доступными другим».[644] Как следствие, «если бы незнание права было допущено как основание к оправданию, то суды оказались бы вовлечены в вопросы, которые едва ли было бы возможно разрешить и которые сделали бы впоследствии отправление правосудия невозможным».[645]

Кроме того, по мнению Джона Остина, даже если вопрос об известности закона и был разрешим в судебном процессе, то неосуществимым бы являлся второй шаг в таковом анализе, т. е. было бы невозможно определить, проявил ли обвиняемый небрежность в своей неосведомлённости о правовых предписаниях, поскольку это обязывало бы суд «распутать его прежнюю историю и изучить всю его жизнь» для вынесения справедливого решения.[646] Знал ли Джон Остин либо же нет, но за более чем двести лет до него схожие соображения высказывались английским историком и правоведом Джоном Селденом (1584–1654 гг.). В одной из своих работ, впервые опубликованной, правда, только в 1689 г., последний, обсуждая вопрос об error juris, отмечал следующее: «Незнание закона не извиняет человека; не потому что все люди знают закон, но потому что такое извинение каждый человек выдвигал бы в суде, и никто не мог бы сказать, как изобличить его (курсив мой. – Г.Е.)».[647]

Оценивая остиновский довод о процессуальной сложности доказывания реального незнания права, его едва ли можно счесть убедительным, на что обращалось внимание в литературе.[648] Спорный сам по себе в плане соответствия наличным возможностям судебного процесса, он выглядит ещё более дефектным с позиций абстрактных правовых принципов, по которым если «правосудие требует доказывания факта, то трудность, возникающая при этом, не является основанием для отказа от такой попытки»,[649] а интересы индивида в уголовно-правовой сфере не должны приноситься в жертву интересам сообщества без достаточных на то оснований, каковых, соответственно, нет и не может быть в данной ситуации, связанной с решением центрального вопроса о реальной личной виновности человека в субъективном плане.

В преодоление остиновского взгляда Оливер У. Холмс-мл. предложил иное, также достаточно широко известное обоснование максимы ignorantia juris. Согласно его позиции, «каждый с необходимостью чувствует, что незнание права никогда не может быть допущено как обстоятельство, исключающее виновность, даже если факт (неосведомлённости о законе. – Г.Е.) мог бы быть с очевидностью доказан в каждом деле».[650] Обосновывается данный тезис им следующим образом:

«Политика общества жертвует индивидом для общего блага. Желательно, чтобы бремя для всех было равным, но ещё более желательно положить конец таким преступлениям, как грабёж и тяжкое убийство. Несомненно, истинно то, что существует множество ситуаций, в которых преступник не мог знать, что им нарушается право, но признать это как всеобщее извинение было бы поощрением незнания, в то время как законодатель решил заставить людей знать и подчиняться; справедливость же по отношению к индивиду обоснованно перевешивается более значимыми интересами на другой чаше весов».[651]

В своей сущности изложенная точка зрения является отражением легальной философии либерального позитивизма, исповедовавшейся Оливером У. Холмсом-мл. Согласно последней, человек, не достигающий стандартов сообщества, может быть «принесён ему в жертву»,[652] а право, должное быть отделённым от морали, не зависит от моральных суждений индивидов о нём. При этом чтобы познать право, не просто необходимо, но и достаточно ознакомиться с его содержанием, а становление правопорядка, соответственно, зависит от правовой просвещённости населения. Как следствие, человек, ссылающийся на свою неосведомлённость, хотя и может быть морально непорицаем, не вправе, тем не менее, рассчитывать на какое-либо снисхождение со стороны общества.

Бесспорно изысканная теоретичность такого подхода и предопределила то обстоятельство, что он остался лишь теорией, несовместимой, кроме того, с краеугольным принципом современного цивилизованного сообщества, согласно которому «человек… существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли».[653] Да и вряд ли возможно рассматривать в качестве цели уголовного права в данном случае стимулирование знания о правовых предписаниях, поскольку это, в конечном счёте, подразумевало бы релевантность знания уголовного закона для целей наступления уголовной ответственности, т. е. противоречило бы исходному тезису о нерелевантности такого знания.[654]

К двум изложенным теоретическим позициям тесно примыкает третья, в силу которой благосостояние общества требует надлежащего отправления правосудия; допущение же релевантности юридической ошибки сделало бы достижение такой цели невозможной задачей.[655] Собственно говоря, возражения, применимые и к остиновскому, и к холмсовскому построениям, приложимы и в данном случае, являющемся в какой-то мере объединением этих двух взглядов.

Наиболее же серьёзную разработку учение о нерелевантности error juris в новых условиях жизни общества получило у Джерома Холла. Согласно его точке зрения, максима ignorantia juris покоится на двух основаниях, в своём единстве «требуемых для поддержания правовой системы».[656]

Первым из них является принцип законности, применение которого к учению о юридической ошибке таково. Если допустить релевантность даваемой человеком интерпретации права (ошибочно ли воспринимаемого либо же незнаемого в целом), то это «подразумевало бы, что значение права определяется не объективно, но тем, что индивид понимает под ним».[657] Однако «правовой порядок подразумевает отвержение такой возможности», противопоставляя «объективное – субъективному, судебный процесс – индивидуальному мнению, официальное – обывательскому и авторитетные суждениям о том, что есть право – неавторитетным».[658]

Вторым основанием, по мнению Джерома Холла, является то, что «нормы уголовного права включают и отражают определённые базисные моральные принципы» и «признать незнание права как основание защиты противоречило бы этим ценностям».[659] Далее он продолжает, обосновывая объективный подход к оценке преступного поведения:

«Суждения-ценности, заключённые в уголовном праве, подразумевают, что всякое поведение, которое попадает в его орбиту, как бы оно ни было мотивировано, является дурным.

… В сумме, mens rea включает скорее объективные, чем субъективные оценки; но постольку, поскольку нормальные лица в любой данной культуре имеют общие позиции по отношению к элементарным интересам, защищаемым уголовным правом, то справедлив вывод о том, что совершающий объективно дурной акт обычно знает о том, что его поведение является аморальным».[660]

При всей внешней фундированности концепции, выдвинутой Джеромом Холлом, она едва ли разрешает все вопросы, связанные с максимой ignorantia juris.

Так, во втором основании, приводимом Джеромом Холлом, слишком большое значение придаётся объективной оценке отражённых в законодательстве базисных этических принципов, в то время как в праве (а в уголовном особенно) преимущественно должна оцениваться субъективная моральная составляющая содеянного. Поясняя эту мысль, можно сказать, что хотя вполне справедлива мысль Джерома Холла, по которой признание релевантности error juris означало бы противоречие воплощённым в праве объективным исходным этическим ценностям (в данном случае – тезису о моральной упречности преступления уголовного запрета), но справедлива она лишь в том случае, если считать такие ценности самодостаточным базисом для осуждения человека несмотря на то, что им морально невиновно были нарушены границы запрещённого. В конечном счёте, решение поставленного вопроса зависит от выбора основы уголовного наказания: если рассматривать объективные моральные ценности, заключённые в уголовном праве, как предопределяющие то, что любое поведение, противоречащее им, автоматически и неопровержимо становится преступным, т. е. судить человека с объективных позиций «установленных этических суждений сообщества»[661], тогда безусловная нерелевантность юридической ошибки очевидна. Если же рассматривать содеянное с субъективных позиций, тогда лишь знаемое и, следовательно, морально виновное преступление через объективные этические ценности оправдывает наказание индивида и с необходимостью предопределяет частичную релевантность error juris. И, как результат изложенного, сфера такой релевантности изначально и исходно ограничена ситуациями, в которых криминализировано поведение, являющееся морально безупречным вне аспекта его запрещённости уголовным законом, поскольку лишь здесь объективные этические ценности, заключённые в последнем, могут разойтись с субъективными представлениями о правом и неправом. В конечном счёте, к этому приходит и Джером Холл, допускающий de facto релевантность юридической ошибки в приложении к незначительным преступлениям, где, по его мнению, знание о запрещённости поведения является сущностным условием аморальности последнего и, как следствие, не только подлежащим доказыванию элементом преступления, но и «единственным рациональным базисом для уголовной ответственности в таких ситуациях»[662].

Что же касается первого обоснования, предложенного Джеромом Холлом, то объективное содержание права как отделённой от человека реальности ничуть не пострадает, если признать в некоей ситуации юридическую значимость за субъективным пониманием закона. Иными словами, содержание права в его объективности останется неизменным, воплощённым в законодательном тексте и массиве судебных решений, поскольку индивидуально неверное восприятие, признанное юридически значимым, а priori неспособно изменить закон. Как справедливо отмечает в этой связи Джордж П. Флетчер, «неправдоподобно рассматривать извинительную невиновную ошибку относительно нормы как замещающую норму саму по себе». [663]

Исследовав доктринальные обоснования, данные максиме ignorantia juris в конце XIX – первой половине XX вв., нельзя не отметить следующего. В приведённых позициях отражается попытка защитить нерелевантность юридической ошибки на ином базисе, нежели чем презумпция всеобщего знания уголовного законодательства, чья практическая природа как tour de force не могла восполнить её теоретической неудовлетворительности. Они, далее, тоже носят доктринально дискуссионный характер. Бесспорно, критику изложенных взглядов можно, в свою очередь, также подвергнуть придирчивому анализу, отстаивая максиму ignorantia juris в абсолютном виде. Однако при всём при том нельзя игнорировать тот факт, что в первой половине XX в. как следствие изменений в уголовном праве непреложность максимы ignorantia juris была поставлена на практике под сомнение с допущением в ряде случаев релевантности юридической ошибки, и правильное понимание таких исключительных ситуаций отображает концепцию mentes reae в некоторых её немаловажных аспектах.

Однако до обращения непосредственно к данным казусам, оговоримся о следующем. Понятие «юридической ошибки» потенциально включает в себя множество ситуаций, различающихся между собой. Прежде всего, это связано с разграничением error juris на незнание о праве и на собственно юридическую ошибку или ошибку в праве (связанную с неверной интерпретацией закона). Далее, в структуре ошибки в праве также можно выделить несколько групп случаев: во-первых, лицо могло само неправильно интерпретировать закон; во-вторых, оно могло прибегнуть к помощи юриста, чей совет о непреступности поведения оказался неверным; и, в-третьих, оно могло при выборе варианта своих действий основываться на ранее вынесенном судебном решении, которое впоследствии, при разрешении уже его дела, признаётся ошибочным, так что поведение, ранее не являвшееся уголовно наказуемым, становится таковым.

Рассматривая уже с точки зрения предложенного деления практику применения максимы ignorantia juris в конце XIX– первой половине XX вв., можно отметить следующее.

Незнание о существовании уголовного закона, запрещающего конкретное поведение, должно бы, на первый взгляд, являть собой классический образец нерелевантности юридической ошибки.

Тем не менее, в 1930-х гг. Верховный Суд Соединённых Штатов счел возможным применить в таком случае иной подход[664]. Рассматривая дело Г. Мёдэка, осуждённого за непредставление информации о налоговых вычетах, суд столкнулся с ситуацией, в которой обвиняемый утверждал, что он добросовестно не знал о своей указанной обязанности, считая предоставление информации равнозначным подвержению себя риску самообвинения, привилегия от коего гарантирована V поправкой к Конституции Соединённых Штатов. [665]

Основываясь на обстоятельствах дела, Верховный Суд решил, что, принимая во внимание, во-первых, истолкование термина «преднамеренно» (willfully) в тексте закона как обозначающего совершение деяния с «плохой целью», «нечестно» либо же с «дурным намерением»[666], а также, во-вторых, усложненность налогового законодательства,[667] невозможно допустить, «чтобы лицо, bona fide неправильно понимающее свою ответственность за неуплату налогов, bona fide неправильно понимающее свою обязанность подавать налоговую декларацию или bona fide неправильно воспринимающее истинность фактов, сообщаемых им, становилось преступником в силу простого отсутствия у него соответствия предписанному стандарту поведения».[668] Тем самым было положено начало так называемому «налоговому» изъятию из максимы ignorantia juris, в силу которому для осуждения лица за то или иное преступление из налоговой области, обвинение должно доказать, что обвиняемый знал об уголовной наказуемости конкретных своих действии[669]. Как можно заметить, в основу решения суда подразумеваемо заложен тезис о моральной неупречности лица, совершающего без «дурного намерения» очевидно морально нейтральный поступок (в данном случае – отказывающегося раскрыть информацию из страха перед самообвинением) в отсутствие знания о его запрещенности уголовным законом[670].

В 1957 г. Верховному Суду представилась иная возможность подтвердить (правда, obiter dictum) тезис о моральной неупречности обвиняемого в незнании им права как основания к его оправданию.[671] Согласно лос-анджелескому муниципальному кодексу, любое осуждённое за совершение фелонии лицо, прибывающее или находящееся в Лос-Анджелесе и остающееся в нём на срок более пяти дней, обязано зарегистрироваться в полиции. Апеллянт по делу подпала под действие данной нормы и была осуждена за отсутствие регистрации, не имея при этом «реального знания о требовании» зарегистрироваться.[672] Рассматривая дело, Верховный Суд счёл, что конституционная оговорка о надлежащей правовой процедуре ограничивает в определённой мере действие максимы ignorantia juris, требуя осведомлённости о правовом запрете перед применением уголовно-правовых санкций за его нарушение, выразившееся в бездействии.[673] Как следствие, невиновное незнание об обязанности зарегистрироваться, по мнению суда, исключает возможность обвинительного приговора, поскольку «перед осуждением необходимо установить реальное знание об обязанности зарегистрироваться или доказать возможность такого знания и последующее пренебрежение подчиниться».[674] И хотя это решение подверглось серьёзной критике,[675] в нём, как представляется, можно увидеть дальнейшее утверждение тезиса о том, что морально невиновные лица не могут наказываться за нарушение закона, который им неизвестен.

Схожее представление о моральной неупречности легло в основу целого ряда решений судов различных штатов в области собственно юридической ошибки, хотя они и носят скорее характер исключительных изъятий, чем установившегося правила.

К примеру, относительно совета юриста в судебной практике первой половины XX в. проявились совершенно разные, диаметрально противоположные подходы.[676] Так, наряду с признанием нерелевантной юридической ошибкой оказавшегося неверным разъяснения о законности действий, исходящего от официального чиновника, ответственного за правоприменение,[677] в иной ситуации такая уверенность лица в правомерности поступка, основанная на совете, данном аналогичным по своему характеру источником и даже скорее частным по статусу поверенным, допускается в качестве извинительной юридической ошибки.[678]

В противоположность этим случаям собственная вера в правомерность действий вопреки запрещающему их закону, основанная либо на его личном истолковании, либо на религиозной вере, в рассматриваемое время всегда единообразно расценивается как нерелевантная юридическая ошибка, поскольку вряд ли позволяет говорить о моральной неупречности деяния.[679]

Пожалуй, наиболее определённо в первой половине XX в. сформировывается позиция, по которой должна считаться релевантной юридическая ошибка, вызванная изменениями в судебной практике.[680] Согласно ей, действия, которые на момент их совершения не считались преступными либо в силу ранее вынесенного решения о неконституционности наказывающего их закона, либо в силу определённого истолкования последнего, не могут рассматриваться как уголовно-наказуемые, даже если впоследствии такое ранее вынесенное судебное решение оказывается пересмотренным так, что соответствующее поведение уже попадает в орбиту уголовного права.[681]

Исходным обоснованием к этой практике мог бы также послужить тезис о моральной неупречности поступка в момент его совершения.

Подводя итог изложенному, допустимо сказать, что максима ignorant ia juris в первой половине XX в. подверглась ряду ограничений-изъятий. В их свете, как представляется, отображается не только истинное её обоснование, но и надлежащая, должная сфера применения.

Сформулировать такое обоснование можно, прибегнув к социально-этической концептуальной характеристике mens rea, по-иному звучащей в аспекте юридической ошибки по сравнению с предшествующей эпохой. В её контексте базис максимы ignorantia juris видится следующим.

По общему правилу, преступление есть априорно морально упречное деяние, так что знанием или незнанием уголовного закона ничто не добавляется к этой оценке. Однако в ряде исключительных случаев преступным по воле законодателя становится поведение, которое изначально морально порицаемым не является, и вся моральная упречность настроя ума деятеля создаётся здесь лишь вследствие сознательного нарушения известного ему реально существующего в момент действия правового запрета. Применение максимы ignorantia juris во всей её абсолютности к таким преступлениям означало бы время от времени наказание морально неупречных индивидов, приложивших надлежащие усилия к уяснению содержания правовых предписаний. Как следствие, её действие в этих случаях ограничивается (или даже элиминируется) либо требованием установить знание лицом правового запрета перед применением к нему уголовно-правовых санкций, либо констатацией обоснованности и вытекающей из неё моральной непорицаемости заблуждения относительно значения права.

Что же касается презумпции всеобщего знания уголовного законодательства, то с изменением концептуальных основ и направленности уголовного права она как формально-юридическое обоснование максимы ignorantia juris не может быть сочтена универсально применимой и должна быть ограничена в сфере своего действия лишь преступлениями, являющимися в их основе априорно морально упречными деяниями.

В приведённом обосновании как нельзя рельефнее отражается исходная весомость моральной упречности как социально-этической сущности mens rea для всего уголовного права: будучи «оттеснена» в общей теории mens rea на второй план ставшими доминирующими понятийными конструкциями субъективной составляющей преступления, она, тем не менее, сохранила основополагающее значение для решения в случае совершения очевидно намеренного со строго психологических позиций поступка вопроса о наличии mens rea в преломлении проблемы юридической ошибки.

При этом следует подчеркнуть, что изложенное теоретическое обоснование максимы ignorantia juris навряд ли допустимо рассматривать как отразившееся в последовательном ограничении сферы её применения лишь изначально морально упречными деяниями. Скорее, для учения о юридической ошибке в конце XIX – первой половине XX вв. характерны осторожные, время от времени предпринимавшиеся и несистематические попытки выработать новый подход в изменившейся уголовно-правовой материи. Доктринальную рационализацию, данную этим шагам, следует считать скорее предвосхищением являющейся делом будущего дальнейшей разработки учения о юридической ошибке в М.Р.С. и являющегося делом ещё более отдалённого будущего практического сдвига от общего тезиса о нерелевантности error juris к более выверенному, согласованному с теорией mens rea подходу.

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

Разработка теории mens rea в конце XIX – начале XX вв. привела к значимым изменениям в тяжком убийстве по правилу о фелонии, ставшим определяющими факторами в дальнейшем его развитии и в М.Р.С., и в современном американском уголовном праве. С целью охарактеризовать происшедшие сдвиги обратимся к теоретическому обоснованию данного института в том виде, в каком оно было предложено уголовно-правовой доктриной в рассматриваемое время.

Подходя к этому теоретическому фундаменту в целом, можно констатировать сохранение двух ведущих пластов в его структуре, отражающих концептуальные характеристики mens rea и ранее названных формально-юридическим и сущностным базисами тяжкого убийства по правилу о фелонии соответственно. В сравнительной неуглублённости и даже юридической фикционности первого наряду с доминированием последнего отражалась в анализируемом институте уголовного права в предшествующую рассматриваемой эпоху концепция mens mala.

С развитием концепции mentes reae в обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии постепенно привносятся новые идеи. Связано это, прежде всего, с более углублённой разработкой его формально-юридического базиса, в котором, в свою очередь, в изучаемое время можно выделить три ведущих направления, остающихся доминирующими и в настоящем.

Первое из них допустимо именовать «классическим», поскольку оно является продолжением коуковско-фостеровско-блэкстоуновской мысли о конструктивном злом предумышлении.

В соответствии с этим формально-юридическим обоснованием, злое предумышление, обязательное для образования тяжкого убийства согласно дефиниции данного преступления по общему праву (которая воспринимается к рассматриваемому времени статутным уголовным законодательством всех штатов) с необходимостью и достаточностью образуется самим по себе намерением учинить фелонию, лежащую в основе тяжкого убийства по правилу о фелонии.[682] Как следствие, собственно психическое отношение лица к причинению смерти является здесь юридически нерелевантным.[683] В другой вариант выражения схожей мысли привносится понятие обязательной окончательной презумпции, в силу которой из намерения совершить фелонию право неопровержимо презюмирует злое предумышление, необходимое для осуждения за тяжкое убийство.[684]

Такой подход, очевидно носящий характер легальной фикции,[685]привёл отчасти к рождению второй разновидности формально-юридического обоснования рассматриваемого института. В соответствии с ним, тяжкое убийство по правилу о фелонии является преступлением строгой ответственности, поскольку mens rea в части, касающейся причинения смерти другому человеку, не входит в данной ситуации в структуру тяжкого убийства.[686]

Отличие понимания тяжкого убийства по правилу о фелонии как преступления строгой ответственности от его же понимания на основе постулата о конструктивном злом предумышлении заключается в том, что в последнем случае в тяжком убийстве сохраняется злое предумышление в качестве элемента, имеющего самостоятельное юридическое значение (либо per se неопровержимо презюмируемого из намерения учинить фелонию, либо таковым намерением создающегося, приравнивающегося к нему), в то время как в первом оно исключается. Иллюстрацией такого отличия может послужить одно из «классических» калифорнийских решений[687] касательно тяжкого убийства по правилу о фелонии, вынесенное сравнительно недавно, в котором суд, высказываясь в пользу подхода строгой ответственности, следующим образом отозвался о смысле неопровержимой презумпции в тяжком убийстве по правилу о фелонии (хотя данное решение и не относится к рассматриваемому времени, его содержание наиболее точно отражает затронутый момент):

«… Если эффект нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии касательно злого умысла является в самом деле “презумпцией”, то последняя является “окончательной”. Она не просто сдвигает на обвиняемого бремя доказывания того, что он действовал без злого умысла…; скорее, в обвинении за тяжкое убийство по правилу о фелонии обвиняемому не позволяется представить какие-либо доказательства вообще (имеется в виду относительно злого предумышления. – Г.Е.)… В каждом деле о тяжком убийстве ином, нежели тяжкое убийство по правилу о фелонии, обвинение, несомненно, несёт бремя доказывания злого умысла как элемента преступления… Тем не менее, сказать, что (1) обвинение должно также доказать злой умысел в случаях тяжкого убийства по правилу о фелонии, но что (2) существование такого злого умысла “окончательно презюмируется” из доказанности намерения обвиняемого совершить базисную фелонию, является просто кружным путём в высказывании того, что в таких случаях обвинению необходимо доказать только последнее намерение… “Окончательная презумпция ” есть не более чем процессуальная фикция, которая замаскировывает материально-правовую реальность, т. е. то, что, как вопрос права, злой умысел не является элементом тяжкого убийства по правилу о фелонии (курсив мой. – Г.Е.)».[688]

Вместе с тем оба изложенных подхода таят в себе единственный, но предопределяющий их внутреннюю слабость в плане психологического понимания mens rea недостаток: ими либо посредством подмены иным понятием, либо через его исключение полностью элиминируется как всецело нерелевантный субъективный момент, связанный с причинением смерти. В эпоху господства концепции mens mala с её акцентом на изначальной моральной упречности как основы к констатации mens rea отмеченная теоретическая порочность не была в состоянии оказать серьёзное влияние на обоснованность тяжкого убийства по правилу о фелонии. Концепция же mentes reae, напротив, с присущим ей упором на реальное психическое состояние ума человека не могла довольствоваться приведёнными формально-юридическими конструкциями. Соответственно, в первой половине XX в. под тяжкое убийство по правилу о фелонии подводится новый фундамент, который в дальнейшем отчасти предопределит позицию составителей М.Р.С. в их отношении к рассматриваемому институту и природу которого хотя и с известной долей условности, но всё же можно охарактеризовать как психологическую.

Основные постулаты данного психологического обоснования могут быть сведены к следующим.

При ведении своих дел (правомерных либо же нет) люди с неизбежностью в ряде ситуаций подвергают ближних риску смерти. Степень вероятности воплощения последнего в реальности разнится от случая к случаю: например, очевидно, что бармен, неправомерно продающий спиртное человеку[689], с очевидностью создает меньшую угрозу для жизни покупателя по сравнению с отстреливающимся от полиции грабителем, использующим свою жертву в качестве своеобразного «щита»,[690] хотя и большую, чем трезвый водитель, ведущий автомобиль с дозволенной скоростью по пустынному шоссе. О совершении преступления, являющегося фелонией, а fortiori можно сказать тоже самое: поджог строения[691] несёт с собой значительно больший риск для человеческой жизни по сравнению, к примеру, с изъятием из угла здания углового камня.[692] Как следствие, чем более опасна для жизни человека фелония per se, в силу своей природы, либо в силу способа её совершения, использованного в конкретном случае, тем обоснованнее выглядит предположение, что, намеренно совершая либо покушаясь на совершение фелонии, действующий осознавал создающийся им неоправданный риск для жизни и, решив действовать вопреки здравым опасениям, выявил тем самым безразличие к ценности человеческой жизни.[693] Проявляя же это безразличие, обвиняемый, как следствие, для целей уголовного права обнаружил злое предумышление относительно смерти другого человека, поскольку, согласно пониманию последнего в преступлении тяжкого убийства, оно, среди прочего, образуется и таким безразличием. И, напротив, чем менее опасна фелония, тем больше оснований допустить, что при её совершении обвиняемый не осознавал создаваемого им риска для жизни, который, несмотря на изначальную не-опасность фелонии для жизни, всё-таки реализовался в гибели человека.

В изложенном кроется содержание истинно психологического формально-юридического обоснования тяжкого убийства по правилу о фелонии. Суммируя его в основных чертах, можно сказать что оно носит в целом характер неопровержимой законодательной презумпции, однако (в отличие от собственно презумпционного подхода к mens rea в тяжком убийстве по правилу о фелонии) покоится на подлинно психологическом базисе. В силу последнего, учиняя фелонию, опасную для жизни per se либо вследствие избранного метода её совершения, действующий предположительно проявляет в подавляющем большинстве случаев безразличие к ценности человеческой жизни,[694] каковым психическим состоянием образуется одна из разновидностей злого предумышления как mens rea тяжкого убийства. И, соответственно, предположительная истинность вывода о проявленном безразличии к ценности жизни оправдывает осуждение человека за тяжкое убийство, «если им создаётся какой-либо непосредственный человеческий риск, который в реальности результируется в отобрании жизни».[695]

Практическим базисом, с одной стороны, и практическим следствием, с другой, для данного психологического обоснования стал ряд аспектов развития тяжкого убийства по правилу о фелонии в первой половине XX в.

Первым из них необходимо отметить проявившуюся в законодательстве и судебной практике тенденцию ограничения потенциальной сферы действия нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии лишь фелониями, заведомо объективно опасными для человеческой жизни. Уголовное законодательство многих штатов пошло по пути указания в дефиниции тяжкого убийства по правилу о фелонии только на такие преступления, как бёрглэри, грабёж, изнасилование, поджог, и на ряд прочих фелоний, неразрывно связанных с риском для жизни.[696] К 1930 годам подобному подходу последовало законодательство следующих, в частности, штатов: с включением лишь четырёх приведённых преступлений– Алабамы, Аляски, Вайоминга, Вермонта, Вирджинии, Западной Вирджинии, Индианы, Коннектикута, Миссисипи, Мичигана, Небраски, Невады, Нью-Гэмпшира, Огайо, Орегона, Род-Айленда, Флориды и Юты; с добавлением к ним некоторых иных, также опасных фелоний, – Айдахо, Айовы, Аризоны, Арканзаса, Вашингтона, Калифорнии, Колорадо, Миссури, Монтаны, Мэриленда, Нью-Джерси, Пенсильвании, Теннеси, Северной Дакоты. В ряде других штатов (например, в Делавэре, Массачусетсе) включение либо же нет фелонии в качестве базисной для целей тяжкого убийства по правилу о фелонии законодатель в рассматриваемое время увязывает с размером наказания, установленного за её совершение. Отказались прибегнуть к такому ограничению исследуемой нормы, сохранив как основу для применения последней совершение любой фелонии, следующие штаты: Висконсин и Миннесота (соответственно, тяжкое убийство по правилу о фелонии с любой фелонией в качестве базисной образует тяжкое убийство третьей степени); Канзас, Нью-Йорк, Нью-Мексико, Оклахома, Северная Каролина и Южная Дакота (образует тяжкое убийство первой степени).[697]

Аналогичным образом судебная практика в ряде штатов отказалась прилагать норму о тяжком убийстве по правилу о фелонии к случаям совершения фелоний, не опасных для человеческой жизни ни per se, ни по методу их учинения[698].

При этом важно подчеркнуть, что во многих штатах раскрытое ограничение тяжкого убийства по правилу о фелонии касалось лишь тяжкого убийства первой степени: как правило, законодательство и судебная практика сохраняли возможность применения данной нормы при совершении иных фелоний, но рассматривали содеянное в таком случае, как тяжкое убийство второй или третьей степени.[699] Тем не менее, последнее обстоятельство не меняет самого по себе итогового вывода, а даже служит его лишним подтверждением: с отказом считать тяжким убийством первой степени в частности или тяжким убийством в целом казусы, связанные с гибелью человека при учинении неопасной фелонии, в практике проявился сдвиг в сторону более тонкого анализа непосредственно психической составляющей причинения смерти в данных ситуациях, оформившийся в психологическое обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии. Соответственно, построения, связанные с конструктивным злым умыслом или строгой ответственностью, стали менее приемлемыми при их сопоставлении с таким психологическим обоснованием.

Другим следствием доктринально-прецедентной разработки учения о тяжком убийстве по правилу о фелонии становится в рассматриваемое время формирование в противовес агентской теории последнего другой, противоположной ей – теории «непосредственной причины» («proximate cause» theory). Если попытаться сформулировать её постулаты в общих чертах, то можно заключить следующее: обвиняемый, чьё поведение в ходе намеренного учинения или покушения на учинение фелонии стали непосредственной причиной гибели другого человека, виновен в тяжком убийстве на базе анализируемой нормы, даже если сами по себе действия, причинившие смерть, и были совершены третьим лицом, как-то потерпевшим,[700] посторонним наблюдателем, полицейским[701] или даже лично погибшим[702].

И хотя зарождение и распространение теории непосредственной причины можно приписать 1900-1930-м гг.,[703] всё же с её доктринальной рационализацией в рамках формально-юридического обоснования тяжкого убийства по правилу о фелонии (и, соответственно, одной из его разновидностей – психологического подхода) следует соотнести серию пенсильванских решений конца 1940-х– конца 1950-х гг., поскольку принципы, положенные в их основу, стали впоследствии ведущими в судебной практике многих других штатов.

Первое решение, вынесенное в 1947 г., касалось ответственности соучастников нападения с целью грабежа на бензоколонку за гибель служащего последней, который был убит в ходе перестрелки грабителей с собственником заправки.[704] Разрешая дело, Верховный Суд Пенсильвании счёл, что «если пуля, причинившая смерть, была выпущена не совершающим фелонию, а предполагавшимся потерпевшим в отражении нападения лица или лиц, совершающих фелонию», то последние могут быть осуждены за тяжкое убийство, поскольку смерть в такой ситуации была «прямым и почти неизбежным последствием… входившим или должным входить в ожидаемое ими (курсив мой. – Г.Е.)» развитие событий.[705]

Два года спустя тот же самый суд разрешил иное дело, в котором офицер полиции, находившийся не при исполнении обязанностей, был убит другим офицером в ходе перестрелки, возникшей при задержании вооружённых грабителей.[706] В обоснование своего решения суд положил следующие соображения:

«Тот, чьи действия по совершению фелонии стали непосредственной причиной смерти другого, является уголовно ответственным за такую смерть и должен дать ответ сообществу за это точно так же, как тот, кто стал по небрежности непосредственной причиной смерти другого, является граждански ответственным за такую смерть и должен возместить убытки за это (курсив оригинала. – Г.Е.)… Прохвост, который злоумышленно и с намерением учинить фелонию приводит в движение “цепь реакции” действий, опасных для человеческой жизни, должен считаться ответственным за естественные фатальные результаты таких действий.… Когда лица, претворяющие в жизнь план ограбления, сами вооружены годным огнестрельным оружием, они показывают тем самым, что они ожидают встречное насильственное сопротивление и что для преодоления его они готовы убить всякого, кто встанет на их пути (курсив мой. – Г.Е.)».[707]

Шестью годами позже Верховный Суд Пенсильвании признал допустимым осуждение за тяжкое убийство одного из двух выживших соучастников вооружённого грабежа, напарник которого, соответственно, был убит потерпевшим. В своём решении суд прибегнул к обоснованию, аналогичному только что приведённому, по которому гибель человека в такой ситуации являлась естественным предвидимым последствием фелонии грабежа, ставшей, в свою очередь, непосредственной причиной наступления смерти. [708]

Примечательно, что став ведущими для последующего заимствования теории непосредственной причины в других штатах, приведённые решения уже через три года после вынесения последнего из них утратили свою прецедентную ценность в Пенсильвании, воспринявшей агентскую теорию тяжкого убийства по правилу о фелонии. Связано это было с рассмотрением в 1958 г. приобретшего не меньшую значимость для судебной практики иных штатов очередного дела, в котором полицейским был убит соучастник обвиняемого при бегстве последних с места совершения преступления.[709] Отвергая возможность осуждения выжившего соучастника за тяжкое убийство по правилу о фелонии, Верховный Суд Пенсильвании высказался следующим образом:

«При рассмотрении тяжкого убийства по правилу о фелонии всегда должно помнить, что предмет, который вменяется совершающему фелонию за убийство, связанное с совершённой им фелонией, – это злой умысел, а не акт убийства. Простое совпадение убийства и фелонии не является достаточным для удовлетворения требований доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии».[710]

Как следствие, решил суд, воспринимая тем самым агентскую теорию, тяжкое убийство по правилу о фелонии может иметь место лишь тогда, когда убийство было «совершено обвиняемым или соучастником, или сообщником, или кем-то, действующим в способствование предпринимаемой фелонии (курсив оригинала. – Г.Е.)».[711]

В сопоставлении агентской теории и теории непосредственной причины как нельзя явственнее выступает психологическое обоснование, данное тяжкому убийству по правилу о фелонии в первой половине XX в.

Так, в основу теории непосредственной причины закладывается множество доводов. Они касаются и конструкции законодательного текста, и цели удерживания преступников от совершения насильственных фелоний, ставящих в опасность жизнь и здоровье. Тем не менее все они, как видится, сугубо практичны и менее всего касаются теоретической рациональности рассматриваемой нормы.

К примеру, первый из них – конструкция текста закона – является настолько внешним, формально-юридическим, что он может в равной мере быть положен и в обоснование агентской теории, и в обоснование теории непосредственной причины. Во всяком случае, это великолепно доказано сравнительно недавней нью-йоркской практикой, являющей собой классический образец действия данного довода. Так, в 1960 г., опираясь на текст Уголовного кодекса 1881 г., в Нью-Йорке воспринимается агентская теория, в силу которой было сочтено невозможным осудить соучастника грабежа за смерть другого соучастника и третьего лица, причинённую действиями потерпевшего. [712] Как специально подчеркнул суд, вопрос был решён им исключительно на основе языка закона без привлечения теоретических соображений.[713] В 1965 г. текст уголовного кодекса меняется, и уже на его основе суды штата переходят к теории непосредственной причины, на основе которой в 1993 г. Апелляционный Суд Нью-Йорка признаёт допустимым осуждение обвиняемого за смерть полицейского, убитого его напарником, в ходе перестрелки с другими грабителями.[714] При этом теоретические соображения играют лишь дополнительное, вспомогательное значение при вынесении судом решения.[715]

Касательно превентивной цели, цели сдерживания считается, что в аспекте теории непосредственной причины она заключается в предотвращении совершения насильственных фелоний посредством вменения учиняющему фелонию всех последствий, непосредственной причиной которых стали его действия. Однако в равной мере аналогичные соображения допустимо заложить и в фундамент агентской теории, если полагать, что с точки зрения данной теории цель превенции сводится к удержанию совершающих фелонию от небрежного или случайного причинения смерти другому человеку.[716] При этом в обоих вариантах предлагаемое с использованием идеи сдерживания обоснование не свободно от недостатков.

Поясняя последнюю мысль, можно сказать, что вызывает разумные сомнения довод сторонников агентской теории, по которому изначальной и единственной задачей тяжкого убийства по правилу о фелонии является удержание совершающих фелонию от небрежного или случайного причинения смерти человеку. Во-первых, тезис этот сомнителен с точки зрения исторической практики и отражённой в ней цели тяжкого убийства по правилу о фелонии: во всяком случае, «труды Коука, Фостера, Блэкстоуна и других не оправдывают доктрину соображениями превенции».[717] Во-вторых, спорен и аргумент о её единственности. Но наиболее принципиально, наконец, то, а насколько такая цель достижима, «как сдерживается ненамеренное деяние?».[718]

Таким образом, не обоснованнее ли считать, что целью тяжкого убийства по правилу о фелонии является не действительно невозможное предотвращение случайных убийств как частного аспекта, аспекта-последствия, а именно предотвращение основы последних, намеренных насильственных фелоний или, по крайней мере, предотвращение и того, и другого,[719] что, в свою очередь, логично ведёт к принятию теории непосредственной причины?

Однако, дав утвердительный ответ на последний поставленный вопрос, по его внимательном изучении становится очевидно, что не менее сомнительна и цель превенции в аспекте теории непосредственной причины. Так, её достижение при применении нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии невозможно, поскольку совершающие исходные фелонии будут наказаны абсолютно одинаково вне зависимости от учинённых непосредственно ими действий. Иными словами, что бы не предпринимал субъект в рамках базисной фелонии, как бы не стремился к предотвращению гибели человека, но если последняя всё-таки наступает вследствие действий третьих лиц, его ответственность будет в итоге одинакова с тою, что понесёт лично убивающий другого при совершении фелонии. Механизм сдерживания тем самым даёт сбой: как бы действующий ни старался избежать риска гибели человека (здесь и заключается ядро идеи превенции в рассматриваемом контексте), на его ответственность за такую гибель от рук третьих лиц это не окажет никакого влияния.[720] Так что если цель права в данной ситуации, говоря словами Оливера У. Холмса-мл., заключается в предотвращении хищений, следствием которых стала гибель человека, тогда «было бы лучше вешать одного вора из каждой тысячи по жребию».[721]

При этом стоит отметить весьма распространённую ошибку, имеющую место тогда, когда цель превенции случайных убийств распространяется на теорию непосредственной причины, и, поскольку данная задача при применении последней в сравнении с тяжким убийством по правилу о фелонии в целом ещё более недостижима, делается вывод, согласно которому целью сдерживания теория непосредственной причины не поддерживается.[722] Правильный же подход, как видится, сводится к тому, что в преломлении теории непосредственной причины (да и всей доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии) единственным приемлемым аспектом цели превенции является предотвращение именно насильственных преступлений, причём предотвращение не просто посредством сведения их к ненасильственным, неопасным для жизни деяниям (как то иногда утверждается в судебной практике[723]), поскольку здесь, как было только что показано, превентивный механизм не срабатывает, а именно предотвращение потенциально насильственных, угрожающих гибелью человека фелоний в целом через удержание действующих от какой бы то ни было попытки совершения таких преступлений вообще угрозой вменения им всех последствий учинённого.[724] Только так понимаемая цель превенции и может быть достигнута при применении теории непосредственной причины в частности и доктрины в общем.[725]

Таким образом, реальная достижимость и того, и другого варианта цели сдерживания при применении нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии достаточно спорны; как следствие, выбор одного из них не предопределён изначально, так что предпочитая один, с необходимостью избирается основывающаяся на нём теория, и наоборот.

В конечном счёте, в поиске базиса и теории непосредственной причины, и агентской теории следует обратиться к психологическому обоснованию тяжкого убийства по правилу о фелонии.

Теория непосредственной причины основывается на тезисе об объективном предположительном предвидении любым разумным лицом риска для человеческой жизни, проистекающего из совершения насильственной фелонии.[726] Согласно этому постулату, действующий предположительно неосторожен в игнорировании данного риска (или, по крайней мере, небрежен в его неосознании). В приводившейся ранее цепочке пенсильванских прецедентов данная идея отражается как нельзя более чётко: в 1947 г. суд счёл смерть потерпевшего «прямым и почти неизбежным последствием… входившим или должным входить в ожидаемое ими (т. е. обвиняемыми. – Г.Е.)» развитие событий;[727] в 1949 г. решил, что тот, кто «злоумышленно и с намерением учинить фелонию приводит в движение «цепь реакции» действий, опасных для человеческой жизни, должен считаться ответственным за естественные фатальные результаты таких действий», заметив попутно, что «когда лица, претворяющие в жизнь план ограбления, сами вооружены годным огнестрельным оружием, они показывают тем самым, что они ожидают встречное насильственное сопротивление и что для преодоления его они готовы убить всякого, кто встанет на их пути»;[728] а в последнем деле 1955 г. заключил, что совершающий фелонию ответственен за любую смерть человека, которая стала «прямым и почти неизбежным следствием… изначального преступного деяния».[729] Соответственно, разумная предвидимость риска для жизни и причинная связь между совершением фелонии и гибелью человека оправдывают применение нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии.[730] Думается, не может вызывать никаких сомнений то обстоятельство, что в этом подходе отчётливо прослеживается попытка психологического обоснования тяжкого убийства по правилу о фелонии на базе не просто общего положения о моральной упречности, а реального анализа субъективной составляющей содеянного. Последняя же в данном случае предположительно удовлетворяет пониманию злого предумышления, чем оправдывается осуждение виновного за тяжкое убийство.

Однако не менее убедительным сквозь призму психологического подхода выглядит обоснование и агентской теории. Согласно ему, для вменения обвиняемому последовавшей в результате совершения преступления смерти как тяжкого убийства недостаточно только разумной предвидимости рокового исхода;[731] необходимо ещё дополнительное субъективное условие-требование, заключающееся в том, что действия, причинившие смерть, должны быть совершены в способствование учинению фелонии и достижению преступной цели.[732]

Более того, примечательно, как через посредство психологического понимания тяжкого убийства по правилу о фелонии суды некоторых штатов, воспринявшие агентскую теорию, не отказались и от теории непосредственной причины, ограниченно инкорпорировав в свою практику охватываемые ею так называемые случаи «щита» («shield» cases).[733] Под последними понимаются ситуации, связанные с причинением смерти лицу, используемому обвиняемым в качестве «щита» от пуль при совершении фелонии или бегстве после оного.[734] Соответственно, поскольку потерпевший гибнет от рук третьих лиц (прочих потерпевших, посторонних участников перестрелки или полицейских), вменить учиняющему фелонию такую смерть на основе доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в рамках его агентской теории невозможно. Тем не менее, многие штаты, придерживаясь данной теории, как прямо,[735] так и obiter dictum[736] признали допустимым приложение к рассматриваемым случаям нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, обосновывая это не просто предвидимостью рокового исхода, но даже предположительным наличием у обвиняемого самого по себе злого умысла относительно смерти потерпевшего. К примеру, в одном из первых техасских решений, связанном со случаем «щита» и часто цитируемом в судебной практике других штатов, суд решил, что обвиняемый, приведший «в движение силу, которая вызвала гибель пострадавшего… виновен (culpable) настолько же, как если бы он совершил деяние (имеется в виду причинил смерть. – Г.Е.) своими собственными руками».[737] Верховный Суд штата в Пенсильвании прямо признал лицо, использующее потерпевшего в качестве «щита», обладающим точно выраженным злым умыслом относительно его гибели,[738] а в Калифорнии счёл излишним даже прибегать к норме о тяжком убийстве по правилу о фелонии в данной ситуации, найдя, что «использование его (потерпевшего. – Г.Е.) в качестве щита даёт более чем достаточную основу для вывода о злом умысле» и для обоснования осуждения за, говоря условно, «обычное» тяжкое убийство с «обычным» злым предумышлением как противополагаемое тяжкому убийству по правилу о фелонии.[739] Такое восприятие теории непосредственной причины и её «сплавление» с агентской теорией на базе психологического понимания тяжкого убийства по правилу о фелонии весьма показательно.

Итак, вне зависимости от решения вопроса обоснование какой из двух теорий кажется убедительнее или, вернее, достаточно убедительным для допустимости применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, в их развитии и соперничестве очевидно проявляется разработка иного подхода, более углублённо по сравнению с понятиями конструктивного злого умысла и строгой ответственности отражающего реальную субъективную составляющую содеянного.

Подводя итоги, можно констатировать, что с разработкой концепции mentes reae в теоретическом обосновании тяжкого убийства по правилу о фелонии произошли принципиальные изменения.

На смену ранее единообразно господствовавшему понятию конструктивного злого предумышления с его оценкой скорее моральной упречности, чем реальных проявлений психической деятельности, пришло более детальное исследование формально-юридического базиса тяжкого убийства по правилу о фелонии.

Это выразилось, во-первых, в обосновании данного института посредством использования идеи строгой ответственности в части, касающейся причинения смерти, и, во-вторых, в выработке подхода, который (хотя и с известной долей условности) может быть назван психологическим. В нём, как нетрудно увидеть, выразилось ставшее господствующим в рассматриваемое время направление в сторону более тонкого анализа психического элемента преступления, что явилось, в свою очередь, следствием смены парадигм в общей теории mens rea.

При этом именно в тяжком убийстве по правилу о фелонии как нельзя более рельефно отразилась инерция старого подхода, концепции mens mala: сколь бы ни был углублён анализ субъективной составляющей намеренного совершения фелонии, основным определяющим фактором в данном институте всё равно осталась изначальная моральная упречностъ настроя ума деятеля, оправдывающая вменение ему гибели человека как тяжкого убийства. Именно последнему обстоятельству следует приписать сохранение фикции конструктивного злого умысла как формально-юридического обоснования, а также не столько предопределяющий характер оценки проявленного деятелем безразличия к ценности человеческой жизни для констатации тяжкого убийства, сколько его post hoc рационализирующий характер, не исключающий риска осуждения за небрежное и даже случайное причинение смерти.

По сути, концепция mens mala, сойдя с доминирующих позиций в общей теории mens rea, сохранила самое себя в доктрине тяжкого убийства по правилу о фелонии.

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Презумпция mens rea является в рассматриваемую эпоху весьма примечательным отображением концепции mentes reae в её практическом преломлении.

Как уже отмечалось ранее, с первой половины XIX в. содержательное наполнение презумпции mens rea начинает кардинальным образом меняться, всё чаще излагаясь в иных терминах по сравнению с теми, что ранее входили в её дефиницию, и к концу XIX в. она приобретает совершенно другой формально-юридический вид. Если попытаться свести разносторонние определения, дававшиеся теорией и судебной практикой, в подобие единого целого, то презумпцию mens rea в том её господствующем понимании, какое имеет место в первой половине XX в., можно сформулировать следующим образом: каждое лицо предполагается намеревавшимся относительно естественных и возможных последствий своих действий, пока им самим либо доказательствами обвинения per se не доказано обратное.[740]

Таким образом, смысл презумпции mens rea в данном изложении сводится не к тому, что одним лишь фактом совершения деяния обвиняемый даёт основание презюмировать наличие требуемой дефиницией преступления mens rea в целом, а к тому, что в силу этого факта предполагается намеренность последствий действий как специального проявления mens rea в частности. Соответственно, презюмирование намеренности последствий содеянного позволяет в качестве следующего шага в процессе перейти к mens rea преступления в целом.[741]

Не менее значим в рассматриваемое время и аспект юридической природы презумпции mens rea. Наряду с сохранением в качестве доминирующего классического подхода к данной презумпции как обязательной опровержимой,[742] в которой бремя опровергающего доказывания[743] (если это не сделано ещё доказательствами обвинения per se) в виде бремени предоставления доказательств либо, более часто, бремени убеждения присяжных или суда возлагается на обвиняемого, появляются и теоретические, и прецедентные возражения против сложившихся стандартов с указанием на предпочтительность рассматривать презумпцию mens rea в плане её юридической природы как фактическую презумпцию (или допустимый вывод). При этом примечательно, что критика презумпции mens rea как обязательной опровержимой проявляется не только в американской уголовно-правовой доктрине и судебной практике, но одновременно и в других странах семьи общего права, в Англии,[744] например, в Канаде[745] и в Австралии.[746]

В такой критике наиболее серьёзно выглядят два довода.[747] И если первый из них, связанный с презумпцией невиновности и сводящийся к тому, что, будучи обязан во избежание осуждения представить доказательства, опровергающие презумпцию mens rea, обвиняемый тем самым лишается преимуществ первой по отношению к элементу mens rea вменяемого ему преступления,[748] имеет хотя и смешанный материально-процессуальный характер, но всё же значительно отдалён от теории mens rea, то второй более существен. В силу него, презумпция mens rea как обязательная опровержимая презумпция с её упором на деянии per se не позволяет принять во внимание все обстоятельства учинённого, которые могут свидетельствовать о хотя и морально упречном, но всё же с позиций понятийного аппарата mens rea совершенно ином настрое ума деятеля, нежели чем тот, что предположительно постулируется ею.

В изложенных аспектах развития презумпции mens rea достаточно рельефно преломляется теория mens rea в том её виде, в каком она отображается концепцией ment es reae.

Так, с одной стороны, наблюдается бесспорное психологическое углубление в понимании презумпции mens rea и в теории, и на практике. С общего положения о презюмировании mens rea в целом из факта совершённого деяния per se, основывающегося на объективно выстроенном взгляде на моральную упречность настроя ума деятеля, проявившуюся в учинённом и охватывающую все последствия поступка, юридический анализ в презумпции mens rea сдвигается в сторону понятийного аппарата последней. Проявляется это, во-первых, в смене презюмируемого факта: взамен mens rea конкретного преступления в целом им становится намерение как особая форма mens rea, причём намерение не в приложении ко всему преступлению в общем, а именно намерение по отношению к последствиям совершаемого преступления, что также свидетельствует о психологическом углублении подхода. Во-вторых, примечательно и смещение акцента с моральной упречности настроя ума деятеля как per se достаточного для констатации mens rea на анализ всех обстоятельств содеянного с целью решить вопрос о наличии или отсутствии mens rea.

При всём при том, с другой стороны, социально-этическая сущность mens rea в виде морального упречного настроя ума деятеля продолжает вне формально-юридических характеристик рассматриваемой презумпции оставаться в целом её сущностным обоснованием. Это проявляется не только, во-первых, в доминировании в теории и на практике подхода к презумпции mens rea как обязательной опровержимой, но и, во-вторых, в существовании презумпции самой по себе. Отображающая в своих терминах о предвидимости естественных и возможных последствий действий представления общества о моральной упречности, оценивающего в конечном счёте исключительно со своих, объективных позиций указанную естественность и возможность, она в итоге презюмирует mens rea «безотносительно к тому, что в реальности происходило в уме обвиняемого».[749]

* * *

По рассмотрении в свете теории mens rea избранных практических аспектов можно заключить следующее.

С привнесением в уголовно-правовую доктрину концепции mentes reae в их теоретическом обосновании происходят значительные изменения. Во-первых, с углублением психологической разработки теории mens rea появляются психологическое обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии и уточняется содержательное наполнение презумпции mens rea. По сравнению с предшествующей эпохой, в которой доминирование тезиса о моральной упречности предопределяло необходимую и достаточную рационализацию данных институтов, первая половина XX в. стала, несомненно, крупным шагом вперёд в развитии теоретического понимания субъективной составляющей преступного деяния. Однако вместе с тем, во-вторых, изначальный базис всех трёх институтов, заключённый в морально упречном настрое ума деятеля, сохранился в своей основе, а отмеченные психологические конструкции были, образно говоря, «надстроены» над ним, не заместив собою его. Это отражено и в самом существовании презумпции mens rea, и в тяжком убийстве по правилу о фелонии с развившимися в нём двумя взаимоисключающими теориями. Но в особенности значимость моральной упречности проявилась в учении о юридической ошибке, где появление деяний, являющихся в абстрагировании от придающей им моральную порицаемость уголовной запрещённости морально нейтральными по своему характеру, привело к признанию исключений из ранее бывшей универсальной максимы ignorantia juris.

В целом, если можно так выразиться, период концепции mentes reae связан со сдвигом чаш весов с покоящимися на ними концептуальными характеристиками mens rea: всё больший акцент со временем придаётся понятийному аппарату mens rea, в то время как моральная упречность всё более становится лишь отражением социальной сущности mens rea, корректирующей крайности.

Глава V

Теория виновности Примерного уголовного кодекса

§ 1. Теория mens rea к моменту появления Примерного уголовного кодекса: критическая оценка

Во всей более чем восьмивековой истории mens rea, спроецированной на американское уголовное право, лишь два события представляются равновеликими в своей основополагающей значимости: это, во-первых, привнесение в уголовно-правовую материю с приданием ему юридического значения самого понятия субъективной составляющей преступного деяния, произошедшее в конце XII – начале XIII вв., и, во-вторых, появление в 1962 г. М.Р.С., масштабного, теоретичного и влиятельного проекта Института американского права. [750]

В исторической перспективе такая оценка могла бы, на первый взгляд, показаться аберрацией близости, преувеличивающей значение М.Р.С. для теории mens rea в сравнении с не менее крупными для своего времени доктринальными построениями, осуществлёнными Эдуардом Коуком, Уильямом Блэкстоуном, Джеймсом Ф. Стифеном и другими авторами, и всё же это не так. Проект М.Р.С. знаменует собой столь резкий разрыв с предшествовавшей теоретической эпохой в её исходных, базисных началах, что его можно считать не просто качественно иным этапом в развитии теории mens rea, а следует рассматривать как создавший не обновлённую концепцию, но самостоятельное теоретическое направление в рамках общей теории mens rea – теорию виновности (culpability).

Из изложенного с очевидностью явствует необходимость под критическим углом суммировать теорию mens rea в её концептуальных характеристиках и практическом преломлении в том виде, в каком она существовала к моменту появления М.Р.С.

Обращаясь в самом первом приближении к решению поставленной задачи, можно с определённостью сказать, что к середине XX в. почти восьмивековое развитие теории mens rea привело её в плачевное состояние. Пользуясь слегка преувеличенной научно, но весьма точной эмоциональной характеристикой, данной Рональдом Л. Гэйнером, к рассматриваемому времени «подход к психическим компонентам преступлений являл собой болото легальных остатков, затянутое тонкой плёнкой общей терминологии, обозначающей вредность».[751] И если исследованию этого «болота» in concreto посвящались предыдущие главы, то его обзор in abstracto является предметом настоящего параграфа.

Рассмотрим прежде всего исходный принцип mens rea. Бесспорно, формулировка и легальное значение последнего к середине XX в. были достаточно неясны, что являлось очевидным следствием чрезмерного использования в нормах законодательства строгой ответственности, существовавшей на тот момент в уголовном праве вне каких-либо рационализирующих теоретико-правовых рамок.

Свой вклад в такое разрушение идеи mens rea внёс и Верховный Суд Соединённых Штатов, признавший существование преступлений строгой ответственности конституционно приемлемым явлением. Впервые это произошло в 1910 г., когда суд в решении (правда, obiter dictum) записал, что «общественное благо может требовать, чтобы в запрещении или наказании отдельных действий могло бы быть предусмотрено, что те, кто будет совершать их, будут совершать их на свой риск, и им не будет позволено выдвигать в качестве основания защиты добросовестность или незнание».[752] В следующем, 1911 г., точно так же, obiter dictum, Верховный Суд счёл, что «полномочие легислатуры объявлять правонарушением и исключать элементы знания и надлежащего усердия… не может… быть поставлено под сомнение».[753] Однако недвусмысленно суд анонсировал свою позицию в решении 1922 г., в основу которого легло положение о строгой ответственности со ссылкой на приведённый прецедент 1910 г. Поддержав осуждение лица за уголовно наказуемое нарушение законодательства об обороте наркотических средств в ситуации, когда последним исключалась mens rea в качестве составляющего элемента преступления, Верховный Суд весьма неопределённо указал, что норма общего права об обязательности знания как элемента преступления может быть проигнорирована при уяснении содержания более современного законодательства, где её подразумеваемое включение в текст закона при его истолковании могло бы привести к неприменимости на практике того или иного положения.[754] Решение по данному делу впоследствии стало считаться ведущим прецедентом касательно конституционности строгой ответственности.[755]

Получив, таким образом, «конституционное благословение» от Верховного Суда Соединённых Штатов в максимально неопределённых и широких выражениях, концепция строгой ответственности в итоге подобно «плесени» охватила в большей или меньшей степени практически всё уголовное право. Не ограничиваясь своей колыбелью – преступлениями против общественного благосостояния, она распространилась на целый ряд более серьёзных преступлений с весьма суровыми санкциями. Такой подрыв принципа mens rea привёл уголовно-правовую теорию к пессимистическому выводу о «потускнении mens rea»,[756] сделанному исходя из позволительности исключить вообще «всякую отсылку к mens rea в приложении к современным статутным правонарушениям».[757]

Помимо размывания принципа mens rea в общем плане, строгая ответственность своим чрезмерным распространением стала одной из привходящих причин замедленного развития теории mens rea, поскольку последняя была вынуждена акцентироваться на поиске пригодного обоснования существования этого института в целом и приемлемых критериев отнесения того или иного деяния к преступлениям строгой ответственности. Говоря иными словами, теория mens rea вместо изучения собственного предмета тратила массу усилий на рационализацию и отграничение от данного предмета его противоположности, с которой она исходно сталкивалась, – строгой ответственности.[758]

И всё же данное обстоятельство не следует считать решающим при оценке разработанности теории mens rea, ибо её критическое состояние к середине XX в. можно скорее приписать отсутствию значимых попыток систематизации в этой области.

Примечательно, что наиболее негативно на последнем факте сказалась именно концепция ment es reae. С самого своего зарождения понятие mens rea представляет собой единство двух концептуальных характеристик: социально-этической сущности, т. е. моральной упречности, и проявления указанной сущности в том или ином психическом настрое, состоянии ума деятеля. Исторически сложилось так, что первоначально ведущей движущей силой в становлении и углублении mens rea являлась моральная упречность, исходно предопределявшая с объективных позиций социума наличие или отсутствие конкретной mens rea в конкретном преступлении (пресловутый подход от-преступления-к-преступлению). Временной отрезок доминирования данной концептуальной характеристики был выше поименован как период господства концепции mens mala. С развитием правовой науки и изменениями в базисе уголовного права на смену концепции mens mala выдвинулась концепция ment es reae. В ней моральная упречность, оттеснённая на второй план, удержала из своей старой структуры как сущности-содержания (или сущности-понятия) mens rea лишь первую составляющую и уступила психологическим категориям вторую. Однако – и в этом заключается основной момент– далее привнесения психологичности в понятийный аппарат mens rea теория не пошла, сохранив в целом исторически сформировавшийся подход от-преступления-к-преступлению. Иными словами, и Джеймс Ф. Стифен, и Францис Б. Сэйр, и Роллин М. Перкинс, и прочие представители уголовно-правовой науки в их подавляющем большинстве, придав понятиям, ранее наполненным морально-оценочными характеристиками, сугубо «техническое значение»,[759] не сделали дальнейшего, вполне естественного и осуществимого шага в направлении к генерализации понятийного аппарата mens rea. Столкнувшись с исторически сложившейся множественностью терминов и констатировав на её основе, что «фундаментальная концепция mens rea стала… спутанной и неопределённой»,[760] они, как верно подметил Джером Холл, впали в «номиналистское заблуждение»,[761] не достигнув теоретически и практически возможного обобщения различных проявлений психической деятельности человека, имеющих уголовно-правовое значение, в единую упорядоченную иерархию конечных в своём числе понятий.[762]

Крупной преградой к такому обобщению являлось, бесспорно, и состояние американского уголовного законодательства. Нагромождение разновременных статутных установлений, имевших своей целью замещение норм общего права и при том принимавшихся часто ad hoc, в ответ на сиюминутные требования, лишь способствовало «разноголосице» в понимании mens rea.[763] Не могли исправить сложившегося вещей и уголовные кодексы, редко когда содержавшие в своей структуре подобие общей части и не пытавшиеся никоим образом свести к минимуму терминологические расхождения в законодательстве. Так что при всей позитивности самого по себе вытеснения статутным правом права прецедентного данный процесс в плане mens rea едва ли допустимо рассматривать как оказавший значимое влияние на теоретические характеристики mens rea.

Негативные следствия отмеченного «номиналистского заблуждения» могут быть сведены к следующим.

Во-первых, в теории и на практике не было определено точное место и значение моральной упречности в структуре mens rea. В специальных терминах, сохранивших в своём наименовании этикооценочные характеристики (как, например, злое предумышление в тяжком убийстве, злоумышление в поджоге) и «обросших» обширным судебным истолкованием, моральная упречность не могла часто найти должного места, соотносясь либо с отображением сущности mens rea, либо смыкаясь с содержательным наполнением понятия[764].

Во-вторых, подход от-преступления-к-преступлению практически преграждал путь теоретическим изысканиям, направленным на уточнение субъективных аспектов преступления по отношению к различным объективным составляющим деяния. Иными словами, данный подход, весьма точно могущий быть названным в приложении к отдельным преступлениям «анализом правонарушения» (offense analysis),[765] исходно ориентировался на определение конкретной mens rea конкретного деяния через её описание по отношению к actus reus либо преступления в целом, либо центрального элемента последнего: например, через описание намерения причинить смерть в злом предумышлении, требуемом для образования тяжкого убийства; через описание намерения учинить фелонию внутри жилого помещения в бёрглэри; через описание намерения сжечь жилой дом в злоумышленном поджоге и так далее. Тем самым, избрав центральный элемент в структуре actus reus и определяя через отношение к нему mens rea отдельного преступления в целом, теория и вслед за ней практика почти всецело упускали из виду то обстоятельство, что субъективное отношение к различным объективным элементам, реально выделяемым в структуре любого человеческого поведения, в том числе и преступного, может быть также различным: например, при плохом освещении можно лишь надеяться, намеренно совершая выстрел с целью убить кого-либо, что предмет вдали окажется человеком, а можно быть в том уверенным или же игнорировать связанный с этим риск. Точно так же можно быть уверенным относительно наступления ночного времени или статуса помещения как жилого в бёрглэри, а можно и не осознавать данных обстоятельств; и, наконец, можно аналогичным образом быть уверенным в статусе поджигаемого строения, а можно просто игнорировать риск того, что оно является жилым. Таким образом, на периферии в плане mens rea оставались немаловажные обстоятельства, которые должны влиять и реально влияют на оценку проявленной виновным степени моральной упречности. [766]

Итак, в аспекте общей теории mens rea к середине XX в. представление о mens rea как о морально упречной намеренности, неосторожности или небрежности, сопутствующей совершению запрещённого уголовным законом поступка, как таковое в целом отсутствовало, будучи «распылено» по всему массиву преступлений. Концепция mentes reae, выросшая из концепции mens mala, являла собой лишь не более чем отражение этой «распылённости» в психологическом обрамлении без абстрактной теоретической систематизации.

Изложенное состояние общей теории mens rea негативно проецировалось и на её прикладные аспекты, где тезис о моральной упречности настроя ума деятеля продолжал оставаться доминирующим базисом, на котором надстраивались вторичные, уже психологические обоснования. При этом следствием недостаточно чёткого определения места и значения моральной упречности являлась, в целом, несогласованность подходов в различных ситуациях, связанных с релевантностью error juris, с двумя теориями (агентской и непосредственной причины) тяжкого убийства по правилу о фелонии, а также с легальным характером и содержательным наполнением презумпции mens rea.

Таким образом, к середине XX в. теория mens rea исчерпала все ресурсы для своего развития, бывшего, к тому же, преимущественно экстенсивным. Неорганизованность в области mens rea как центральной области уголовного права препятствовала, как следствие, давно назревшей реформе всего американского уголовного права. [767]

Соответственно, основная задача М.Р.С. была определена самим временем: он должен был не просто отреставрировать, а, скорее, даже капитально перестроить старое, веками создававшееся здание, разработав на его фундаменте не просто новое концептуальное обрамление идеи mens rea, но иное теоретическое направление в рамках общей теории mens rea как субъективной составляющей преступления.

§ 2. Теория виновности: основные положения

Оценка положений М.Р.С. предполагает последовательное освещение по схеме, предложенной в предыдущих главах, ряда вопросов. Первым из них следует коснуться принципа mens rea.[768]

В отображении этой основополагающей идеи уголовного права составители кодекса не отошли и, как видится, не могли бы отойти от общего начала наступления уголовной ответственности, выработанного многовековым развитием. Наоборот, они выразили его настолько ясно, насколько то возможно, заложив одновременно в формулировку принципа mens rea не только общее требование виновного совершения уголовно-наказуемого деяния, но и основные положения теории виновности в целом.

Согласно § 2.02(1) М.Р.С., «за исключением, предусмотренным в § 2.05, лицо не виновно в правонарушении, если оно не действовало с целью, со знанием, неосторожно или небрежно, как может того требовать закон, по отношению к каждому материальному элементу правонарушения». Как представляется, данный постулат не нуждается в каком-либо дополнительном истолковании применительно к самому по себе принципу mens rea, поскольку отражает и, в конечном счёте, основывается на классической максиме actus non facit reum nisi mens sit rea.

Исключением из общего принципа, упомянутым в тексте § 2.02(1) М.Р.С., стал лишь институт строгой ответственности, урегулированный, в свою очередь, § 2.05 М.Р.С. Нормы, относящиеся к нему, сформулированы в кодексе следующим образом:

«(1) Требования виновности, предписанные §§ 2.01 и 2.02, не применяются к:

(a) правонарушениям, образующим нарушения, если затронутое требование не включено в дефиницию правонарушения или суд не решит, что его применение согласуется с эффективным применением закона, определяющего правонарушение; или

(b) правонарушениям, определённым не кодексом, а иными статутами, постольку, поскольку с очевидностью явствует законодательная цель в наложении абсолютной ответственности[769] за такие правонарушения или относительно их любого материального элемента.

(2) Несмотря на любое другое положение существующего права и если последующий статут не предусматривает иного, то:

(a) когда налагается абсолютная ответственность относительно любого материального элемента правонарушения, определённого не кодексом, а иным статутом, и осуждение основывается на такой ответственности, правонарушение образует нарушение; и

(b) хотя абсолютная ответственность налагается законом относительно одного или большего числа материальных элементов правонарушения, определённого не кодексом, а иным статутом, виновное совершение правонарушения может быть вменено и доказано, в каковом случае небрежность относительно таких элементов образует достаточную виновность, а классификация правонарушения и приговор, который может быть вынесен за него по осуждении, определяются § 1.04 и статьёй 6 кодекса».

В исходном анализе приведённых положений можно вспомнить широко известное высказывание Герберта Уэкслера, одного из ведущих творцов кодекса, по которому последний предпринял «фронтальную атаку» на строгую ответственность.[770] Под этим подразумевается, что М.Р.С. с двойственных позиций подошёл к рассматриваемому институту: во-первых, он сохранил его сам по себе, но, во-вторых, вместе с тем изъял посягательства данного рода из категории преступлений, поименовав их нарушениями (violations), не влекущими правовых последствий, с которыми связывается осуждение за преступление.[771] Тем самым М.Р.С., с одной стороны, сохранил доктринальную нерушимость принципа mens rea по отношению к преступлениям, но, с другой, допустил исключения из него в случаях с противоправными нарушениями.

Единственным отступлением от принципиальной позиции кодекса по отношению к строгой ответственности стала норма § 213.6(1) М.Р.С.: «Где бы в настоящей статье (статье 213, посвящённой сексуальным посягательствам. – Г.Е.) уголовная наказуемость поведения ни зависела от возраста ребёнка менее десяти лет, не является основанием защиты то, что действующий не знал о возрасте ребёнка или разумно верил, что ребёнок старше десяти лет…» Иными словами, не допуская здесь применения основания защиты в виде фактической ошибки относительно сопутствующего обстоятельства (т. е. возраста потерпевшего ребёнка в сексуальных преступлениях), кодекс тем самым изъял элемент виновности относительно этого обстоятельства, поскольку нерелевантность фактической ошибки, отрицающей элемент виновности, нельзя расценить иначе, как нерелевантность данного элемента виновности.

Решив вопрос об институте строгой ответственности самом по себе, составители кодекса столкнулись с задачей упорядочения действующего массива законодательства, налагающего такую ответственность. В её решении они избрали путь перемещения a priori и de iure всех без исключения преступлений строгой ответственности в категорию нарушений. Однако при этом кодекс предусмотрел не только такое своеобразное движение «вниз», от требований виновности к строгой ответственности, но и обратный ход «вверх», признав допустимым по доказывании небрежности именовать содеянное преступлением и назначать за его совершение соответствующие собственно уголовное наказание (§ 2.05(2)(b) М.Р.С.). Таким образом, составители М.Р.С. добились в практическом плане поистине невозможного, строго очертив при сохранении строгой ответственности границы прежде необъятного в своём охвате и весьма сурового в своих уголовно-правовых последствиях института.

Переходя теперь к доктринальным соображениям, подвигнувшим составителей кодекса к удержанию строгой ответственности в уголовном праве, необходимо отметить, что их допустимо оценивать исключительно как сугубо практические, т. е. основанные на традиционных представлениях о возможной неэффективности правового регулирования во многих случаях с объективно опасными посягательствами, если бы осуждение за образуемое последними правонарушение было связано с требованием доказать mens rea.[772]

Говоря иначе, в рассматриваемом аспекте в М.Р.С. проявился дух практического компромисса: не затрагивая теоретических проблем обоснованности института строгой ответственности самого по себе, составители кодекса – и здесь, как видится, заключён один из недостатков кодекса – предпочли обойти их молчанием, смягчив до уровня, показавшегося приемлемым, нормы действующего права. В особенности это заметно относительно допущенной в § 213.6(1) М.Р.С. строгой ответственности в сексуальных посягательствах, где комментарий к кодексу так обосновал избранный подход: «Ответственность за сношение с ребёнком младше десяти лет не требует психического состояния относительно возраста ребёнка… Фокусирование на столь юном возрасте делает строгую ответственность приемлемой, поскольку ни одна заслуживающая доверия ошибка относительно возраста ребёнка фактически младше десяти лет не сделала бы поведение действующего сколь-нибудь менее ужасающим отклонением от социальных норм (курсив мой. – Г.Е.).… Конечно же, спорно и то, является ли норма строгой ответственности удовлетворительной даже при этих обстоятельствах… М.Р.С. достигает компромисса между традиционной нормой, не допускающей ошибки в нормах права о статутном изнасиловании, и общим направлением против преступлений строгой ответственности… Предположительно, строгая ответственность должна бы быть приемлемой за правонарушения, основанные на столь исключительной юности, и в любом случае любое предложенное изменение по этому вопросу натолкнулось бы на политическое сопротивление (курсив мой. – Г.Е.)».[773] И хотя, отражая дух практического компромисса, Герберт Л. Пакер вполне справедливо образно сказал, что «только фанатик мог бы желать большего»,[774] нельзя не отметить того, что фанатик-теоретик действительно мог бы и, даже сверх того, должен был бы желать большего в отношении столь противоречивого института, каким является строгая ответственность.

Изъяв строгую ответственность из сферы истинного (или настоящего), если допустимо так выразиться, уголовного права, составители кодекса тем самым освободились от «груза», отягощавшего теорию mens rea, и смогли практически с tabula rasa приступить к детальной разработке положений теории виновности.

В этом ими был избран строго психологический подход, ценность которого являлась к тому времени вполне очевидной.

Первым шагом в ревизии старой теории явился критический пересмотр и последовательный отказ от подхода от-преступления-к-преступлению с присущей ему неизбежной множественностью понятий из области mens rea, неразрывно спаянных, к тому же, с имеющими вековую историю морально-оценочными характеристиками.

Авторы кодекса сочли, что всё многообразие оттенков различных состояний субъективного, психического отношения лица к совершаемому им деянию во всех его разнообразных объективных аспектах может быть приемлемо сведено к четырём базисным «элементам виновности»,[775] а именно: цели (purpose), знанию (knowledge),[776] неосторожности (recklessness)[777] и небрежности (negligence). [778]

Этим была выстроена исходная модель теории виновности, потребовавшая в дальнейшем своего содержательного раскрытия и упорядочения. В оценке последних аспектов следует обратиться к четырём значимым моментам.

Прежде всего, кодекс полностью отказался от остатков морально-оценочных характеристик в наполнении элементов виновности, прибегнув к их формулированию посредством использования таких ведущих психических категорий, как, например, сознательная цель (conscious object), осведомлённость (awareness), надежда (hope) и сознательное игнорирование (conscious disregard). При этом в дополнение к психологическим составляющим в понятия «неосторожности» и «небрежности» были привнесены и так называемые «нормативные компоненты» или стандарты оценки, позволяющие решить вопрос о наличии либо же отсутствии данных элементов виновности.

Используя различные комбинации упомянутых психических категорий, составители кодекса выстроили четыре сугубо психологических по наполнению элемента виновности, избрав – и это будет вторым моментом из четырёх – выглядящий не менее значимым и основополагающим подход. Они описали элементы виновности не просто применительно к actus reus деяния в целом либо же к результату последнего или к образующему его поведению самому по себе, а применительно ко всем трём могущим одновременно быть выделенным в структуре любого человеческого поступка, не исключая и уголовно наказуемые, составляющим: поведению (conduct), сопутствующим обстоятельствам (attendant circumstances) и результату поведения (result of conduct).[779]

Выработанная на базе этих принципов, которые могут быть названы психологическим и вариативным, схема элементов виновности была представлена составителями кодекса в § 2.02(2) М.Р.С. в следующем виде:

«(а) С целью. Лицо действует с целью относительно материального элемента правонарушения, когда:

(i) если элемент включает в себя характер его поведения или результат последнего, его сознательной целью является осуществление поведения такового характера либо причинение такового результата; и

(ii) если элемент включает в себя сопутствующие обстоятельства, он осведомлён о существовании таковых обстоятельств либо же верит или надеется, что они существуют.

(b) Со знанием. Лицо действует со знанием относительно материального элемента правонарушения, когда:

(i) если элемент включает в себя характер его поведения или сопутствующие обстоятельства, оно осведомлено, что его поведение носит таковой характер либо что такие обстоятельства существуют; и

(ii) если элемент включает в себя результат его поведения, он осведомлён, что практически несомненно его поведение причинит таковой результат.

(c) Неосторожно. Лицо действует неосторожно относительно материального элемента правонарушения, когда оно сознательно игнорирует непосредственный и неоправданный риск того, что материальный элемент существует или последует из его поведения. Риск должен быть такового характера и степени, что, принимая во внимание характер и цель поведения действующего и обстоятельства, известные ему, его игнорирование предполагает грубое отклонение от стандарта поведения, которого правопослушное лицо придерживалось бы в ситуации действующего.

(d) Небрежно. Лицо действует небрежно относительно материального элемента правонарушения, когда оно должно быть осведомлено о непосредственном и неоправданном риске того, что материальный элемент существует или последует из его поведения. Риск должен быть такового характера и степени, что пренебрежение действующим его осознанием, принимая во внимание характер и цель его поведения и обстоятельства, известные ему, предполагает грубое отклонение от стандарта внимательности, которого разумное лицо придерживалось бы в ситуации действующего».

Данной нормой М.Р.С. разрушил веками вырабатывавшийся подход от-преступления-к-преступлению, сведя понятийный аппарат mens rea к ограниченному числу элементов виновности, применимых, в зависимости от текста закона, к любому преступлению. По сравнению с ранее существовавшими дефинициями М.Р.С. стал не просто шагом вперёд: он стал – и здесь весьма трудно подобрать подходящий эпитет – позитивным качественным скачком в развитии понятийного аппарата mens rea.

Бесспорно, по прочтении дефиниций элементов виновности они могут показаться настолько усложнёнными, что это заставит сомневаться в реальности их применения на практике.[780] Иными словами, как иронично, но достаточно удачно отмечается в литературе, набросанная схема могла бы стать «предметом зависти тех монахов, которые до сих пор предпочитают проводить время в дебатах о том, сколько ангелов могло бы танцевать на кончике булавки».[781] Вполне возможно, что в таких критических соображениях есть своя доля истины, хотя в целом навряд ли допустимо согласиться с ними: приведённые определения видятся не более сложными, чем многие другие положения уголовного права, в равной мере попадающие на рассмотрение и разрешение «людей с улицы» – присяжных. И, как следствие, полностью неприемлемым выглядит предложение Джорджа П. Флетчера вообще избегать в тексте закона дефиниций, относящихся к субъективной составляющей преступления,[782] поскольку, несмотря на всю, говоря его словами, философскую природу концепции mens rea, базисные составляющие последней вполне поддаются определению, т. е. задача законодателя должна заключаться скорее в улучшении трудночитаемых дефиниций, чем в отказе от них полностью.[783]

Третьим значимым моментом в модели теории виновности стало следующее. Не остановившись на достигнутом, составители М.Р.С. пошли дальше в упорядочении созданных кодексом элементов виновности, поставив своей целью устранить один из пороков старой теории mens rea, сводившийся к практически полному отсутствию в условиях множественности терминов чётких систематизирующих, иерархических связей между ними, предполагающих возможность взаимозамены одного понятия другим. В преодолении данного дефекта авторы кодекса прибегли к градации элементов виновности «по вертикали» достаточности вышестоящего для удовлетворения требования закона о необходимости нижестоящего. Иными словами, элементы виновности в М.Р.С. были выстроены в «лестничном», иерархическом порядке, что нашло своё отражение в § 2.02(5) М.Р.С.:

«Когда закон предусматривает, что небрежность достаточна для образования элемента правонарушения, таковой элемент также устанавливается, если лицо действует с целью, со знанием либо неосторожно. Когда неосторожность достаточна для образования элемента, таковой элемент также устанавливается, если лицо действует с целью либо со знанием. Когда действие со знанием достаточно для установления элемента, таковой элемент также устанавливается, если лицо действует с целью».

С приложением этой нормы, например, к § 230.4 М.Р.С., предусматривающему ответственность за совершаемое со знанием поставление в опасность благополучия ребёнка, лицо будет виновно в совершении данного преступления не только тогда, когда оно осведомлено, что его действия практически несомненно приведут к указанному последствию (т. е. когда оно действует «со знанием» по отношению к объективному элементу результата), но и тогда, когда наступление указанного последствия является его сознательной целью (т. е. когда оно действует «с целью» по отношению к объективному элементу результата). И, напротив, исключает уголовную ответственность сознательное игнорирование (либо неосведомлённость при долженствовании быть осведомлённым) непосредственного и неоправданного риска относительно наступления такового последствия, т. е. действие «неосторожно» (или, соответственно, «небрежно») по отношению к объективному элементу результата.

Последним, четвёртым моментом в построении теоретической структуры элементов виновности стало требование наличия неосторожности как «порогового» уровня виновности по отношению к тому или иному объективному элементу преступления, относительно которого текст кодекса или другого закона пренебрегает упоминанием о каком-либо ином элементе виновности. Согласно § 2.02(3) М.Р.С., «когда виновность, достаточная для установления материального элемента правонарушения, не предписывается законом, таковой элемент устанавливается, если лицо действует с целью, со знанием или неосторожно относительно него». Таким образом, по мысли составителей кодекса, для образования преступления, в котором законодателем не прописаны необходимые элементы виновности, достаточно, если лицо осведомлено о характере своего поведения (т. е. действует «со знанием» относительно поведения (§ 2.02(b)(i) М.Р.С.), поскольку ни неосторожность, ни небрежность не определяются М.Р.С. касательно данного объективного элемента), а равно сознательно игнорирует непосредственный и неоправданный риск того, что существует некое обстоятельство, связанное с его поведением, либо того, что наступит некое последствие (т. е. действует «неосторожно» относительно, соответственно, сопутствующего обстоятельства и результата поведения (§ 2.02(c) М.Р.С.)).

Рассмотренные четыре момента в целом выстроили общую конструкцию теории виновности in abstracto, сформировав иерархически упорядоченную и содержательно прояснённую схему элементов виновности, применимую в равной мере ко всем преступлениям без какого-либо изъятия.

Дальнейшим, не менее значимым с теоретических позиций шагом стало привнесение внутрь структуры преступления различных элементов виновности. Этим составители кодекса создали подход, весьма точно названный Полом X. Робинсоном и Джейн А. Грэлл «элементным анализом» (element analysis),[784] который заместил ранее доминировавший «анализ правонарушения» (offense analysis), являвшийся, в свою очередь, следствием подхода от-преступления-к-преступлению.

Смысл и базис данного элементного анализа таковы. Деяние человека, именуемое правом как преступное, состоит из множества взаимосвязанных элементов. Ими охватываются действие (бездействие) человека per se (например, нанесение удара палкой или кулаком, нажатие на спусковой крючок, половое сношение с кем-либо, взятие вещи, разжигание огня и так далее); в ряде случаев – последствия, причинно связанные и, таким образом, проистекающие из этого действия (бездействия) (например, гибель человека, причинение вреда его здоровью, разрушение или повреждение имущества и так далее); а также самый разнообразный спектр обстоятельств, окружающих одну либо же обе указанных составляющих человеческого поведения и характеризующих ad infinitum всё то, что законодатель считает необходимым включить в дефиницию преступления (например, статус объекта посягательства как «человеческого существа» в убийстве, отсутствие супружеских отношений или согласия потерпевшей в изнасиловании, характер помещения как жилого в бёрглэри и так далее). Иными словами, человеческое деяние, являющееся преступным, может быть всегда разделено на образующие его «кирпичики», существенно различающиеся по своей природе между собой, но объединённые при этом одним общим признаком, отграничивающим их от всех иных явлений объективной действительности, хотя бы и связанных с преступлением: юридической релевантностью для целей констатации конкретного преступления.[785]

Отталкиваясь от последнего тезиса, становится очевидно следующее: разноплановость объективных составляющих преступного деяния предопределяет то, что в ряде случаев субъективное, психическое отношение лица к ним может варьироваться, укладываясь либо в конструкцию небрежности, либо в конструкцию неосторожности, либо в конструкцию знания, либо, наконец, в конструкцию цели в том их виде, в каком они сформулированы применительно к различным объективным элементам преступления. Таким образом, именно потенциальная многозначность, вариативность элементов виновности по отношению к различным объективным явлениям, включённым законодателем в описание конкретного преступления, является базисом элементного анализа, смысл которого, в свою очередь, сводится к допущению установления различных элементов виновности по отношению к различным объективным элементам содеянного.[786]

Соответственно, данный элементный анализ и был заложен в М.Р.С. в качестве одной из составных, концептуальных основ теории виновности. Отражён он в двух взаимосвязанных, уже приводившихся нормах, в повторении которых сейчас следует лишь специально выделить его характерные черты. Итак, согласно § 2.02(1) М.Р.С., «… лицо не виновно в правонарушении, если оно не действовало с целью, со знанием, неосторожно или небрежно, как может того требовать закон, по отношению к каждому материальному элементу правонарушения (курсив мой. – Г.Е.)». И, далее, согласно § 2.02(3) М.Р.С., «когда виновность, достаточная для установления материального элемента правонарушения (курсив мой; примечательно использование формы единственного числа. – Г.Е.), не предписывается законом, таковой элемент (курсив мой; смотри предыдущее замечание. – Г.Е.) устанавливается, если лицо действует с целью, со знанием или неосторожно относительно него».

Для понимания сущности и действия элементного анализа обратимся к § 221.1(1) М.Р.С., определяющему понятие бёрглэри, и дополним в [квадратных скобках] с пояснениями дефиницию данного преступления, даваемую М.Р.С., элементами виновности, подразумеваемо включёнными в неё в силу §§ 2.02(1), 2.02(3) М.Р.С.

Итак, прибегнув к элементному анализу, можно получить следующее развёрнутое определение бёрглэри:

«Лицо виновно в бёрглэри, если оно входит [, будучи осведомлено о физической стороне своего действия, – применены §§ 2.02(2)(b)(i), 2.02(3) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «со знанием», поскольку элементы виновности «неосторожно» и «небрежно» не определены в М.Р.С. относительно объективного элемента поведения] в здание или занимаемое помещение либо его отдельно огороженную и занимаемую часть [, относительно которых оно сознательно игнорирует непосредственный и неоправданный риск того, что их статус окажется таковым, каковой только что перечислен, – применены §§ 2.02(2)(с), 2.02(3) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «неосторожно» относительно объективного элемента сопутствующего обстоятельства] с целью [единственный элемент виновности, изначально содержащийся в тексте нормы] совершить преступление внутри, если в данное время недвижимость не открыта для публики или действующему лицу не разрешено или не предоставлено право войти [, относительно каковых обстоятельств лицо сознательно игнорирует непосредственный и неоправданный риск их отсутствия – применён § 2.02(2)(с) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «неосторожно» относительно объективного элемента сопутствующего обстоятельства]».

Приведём в аналогичном плане ещё один пример элементного анализа, приложив его к части состава изнасилования, предусмотренного § 213.1(1) М.Р.С.:

«Мужчина, имеющий половое сношение[787] [, будучи осведомлён об этом, – применены §§ 2.02(2)(b)(i), 2.02(3) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «со знанием», поскольку элементы виновности «неосторожно» и «небрежно» не определены в М.Р.С. относительно объективного элемента поведения] с женщиной, не являющейся его женой, [когда он сознательно игнорирует непосредственный и неоправданный риск того, что потерпевшее лицо окажется таковым субъектом, каковой только что указан, – применены §§ 2.02(2)(с), 2.02(3) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «неосторожно» относительно объективного элемента сопутствующего обстоятельства] виновен в изнасиловании, если:…

… (с) женщина находится без сознания [, непосредственный и неоправданный риск какового состояния сознательно им игнорируется, – применены §§ 2.02(2)(с), 2.02(3) М.Р.С., т. е. добавлен элемент виновности «неосторожно» относительно объективного элемента сопутствующего обстоятельства]; или

(d) женщина младше десяти лет [в силу § 213.6(1) М.Р.С. элемент виновности в данном случае относительно объективного элемента сопутствующего обстоятельства не требуется[788]]».

Используя такую же методику, каждому преступлению, предусмотренному М.Р.С., можно дать соответствующее развёрнутое определение, применив тем самым элементный анализ.

Изложенное отражает формально-юридическую сущность теории виновности, созданной М.Р.С. и покоящейся на двух взаимоувязанных основаниях: во-первых, на объединённых в единую систему иерархической градации и наполненных психологическим содержанием понятий, именуемых элементами виновности, и, во-вторых, на элементном анализе, позволяющем приложить указанные элементы к каждому объективному элементу преступления, введённому законодателем в его дефиницию.

Дальнейший анализ норм М.Р.С. о виновности требует перехода уже к иному, собственно теоретическому этапу оценки.

Рассматривая под этим углом зрения схему виновности, выстроенную М.Р.С., с точки зрения её понятийного аппарата и разработки последнего, нельзя не признать, что в своей согласованности с исторической традицией, в своей иерархической упорядоченности и в своей психологической проработке на уровне общих положений она не имела и не имеет доныне себе равных.

§ 2.02(2) М.Р.С. внёс психологическую ясность в ранее замутнённые характеристиками моральной злобности многочисленные понятия, при помощи которых на протяжении столетий ad hoc описывались субъективные составляющие конкретных преступлений. Сделано это было, во-первых, посредством бесспорно удачного выделения из хаотического массива терминологии четырёх элементов виновности и, во-вторых, посредством их чёткого определения применительно к трём объективным элементам деяния. Вполне обоснованным исключением здесь стали лишь дефиниции неосторожности и небрежности в приложении к элементу поведения: связанные с игнорированием и неосознанием риска соответственно, они не могут быть сконструированы относительно поведения в узком смысле этого слова, т. е. относительно поведения, взятого как исключительно реальные физические движения действующего и отсечённого от характеристик последних, образующих его социальную сторону.[789]

Предпринятое далее составителями М.Р.С. иерархическое упорядочение элементов виновности только подтвердило ценность избранного подхода, поскольку полностью совпало с традицией англоамериканского уголовного права, согласно которой минимально необходимым, как правило, уровнем морально упречного настроя ума деятеля, оправдывающим применение к нему уголовно-правовых санкций, является неосторожность, в то время как небрежность может быть уголовно наказуема лишь в исключительных ситуациях.

Комментарий к М.Р.С. следующим образом обосновал предпринятую кодексом криминализацию небрежности: «Осведомлённость о том, что осуждение и приговор могут последовать за поведением, которым невнимательно создаётся излишний риск, подвигает людей в определённой степени к подстёгиванию внимательности в использовании ими данных им способностей и привлечении ими имеющегося у них опыта к измерению возможностей предполагаемого поведения (курсив мой. – Г.Е.). По крайней мере, в некоторой степени этот мотив может способствовать осведомлённости и, таким образом, привносить некоторую добавочную меру контроля. Более того, невнимание может иметь место вследствие отсутствия осторожности по отношению к интересам других людей, а не просто вследствие отсутствия интеллектуальной способности понимания. Таким образом, отрицать, что законодательство может, опираясь на эти предположения, действовать вполне справедливо, представляется исключительным догматизмом. С другой стороны, полностью справедливо и то, что ответственность за небрежность следовало бы рассматривать как исключительный, а не обычный вариант, и её не следовало бы беспечно налагать повсюду».[790] Соответственно, согласно М.Р.С., небрежное причинение вреда наказуемо только в следующих преступлениях: убийство по небрежности (§ 210.4 М.Р.С.), причинение вреда здоровью по небрежности с использованием смертоносного оружия (§ 21 l.l(l)(b) М.Р.С.) и причинение ущерба имуществу вследствие использования особо опасных средств совершения преступления (§ 220.3(1)(а) М.Р.С.). Особым случаем криминализации небрежности, упомянутым ранее, является, по М.Р.С., применение уголовно-правовых санкций за правонарушение, считающееся иначе нарушением строгой ответственности, при доказанности небрежности в его совершении. И, наконец, ограниченная сфера использования небрежности связана с истолкованием ряда положений М.Р.С., относящихся к основаниям защиты.

Всё, изложенное только что, касается теоретической оценки схемы виновности М.Р.С. в её построении на уровне общих положений. Соответственно, теперь следует сказать несколько слов о достоинствах и недостатках элементного анализа, которым схема виновности преломляется в аспекте конкретных преступлений.

Достоинства элементного анализа, как представляется, неоспоримы, поскольку ясно, что, во-первых, разноплановость характеристик, составляющих уголовно наказуемое деяние с его внешней, физической стороны, неотъемлемо связана, во-вторых, с разноплановостью и неодномерностью наполнения субъективной составляющей преступления, могущей, таким образом, в-третьих, быть описанной с привлечением не одного, а нескольких элементов виновности, что, в-четвёртых, требуется и одновременно обуславливается надлежащей оценкой содеянного, предопределяющей, в-пятых, правильное и справедливое применение уголовно-правовых санкций. Суммируя изложенное, элементный анализ является, бесспорно, крупным шагом вперёд в развитии представления об уголовном наказании как оправдывающемся не просто самим фактом совершения преступления и задачей превенции, а преимущественно идеей соразмерной с заслуженным ответственности с вытекающей из неё целями и кары, и исправления. Иными словами, элементный анализ позволяет адекватно оценить с уголовно-правовых и, что более важно, с социальных позиций два идентичных с внешней точки зрения, точки зрения actus reus, деяния, дав им ту характеристику, которой они соответствуют в плане mens rea и которая предопределяется последней.[791]

Помимо своей собственно теоретической здравости, элементный анализ покоится также на весомых соображениях практического и общеправового плана. Во всяком случае, он, с одной стороны, основывается и им же, с другой стороны, поддерживается принцип законности, ограничивающий судейское правотворчество и побуждающий легислатуры более точно формулировать дефиниции преступлений, давая тем самым гражданам точное представление о сфере запрещённого поведения. Кроме того, элементный анализ позволяет избежать громоздкости в формулировании уголовноправовых норм, делая возможным извлечение требуемого элемента виновности из общих положений уголовного закона.[792]

Теоретическая рациональность элементного анализа, таким образом, очевидна, но в М.Р.С. он не оказался доминирующим, будучи дополнен остатками анализа правонарушения. Так, согласно § 2.02(4) М.Р.С., «когда закон, определяющий правонарушение, предписывает вид виновности, который является достаточным для совершения правонарушения, без различения среди материальных элементов последнего, такое положение должно применяться ко всем материальным элементам правонарушения, если явно не явствует противоположная цель». Тем самым данной нормой[793] составители кодекса закрепили старый анализ правонарушения с его подходом одно-преступление-один-элемент виновности, создав очевидное противоречие между § 2.02(4) М.Р.С. и §§ 2.02(1), 2.02(3) М.Р.С. В оправдание положения, сформулированного в § 2.02(4) М.Р.С., был положен довод о том, что подобный подход наиболее точно отражает подразумеваемое законодательное намерение, поскольку, если бы законодатель считал необходимым связать различные объективные элементы с различными элементами виновности, он так бы и сделал.[794] Однако, нося не более чем практический характер (к тому же отчасти неоправданный сам по себе, поскольку в равной мере доказуемо и противоположное: если законодатель подразумевал, что определённый элемент виновности должен быть приложим ко всем объективным элементам, то не менее обоснован и тот вывод, что именно об этом следовало бы указать непосредственно в тексте закона), такой довод не в состоянии разрешить подмеченного теоретического конфликта. В конечном счёте, последний в данном случае остался неразрешённым составителями М.Р.С.

Итак, подводя промежуточный итог изложенному, несмотря на все недостатки М.Р.С., двойственность и противоречивость ряда его положений, заложенный в нём теоретический потенциал в аспекте, во-первых, психологического определения и иерархического упорядочения элементов виновности и, во-вторых, элементного анализа огромен и бесспорно стал одной из составляющей того обстоятельства, что проект М.Р.С. явился, как представляется, второй по значимости вехой в развитии теории mens rea в американской уголовно-правовой перспективе.

Но, сопоставляя схему виновности М.Р.С. с теорией mens rea общего права, а если говорить более точно, то с концептуальными характеристиками последней, нельзя не натолкнуться на скрытый теоретический конфликт, исходно заложенный в положения М.Р.С. его создателями.

Принципиальный момент здесь заключается в следующем. Пересматривая старую терминологию mens rea с её сущностью в виде моральной упречности, с её множественностью понятий, наполненных отчасти психологическим, а отчасти морально-оценочным содержанием, составители М.Р.С. впали, если можно так выразиться, в противоположную крайность, изъяв на уровне разработанной ими общей теории виновности представление о моральной упречности настроя ума деятеля как социально-этической сущности mens rea. Тем самым М.Р.С. порвал с многовековой традицией двойственности концептуальных характеристик mens rea, прибегнув к описанию сущности mens rea не посредством использования категории моральной упречности, а посредством её замещения психологическим содержанием созданных им четырёх элементов виновности. Не будет большим преувеличением сказать (и, вероятно, это истиннее всего), что составители М.Р.С. сочли теоретический анализ субъективной составляющей преступления исчерпанным формально-психологической констатацией того или иного элемента виновности вне его оценки с социальных, нравственных позиций.[795] Иными словами, они исключили на уровне общей теории виновности представление о сущности mens rea как её необходимой концептуальной характеристике. Именно данное обстоятельство, как видится, и даёт основание к отнесению отражённых в положениях М.Р.С. взглядов не просто к самостоятельной концепции, характеризующей покоящуюся на двух составляющих – моральной упречности и

понятийном аппарате – и освященную веками категорию mens rea, а к особому, единичному в своём роде теоретическому направлению в границах общей теории mens rea как субъективной составляющей преступления – теории виновности, в рамках которой последнее понятие исчерпывается структурой формально-психологических конструкций, поименованных элементами виновности.

Итак, теория виновности, созданная М.Р.С., стала реакцией на непоследовательность, запутанность, хаотичность и непсихологичность старой теории mens rea. Её разработкой составители кодекса попытались устранить все отмеченные пороки, что им, в принципе и в целом, удалось сделать. Но при этом они впали в иную крайность, полностью отринув на уровне общей теории виновности категорию моральной упречности как сущностную основу mens rea. Столь резкий разрыв с традиционной теорией сыграл против составителей кодекса непосредственно в М.Р.С., поставив на уровне специальных вопросов теории виновности ряд проблем, которые последняя либо не смогла адекватно разрешить, опираясь лишь на самое себя, либо, разрешив, разрушила своё единство и целостность привнесением в самое себя категории моральной упречности. Всё это будет показано в следующем параграфе.

§ 3. Практическое преломление положений о виновности Примерного уголовного кодекса

Понимание значимости новелл М.Р.С. и их оценка предполагают не только анализ общих положений § 2.02 М.Р.С., но и рассмотрение отражения заложенной в кодексе теории виновности в иных нормах проекта, затрагивающих проблемы юридической ошибки, тяжкого убийства по правилу о фелонии и материально-правовых средств доказывания mens rea.

1. Юридическая ошибка

В нормах о юридической ошибке, сформулированных М.Р.С., зеркально отобразились на практическом уровне как достоинства, так и недостатки общей теории виновности. Для уяснения данного тезиса обратимся прежде всего к трактовке релевантности error juris в тексте кодекса.

В строго легальном плане его составителями была воспринята традиционная максима ignorantia juris, оформленная на языке теории виновности в следующее положение в § 2.02(9) М.Р.С.:

«Ни знание, ни неосторожность, ни небрежность относительно того, образует ли поведение правонарушение либо относительно существования, значения или применения права, определяющего элементы правонарушения, не являются элементом такового правонарушения, если это не предусмотрено дефиницией правонарушения либо кодексом».

Таким образом, кодекс предусмотрел, что осведомлённость относительно существования или тонного значения некоей нормы уголовного права либо же пренебрежение известным риском относительно последних моментов, либо же неосознание данного риска не являются требуемыми к доказыванию в силу § 2.02(1) М.Р.С. элементами виновности, и, соответственно, их наличие либо же отсутствие нерелевантно для уголовного права. Исключение из общего правила было сделано лишь для случаев прямого указания закона на юридическую значимость неосведомлённости о наличии уголовно-правового предписания либо неверного истолкования последнего.

Отражением максимы ignorantia juris в М.Р.С. также стали нормы, посвящённые такому основанию, исключающему противоправность поведения, как применение насилия. В § 3.09(1) М.Р.С. специально оговаривается, что ошибка в применении насилия, явившаяся следствием незнания либо же неправильного истолкования норм уголовного закона, исключает признание насилия правомерным.

Переходя к собственно институту юридической и фактической ошибок, составители кодекса в части, касающейся error juris, попали на более «зыбкую почву», следствием чего стал их менее строгий подход к максиме ignorantia juris.

Прежде всего, здесь необходимо отметить одно из несомненных достоинств кодекса, сводящееся к тому, что его авторы строго формально отделили юридическую ошибку в узком смысле этого слова (или, иными словами, ошибку относительно уголовного права, включающую, в свою очередь, собственно юридическую ошибку и незнание права) от ошибки относительно не-уголовного права, приравняв последнюю разновидность к релевантной фактической ошибке и устранив тем самым источник путаницы, существовавший на протяжении многих столетий.[796] Так, § 2.04(1) М.Р.С. было предусмотрено следующее:

«Незнание или ошибка относительно вопроса факта или права является основанием защиты, если:

(a) незнание или ошибка исключает цель, знание, веру, неосторожность либо небрежность, требуемые для установления материального элемента правонарушения; или

(b) закон предусматривает, что психическое состояние, образованное таковым незнанием или ошибкой, образует основание защиты».

Обосновывая данную норму в части, касающейся ошибки относительно не-уголовного права, составители кодекса в комментарии к М.Р.С. указали следующее: «Должно отметить, что общий принцип, по которому незнание или ошибка в праве не извиняет, обычно в значительной мере преувеличивается; он неприменим, когда обстоятельства, сделанные материальными дефиницией правонарушения, включают легальный элемент. Так, например, он не имеет значения в краже, когда утверждение о праве представляется в качестве основания защиты, поскольку утверждение включает легальное суждение относительно права собственности. Оно является основание защиты постольку, поскольку знание о том, что собственность принадлежит кому-то ещё, является материальным элементом преступления, и такое знание может включать как вопрос права, так и вопрос факта… Вовлечённое право не является правом, определяющим правонарушение; это есть некая другая легальная норма, характеризующая сопутствующие обстоятельства, являющиеся материальными для правонарушения».[797]

Обратившись после произведённого разграничения к юридической ошибке в узком смысле этого слова, авторы кодекса пошли в направлении создания определённых изъятий из общей максимы ignorantia juris. Сформулированы данные исключения в § 2.04(3) М.Р.С. были следующим образом:

«Мнение о том, что поведение юридически не образует правонарушения, является основанием защиты от основанного на таковом поведении обвинения за такое правонарушение, когда:

(a) статут или иное законоположение, определяющие правонарушение, не известны действующему и не были опубликованы либо сделаны разумно доступными иным способом до начала осуществления вменяемого поведения; или

(b) он действует, разумно основываясь на официальной формулировке закона, впоследствии признанной недействительной либо ошибочной, содержащейся в: (i) статуте или ином законоположении; (и) судебном решении, мнении или приговоре; (ш) административном приказе или дозволении; либо (iv) официальном истолковании публичным служащим или органом, наделённым законом ответственностью за истолкование, отправление либо применение закона, определяющего правонарушение».

Первое из приведённых изъятий, созданных кодексом, определённо являлось новым в плане доктринального признания правового значения за юридической ошибкой в данной ситуации, хотя, бесспорно, аналогичные случаи имели место в судебной практике и ранее.[798] При этом, как представляется, самоочевидность релевантности здесь error juris не требует какого-либо дополнительного теоретического анализа самого по себе.[799]

Особо следует остановиться лишь на втором исключении, представляющем в сущности релевантную юридическую ошибку, возникшую вследствие неверной интерпретации закона одним из указанных в норме источников либо вследствие недопустимого содержания закона per se. В данном положении М.Р.С., как нетрудно увидеть, нашла своё разрешение противоречивость и непоследовательность судебной практики первой половины XX в. относительно релевантности юридической ошибки в ситуациях с поведением, являющимся морально нейтральным вне аспекта его уголовной запрещённости.

Последнее, что следует отметить в формально-юридическом анализе норм М.Р.С., так это предусмотренное составителями кодекса процессуальное ограничение возможностей чрезмерного прибегания к ссылкам на релевантную error juris, выразившееся в перемещении § 2.04(4) М.Р.С. на обвиняемого бремени её доказывания в виде бремени убеждения посредством предоставления преобладающих доказательств.

Обращаясь к собственно теоретической оценке приведённых положений М.Р.С., можно сделать следующие выводы.

По своим внешним характеристикам в нормах кодекса в затронутом аспекте проявляется, бесспорно, тот самый дух компромисса, который присущ всему проекту М.Р.С. Своё выражение он нашёл, во-первых, в сохранении общей нерелевантности error juris с одновременным допущением противоположного подхода в ряде ограниченных ситуаций и, во-вторых, в перемещении на обвиняемого бремени доказывания релевантной юридической ошибки, не обоснованном, как отмечает Джордж П. Флетчер, никакими теоретическими, принципиальными соображениями, кроме практической выгоды в правовой реформе.[800] Оценивая этот компромиссный подход, допустимо сказать, что с позиций практики он сам по себе, несомненно, приемлем, представляя осторожное разрешение сложной проблемы уголовного права.

Однако практические доводы, взятые изолированно, не могут и не должны предопределять являющуюся всецело самостоятельной оценку уголовно-правовых положений с теоретической точки зрения. И в данном последнем отношении схема релевантности error juris, предложенная авторами М.Р.С. на базе теории виновности, является глубоко дефектной в своих исходных началах. Связано же это с тем, что в построении норм М.Р.С. о юридической ошибке составителями кодекса изначально был заложен внутренний конфликт между, с одной стороны, моральной упречностью как сущностью теории mens rea и основой к релевантности error juris одновременно и, с другой, психологическим подходом как сущностью теории виновности.

Раскрыть содержание данного конфликта можно, прибегнув к сопоставлению § 2.02(9) М.Р.С. с § 2.04(3) М.Р.С.

Итак, с позиций теории виновности субъективным настроем индивида, образующим требуемые элементы виновности, охватывается широкий круг объективных явлений, разделяемых на поведение, его результат и сопутствующие обстоятельства. В схеме, выработанной М.Р.С., элементы виновности соотносятся только с ними, не отражая самой по себе моральной упречности, создающейся либо исходно имеющимся внутренним пониманием порицаемости совершаемого, либо приобретённым до момента действия представлением о предполагаемом к осуществлению деянии как порицаемом в силу запрещённости такого поступка уголовным законом. Иными словами, категория моральной упречности, как показано выше, была выведена составителями М.Р.С. из содержания предложенной ими теории виновности, в рамках которой для удовлетворения требования закона относительно элемента виновности достаточно наличия субъективного состояния психики, отсечённого от его моральной оценки. Таким образом, в сущности своей, «голое» психологическое представление об элементах виновности породило норму, сформулированную § 2.02(9) М.Р.С.

Базис же основания защиты вследствие юридической ошибки неразрывно спаян с моральной оценочностью: ею предопределялась общая нерелевантность error juris в более ранние времена, когда осознание характера совершаемого было неотделимо от осознания его аморальности и, как следствие, уголовной наказуемости; ею же предопределялась и в более поздние времена частичная релевантность error juris, основанная на допущении как достаточного обстоятельства для оправдания за отсутствием mens rea морально невиновного состояния ума, перевешивающего намеренность, неосторожность или небрежность в их строго психологическом понимании, не связанном с моральной упречностью.

Подходя, таким образом, к принципиальному моменту, можно сказать, что если теория желает быть истинной и воспринятой, то она должна быть прежде всего внутренне непротиворечивой и последовательной. Однако именно последнего и не достаёт теории виновности М.Р.С.: прибегнув к общему постулированию нерелевантности error juris ввиду несоотносимости лежащей в основе понятия юридической ошибки идеи моральной упречности с самим по себе совершением неправомерного поступка с требуемым элементом виновности в его строго психологическом понимании, составители кодекса одновременно подразумеваемо признали значение моральной упречности как одной из концептуальных характеристик субъективной составляющей преступления, допустив в ряде ситуаций релевантность error juris именно ввиду отсутствия моральной порицаемости настроя ума деятеля.[801] Теоретический конфликт очевиден: quod erat demonstrandum.

Изложенное не следует ни в коей мере рассматривать как отвержение положений о релевантных юридических ошибках в М.Р.С. в пользу более старых норм, поскольку это было бы, по меньшей мере, неразумно в свете противоречивости, неопределённости и теоретической спорности последних. Всё сказанное должно расценивать лишь как попытку доказать, что, будучи практически неуязвимой в психологическом аспекте, теория виновности, отказавшись от моральной упречности, едва ли не потеряла большего в теоретическом плане на уровне и своих специальных вопросов, и своей структуры в целом.

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

Обращаясь в предлагаемом практическом анализе теоретических положений М.Р.С. к тяжкому убийству по правилу о фелонии, следует отметить, что составители кодекса изначально столкнулись с двумя противоположными направлениями в науке и на практике.

Первое из них, представленное в своём подавляющем большинстве деятелями теории, настаивало при подготовке кодекса на необходимости упразднить в целом рассматриваемый институт уголовного права в силу неприемлемости его существа, обусловленной отсутствием у этой разновидности тяжкого убийства необходимого соотношения между «причинением смерти и психическим состоянием правонарушителя» как основы для назначения соразмерного и справедливого наказания за содеянное.[802] В рамках данного течения резко критиковались и практика применения нормы в аспектах теории непосредственной причины и агентской теории, и достижимость целей, для претворения в жизнь которых она предназначена, и её теоретическое обоснование во всех вариантах последнего.

Наряду с этим направлением не менее широко к 1960-м гг. было представлено и второе, состоявшее, в отличие от первого, преимущественно из практиков с определённо меньшим корпусом теоретиков. Его взгляды наиболее образно могли бы быть выражены следующими словами, сказанными в то время относительно ограничения сферы действия рассматриваемой нормы:

«Отвратительный вал преступности, который проносится по нашей стране и устрашает её, может быть остановлен, только если суды прекратят баловать и прекратят освобождать убийц, коммунистов и преступников на базе сомнительно выработанных техничностей. Суды, кажется, забыли, что правосудие не есть улица с односторонним движением: правопослушные граждане и правопослушные сообщества имеют право, равное, по крайней мере, с преступниками, на защиту закона»[803].

В столкновении этих двух позиций и родился подход, отражённый в § 210.2(1) М.Р.С.:

«За исключением, предусмотренным в § 210.3(1)(b),[804] преступное причинение смерти образует тяжкое убийство, когда:

(a) оно совершается с целью или со знанием; либо

(b) оно совершается неосторожно при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни. Такая неосторожность и безразличие презюмируются, если действующий совершает или является соучастником в совершении либо покушении на совершение, либо побеге после совершения или покушения на совершение грабежа, изнасилования либо извращённого полового сношения с применением насилия или с угрозой насшием, поджога, бёрглэри, похищения человека или являющегося фелонией бегства из-под стражи (курсив мой. – Г.Е.)».

Предваряя теоретический анализ данной нормы, рассмотрим её с формально-юридических позиций.

Прежде всего, необходимо сказать, что приведённым впервые за всё время существования специального положения об ответственности за причинение смерти другому человеку в ходе совершения фелонии юридически в него привносится субъективная составляющая, выраженная в неосторожности на стороне действующего, имевшей место «при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни». И теоретически сформулированное психологическое обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии с его post hoc рационализирующим характером, и, далее, понятие конструктивного злого умысла, и, тем более, идея строгой ответственности всецело элиминировали элемент mens rea из структуры убийства в данной ситуации. Таким образом, можно отметить первое немаловажное обстоятельство: de jure норма § 210.2(l)(b) М.Р.С. согласована с принципом mens rea, установленным § 2.02(1) М.Р.С., что является немаловажным моментом в оценке внешней систематичности и единообразия трактовки вопросов виновности в М.Р.С.[805]

Однако, согласовав § 210.2(1)(Ь) М.Р.С. с § 2.02(1) М.Р.С., составители кодекса далее пошли по пути не доказательственного обоснования наличия mens rea в таком случае, а её презумпционного вменения, основанного на факте совершения лицом очевидно опасных для жизни человека фелоний.

При этом юридический характер созданной составителями кодекса презумпции остался отчасти непрояснённым. Посвящённый презумпциям § 1.12(5) М.Р.С. гласит следующее:

«Когда кодекс устанавливает презумпцию относительно любого факта, являющегося элементом правонарушения, она влечёт следующие последствия:

(a) когда наличествуют доказательства фактов, дающие основание презумпции, вопрос о существовании презюмируемого факта должен быть представлен присяжным, если суд не убедится, что доказательства в целом явно опровергают презюмируемый факт; и

(b) когда вопрос о существовании презюмируемого факта представлен присяжным, суд должен проинструктировать [их], что хотя презюмируемый факт должен быть доказан, исходя из всех доказательств, вне разумных сомнении, закон признает[806], что присяжные могут рассматривать факты, дающие основание презумпции, как достаточное доказательство презюмируемого факта».

Исходя из трёхвидовой классификации презумпций, необходимо определиться с разновидностью презумпции, использованной создателями кодекса в данном случае.

Как отчасти справедливо отмечается в литературе, фраза «закон признаёт» из данной дефиниции обозначает в буквальном внеконтекстном истолковании неопровержимую презумпцию mens rea, возникающую из факта совершения лицом фелонии,[807] т. е., иными словами, отображает один из ранее существовавших подходов к mens rea в тяжком убийстве по правилу о фелонии. И всё же такой вариант взаимоувязанной трактовки §§ 1.12(5), 210.2(l)(b) М.Р.С. видится маловероятной крайностью в понимании презумпции неосторожности, не поддерживаемой, к тому же, подавляющим большинством специалистов.

Весьма недвусмысленно в литературе выражено мнение авторов кодекса, предлагающих презумпцию, заложенную в указанных нормах, рассматривать как обязательную опровержимую с бременем опровергающего доказывания, возложенным на обвиняемого.[808]

Однако и это истолкование представляется спорным, поскольку совершенно иное предлагается комментарием к М.Р.С., где, в сущности, утверждается, что презумпция, созданная §§ 1.12(5), 210.2(l)(b) М.Р.С., является фактической презумпцией (или допустимым выводом), и у обвиняемого сохраняется право её полного опровержения либо представления доказательств, ставящих её под сомнение, хотя в отсутствие таковых действий присяжные не обязаны осудить за тяжкое убийство, а свободны вынести иной, более мягкий вердикт либо оправдать его.[809]

Суммируя сказанное, эффектом видоизменения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии стало создание весьма «мягкой» в процессуальном плане презумпции неосторожности и безразличия, возникающей из факта совершения лицом насильственной фелонии и могущей быть либо опровергнутой обвиняемым, либо не принятой присяжными.

Таким образом, как и в теории юридической ошибки, движущей силой положений кодекса здесь стал дух компромисса, к которому добавились практические соображения, призванные заместить сформировавшуюся в течение столетий теоретическую основу тяжкого убийства по правилу о фелонии.

Обращаясь к первому из этих моментов, следует сказать, что идея компромисса с несомненностью проявилась в самом по себе сохранении специальной нормы о причинении смерти другому человеку в ходе совершения насильственной фелонии. Как нетрудно заметить, § 210.1(b) М.Р.С. стал уступкой теоретиков, составлявших кодекс и не желавших в подавляющем большинстве своём включать в последний тяжкое убийство по правилу о фелонии, практикам, стремившимся удержать столь удобное средство осуждения лиц, совершающих насильственные преступления, опасные для жизни человека. Как прямо признаётся Гербертом Уэкслером, «мы должны были бы предпочесть… последовать британскому примеру и обойтись полностью без конструктивного тяжкого убийства, но такой ход был сочтён неполитичным, принимая во внимание значимость оппозиции обвинителей».[810] Иными словами, теоретики согласились сохранить в данном случае особую разновидность тяжкого убийства, элиминировав вместе с тем созданием презумпции mens rea прежний «автоматизм» нормы или, говоря собственно языком англоамериканского уголовного права, «конструктивность» преступления. Однако при этом составители кодекса не сочли для себя возможным прибегнуть к исключительно внешней идее компромисса как к единственному базису принятого ими подхода, а попытались придать формально-юридической конструкции § 210.1(b) М.Р.С. своеобразную теоретическую рационализацию.

Вырабатывая её, они избрали в качестве основы практические соображения, сформулированные ранее психологическим подходом к тяжкому убийству по правилу о фелонии, и изложили их на языке теории виновности. Иными словами, базируясь на составляющем суть психологического подхода представлении об обычно имеющем место безразличии к ценности человеческой жизни, проявляемом действующим в ходе совершения насильственной фелонии, авторы кодекса сочли возможным создать презумпцию требуемого элемента виновности тяжкого убийства (презумпцию неосторожности и безразличия), предоставив обвиняемому возможность её опровергнуть, а присяжным – свободу не последовать ей.[811] Тем самым изначальный фундамент доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в виде моральной упречности настроя ума деятеля, оправдывающий вменение ему тяжкого убийства в любой ситуации безотносительно к mens rea, сопутствовавшей причинению смерти, был замещён психологическим обоснованием, отражающем в себе теорию виновности и позволяющим только в ряде случаев осудить действующего за тяжкое убийство, совершённое с предположительно наличествующим элементом виновности.

В конечном счёте, избранный составителями кодекса подход означал не что иное, как отмену нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии в её классическом коуковско-фостеровско-блэкстоуновском виде, поскольку в своём ключевом моменте она опирается, в отличие от идеи, заложенной в § 210.1(b) М.Р.С., на априорную нерелевантностm реальной субъективной составляющей по отношению к причинению смерти, замещаемой исходной моральной упречностью, связанной с совершением фелонии и оправдывающей вменение лицу тяжкого убийства.[812]

Но завершить констатацией отказа М.Р.С. от тяжкого убийства по правилу о фелонии исследование настоящего вопроса было бы ошибкой, поскольку, если предпринять дальнейший анализ, то он выявит глубинную теоретическую несостоятельность конструкции, предложенной кодексом взамен. В обоснование последнего тезиса можно предложить следующие доводы.

Психологическое обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии было сформулировано post hoc и в дополнение к исходному постулату о моральной упречности настроя ума деятеля как ведущему базису рассматриваемой нормы. Созданием презумпции неосторожности и безразличия составители кодекса «бросили вызов» указанной моральной упречности, заместив её избранным ими психологическим подходом. Но, выработав данную презумпцию, они не учли, что ею в предложенном кодексом виде внутренне разрушается внешне остающийся непоколебимым сам по себе принцип mens rea в плане требования для осуждения лица реальной доказанности субъективной составляющей содеянного. Говоря иначе, прибегнув к презумпции, авторы кодекса впали в скрытое противоречие: если учинение насильственной фелонии предположительно свидетельствует о требуемом дефиницией тяжкого убийства элементе виновности, то почему то же самое не имеет места в случаях с бёрглэри (§ 221.1(1) М.Р.С.), использованием автомобиля без разрешения (§ 223.9 М.Р.С.) и так далее, т. е. почему их совершение не свидетельствует само по себе о цели учинить преступление внутри здания,[813] знании или неосторожности относительно отсутствия согласия собственника на использование транспортного средства[814] соответственно, или, формулируя изложенное в общих выражениях, почему совершение любого из перечисленных деяний со стороны его объективных элементов не свидетельствует о наличии требуемых элементов виновности? Почему, говоря ещё более общо, из объективных элементов нельзя презюмировать элементы виновности применительно ко всем преступлениям, а можно делать это только применительно к тяжкому убийству? В конечном счёте, элемент виновности в его целостности не менее предположительно имеет место в последнем преступлении, чем в иных.

Тем самым, сделав уступку обвинению и попытавшись обосновать её предположительностью реального наличия требуемого элемента виновности, составители кодекса не только противопоставили тяжкое убийство всем прочим преступлениям, но и подорвали общий принцип mens rea в аспекте доказывания последней, создав необоснованную презумпцию, которая была бы не менее справедлива (или несправедлива) в приложении к другим преступлениям.

Дух компромисса, таким образом, привёл к выдвижению практических доводов в поддержку видоизменённой (а в сущности, отменённой в своём классическом виде) нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии. Однако они не настолько удовлетворительны с точки зрения положений общей теории виновности, созданной М.Р.С., чтобы подход, выстроенный на их основе, можно было приветствовать. Иными словами, психологический базис, призванный заместить собой в данном случае моральную упречность, оказался необоснован как с позиций общих принципов М.Р.С., так и с позиций практических соображений.

Итак, теория виновности М.Р.С. не смогла разрешить проблему тяжкого убийства по правилу о фелонии, будучи, в сущности своей, принесена в жертву идеям компромисса.

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Анализируя презумпцию mens rea в аспекте положений М.Р.С., следует прежде всего отметить, что она не была прямо включена в текст кодекса. Тем самым его составители санкционировали существование рассматриваемой презумпции в силу § 1.12(6) М.Р.С., в соответствии с которым презумпции, установленные не кодексом, а иным законом, сохраняют своё действие в пределах, очерченных данным законом. Иными словами, общая презумпция намеренности в отношении естественных и возможных последствий действий должна была, по мысли авторов кодекса, сохраниться в качестве действующей нормы права в полном объёме и в том виде, в каком она к 1960-м гг. была выработана судебной практикой и закреплена в уголовном законодательстве.

Кроме того, в нескольких положениях М.Р.С. были закреплены частные случаи презумпции mens rea. Так, в § 2.08(1) М.Р.С. допускается ссылка на опьянение как на основание защиты, исключающее элемент правонарушения; при этом § 2.08(2) М.Р.С. ограничивает потенциальную сферу действия данного основания защиты применительно к элементам виновности только целью и знанием, указывая, что опьянение не имеет юридического значения для установления неосторожности.[815] Тем самым § 2.08(2) М.Р.С. создаётся обязательная окончательная презумпция неосторожности в случаях с опьянением, позволяющая от неосторожности трезвого человека в некоей ситуации неопровержимо заключить о неосторожности пьяного, оказывающегося в точно таких же фактических обстоятельствах.[816] Далее, в § 5.06(2) М.Р.С. (касающемся орудий преступления) сформулирована презумпция цели совершения преступления, требуемая для осуждения лица за мисдиминор владения орудиями преступления, возникающая из ряда объективных факторов. В § 223.6(2) М.Р.С. (посвящённом приобретению похищенного имущества) отражена презумпция знания относительно такого объективного элемента сопутствующего обстоятельства, как правовой статус приобретаемых вещей, могущая быть применённой всякий раз при наличии обстоятельств, указанных в данной норме. Частным случаем презумпции mens rea, кроме того, являются разобранные ранее положения § 210.2(1)(Ь) М.Р.С. о причинении смерти в ходе совершения насильственной фелонии.

С теоретической точки зрения обозревая подход М.Р.С. к презумпции mens rea, можно отметить следующее.

Молчание кодекса относительно общей презумпции mens rea – презумпции намеренности естественных и возможных последствий деяния– и поощрение законодателя к созданию иных, частных презумпций, нельзя расценить иначе, чем как всё тот же дух компромисса, которым проникнут весь М.Р.С. Во всяком случае, компромиссность очевидна из сопоставления, с одной стороны, требования доказать элементы виновности (§§ 1.12(1), 2.02(1) М.Р.С.) и теоретической критики старого презумпционного подхода к mens rea[817] и, с другой, одновременного подразумеваемого допущения таковой презумпции из объективных обстоятельств содеянного.[818]

Однако более глубокий момент в понимании подхода М.Р.С. к рассматриваемой проблеме заключается в том, что в данном случае составители кодекса так и не решились порвать с идеей, лежащей в основе любой презумпции mens rea: идеей исходно подразумеваемой с позиций сообщества моральной упречности в осознанном и добровольном совершении запрещённого уголовным законом поступка. Тем самым ив презумпции mens rea с очевидностью проявился уже неоднократно отмечавшийся внутренний теоретический конфликт в М.Р.С. между моральной упречностью и психологичностью.

Завершая исследование практического преломления теории виновности М.Р.С. в ряде его частных положений, хотелось бы отметить следующее.

С точки зрения общих постулатов кодекс, несмотря на все неточности и промахи в отдельных деталях, теоретически безупречен в своём психологическом потенциале.

Однако с позиций специальных вопросов теории mens rea резкий разрыв М.Р.С. с категорией моральной упречности не мог пройти безболезненно и не только породил ряд оставшихся неразрешёнными его составителями дилемм, но и, в сущности, подорвал применительно к частным положениям всю теорию виновности в целом. Это очевидно на примере error juris, где теория виновности на уровне общих постулатов в психологическом ключе отрицает релевантность такой ошибки, а в своих специальных нормах допускает, основываясь, в конечном счёте, на категории моральной упречности. Не менее очевидна теоретическая рассогласованность и в тяжком убийстве по правилу о фелонии, заменённом, строго говоря, тяжким убийством с презюмированными из совершения насильственной фелонии неосторожностью и безразличием к ценности человеческой жизни: попытка заместить здесь моральную упречность как базис исходной нормы создала неразрешённый конфликт между данным преступлением, с одной стороны, и всеми другими преступлениями, а также общими положениями кодекса, с другой. И, наконец, очевидна противоречивость теории виновности М.Р.С. и на примере презумпции mens rea, где её подразумеваемое сохранение и поощрение правоприменителя к её использованию опять-таки привнесло в психологическую теорию виновности идею моральной упречности.

Итак, проект М.Р.С., бесспорно, явился знаковым событием в теории mens rea. Вместе с тем, его психологически проработанные положения как на уровне общей части, так и в особенности в приложении к специальным институтам уголовного права неизбежно потребовали дальнейшего доктринального осмысления и, в итоге, конвергенции с категорией моральной упречности.

Глава VI

Теория mens rea в современную эпоху

§ 1. Теория mens rea: общее право и Примерный уголовный кодекс

Звучное эхо М.Р.С. привело к рождению в большинстве штатов в 1960-70-х гг. лавинообразного процесса ревизии, систематизации и подлинной кодификации уголовного законодательства, образующего в исторической перспективе соответственно кодификационный период развития американского уголовного права.[819]

Вполне возможно, сейчас следует согласиться с тем, что «концептуальная основа Примерного кодекса (конечно же, имеется в виду М.Р.С. – Г.Е.) разрушилась формально и содержательно»,[820] но применительно к указанному процессу положения первого, бесспорно, сыграли едва ли не ведущую роль, будучи восприняты в той или иной своей части законодательством многих штатов.

В особенности это касается схемы виновности М.Р.С., чьи ясные и рациональные постулаты не только стали фундаментом для соответствующих норм (или хотя бы незначительно, но отразились в последних) в двадцати шести штатах,[821] но и оказали, оказывают сейчас и, хотелось бы предположить,[822] будут оказывать ощутимое влияние на истолкование положений кодексов, не отошедших от традиционных концепций общего права.

К примеру, такого рода влияние заметно в Южной Каролине, где, с одной стороны, уголовный кодекс (весьма условно могущий именоваться таковым) не содержит никаких обобщённых положений относительно mens rea и применительно к конкретным преступлениям опирается в целом на общее право и где, с другой, в судебной практике положения М.Р.С. получили широкое признание как значимые в доктринальном плане.[823] Восприятие идей М.Р.С. при истолковании терминологии общего права из области mens rea прослеживается и во многих других штатах.[824]

Бесспорно, стоит отметить и оценки противоположного плана, по которым лишь малое число штатов последовало постулатам М.Р.С. (да и в них последние постоянно подвергаются разрушающему влиянию «старых привычек»), в то время как «большинство штатов и федеральная система продолжают действовать в рамках схемы, развитой общим правом, позволяя судам истолковывать преступления как требующие специального намерения, общего намерения, строгой ответственности или одного из тех кажущихся бесчисленными нюансов среди континуума, в котором эти три концепции пребывают».[825] Объяснение этому явлению усматривается в традиционном стремлении судей сохранить за собой простор в определении mens rea отдельных преступлений с целью добиться в том или ином деле кажущегося им справедливым результата.[826] В отечественной литературе схожей точки зрения придерживается И.Д. Козочкин, неизменно ссылающийся на уголовный кодекс Джорджии.[827] Однако приведение в качестве примера Джорджии представляется не вполне корректным, поскольку, будучи своеобразным «оплотом консерватизма» на Юге, данный штат с не меньшей неизменностью хранит верность традициям общего права. Да и в целом приведённые оценки навряд ли можно признать обоснованными, подтверждением чему служат положения уголовного законодательства штатов или, по крайней мере, позиции, занимаемые судебной практикой.[828]

С 1960-70-ми гг. связан также всплеск интереса к уголовно-правовой теории, характеризующий кодификационный период с его доктринальной стороны. Квинтэссенция теоретической мысли, воплощённая не только в удачных (и не очень) положениях М.Р.С., но и в работах по философии уголовного права, нашла своё отражение в целом комплексе исследований, появившихся в указанный период и посвящённых самой различной проблематике в преломлении норм М.Р.С. и нового законодательства штатов.[829]

В середине 1970-х гг., тем не менее, со спадом волны уголовно-правовой реформы кодификационный этап уступил место последнему, охватывающему и нынешнее время, периоду, дать название которому, как представляется, пока весьма и весьма затруднительно. В его постижении важно правильно понять и оценить роль и место уголовного права в постиндустриальном, информационном обществе, когда на смену традиционной частно-корыстной и насильственной преступности пришли организованная и «беловоротничковая» преступность, терроризм, наркобизнес, корпоративно-корыстные, политические и идеологические преступления. Иными словами, уголовное право в последней четверти XX в. испытало вторую за последние два столетия если не концептуальную, то уж структурную перестройку точно, переместившись в своей массе с преступлений против общественного благосостояния и безопасности и «традиционных» преступлений на корпус преступлений, подрывающих – как бы это высокопарно ни звучало – именно основы общества самого по себе и даже основы человеческой цивилизации в целом.

В последней четверти XX в., кроме того, возрождается представление о наказании-каре, что связано во многом с положительным разрешением остро стоявшей в 1960-70-х гг. проблемы смертной казни, наиболее рельефно отражающей в себе указанную идею.[830] Столь неожиданный ренессанс классической абсолютной теории наказания, теории возмездия, осуждённой составителями М.Р.С. как «иррациональная, анахронистическая и варварская» концепция,[831] но при этом ныне привлекающей под свои знамёна всё больше и больше сторонников, является одним из символов американского уголовного права в его современном бытии.[832]

Суммируя все отмеченные явления, можно сказать о том, что изменившиеся условия жизни общества вновь бросили уголовному праву с такими традиционными философско-правовыми постулатами последнего, как actus reus, mens rea, наказание, вызов; сумело ли оно ответить на него – говорить ещё слишком рано.

На этом фоне в Соединённых Штатах произошло неожиданное – если сравнивать с предшествующим временем – снижение внимания к уголовно-правовой теории, вызванное целым комплексом причин.[833] Интерес к доктрине, поддерживавшийся в 1960-70-х гг. живительной силой М.Р.С. и кодификационного движения в штатах, ослаб к 1980-90-м гг., а теория попала в «тиски» догм М.Р.С., с одной стороны,[834] и догм общего права, сохранённых взращёнными на его почве законодателями и судьями, с другой.[835]

Иными словами, обозревая американскую уголовно-правовую теорию в более широкой перспективе, можно сказать о том, что к концу XX в. её характерной чертой стала конвергенционностъ, сводящаяся к попытке сплавить в единое целое традиционные постулаты общего права и положения действующего права, берущие свои практические корни в революционном по характеру развитии социума за последние два века, а теоретические – в догмах М.Р.С. и объемлющей его научной мысли.

Именно с точки зрения конвергенции доктринальных идей общего права с теорией виновности, отражённой в М.Р.С., и следует рассматривать современную теорию mens rea.

Исходными же в этом анализе должны стать некоторые основополагающие философско-правовые постулаты уголовного права, лишь через которые и можно раскрыть сущность исследуемой категории и отражающей её теории. Отправными постулатами здесь могли бы послужить следующие соображения.

На протяжении всей своей истории человечество выживало и развивалось благодаря лишь одному, созданному его гением институту – обществу. Любой здравый ум не может не признать, что существование последнего необходимо для воспроизводства человеческой цивилизации и, как следствие, не может не согласиться с тем, что, в конечном счёте, в его же, человека, личных интересах поддерживать такое существование. Это возможно лишь одним способом: посредством исключения всякого не-блага для социума и поощрения всякого блага. Но как отделить благо от не-блага? Ответ на поставленный вопрос заключён в осознании того, что человеческие взгляды не разнятся ad infinitum и, следовательно, сводимы к конечному числу представлений об отдельных предметах. В свою очередь, чем более абстрактнее предмет, тем меньшее количество разнящихся точек зрения выявляемо относительно него. Так, можно долго спорить, выдвигая самые разнообразные суждения, о достоинствах и недостатках вердиевской «Аиды», но навряд ли кому-либо в голову – разве что отъявленному безумцу – придёт утверждать о вреде общества в целом и необходимости его разрушения. Точно так же, можно собрать целый букет мнений о достоинствах и недостатках кулинарной кухни того или иного народа, но едва ли кто-либо окажется способен отрицать тот тезис, что убивать другого человека есть зло a priori, допустимое лишь в исключительных обстоятельствах (конечно же, можно долго спорить о круге таких исключительных обстоятельств, но это уже более конкретный, частный вопрос). Суммируя сказанное, здесь важно понять, что представления о благе и не-благе социума в целом являются именно абстрактными представлениями, относительно которых мнения людей не разнятся ad infinitum, а, будучи определённы, сводятся к конечному числу взглядов, разделяемых большинством общества.[836]

Для претворения в жизнь этих представлений о благе и не-благе человечеством исторически создана целая система социальных регуляторов поведения, разновидностью которых является право. Его предписания in abstracto отражают взгляды о благе и не-благе или, говоря на языке закона, о правом и неправом.

Уголовное право отражает взгляды о благе и не-благе, добре и зле на совершенно особом, отличном от других отраслей права уровне, ибо им берутся (или, принимая во внимание реалии сегодняшнего дня, должны были бы браться[837]) под охрану наиболее значимые социальные ценности, чьё разрушение создаёт в перспективе (пусть иногда и отдалённой) угрозу гибели всего общества. Говоря не утратившими до сего дня справедливость словами Уильяма Блэкстоуна, «преступления разделяются, во-первых, на преступления приватные (курсив оригинала. – Г.Е.), которые не что иное суть, как нарушения приватных прав, касательных только до частных в обществе людей, и которые иначе называются гражданскими обидами; и, во-вторых, оные разделяются на преступления публичные (курсив оригинала. – Г.Е.) которые заключают в себе нарушения публичных прав, относительных ко всему обществу (курсив мой. – Г.Е.), и которые иначе называются оскорблениями и делами уголовными».[838] Если с завтрашнего дня будет юридически не запрещено причинять смерть другому человеку, то никому и в голову не придёт мысль усомниться в том, что социум находится на краю гибели; аналогично, если завтра все перестанут платить налоги, возникнет – хотя, конечно же, более абстрактная – уверенность в том, что ни к чему хорошему для общества это не приведёт. Иными словами, важно понять, что уголовное право в силу своей природы, в силу характера налагаемых им санкций – от имущественных лишений до осознаваемого человеком прекращения его собственного бытия – призвано охранять лишь наиболее значимые (неважно, признаваемые таковыми in abstracto, в отдалённой перспективе, или же in concreto) социальные ценности, сохранение которых является, с позиций общества, необходимым базисом для его дальнейшего существования в целом. С этой точки зрения уголовное право с неизбежностью выступает (или, следовало бы сказать, должно в идеале выступать) квинтэссенцией наиболее обобщённых моральных представлений социума о должном и не должном, добре и зле. Как справедливо отмечено ещё Джеймсом Ф. Стифеном, «ни одна отрасль права не может притязать на большую моральную значимость, чем данная, которая со скрупулёзностью и точностью, необходимыми для целей права, налагает стигматы на определённые виды поведения, называя их преступлениями, совершение коих влечёт по их раскрытии несмываемое бесчестье и утрату, в зависимости от обстоятельств, жизни, собственности ил личной свободы».[839] Именно моральные представления общества, неразрывно связанные с осознаваемой и неосознаваемой тягой человека к счастью, должны предопределять содержание уголовного права как должного воплощать в себе конечные взгляды человечества на добро и зло в их приложении к феномену социума. Уголовное право должно быть морально обоснованно, поскольку в приложении к охраняемым им интересам оно содержательно должно совпадать с моралью, стремиться к такому совпадению. Уголовное же право, не совпадающее с моралью, не есть право с философско-правовых позиций.

Конечно же, последний тезис может показаться с первого взгляда слишком спорным, поскольку он противоречит часто цитируемым примерам совершенно противоположного плана, обращающим внимание на случаи несовпадения морали и уголовного права (например, касательно отмены кровной мести). Что до них, то при более внимательном рассмотрении всё оказывается не столь просто, и проблема, как видится, сводится к наложению систем моральных ценностей, исповедуемых той или иной группой общества. Здесь же навряд ли возникнет сомнение в том, что в далёкие времена такие системы ценностей значительно различались, и одна из них часто принудительно заменяла другую.

Ныне же (подчеркнём – при всей возможной дискуссионности и даже своеобразной фикционности данного тезиса) система основополагающих, базисных моральных ценностей, исповедуемых большинством того или иного сообщества, чьи взгляды отображаются в уголовном законе, едина, и позволяет говорить о содержательном совпадении уголовного права и относящейся к нему части данных ценностей, образующей, говоря словами Джерома Холла, «моральный континуум» первого[840].

Проблема, в свою очередь, может возникнуть тогда, когда уголовное право сталкивается с «пограничными» ситуациями, в которых моральные представления различных групп сообщества противоположны (например, аборты, наркотики, взаимоотношения полов и так далее). Здесь, как видится, закон, принимая ту или иную сторону, объявляет, воздерживаясь от окончательного морального суждения, своеобразной морально-легальной доминантой соответствующую точку зрения, но не более того. Иными словами, тезис о совпадении уголовного права с моралью следует понимать как в идеале запрещающий per se аморальное законодательство, т. е. законодательство, ставящее под охрану те ценности, которые не разделяются сколь-нибудь значительным большинством сообществам соответственно, уголовное законодательство на «пограничной» моральной линии не менее морально, чем вне её, в области разделяемых большинством членов социума моральных установок.

Естественно, изложенное не означает, что любой аморальный поступок должен быть уголовно наказуемым; здесь имеется в виду совершенно противоположная мысль. Аморальность может оставаться уголовно ненаказуемой и должна часто оставаться таковой, и это вовсе не означает (как то иногда утверждается) её поощрения.

Иными словами, уголовное право становится моральным либо наказуя очевидно per se аморальные поступки (убийство, грабёж, изнасилование и прочие), либо воспрещая и превращая их тем самым в аморальные в силу одной лишь запрещённости законом поступки, per se морально нейтральные.[841]

Следовательно, любое истинное нарушение предписаний уголовного права является нарушением представлений общества о морально должном, а неотъемлемой и единственной социальной сущностью любого наказания – сущностью, отрицать которую значило бы скатываться в опасные сети легального позитивизма с его разрушающими моральный базис уголовного права установками, – является стигмат морального осуждения, морального порицания виновного, придающий «слову “преступник” его культурный резонанс».[842]Как справедливо отмечено в одном из судебных решений, «наша коллективная совесть не позволяет наказание, когда мы не можем бросить упрёк».[843] Но что в философско-правовом плане позволяет наложить такой стигмат на человека? Ответ на данный вопрос предполагает рассмотрение структуры преступного деяния как необходимой и единственной предпосылки к применению наказания. Обратимся с этой целью к тяжкому убийству, «которое с необходимостью предполагает неоправданное отобрание человеческой жизни» и с которым, что является вполне справедливым следствием, «на языке моральной испорченности и вреда личности и обществу» не сравнимо ни одно другое преступление.[844] Возьмём несколько фактических ситуаций и проанализируем их.

Джон Сондерс, намереваясь убить свою жену, дал ей отравленное яблоко, которое она, откусив маленький кусочек, передала дочери в его присутствии; девочка, которую он нежно любил, съела яблоко и умерла. Обвиняемый, не предпринявший никаких шагов к её спасению, был осуждён за тяжкое убийство и повешен.[845]

Леветт, разбуженный ночью странным шумом, обнажил свою шпагу и начал обыскивать дом; обнаружив в кабинете спрятавшегося там незнакомца и приняв последнего за взломщика, он убил его; погибший же оказался в действительности женщиной, попавшей в дом по приглашению экономки обвиняемого. Обвинённый в тяжком убийстве, Леветт был оправдан.[846]

Томас Дадли и Эдуард Стифенс, находясь на шлюпке в открытом море, будучи голодны и веря, что единственный шанс выжить – это съесть юнгу, спасшегося вместе с ними, убили его и съели. Обвинённые в тяжком убийстве, оба были признаны виновными и приговорены к смертной казни; королева Виктория помиловала обоих, заменив смертный приговор на шестимесячное тюремное заключение.[847]

Кэтрин М. Смит, полагаясь на совет адвоката о законности применения силы в защиту от насильственного отобрания спорного имущества, застрелила помощника шерифа, попытавшегося исполнить юридически действительное судебное предписание о лишении владения. Обвинённая в тяжком убийстве и выдвинувшая в качестве основания защиты указанный совет адвоката о законности самообороны, она, тем не менее, была признана виновной.[848]

Бернхард Гётц, окружённый в нью-йоркском метро четырьмя темнокожими подростками и полагая, что они хотят ограбить его, открыл по ним стрельбу, ранив всех четверых. Обвинённый, среди прочего, в четырёх пунктах покушения на тяжкое убийство, он был оправдан[849].

Во всех приведённых казусах наличествует вред, который уголовное право стремится предотвратить,[850] и действие обвиняемого, с которым этот вред причинно связан; иными словами, имеется actus reus незаконного лишения жизни другого человека (или покушения на это преступление) как первая и необходимая предпосылка к констатации преступления.[851] И, тем не менее, в одних случаях обвиняемые осуждены, а в других оправданы; в одних случаях на них наложен стигмат морального осуждения, а в других их поступки остались морально непорицаемыми. Как следствие, одинаковость actus reus, т. е. объективного элемента совершённого, предопределяет необходимость поиска основания стигмата морального осуждения в иных элементах структуры преступления. В свою очередь, по исключении actus reus в плане правового анализа из всех элементов преступления остаётся лишь один: mens rea как субъективная составляющая деяния.

Джон Сондерс, причиняя смерть своему ребёнку, осознавал аморальный характер своего поступка, его социальную неприемлемость и мог реально избрать иной вариант поведения. Томас Дадли и Эдуард Стифенс, не могли не осознавать ценности жизни юнги, априорно равной с ценностью их жизнью, и, как следствие, вполне осознавали если не моральную порицаемость, то, по меньшей мере, моральную противоречивость, двусмысленность убийства несопротивляющегося и оказавшегося с ними в одинаковом положении юноши; а, осознавая это, они должны были поступить иначе и могли так поступить. Используя мысль Герберта Л.А. Харта, все они «обладали способностью понимать, что право требует от них совершать и не совершать, обдумать и решить, как поступить, и проконтролировать своё поведение в свете этих решений».[852] В не меньшей мере могла обдумать свои поступки и Кэтрин М. Смит, уверенная в том, что в силу неких легальных тонкостей судебное предписание о лишении владения стало к моменту совершения ею действий недействительным и превратило последние в правомерную самооборону: осознавая спорность своего правового титула, о кажущейся действительности которого утверждал сомнительный источник, и связанную с данной спорностью моральную неоднозначность дальнейшего поведения, она была в состоянии избрать иной, очевидно законный вариант действий и, не сделав этого, подвергла себя риску осуждения за тяжкое убийство.

Напротив, Леветт и Бернхард Гётц, хотя и стояли перед возможностью выбора иного варианта поведения, но не осознавали вредоносный в социальном и порицаемый в моральном плане характер своих действий, поскольку оба вполне разумно полагали, что причиняют смерть обоснованно заслуживающему её человеку. Иными словами, хотя их внешнее поведение и соответствовало дефиниции преступления, всё же «некоторый элемент намерения или знания либо некий другой элемент из привычных ингредиентов mens rea отсутствовал, так что совершённое отдельное действие являлось дефектным, хотя действующий и обладал нормальной способностью понимания и контроля».[853]

Итак, единственным основанием для возложения на виновного стигмата морального осуждения по установлении actus reus как внешнего, объективного элемента преступления является заслуживающая морального упрёка mens rea, основывающаяся на осознании свободно выбираемого человеком варианта поведения из имеющихся в наличии как варианта социально негативного и морально порицаемого (в силу либо априорной очевидности последних, либо – как в случае с небрежностью – последующего понимания неверности выбора). Заключающаяся в осознании избираемого пути как, в конечном счёте, этически порочного, категория mens rea образует базис уголовного права в его философско-правовом смысле.

Таким образом, требование наличия и установления mens rea с философско-правовой точки зрения предопределяется характером налагаемых на виновного уголовно-правовых санкций, заключающихся в своём сущностном плане в стигмате морального осуждения, т. е. в отрицательной моральной характеристике, даваемой личности человека по совершении им преступного деяния и вследствие его совершения. Иными словами, без mens rea как субъективной составляющей преступления теряется вся суть уголовного права, вся социальная оправданность налагаемого им стигмата осуждения к претерпеванию не только имущественных потерь, но иногда и более ощутимых лишений вплоть до сознаваемого виновным лишения его жизни. Такая уголовно-правовая система «не была бы моральной в том понимании морали, которое существует сегодня».[854]

Из сказанного уже в строго юридическом плане вытекает принцип mens rea, согласно которому в любом деянии для признания его преступным требуется установить в дополнение к объективным составляющим поступка, запрещённого уголовным законом, также объемлющий их субъективный элемент, заключающийся в заслуживающем морального порицания настрое ума деятеля и характеризующийся намеренностью, знанием, неосторожностью или небрежностью по отношению к совершённому.

Под этим углом зрения и следует анализировать категорию mens rea в современном американском уголовном праве.

Исходный тезис, на который здесь можно опереться, сводится к пониманию того, что в теоретическом плане в современную эпоху mens rea удержала две присущие ей и исторически сложившиеся концептуальные характеристики: моральную упречность как свою

сущность и тот или иной психический настрой ума деятеля как своё содержание. Только через понимание их взаимоценности возможен обоснованный с философско-правовых позиций анализ всего уголовного права. Соответственно, с исключением одной из этих характеристик неизбежно разрушается вся структура последнего: элиминирование моральной упречности означает возникновение неразрешимых вопросов как на уровне общей, так и на уровне особенной части уголовного права, поражающее, в итоге, его социальную основу, а элиминирование понятийного аппарата, в свою очередь, ведёт, к объективизации уголовного вменения, сводящегося в таком случае к оценке не реального субъективного настроя ума деятеля, а к оценке того, являлось бы либо же нет совершённое деяние морально упречным с позиций общества, т. е., в конце концов, ведёт к аналогичному разрушению философско-правовых основ уголовного права.

В этом-то, как видится, и состояла изначальная, доктринальная ошибка составителей М.Р.С., пренебрегших, по сути, категорией моральной упречности и попытавшихся описать всю теорию субъективной составляющей преступления при помощи психологических понятий. Однако, как справедливо отмечает Джордж П. Флетчер, через пропасть «между фактическим описанием состояния ума и видом морального осуждения, могущего поддержать решение относительно заслуженного наказания», не столь легко перебросить мост,[855] как то предположили авторы М.Р.С., элиминировавшие психологической теорией виновности базисную идею моральной упречности. В конечном счёте, подобный подход привёл к трудноразрешимым теоретическим проблемам на уровне иных положений общей и особенной части, которые в силу своей природы не могут быть оторваны от категории моральной упречности.

В подтверждение осознания и преодоления этой ошибки М.Р.С. говорит тот факт, что несмотря на восприятие законодательством многих штатов бесспорно здравых положений М.Р.С. относительно понятийного аппарата mens rea, «элементного анализа» и так далее и несмотря на их ощутимое влияние на судебную практику иных штатов, доктринально доминирующим и воспринятым судебной практикой остаётся подход, согласно которому психологически содержателъное субъективное наполнение деяния не исчерпывает всего понимания mens rea, чем с необходимостью предопределяется её сущностная оценка как морально упречной mens rea, единственно обосновывающей на уровне принципа применение уголовно-правовых санкций.

Таким образом, в теоретическом понимании категории mens rea в современном американском уголовном праве сохраняются две её концептуальные характеристики, выработанные многовековой историей[856].

Первая из них заключается в том или ином психическом настрое ума деятеля, что предполагает требуемую дефиницией преступления форму mens rea. Последняя, устанавливаемая как с истинно субъективных позиций, т. е. в плане оценки настроя ума реальной и конкретной личности, так и с привнесением в ряде случаев объективных стандартов сообщества, означает констатированные в уголовном процессе вне разумных сомнений намерение, знание, неосторожность или небрежность (используя предложенные М.Р.С. элементы виновности) либо же злое предумышление, злоумышленность, преднамеренность и так далее (используя классическую терминологию общего права) по отношению ко всем или лишь к части компонентов actus reus.

Но на уровне базисных основ уголовного права этого ещё недостаточно, что с необходимостью подразумевает привлечение к уголовно-правовому анализу содеянного второй его составляющей– моральной упречности, заключающейся в отрицательной оценке обществом в лице присяжных и судей того выразившегося в объективной действительности внутреннего (субъективного, психического) отношения, которое было проявлено виновным относительно социальных ценностей. Основанием к такой отрицательной оценке, в свою очередь, является установление через констатацию той или иной формы mens rea имевшего место в условиях реального свободного выбора вариантов поведения осознания виновным (или – в случае с небрежностью – долженствования такого осознания до и в момент действия и наличного осознания – после) избираемого им варианта как социально неприемлемого и этически негативного.

В рамках категории моральной упречности данная отрицательная оценка может разниться, будучи «внутренне избирательна»[857] и зависима от нашедших своё отражение в разнообразных объективных составляющих содеянного субъективных установок действующего. Не вызывает сомнения тот факт, что, по общему правилу и ceteris paribus, осознанно или неосознанно поставляющий в опасность значимые социальные ценности более заслуживает морального порицания, чем осознанно или неосознанно подвергающий угрозе менее весомые социальные ценности; действующий намеренно морально упречен в большей степени, чем проявляющий небрежность; а побуждаемый социально порицаемыми мотивами– более, чем движимый социально положительными.[858] В рамках категории моральной упречности можно, кроме того, провести разграничительную линию между поступками ребёнка и взрослого, действующего в состоянии фактической или юридической ошибки и вне её и так далее. И, напротив, она предполагает, к примеру, одинаковую, в принципе, наказуемость оконченного преступления и неоконченного, поскольку в обоих вариантах (при прочих равных условиях) моральная оценка проявленного деятелем настроя его ума идентична.[859] Иными словами, категория моральной упречности даёт ответы на вопросы, на которые строго психологическое понимание субъективной составляющей преступного деяния ответов дать не может[860].

В связи со сказанным особо следует остановиться на проблеме небрежности в уголовном праве. Если противопоставить её намерению, неосторожности и другим возможным формам mens rea, то налицо принципиальная разница: последние, связанные с наличным осознанием риска охраняемым уголовным законом ценностям, морально порицаемы per se, изначально и очевидно; и, напротив, моральный упрёк в адрес действующего небрежно сомнителен, поскольку им не осознаются в момент его поступка создаваемые таким поведением угрозы. Так что возникает один из «вечных» вопросов уголовного права: обоснованна ли, исходя из понимания mens rea как морально упречного в сущности своей настроя ума деятеля, уголовная наказуемость небрежного причинения вреда?

Наиболее известным критиком наказуемости небрежности стал Джером Холл.[861] В его понимании элиминация небрежности из охвата уголовного права оправдывается этически, научно и исторически.[862] Так, с исторических позиций в пользу изъятия небрежности из области преступного свидетельствует, по его мнению, тенденция англо-американской уголовно-правовой системы по ограничению сферы ответственности за небрежное причинение вреда.[863] Этически исключение небрежности обосновывается философской мыслью, начиная с Древней Греции и заканчивая современностью, отстаивающей тезис о волимости поведения как основы моральной упречности, являющейся предпосылкой уголовного наказания и отсутствующей, как следствие, в случаях с небрежностью в той степени, которая оправдывала бы применение уголовно-правовых санкции[864].

И, наконец, научно изъятие небрежности из-под уголовной наказуемости предопределяется возникающей в результате её существования несогласованностью в праве, т. е. отсутствием чётких критериев для допущения небрежности как достаточного базиса уголовной ответственности в одном случае и её исключения в другом, а также невозможностью применения выработанных для неё стандартов в конкретных ситуациях.[865] Объединяя эти доводы в единую группу, Джером Холл следующим образом суммировал свою позицию: нормальный человек, причиняющий по небрежности серьёзный вред, склонен испытывать чувство сожаления и самоосуждения и готов возместить причинённые убытки; он даже готов понести наказание – но эта готовность не оправдывает самого по себе наказания за такой ущерб; карать небрежность – не значит подстёгивать внимательность как обвиняемого, так и других лиц, поскольку карается неосведомлённость о риске, да и наказание здесь незначительно; карать небрежность – значит карать глупость, дефекты знания и понимания, но не моральную упречность. Таким образом, по мнению Джерома Холла, уголовное наказание – это не тот способ, которым допустимо бороться с небрежным причинением вреда.[866]

Оценивая соображения Джерома Холла и других теоретиков, отстаивающих аналогичную точку зрения, можно в целом сказать, что едва ли обосновано утверждение о неприемлемости включения небрежности в орбиту уголовного права. В конечном счёте, несмотря на всю критику данного тезиса, именно реальная (хотя и оцениваемая с объективных позиций «разумного человека») моральная упречностъ в непроявлении способностей, могущих быть проявленными иным разумным человеком в конкретной ситуации, представляется оправдывающей применение уголовно-правовой санкции.[867]Иными словами, как справедливо отмечает Герберт Л.А. Харт, здесь наказывается не содержательная наполненность ума человека или, вернее, отсутствие таковой, tabula rasa разума, а, скорее, «неудача действующего в информировании самого себя о фактах и, таким образом, вхождение в это ‘состояние ума’ (не ведающего о фактах. – Г.Е.)».[868] И совершенно иной вопрос заключается уже в том, каково должно быть уголовное наказание в таких случаях и каковы последние должны быть сами по себе.

Более существенной в аспекте приемлемости уголовной наказуемости небрежности видится критика так называемого «объективного стандарта», позволяющего констатировать наличие данной разновидности mens rea исходя не из субъективного настроя ума деятеля, а прилагая к его ситуации объективизированное мерило социума[869].

Отправной точкой в истории объективного стандарта небрежности, глубоко укоренившегося в американской практике (а также иных стран семьи общего права[870]) и применяющегося и в настоящее время, стало массачусетское решение 1884 г. по делу Ф. Пирса.[871] Факты дела и решение суда могут быть суммированы следующим образом (оговоримся, что в цитируемом далее отрывке в силу специфики уголовного права этого штата под неосторожностью (recklessness) в известной мере понимается небрежность (negligence)):

«Обвиняемый был признан виновным в простом убийстве… Он публично практиковал как врач и, будучи вызван лечить больную женщину, заставил её, с её согласия, завернуться в фланелевую ткань, пропитанную керосином, на три дня, более или менее того, вследствие чего она умерла. Имелись доказательства, что им применялись схожие методы лечения с благополучным результатом в иных случаях, но в одном результат заключался в том, что лечимый покрылся волдырями и обжёг, как и в настоящем деле, тело… Мы должны решить, должны ли его (обвиняемого. – Г.Е.) действия рассматриваться в соответствии с внешним стандартом того, что было бы морально неосторожным при обстоятельствах, известных ему, в человеке разумной осмотрительности… По крайней мере постольку, поскольку затрагивается гражданско-правовая ответственность, совершенно ясно, что должно применяться то, что мы называем внешним стандартом, и что если поведение человека таково, что было бы неосторожным в человеке обычной осмотрительности, оно неосторожно и в нём… По-видимому, существует по меньшей мере равное основание для восприятия этой нормы в уголовном праве, которое имеет своей непосредственной целью и задачей утвердить общий стандарт или, по крайней мере, общие отрицательные границы поведения сообщества в интересах безопасности всех… Неосторожность в уголовном праве не менее, чем неосторожность в гражданском, должна оцениваться посредством того, что мы называем внешним стандартом. Рассматривая человека, не имеющего специального обучения, вопрос о том, неосторожно ли его деяние в человеке обычной осмотрительности, очевидно эквивалентен изысканию в степени опасности, выявляющейся общим опытом и присущей деянию при обстоятельствах, известных деятелю… Общий опыт необходим для человека обычной осмотрительности, и человек, берущийся действовать так, как действовал обвиняемый, должен обладать им на свой риск (курсив мой. – Г.Е.)».[872]

Соответственно, прилагая внешний, объективный стандарт к поведению человека и не принимая (по общему правилу) во внимание индивидуальные особенности личности, суд может констатировать небрежность тогда, когда в реальности её не было.[873] Это и служит главной мишенью в критике уголовной наказуемости небрежности.[874]

Тем не менее, вряд ли можно отрицать справедливость ряда соображений автора решения по делу Ф. Пирса, Оливера У. Холмс-мл., который в своей работе «Общее право» следующим образом обосновал применение объективного стандарта небрежности:

«Стандарты права– это стандарты всеобщего применения. Право не принимает во внимание бесконечные вариации темперамента, интеллекта и образования, которые делают внутренний характер конкретного деяния столь различным в различных людях… Когда люди живут в обществе, определённая усреднённость поведения, жертва индивидуальными особенностями, выходящими за некую точку, необходима для общего блага. Если, к примеру, человек рождён вспыльчивым и неуклюжим, всегда сталкивается со случайностями и причиняет вред самому себе или своим ближним, то его врождённые дефекты, несомненно, будут учтены на небесном суде; но, с другой стороны, такими ошибками по сравнению с происходящими из виновного пренебрежения причиняется не меньшее беспокойство его ближним. Последние, соответственно, требуют от него, на его собственный риск, достигнуть их стандарта, и суды, которые основаны ими, отказываются принять во внимание его личные характеристики… Право анализирует, что было бы упречным в обывателе, человеке обычного интеллекта и осмотрительности, и определяет посредством этого ответственность (курсив мой. – Г.Е.)… В теории права тот, кто разумен и осмотрителен, не действует на свой риск. Наоборот, только когда он оказывается не в состоянии проявить способности предвидения, которыми он одарён… последствия вменяются ему в ответственность».[875]

Иными словами, балансируя между объективно оцениваемой моральной упречностью и субъективным психическим состоянием, общество выбирает особый путь предотвращения опасности, проистекающей из небрежно совершаемых преступлений, угрожая наказать всякого, кто не достигает его стандартов осмотрительности. Во всяком случае, очевидно, что намеренно и неосторожно совершаемые преступления как ex definitio связанные с наличным осознанием риска охраняемым уголовным законом ценностям требуют субъективного подхода; небрежность же, соединённая с неосознанием в момент учинения поступка создаваемых им угроз, не исключает объективного стандарта оценки. Вполне возможно, общество вправе его принять.

Из всего вышеизложенного вытекают следующие выводы.

Налагаемые уголовным правом санкции в их сущностном плане отображают в себе отрицательную моральную оценку обществом поведения действующего. Источник этой отрицательной оценки, в свою очередь, лежит в морально порицаемом настрое ума деятеля, образующем самостоятельную категорию уголовного права и необходимый (по общему правилу) элемент преступления – mens rea.

В теоретическом аспекте mens rea может быть сведена к двум концептуальным характеристикам: моральной упречности как своей сущности и тому или иному психическому настрою ума деятеля как своему содержанию.

Вариации психической составляющей, далее, образуют понятийный аппарат mens rea, базирующийся на иерархии психических состояний, их неодинаковости в приложении к отдельным компонентам actus reus и «элементном анализе».

Наличие строго психической составляющей поступка, в свою очередь, предопределяет необходимость и возможность её социальной оценки, сводящейся к установлению имевшейся у виновного возможности осознанного выбора между социально приемлемым и неприемлемым вариантами поведения и лишь обусловленной выбором последнего наличием моральной упречности как сущности mens rea, разнящейся в своей степени от случая к случаю.

В изложенных четырёх аспектах заключается содержание современной американской теории mens rea, сплавляющей в себе основанную на сознательном выборе негативного варианта поведения категорию моральной упречности как основы к социальному стигмату осуждения и наказания индивида с категориями злоумышления, намерения, неосторожности и так далее, сопутствовавшими совершению деяния и лежащими в основе такой упречности. Отличительная черта данного подхода – конвергенционность, заключающаяся в объединении моральной упречности как многовековой концептуальной характеристики mens rea с выработанным в последнем столетии истинно психологическим пониманием субъективной составляющей преступления.

Фундаментальность идеи mens rea для уголовного права находит своё отражение в практике Верховного Суда Соединённых Штатов применительно к вопросу о конституционной значимости принципа mens rea в исключительно легальном аспекте, т. е. в плане того, вправе ли законодатель изъять mens rea из структуры преступления, не нарушив при этом конституционных положений о надлежащей правовой процедуре (V, XIV поправки к Конституции Соединённых Штатов) и жестоком и необычном наказании (VIII поправка к Конституции Соединённых Штатов).

Традиционно считается, что поставленная проблема нашла своё разрешение в 1952 г.[876] В решении по известному делу Мориссетта, изложенном судьёй Р.Х. Джэксоном, Верховный Суд следующим образом отобразил свой взгляд на конституционную, общеправовую и социальную значимость принципа mens rea: «Утверждение о том, что вред может образовать преступление только тогда, когда он причинён намеренно, не является местническим или преходящим положением. Это универсальное и устойчивое положение в сформировавшихся системах права как вера в свободу человеческой воли и последующей способности и обязанности нормального индивида выбирать между добром и злом… Преступление как сложная концепция, обычно образуемая только из совпадения дурно проявившегося ума с дурно поступающей рукой, соответствует сильно выраженному индивидуализму, и пустило глубокие и древние корни на американской почве. Поскольку штаты кодифицировали преступления по общему праву, то даже если их законоположения обходят молчанием данный вопрос, их суды полагают, что молчание не означает отказ от принципа, но просто признают, что намерение настолько внутренне присуще идее правонарушения, что не требует статутного подтверждения».[877]

Исключение относительно принципа mens rea суд сделал лишь для преступлений против общественного благосостояния, относимых к преступлениям строгой ответственности.

С момента вынесения решение по делу Мориссетта стало одним из своеобразных краеугольных камней в фундаменте всего здания mens rea, будучи традиционно рассматриваемо как заложившее основу к признанию конституционного значения за субъективной составляющей деяния для признания его преступным.[878]

Однако в 1996 г. Верховный Суд косвенно высказался в том плане, что тезисы решения по делу Мориссетта являются не более, чем весьма пространным obiter dictum[879] В решении по делу Дж. А. Эгельхофа судья Р. Б. Гинзбург, анализируя возможности штатов по созданию, изменению и отмене норм уголовного законодательства о mens rea, сформулировала следующую позицию: «Штаты обладают широкой свободой в определении элементов уголовных правонарушений… в особенности когда определяют “ту степень, в какой моральная виновность должна быть предпосылкой к осуждению за преступление[880]…»[881] Иными словами, приведенное подразумеваемо означает (хотя, возможно, и obiter dictum), что mens rea не является конституционно требуемой составляющей преступления.

Разделившийся при вынесении решения по делу Дж. А. Эгельхофа Верховный Суд едва ли не пришёл в этом пункте к обоюдному соглашению, поскольку судьи, оставшиеся в меньшинстве при вынесении решения (а вместе с судьёй Р. Б. Гинзбург они образуют большинство по данному вопросу), согласились с цитированным тезисом, отметив в лице судьи С. Д. О’Коннор, что: «Легислатура штата определённо обладает властью определять правонарушения, которые она желает наказывать. Если легислатура Монтаны выбрала такое переопределение данного правонарушения (обдуманного убийства. – Г.Е.), которое изменяет требуемый элемент психического состояния, проблема надлежащей правовой процедуры, представленная в настоящем деле, перестаёт быть значимой (курсив мой. – Г.Е.)».[882]

Как следствие, трактуя данное решение, можно сказать о том, что Верховный Суд ныне не склонен придавать обобщённое конституционное значение принципу mens rea. Во всяком случае, именно такая осторожность присуща современной литературе, где решение по делу Дж. А. Эгельхофа считается допустимым интерпретировать «как обозначающее, что не существует более даже жизнеспособного аргумента, согласно которому mens rea конституционно требуется» как элемент преступления.[883]

С приведённых позиций остаётся рассмотреть только проблему строгой ответственности, носящую общетеоретический характер и связанную с осмыслением категории mens rea в современную эпоху.

Прежде всего, необходимо отметить, что ристалище битвы pro et contra строгой ответственности усеяно таким множеством обломков разнообразных доктринальных копий, что едва ли на нём можно преломить какое-нибудь совершенно новое древко.

Как следствие, наиболее разумным из возможных представляется подход теоретического обобщения накопившихся позиций, которому следует предпослать обзор формально-юридического развития данного института уголовного права во второй половине XX в.

Примечательно, но положения М.Р.С. оказали незначительное влияние на существование преступлений строгой ответственности в законодательстве подавляющего большинства штатов.[884] Пожалуй, можно даже сказать, что та характеристика, которая была дана рассматриваемой концепции ранее – институт без чётких границ, чётких принципов и чётких критериев – сохранила справедливость и по прошествии вала кодификационного движения 1960-70-х гг., а также сохраняет её ныне. В законодательстве большинства штатов с завидным упорством к преступлениям строгой ответственности относились и относятся не только незначительные в плане своей общественной опасности и наказуемости посягательства, но и более опасные деяния, влекущие весьма серьёзные санкции.[885] Судебная же практика при истолковании положений уголовных кодексов в отсутствие чётких критериев отнесения посягательств либо к преступлениям строгой ответственности, либо к требующим установления mens rea продолжает испытывать значительные трудности, варьируя часто подходы на основании весьма тонких, ведомых только самим судьям соображений.[886]

Единственными островками уверенности в этом море сумятицы являются, в свою очередь, лишь точка зрения Верховного Суда Соединённых Штатов, неизменно подтверждающего конституционную допустимость преступлений строгой ответственности,[887] а также позиция научной мысли, отвергающей в своём большинстве теоретическую обоснованность данного института.

Попытаемся, следовательно, суммировать доктринальные доводы pro et contra строгой ответственности и рассмотреть их под углом зрения общей теории mens rea.

Обратимся для начала к аргументам в поддержку строгой ответственности, остающимся, как можно заметить, практически неизменными на протяжении вот уже почти полутора столетий её существования.[888]

Первым из них укажем на довод о повышенной общественной опасности некоторых посягательств, угрожающих причинением весьма значимого для социума ущерба, что, по мнению сторонников строгой ответственности в таких случаях, оправдывает уголовноправовые санкции за действия per se и, как следствие, игнорирование интересов конкретного индивида.[889]

Тесно примыкает к этому тезису и аргумент, по которому установлением строгой ответственности законодатель достигает общепревентивного эффекта, стимулируя повышенную внимательность и предусмотрительность индивидов в опасных сферах деятельности, где они могут и должны в силу занимаемого ими положения предотвратить возможный вред обществу.[890]

Из опасной природы деяний, признаваемых, по общему правилу, преступлениями строгой ответственности, вытекает и иной довод, приводимый часто в поддержку данного института, в силу коего лица, совершающие такие поступки, предположительно действуют виновно.[891]

Из этого допущения, в свою очередь, следует и тезис об эффективности правоприменения, могущей оказаться под угрозой, если от обвинения во всём огромном массиве дел о преступлениях строгой ответственности требовалось бы доказать наличие mens rea.[892]

И, наконец, последний из наиболее часто встречающихся аргументов в поддержку строгой ответственности заключается в том, что, как правило, наказание за такие преступления незначительно, так что риск осуждения субъекта, в плане mens rea невиновного, не влечёт за собой сколь-нибудь серьёзных последствий.[893]

Теоретическое опровержение этих доводов практически «зеркально».

Так, применительно к аргументу о повышенной общественной опасности посягательств строгой ответственности можно указать на существование преступлений, рассматриваемых как не менее опасные, что, однако, не влечёт за собой исключения из их структуры mens rea.

Тезис об общепревентивном эффекте строгой ответственности также можно поставить под сомнение, поскольку невиновно действующий (т. е. действующий со всей внимательностью и осторожностью) не может никоим образом быть подвигнут к большей внимательности и осторожности, так как все свои возможности он уже исчерпал. Если же, напротив, они им не исчерпаны, то может возникнуть вопрос о небрежности.

Что до аргумента о вероятном наличии mens rea, то не только совершенно справедливо утверждение Генри М. Харта-мл., согласно которому реальная виновность девяти человек не может рассматриваться как достаточная гарантия для осуждения десятого, поскольку виновность в традиции англо-американского уголовного права всегда индивидуальна,[894] но и верно подмечена Джеромом Холлом логическая ошибкаpetitioprincipii, присущая данному доводу.[895]

Представляющееся наиболее обоснованным соображение pro – об эффективности правоприменения – неприемлемо в силу упоминавшегося философско-правового постулата, по которому человек есть самоцель, а не средство к достижению некоей другой цели. На правоприменительном уровне это, в свою очередь, должно означать ясное понимание того, что не в выгоде обвинителей заключается цель уголовного процесса, а в установлении реальной личной виновности конкретного индивида[896].

И последний тезис – о незначительности наказания – едва ли можно счесть приемлемым в свете уже приводившихся объективных фактов, свидетельствующих об обратном.[897] Более того, как точно подмечается в одном современном английском прецеденте, «чем более серьёзно правонарушение, тем больший вес должен придаваться презумпции (т. е. презумпции mens rea.[898] – Г.Е.) поскольку наказание более сурово и стигмат, сопутствующий осуждению, более тяжел».[899]

Иными словами, все эти аргументы pro et contra строгой ответственности есть доводы практического, прикладного уровня анализа данного института. Истина же, как представляется, заключается в том, что строгая ответственность не может быть обоснована с позиций общей теории mens rea и отражённых в ней философско-правовых основ уголовного права.

Санкции, налагаемые уголовным правом, неразрывно связаны в силу его природы с моральным осуждением индивида; более того, последнее есть сущность первых. Источник стигмата морального осуждения, в свою очередь, коренится в морально порицаемом настрое ума деятеля, основанном на сознательном выборе виновным неприемлемого правом варианта поведения. При этом единственный путь к констатации морального упречного настроя ума деятеля лежит через установление, процессуальное доказывание mens rea обвиняемого. Через данный момент абстрактная теория mens rea в формально-юридическом плане претворяется в своё наличное бытие в настрое ума конкретного индивида; через данный момент абстрактный философско-правовой базис уголовного наказания задействуется и становится оправданным в приложении к отдельному человеку. И вот всего этого и недостаёт институту строгой ответственности, обходящемуся без реального доказывания mens rea. Говоря иначе, строгой ответственностью постольку, поскольку она доказано не связана с морально упречным настроем ума деятеля, не обосновывается в теоретическом плане применение к виновному неотделимых от стигмата морального осуждения уголовно-правовых санкции. [900]

Но проблема критики строгой ответственности усложняется неоднородным характером норм, входящих в данный институт уголовного права.

Дело в том, что во всём корпусе преступлений строгой ответственности исходно выделяемы два блока, которые условно можно назвать преступлениями «истинной» и «смешанной» строгой ответственности.[901]

Под преступлениями «истинной» строгой ответственности следует понимать те, дефиниция которых не содержит отсылки к mens rea в отношении любого из компонентов actus reus.[902] Соответственно, «смешанная» строгая ответственность предполагает исключение mens rea в виде той или иной её формы по отношению к одному или нескольким из них и сохранение в приложении к другим.[903]

Анализируя эти два блока в свете общей теории mens rea, можно сделать вывод о том, что изначально концепция строгой ответственности не имеет под собой рационального теоретического базиса лишь в аспекте «истинных» преступлений строгой ответственности, исключающих a priori всякую отсылку к mens rea содеянного. Что же касается преступлений «смешанной» строгой ответственности, то решение проблемы представляется не столь однозначным, поскольку упирается в единственный вопрос: является ли достаточной для наложения на обвиняемого стигмата морального осуждения и применения к нему уголовно-правовых санкций некая степень моральной упречности, доказано наличествующая в совершённом им деянии? Ответ же здесь, в конечном счёте, зависит от этической оценки сообществом поведения обвиняемого, т. е. от оценки того, пересекает ли морально порицаемая через свой ум личность обвиняемого некую черту, некий порог, за которым социум полагает себя вправе in abstracto в лице законодателя и in concreto в лице судей и присяжных его покарать в уголовном порядке.

Наиболее ярко реальная теоретическая обоснованность «смешанной» строгой ответственности, позволяющая применить к индивиду серьёзные уголовно-правовые санкции в отсутствие mens rea по отношению к одному из компонентов actus reus проявляется в посягательствах сексуального плана[904], во многих из которых по законодательству большинства штатов исключена mens rea в приложении либо к возрасту потерпевшей[905], либо к её согласию на те или иные действия[906].

Сформулирована данная точка зрения может быть следующим образом: индивид, совершающий осознанно не просто предосудительный, а морально исключительно порицаемый и караемый правом поступок, оправданно в глазах сообщества изначально заслуживает применения к нему серьезных мер уголовно-правового воздействия, основанных на указанной моральной упречности и направленных к защите социума. Что же до реального знания-незнания им каких-либо объективных обстоятельств, то ими, хотя бесспорно и повышающими-понижающими степень моральной порицаемости, ничто не меняется в исходно наличествующем и per se оправдывающем уголовное наказание морально упречном настрое его ума.

Позиция pro строгой ответственности, приложимая к рассматриваемой ситуации, именуется либо как теория «морального проступка» (совершая своё деяние, обвиняемый– даже не зная всех значимых фактов – осознавал его если не преступность, то, по меньшей мере, моральную порицаемость, чем оправдывается в таком случае уже уголовное наказание), либо как теория «меньшего правонарушения» (совершая своё деяние, обвиняемый– даже не зная всех значимых фактов – осознавал, что им совершается преступление, и хотя он и считал его менее опасным, чем оно в действительности оказалось, тем не менее, исходное осознание преступного характера действий оправдывает в таком случае наказание за в реальности совершённое преступление). В своей сущности, обе эти концепции есть не что иное, как отражение точки зрения части судей Суда для резервированных дел короны, выраженной ими по упомянутому делу Принса[907] и в принципе – если признать теоретическую здравость приведённых рассуждений – не утратившей в какой-то мере справедливости до сегодняшнего дня[908]. Так, предлагая подтвердить осуждение обвиняемого за вменённое ему преступление, барон Брамвелл (сформулировавший решение от своего имени и от имени пяти других судей) следующим образом обосновал занятую им позицию, положив начало первой из упомянутых теорий: «Запрещённое деяние является опасным в силу своей природы… Я не говорю противоправным, но опасным… Он (обвиняемый. – Г.Е.) должен был знать, что совершаемое им деяние – если оно совершается без законного основания – является опасным в силу своей природы, каковым бы ни было его намерение (курсив мой. – Г.Е.)… Мне представляется невозможным сказать, что, когда лицо уводит девушку из-под власти её отца, не зная, младше ли она шестнадцати лет либо же нет, оно невиновно; и в равной мере невозможно, чтобы оно без опаски совершало опасное деяние, веря, хотя и ошибочно, что она достаточно взрослая».[909] Иными словами, пересекая некую моральную черту, индивид в глазах социума уже заслуживает уголовного наказания, будучи обязан принять на себя риск оказаться частично морально невиновным.[910] В свою очередь, мнение коллеги барона Брамвелла, судьи Бретта, можно рассматривать как первооснову теории «меньшего правонарушения». Согласно последней, mens rea, требуемая для осуждения обвиняемого за преступление, существует и тогда, когда лицо, заблуждаясь относительно фактов, совершает деяние, которое, будь обстоятельства таковы, как оно рассматривает их, образовало бы преступление, хотя и менее серьёзное по сравнению с вменённым.[911] Как можно заметить, разница между двумя концепциями сводится к исходным представлениям обвиняемого: в первой для констатации морально упречной mens rea достаточно того, чтобы им осознавалась аморальность поступка; вторая же, напротив, требует осознания именно преступного характера деяния, хотя и менее опасного при его сопоставлении с вменяемым.[912]

Таким образом, из изложенного можно сделать вывод о том, что часто встречающееся отвержение концепции строгой ответственности en bloc в определённой мере поспешно.[913] Базирующаяся на своего рода «квази-математическом» понимании mens rea – «один компонент actus reus должен с необходимостью соответствовать одному компоненту mens rea, а всё прочее должно быть отвергнуто», – данная точка зрения игнорирует «комплексность наших моральных порицающих суждений»,[914] выходящих за рамки строго формального подхода.

Истина, как следствие, представляется заключающейся в том, что a priori доктринально неприемлема лишь – неизбежная и потому простительная тавтология– «истинная» строгая ответственность, не связанная с доказанной моральной обоснованностью уголовного наказания. «Смешанная» же строгая ответственность, напротив, видится теоретически здравой, но лишь постольку, поскольку она соответствует сущности уголовного наказания как стигмата морального осуждения в обусловливаемом им применении к индивиду уголовно-правовых санкций только наличием морально порицаемого сообществом настроя ума деятеля, коренящегося в осознанном преступлении им известных ему правовых запретов. Этим соответствием, в свою очередь, предопределяется то, что концепция «смешанной» строгой ответственности никоим образом не связана с объективным вменением преступного результата, так как ему (т. е. вменению) здесь исходно предпосылается некая mens rea.

Ключевая точка в понимании изложенного лежит в том, что «смешанная» строгая ответственность не становится теоретически защитимой всегда и только в силу введения в структуру преступления единичного компонента mens rea в виде той или иной её формы per se – она становится теоретически защитимой лишь тогда, когда включённая mens rea позволяет соотнести на уровне принципа, исходя из воззрений любого данного сообщества, связанную с нею моральную упречность со стигматом морального осуждения, оправдывающим уголовное наказание. Иными словами, привнесённая в структуру преступления mens rea должна символизировать настолько морально упречный настрой ума деятеля, чтобы ею per se могло быть оправдано уголовное наказание. С юридической точки зрения это означает, что такой компонент mens rea должен соотноситься со значимой составляющей actus reus, а с философско-правовой – что он должен отражать оценочные суждения общества относительно должного и недолжного в уголовно-правовом смысле.

Возвращаясь к примерам со «смешанной» строгой ответственностью, сказанное можно пояснить следующим образом: если данное общество готово счесть намеренное совершение того или иного деяния, которое обвиняемый либо вообще не полагает преступным, либо рассматривает как преступление менее серьёзное по сравнению с реально вменяемым ему, настолько дурным поступком, чтобы увидеть, как следствие, в этой «голой» намеренности достаточный источник морального осуждения и наказания, то «смешанная» строгая ответственность с её исключением mens rea относительно согласия либо же возраста потерпевшей теоретически оправданна, и, соответственно, наоборот.[915]

В конечном счёте концепция строгой ответственности– естественно, только «смешанной» строгой ответственности– есть не более чем отражение современной теории mens rea с её имплементацией моральной упречности как единственной социальной и философско-правовой предпосылки уголовного наказания в строго психологическую структуру субъективной составляющей преступления.

* * *

В том понимании вопросов, который освещён в настоящем параграфе, видится покоящееся на опыте и базе многовекового развития содержательное наполнение общей теории mens rea в современном американском уголовном праве.

§ 2. Современная теория mens rea в практическом преломлении

Как завершающее звено в анализе теории mens rea рассмотрим теперь учение о юридической ошибке, доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии и институт материально-правовых средств доказывания mens rea в аспекте их формально-юридического развития и теоретической рационализации в кодификационную эру и в настоящее время.

1. Юридическая ошибка

Характеризуя формально-юридическое бытие максимы ignorantia juris в рассматриваемый период, следует прежде всего отметить, что в законодательном плане кодификационное движение 19601970-х гг. привело к значительному разнообразию уголовных кодексов штатов в аспекте данного вопроса. Так, в законодательстве многих штатов институт юридической ошибки вообще не получил никакого отражения; в других же была воспринята классическая максима ignorantia juris. Некоторые штаты с большей или меньшей точностью воспроизвели положения М.Р.С. (включая перемещение бремени доказывания), придав тем самым юридической ошибке частичную релевантность; кое-где законодатель пошёл совершенно особым путём в этом вопросе.[916]

Но доминирующим фактором в развитии института error juris в рассматриваемое время стал, бесспорно, Верховный Суд Соединённых Штатов.

До начала 1980-х гг. он наиболее определённо признавал в своей практике исключения из максимы ignorantia juris только двух типов, сохраняя, во-первых, «налоговое» изъятие[917] и считая, во-вторых, релевантной юридическую ошибку, возникающую вследствие оказавшегося неверным совета должностного лица, ответственного за правоприменение (так называемая, говоря теоретически, доктрина «ловушки на истопле» («entrapment by estoppel»)[918] или, говоря практически, основание защиты вследствие последней).[919] Соответственно, в иных делах Верховный Суд недвусмысленно констатировал абсолютную нерелевантность error juris вне зависимости от обстоятельств содеянного.[920]

Полной противоположностью предшествующей эпохе стал период, охватывающий 1980-90-е гг., когда судом разрешается несколько казусов, придавших проблеме юридической ошибки совершенно иное практическое и, как следствие, значимое в теоретическом плане звучание.

Первое из цепочки решений, связанных с релевантностью error juris, было вынесено по делу Ф. Липароты.[921] Апеллянт был обвинён в нарушении законодательства, уголовно наказующего оборот продовольственных марок с несоблюдением определённых нормативных предписаний, которое выразилось в приобретении им у правительственных агентов упомянутых марок по цене ниже номинала. Суд первой инстанции отвергнул довод обвиняемого, утверждавшего, что для осуждения за преступление обвинение должно доказать его знание о нарушении им закона; соответственно, Ф. Липарота был признан виновным и осуждён. Верховный Суд, отменяя приговор, счёл необходимым требованием для осуждения по данному обвинению доказанность того факта, «что обвиняемый знал о том, что его поведение не разрешается статутом (курсив мой. – Г.Е.)»[922] т. е. признал релевантной юридическую ошибку незнания о праве.[923] По мнению суда, исключение элемента знания законодательства из структуры преступного деяния могло бы привести к криминализации «широкой области очевидно невиновного поведения»,[924] что, в свою очередь, не согласуется с целями применения уголовного наказания.

Следующее значимое решение выносится Верховным Судом несколько лет спустя.[925] Согласно его фактам, Дж. Л. Чик был обвинён в неподаче в течение ряда лет налоговых деклараций, образующей уголовно наказуемое деяние. В защиту от обвинения апеллянтом был выдвинут довод о том, что, по его мнению, он не совершал никакого преступления, поскольку добросовестно рассматривал федеральную налоговую систему как неконституционную и не считал себя обязанным налогоплательщиком.[926] Суд первой инстанции отверг эти доводы и, признав лишь за обоснованным заблуждением относительно налагаемой налоговой обязанности статус релевантной ошибки, но не за простым несогласием с законом,[927] по вынесении присяжными вердикта о виновности постановил обвинительный приговор. Отменяя решение суда, Верховный Суд, сославшись на сформулированное им в 1930-х гг. «налоговое» изъятие, указал на то, что усложнение системы законодательства затрудняет гражданам установление точного круга их прав и обязанностей и в особенности в приложении к налоговой сфере.[928] Как следствие, указал суд, неверная личная интерпретация закона, повлекшая совершение уголовно наказуемого деяния, может быть сочтена релевантной юридической ошибкой вне зависимости от того, является ли она обоснованной[929].

Но наиболее сильный практический и одновременно с тем теоретический «удар» по максиме ignorantia juris был нанесён Верховным Судом в 1994 г.[930] Согласно федеральному законодательству запрещается разбивать наличные денежные платежи на части во избежание их декларирования в Службе внутренних доходов. В. Рацлаф был обвинён в нарушении последнего, выразившемся в уплате им долга казино посредством указанного структурирования платежа. Сделал он это, будучи проинформирован служащими игорного дома о том, что платёж наличными денежными средствами, превышающий сумму в десять тысяч долларов, должен быть задекларирован, и желая только снять с банка обязанность декларирования; тем не менее, зная о необходимости декларирования платежа, он не был поставлен в известность о незаконности и уголовной наказуемости его структурирования.[931] В свою защиту В. Рацлафом был выдвинут довод, в силу которого для осуждения обвинение должно доказать знание им о незаконности совершаемых действий, однако суд первой инстанции отверг эти соображения. Верховный Суд отменил осуждение апеллянта. В частичное обоснование своего решения, сформулированного судьёй Р.Б. Гинзбург, суд положил теоретический анализ термина «преднамеренно» (willfully), описывающего mens rea преступления, за совершение которого был осуждён В. Рацлаф. Интерпретируя этот термин как с необходимостью включающий знание о незаконности поведения, Верховный Суд указал, что действия обвиняемого, запрещённые законом, не являются «неминуемо бесчестными»,[932] поскольку, взятые изолированно, по своей природе они ещё не свидетельствуют о желании учинить преступление и вполне могут быть содеяны с невиновной целью. Тем самым, заключил суд, ссылка на «преднамеренность» в дефиниции преступления в данной ситуации (и, как подразумеваемо счёл суд, также и в некоей другой, где федеральный закон содержит указание на «преднамеренность» совершённого – в этом-то и заключается вся сила теоретического «удара» по максиме ignorantia juris[933]) свидетельствует о намерении законодателя потребовать от обвинения доказать в каждом конкретном случае знание подсудимым о незаконности действий.

Последним в рассматриваемой серии прецедентов стало решение 1998 г. по делу С. Брайана.[934] Он был обвинён в том, что приобрёл через подставных лиц несколько единиц огнестрельного оружия, не имея соответствующей лицензии и с целью их нелегальной перепродажи. В ходе процесса были представлены доказательства знания им о незаконности таких действий; однако, поскольку обвинение включало отсылку к нарушению законодательства о лицензировании, С. Брайан в свою защиту выдвинул довод, в силу которого он не знал о наличии требования лицензирования и, как следствие, не действовал «преднамеренно» в том смысле этого понятия, каковой был сформулирован Верховным Судом в решении по делу В. Рацлафа. Данное утверждение обвиняемого было отклонено судом первой инстанции, и Верховный Суд подтвердил правильность такой позиции. Суд отметил, что хотя статут, за нарушение которого был осуждён С. Брайан, и указывает на «преднамеренность» содеянного как mens rea преступления и истолкование этого термина, предложенное обвиняемым, вполне обоснованно,[935] однако само по себе его поведение не является, в отличие от дел Дж. Л. Чика и В. Рацлафа, «очевидно невиновным»[936] и потому для осуждения в данной ситуации обвинению требуется доказать лишь общее знание апеллянта о незаконности действий, а не точно определённую осведомлённость о законодательстве.[937]

Приведённые решения Верховного Суда, как отмечается в литературе, оставили сферу релевантности error juris применительно к федеральному уголовному законодательству неопределённой, поскольку весьма неясно описали её с отсылкой к термину «преднамеренно» и к туманной области невиновного per se поведения.[938] В ряде случаев нижестоящие суды в федеральной судебной системе следуют принципам дел Липароты – Чика – Рацлафа – Брайана; в ряде случаев – отказываются, применяя максиму ignorantia juris во всей её абсолютности.[939] Однако такое положение вещей никоим образом не умаляет того обстоятельства, что занятая Верховным Судом линия на отказ криминализировать «широкую область очевидно невиновного поведения»[940] позволяет в особом теоретическом свете рассматривать проблему релевантности error juris в настоящее время. Иными словами, именно в преломлении общей теории mens rea к учению о юридической ошибке и заключается значимость изложенных решений Верховного Суда.

Адекватные принципы релевантности юридической ошибки в свете общей теории mens rea представляется возможным сформулировать таким образом.

Если признать истинным и основополагающим постулатом уголовного права тезис о моральной упречности настроя ума деятеля как философско-правовой предпосылки к стигмату морального осуждения, являющемуся сущностью наказания, то из этого вытекает следующее.

С субъективных позиций феномен моральной упречности образуется не простой констатацией той или иной формы mens rea в её строго психологическом понимании; он требует большего – осознанного выбора социально неприемлемого варианта поведения. Такой негативный выбор, в свою очередь, неразрывно связан с осознанной оценкой индивидом собственного поступка, т. е. с гнездящимся в формах mens rea осознанием того, что совершаемые действия ставят под угрозу некие социальные ценности, защищаемые уголовным правом. Это осознание есть единственный исходный источник, основа выбора социально неприемлемого варианта поведения, пути зла, т. е. единственный исходный источник моральной упречности как сущности mens rea. Ничего не меняется здесь и понятием небрежности, поскольку, хотя и связанная с неосознанным выбором пути зла, она заимствует моральную порицаемость единственно из данной «неосознанности» как потенциально избегаемой и, следовательно, морально упречной за так и нереализовавшийся потенциал.

Иными словами, моральная упречность создаётся не просто осознанием угрозы in abstracto; она создаётся осознанием угрозы in concreto – осознанием угрозы реальным защищаемым уголовным правом ценностям. Характер таких ценностей как объективной предпосылки к субъективной моральной упречности и предопределяет решение проблемы error juris.

Увязано же и одновременно осложнено последнее тем, что на всём обширном пространстве американского уголовного права круг защищаемых им социальных ценностей весьма и весьма разнится по своему характеру, охватывая, к примеру, и жизнь человека, и безопасность дорожного движения, и финансовые отношения с присущим всем этим сферам целым комплексом поступков, потенциально могущих подпасть под тот или иной уголовно-правовой запрет. В общем, наряду с такими социальными ценностями, которые a priori с очевидностью неприкосновенны и защищаемы уголовным правом и которые, как следствие, отражают разделяемые всеми членами данного социума и известные им всем – просто потому, что они не могут не быть известны всякому здравомыслящему человеку[941] – взгляды на добро и зло, должное и недолжное, правое и неправое, общество посредством уголовного закона исторически угрожает наказанием и за те или иные деяния, в отношении которых любой данный индивид не имеет априорного знания об их опасном для социальных ценностей характере и о могущей за ними следовать уголовной наказуемости. В последнем случае общество вольно отбирать из всего массива человеческого поведения группу поступков, подлежащих запрещению уголовным законом, будучи связано лишь тем, что они должны ставить под угрозу – пусть и in abstracto – некие значимые (по мнению социума) социальные ценности. И вот именно в такой ситуации при совершении деяния возможно неосознание лицом создаваемой им угрозы социальным ценностям, поскольку хотя и будучи поставлены под защиту уголовного закона, однако вред им является в сознании человека слишком отдалённым от тех или иных его конкретных действий.

Источники подмеченного неосознания могут различаться. Лицо может полагаться на впоследствии признанный неконституционным или незаконным статут или подзаконный акт соответственно или может руководствоваться в своих поступках ошибочным и впоследствии пересмотренным судебным решением. Оно также может довериться совету официального должностного лица, ответственного за правоприменение, или, более того, может быть введено в заблуждение частным поверенным, хотя бы то и был квалифицированный юрист. В конце концов, индивид может просто утверждать о том, что ему и в голову – как разумному здравомыслящему члену сообщества– не могла прийти мысль об уголовной наказуемости его конкретных действий, затрагивающих некие абстрактные социальные ценности.

В любом случае поступки человека здесь связаны с неосознанием проистекающей из них угрозы социальным ценностям, каковое осознание, в свою очередь, может появиться (в силу природы запрещаемого деяния как угрожающего социальным ценностям не in concreto, а in abstracto и потому не соединённого с априорно имеющимися представлениями о социальной неприемлемости каких-либо действий) лишь с осознанием того, что те или иные социальные ценности в данном случае рассматриваются как ставящиеся в опасность тем или иным поведением, т. е., в конечном счёте, с осознанием уголовной наказуемости последнего.[942]

Этим и создаётся основа к релевантности error juris в ситуациях, связанных с неосознанием человеком возникающей лишь вследствие юридической запрещённости социальной неприемлемости его поведения, ибо такое неосознание означает в итоге отсутствие реальной индивидуальной моральной порицаемости. Ни процессуальная сложность доказывания наличного знания закона,[943] ни гипотетическая цель поощрения знания уголовного закона,[944] ни «суждения-ценности, заключённые в уголовном праве»,[945] ни боязнь хаоса в правосудии по допущении релевантности error juris,[946] ни стремление к лучшей правовой образованности и большей правопослушности[947] по отдельности и в целом не могут заместить в качестве самостоятельной основы уголовной наказуемости реальную личную моральную невиновность индивида и, несмотря на всю их позитивную направленность, не могут её перевесить на чашах символичных весов правосудия, поскольку с отсутствием моральной упречности как исходной предпосылки к стигмату морального осуждения исчезает всякая социальная обоснованность наказания. И, напротив, «знаемое или неосторожное игнорирование правовой обязанности предоставляет независимый базис упречности, оправдывающий осуждение действующего как преступника, даже когда его поведение не было исходно антисоциальным».[948] Иное означает утрату уголовным правом его морального фундамента, угрожая недопустимой криминализацией «широкой области очевидно невиновного поведения»[949].

Каковы должны быть границы предложенной релевантности error jurisl Как представляется, самой основой к ней создаются отчасти такие границы.

Прежде всего, вопрос о релевантности юридической ошибки может возникнуть лишь в ситуациях с поступками, не являющимися априорно морально упречными, т. е. не посягающими на ясные для любого здравомыслящего индивида социальные ценности.[950] К примеру, навряд ли можно прибегать к ссылке на error juris в случае преступления очевидных моральных и легальных запретов, относительно которых «каждый имеет врождённое знание о правом и неправом».[951] Даже если человека здесь и одолевают сомнения о том, где проходит черта, отделяющая юридически дозволенное от недозволенного, его внутренний моральный кодекс предписывает либо воздержаться от действия и попытаться установить реальное содержание права, либо принять на себя риск оказаться виновным в преступлении.[952] «Водораздел» при этом не совсем разумно проводить – как то иногда делается[953] – по линии преступлений mala in se – mala prohibita. Данное деление в силу своей неопределённости не вполне адекватно отражает предложенный критерий релевантности юридической ошибки, поскольку некоторые деяния mala prohibita вполне могут защищать явные социальные ценности. В конечном счёте, как видится, граница должна лежать в оценке обществом меры очевидности в значимости охраняемых ценностей с целью решения вопроса о том, априорно ли знание о создаваемых конкретным поведением для них угрозе. К примеру, от лица, балансирующего «на острие ножа» между дозволенным и недозволенным в области оборота наркотических средств и осознающего опасность, проистекающую от последних социальным ценностям, обоснованно может быть требуемо установить содержание права на свой риск.[954]Прилагая к такой ситуации в какой-то мере декламационную фразу из Дигест (D. 22.6.9.2), вопрос можно было бы ставить следующим образом: «Quid enim si omnes in civitate sciant, quod ille solus ignorat?» – «Ибо как быть, если все в сообществе знают то, что он один не ведает?»

Не менее важна в затронутом аспекте и проблема mens rea в отношении имеющей место юридической ошибки. Достаточно ли здесь для признания последней релевантной установить проявленную лицом неосторожность в аспекте его незнания или заблуждения, либо же релевантной может быть только небрежная ошибка, либо, более того, лишь реально невиновная ошибка, когда «действующий тщательно… предпринимает все доступные меры к установлению значения и применения преступления (т. е. его дефиниции. – Г.Е.) к его поведению и честно и добросовестно делает вывод о том, что его поведение не является преступлением в обстоятельствах, при которых правопослушное и осмотрительное лицо также сделало бы такой же вывод»,[955] предотвратит вынесение обвинительного приговора? Допустима ли собственная вера в незапрещённость деяния уголовным законом или в неконституционность последнего? Достаточно ли общего знания о незаконности поступка как основы к выводу о моральной упречности либо требуется знание о наказуемости конкретных составляющих поведения?[956] Ответы на поставленные вопросы опять лежат в плоскости социальной оценки того, являются ли неосторожное игнорирование риска запрещённости поведения уголовным законом либо его небрежное неосознание как связанные, в конечном счёте, соответственно с неосторожным игнорированием или небрежным неосознанием риска в отношении социальных ценностей, а равно общее знание о противоправности поведения достаточно морально порицаемыми, чтобы оправдать наказание в отсутствие позитивного детального знания уголовного закона.

В приложении к различным ситуациям, приведённым ранее, предложенный критерий приводит к неодинаковым результатам. Так, навряд ли можно рассматривать как всецело морально невиновные действия человека, пренебрегшего правильным знанием закона, т. е. попытавшегося установить его содержание на свой риск[957]либо не адресовавшегося никоим образом к вопросу о правомерности поступка;[958] иными словами, налицо заслуживающая морального упрёка небрежность. С другой стороны, в аспекте добросовестного согласования поведения с судебным решением, законом или официальным разъяснением должностного лица, оказавшимися, соответственно, пересмотренным, неконституционным или неверным, едва ли можно говорить о необходимости морального порицания проявленной неосторожности либо небрежности (более того, проблематично даже то, имеют ли они здесь место).[959] Далее, где-то посередине в плоскости моральных оценок лежит ошибочный совет частного поверенного. Ситуация несколько иного плана позволяет говорить об упречности человека, пренебрегшего установлением стандарта требуемого от него поведения в специфической области деятельности, охватывающей относительно узкий круг индивидов[960].

Таким образом, можно сказать о том, что вновь решение вопроса следует предоставить обществу, отражающему свои взгляды на морально порицаемое и непорицаемое в уголовном законе in abstracto и в реальном судебном процессе in concreto.

Более сложным видится разрешение проблемы так называемого «культурного» основания защиты (cultural defense), позволяющего смягчить или даже вообще исключить уголовную ответственность за совершение индивидом, принадлежащим к некоей национальной или религиозной подгруппе, de iure являющегося преступлением деяния, которое, вместе с тем, в его субкультуре не просто не принимается за таковое, но, более того, считается допустимым и даже иногда морально похвальным. Должны ли эти действия (если они, конечно же, совершены с добросовестным незнанием закона[961]) подпадать в рамки релевантной юридической ошибки? Как верно отмечается в литературе, «справедливость по отношению к индивидуальному обвиняемому означает, что незнание закона должно быть основанием защиты для лиц, выросших в чужой культуре».[962] Балансирование между такой справедливостью и законностью (а в особенности принципов равенства) требует острожного подхода к ответу на поставленный вопрос, который вполне можно найти в категории индивидуальной моральной упречности.

Так, в качестве примера интересно решение Верховного Суда Мэна по делу М. Каргара.[963] Столкнувшись с очевидной разностью культур, суд счёл допустимым прекращение уголовного преследования в отношении иммигранта за деяние, не образующее сексуального посягательства в афганской культуре, но являющееся таковым в соответствии с уголовным законодательством штата Мэн, поскольку, во-первых, общество не претерпело серьёзного ущерба от его действий и, во-вторых, совершены они были невиновным настроем ума.[964] Примечательно, что суд предпочёл не касаться вопроса о релевантности error juris, хотя, бесспорно, именно она имела здесь место, а применил доктрину de minimis, отчасти схожую в затронутом аспекте с понятием малозначительного деяния, используемым в отечественном уголовном праве. Тем не менее проблематика юридической ошибки незримо получила своё отражение в решении, поскольку, прогнозируя будущее, суд отметил следующее: «Поведение остаётся преступным. Каргар не аргументирует, что теперь ему должно быть дозволено практиковать то, что принято в его культуре. Вопрос заключается в том, оправдывает ли его прошлое поведение при всех данных обстоятельствах уголовное осуждение».[965] Иными словами, Верховный Суд Мэна счёл «на первый раз» юридическую ошибку релевантной; «на будущее» же – нет.

Заслуживает внимания также одно калифорнийское решение.[966]Китаянка X. By, узнав от отказе соблазнившего её мужчины жениться на ней, удушила своего ребёнка и неудачно пыталась покончить с собой. Осуждённая за тяжкое убийство второй степени, на апелляции она утверждала, что суд первой инстанции неправомерно отказался дать присяжным инструкцию о нравах и обычаях Китая. Согласно последним, в частности, незамужняя женщина, родившая ребёнка, навлекает несмываемый позор на себя лично, отпрыска и свою семью в целом, так что единственным выходом для матери в такой ситуации является самоубийство вместе с ребёнком с тем, чтобы заботиться о нём в загробном мире и избавить его там от прижизненного бесчестья. Апелляционный Суд штата Калифорния согласился с её доводом и отменил осуждение вследствие неправильного инструктирования присяжных;[967] в итоге при новом рассмотрении дела X. By была признана виновной только в простом убийстве.

Конечно же, применение культурного основания защиты не обязательно должно означать полного оправдания обвиняемого; не исключены и варианты осуждения за меньшее преступление, чем то имело бы место в иной ситуации, или просто назначения наказания с учётом культурных факторов, повлиявших на поведение человека. Принципиально здесь лишь то, что в условиях поликультурности современного американского общества данную проблему недопустимо игнорировать[968].

Подводя итог рассмотрению проблемы error juris, можно констатировать, что в развитии данного института рельефно отразилась история теории mens rea.

В период господства концепции mens mala вопрос о релевантности юридической ошибки не мог возникнуть: уголовное право, охватывавшее в абсолютном, подавляющем большинстве своих норм (более того, трудно сказать, были ли иные по характеру нормы) очевидно морально порицаемые, угрожавшие наличным ценностям социума поступки, создавало твёрдую и рациональную базу для признания любого преступного деяния совершённым с осознанием его моральной упречности. Иными словами, объективные этические ценности, известные любому здравомыслящему человеку, лежали в фундаменте всего здания уголовного законодательства, образовывая посредством презумпции его всеобщего знания основу к констатации исходной и неопровержимой в плане error juris моральной порицаемости настроя ума человека.

С постепенным развитием общества, расширением сферы уголовной наказуемости и сопряжённым с последним явлением очевидным усложнением в понимании и истолковании грани между преступным и непреступным тезис о нерелевантности error juris пришёл в противоречие с исходной идеей наказания как стигмата морального осуждения, налагаемого социумом за морально порицаемое отклонение от установленных им стандартов поведения. Источником этого противоречия стало отсутствие в конкретных ситуациях, связанных с действиями лица в сфере, явно морально нейтральной вне аспекта её уголовной противоправности, где в опасность социальные ценности ставятся лишь in abstracto, единственно возможного базиса морального порицания: знаемого нарушения известного человеку легального запрета. Сохранение и применение в таких условиях «всегда суровой, но необходимой максимы ignorantia legis neminem excusat»[969] во всей её абсолютности неизбежно привело бы к утрате уголовным наказанием его социальной, моральной основы. Единственным выходом могло стать и в реальности стало допущение, исходя из общей теории mens rea, релевантности error juris, изначально ограниченное моральной природой преступаемых лицом стандартов поведения, особенностями ситуации, в которой оно оказалось, и его личными характеристиками.

С позиций общей теории mens rea, с позиций социальной и философско-правовой основы уголовного права такой подход к проблеме релевантности юридической ошибки нельзя не приветствовать.

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

В преломлении общей теории mens rea рассмотрим теперь бесспорно самый сложный и доктринально спорный из избранных для изучения институтов американского уголовного права– тяжкое убийство по правилу о фелонии.

Для этого вначале коснёмся его формально-юридического развития после появления М.Р.С.

Компромиссная позиция, занятая составителями М.Р.С. в данном вопросе, оказала среди всех материально-правовых положений кодекса едва ли не наименьшее влияние на уголовное законодательство штатов, поскольку всего лишь один, Нью-Гэмпшир, воспринял презумпционную трактовку тяжкого убийства по правилу о фелонии.[970] Объяснение этому можно найти в правовых последствиях возможного заимствования § 210.2(l)(b) М.Р.С., сводящихся de facto к отмене исследуемой доктрины, поскольку, будучи введено в рамки допустимого вывода, тяжкое убийство по правилу о фелонии тем самым практически приравнивается к иным разновидностям тяжкого убийства, в которых mens rea относительно причинения смерти также рассматривается судебной практикой как могущая быть установленной из объективных обстоятельств содеянного (например, из намеренного использования смертоносного оружия) в правовой форме допустимого вывода. Иными словами, законодательство большинства штатов просто не последовало линии М.Р.С. и стоявшей за ним теоретической мысли на отмену тяжкого убийства по правилу о фелонии.

На настоящий момент лишь пять штатов отказались от рассматриваемой разновидности тяжкого убийства.

Гавайи и Кентукки сделали это посредством закона, объединив любое причинение смерти другому человеку с предписанной mens rea в единое понятие тяжкого убийства вне зависимости от того, была ли причинена смерть в ходе совершения фелонии либо же нет.[971]

В 1980 г. Верховный Суд Мичигана, установив, что по своей природе норма общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии несовместима с «основной предпосылкой индивидуальной моральной виновности, на которой основывается… уголовное право»,[972] дал новую интерпретацию тексту уголовного кодекса штата,[973] сочтя необходимым возложить на обвинение, добивающееся осуждения за тяжкое убийство, обязанность доказать вне разумных сомнений в дополнение к объективным составляющим содеянного также злое предумышление, т. е. «намерение убить, намерение причинить тяжкий телесный вред или необдуманное и преднамеренное игнорирование вероятности того, что естественным стремлением поведения обвиняемого явится причинение смерти или тяжкого телесного вреда».[974] При этом суд специально подчеркнул, что «факты и обстоятельства, сопряжённые с учинением фелонии, могут доказывать» злое предумышление, а «присяжные могут обоснованно устанавливать злой умысел из доказанности намеренного приведения обвиняемым в действие сил, могущих причинить смерть или тяжкий телесный вред», хотя и «не могут установить злой умысел из одного намерения учинить базисную фелонию».[975]

Этому примеру последовал в 1983 г. Вермонт, взяв в качестве «путеводной звезды» рассмотренное решение Верховного Суда Мичигана.[976] Анализируя дефиницию тяжкого убийства в уголовном кодексе штата,[977] Верховный Суд Вермонта пришёл к выводу, что «легислатура Вермонта не просто кодифицировала норму общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии», но в дополнение «также ограничила норму не просто убийствами, а тяжкими убийствами, совершёнными в ходе учинения или покушения на учинение одной из… фелоний…».[978] Таким образом, заключил суд, закон, указывающий именно на тяжкое убийство в ходе учинения фелонии, с необходимостью предполагает, что «прежде чем норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии станет применима к убийству, обвинение должно доказать убийство, совершённое со злым умыслом; норма не применима, если убийство было учинено случайно или ненамеренно».[979] Определив злой умысел как «намерение убить, намерение причинить тяжкий телесный вред или необдуманное игнорирование вероятности того, что чьё-либо поведение может естественно причинить смерть или тяжкий телесный вред», суд специально подчеркнул, что «присяжные не могут установить злой умысел просто из намерения совершить базисную фелонию».[980] Вместе с тем, как и в рассмотренном ранее мичиганском решении, Верховный Суд Вермонта также придал определённое доказательственное значение факту причинения смерти при содеянии фелонии: «Для установления злого умысла присяжные могут принять во внимание природу фелонии, а также факты и обстоятельства, окружавшие убийство и совершение фелонии. Злой умысел может быть выявлен доказательствами того, что обвиняемый намеренно привёл в действие цепь событий, с вероятностью влекущих смерть или тяжкий телесный вред, либо действовал с исключительным безразличием к ценности человеческой жизни».[981]

Последним штатом, отказавшимся от доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии, стал Нью-Мексико.[982] В 1991 г. Верховный Суд штата дал новое истолкование тексту уголовного закона,[983]указав, что для осуждения за тяжкое убийство (хотя бы и совершённое при учинении фелонии) обвинение в любом случае должно доказать mens rea в отношении смерти.[984]

Таким образом в Мичигане, Вермонте и Нью-Мексико прецедентно была отменена доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии в её классическом виде. Вместе с тем, необходимо отметить, что по сравнению с классической коуковско-фостеровско-блэкстоуновской мыслью практика некоторых штатов добавила в исследуемый институт ещё один элемент-следствие причинения смерти другому человеку в ходе намеренного учинения фелонии, рассматривая содеянное не просто как (1) тяжкое убийство, но как тяжкое убийство (2) первой степени. Иными словами, легальным следствием применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии на американской почве в ряде штатов является не просто образование преступления тяжкого убийства, но тяжкого убийства именно первой степени. При этом нужно подчеркнуть, что как ведущее следствие тяжкого убийства по правилу о фелонии должно рассматривать исключительно первое, поскольку оно, во-первых, является классическим и, что более важно, сущностным и, во-вторых, наличествует во всех штатах, сохраняющих данную разновидность тяжкого убийства. Соответственно, в затронутом аспекте в Вермонте, Мичигане и Нью-Мексико отменено только первое следствие доктрины, в то время как второе оставлено без изменений, и по доказанности причинения смерти другому человеку со злым предумышлением в ходе совершения фелонии содеянное в рассматриваемых штатах образует тяжкое убийство не второй, но первой степени в силу того, что, как сформулировано в одном мичиганском решении, «норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии продолжила своё частичное существование в силу закона (т. е. в силу § 750.316(1)(Ь) УК Мичигана. – Г.Е.)».[985] Тем не менее, поскольку ведущим следствием является всё-таки первое, это и позволяет говорить о том, что в указанных штатах нет доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии. И напротив, в Кентукки и на Гавайях тяжкое убийство по правилу о фелонии отменено в обоих следствиях этой доктрины.

Итак, за исключением пяти штатов, все остальные сохранили в своём уголовном законодательстве тяжкое убийство по правилу о фелонии.[986]

В строго легальном аспекте mens rea содержание анализируемой доктрины не претерпевает в рассматриваемое время никаких значимых изменений, оставаясь в целом в рамках, заложенных судебной практикой и теорией в начале XX в. Формально-юридическая рационализация тяжкого убийства по правилу о фелонии, как и прежде, покоится либо на понятии конструктивного (иногда именуемого подразумеваемым) злого предумышления (соответственно, в его презумпционном – когда из намерения совершить фелонию неопровержимо презюмируется злое предумышление относительно смерти человека (или, в зависимости от законодательства конкретного штата, намерение причинить смерть)[987] – и строго конструктивном – когда намерение учинить фелонию является per se разновидностью злого предумышления (намерения)[988] – вариантах), либо на концепции строгой ответственности[989], к которым в качестве ultima ratio время от времени добавляется легально-психологическое обоснование.[990]

Однако вне аспекта mens rea в юридическом развитии тяжкого убийства по правилу о фелонии на настоящий момент можно выделить несколько значимо проявившихся направлений, нацеленных на ограничение сферы действия данной доктрины по сравнению с её классическим обликом.

Отметим, что число таких направлений в литературе различается. Наиболее известна позиция по этому вопросу Уэйна Р. Ла-Фейва и Остина У. Скотта-мл., отмечающих четыре «магистральных» тенденции в современном понимании тяжкого убийства по правилу о фелонии: (1) ограничение круга базисных фелоний; (2) более строгая интерпретация требования причинности; (3) суженное истолкование временного промежутка, внутри которого смерть считается причинённой «в ходе совершения» фелонии; (4) требование независимости базисной фелонии от причинения смерти (рассматриваемая далее «доктрина слияния»).[991] Бесспорно, данные направления весьма точно отражают развитие доктрины на ее прикладном, практическом уровне. Тем не менее, для того, чтобы дать общее представление о строго легальном развитии института per se, вне аспекта правоприменения, следует, как представляется, выделять направления несколько иного плана.

(1) Первое из них заключается в сужении потенциальной области применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии законодательным или же судебным путём лишь кругом специально поименованных фелоний, являющихся, как правило, очевидно объективно опасными для человеческой жизни per se, в силу своей природы (например, поджог, изнасилование, грабёж) или рассматриваемых в качестве таковых in abstracto, с позиций потенциально возможного вреда от них обществу (например, оборот наркотиков). Такое ограничение проявляется в двух вариантах: либо законодателем (или судебной практикой) прямо формулируется закрытый перечень фелоний, могущих стать базисными для целей тяжкого убийства по правилу о фелонии,[992] либо он оставляется открытым и очерчивается только указанием на то, что базисная фелония должна с необходимостью быть или исходно опасной для человеческой жизни, или совершаться опасным способом.[993]

Как следствие, в последней ситуации решение вопроса о том, является ли та или иная фелония «опасной», отдаётся на «откуп» судебной практике, выработавшей два подхода к данной проблеме.

Согласно так называемому «абстрактному стандарту», при оценке опасности фелонии суд должен рассматривать «элементы фелонии абстрактно, а “не ‘частные’ факты дела”, т. е. не поведение обвиняемого в конкретном случае».[994] В качестве обоснования к такой позиции суды ссылаются, как правило, на то, что, принимая во внимание факты конкретного дела для оценки опасности фелонии, можно прийти к неверному выводу об опасности любой фелонии, повлекшей смерть человека. Иными словами, «наличие мёртвого потерпевшего могло бы, по-видимому, с неизбежностью привести к выводу о том, что базисная фелония является исключительно рискованной».[995] Кроме Калифорнии, абстрактного подхода на настоящий момент придерживается также только соседняя с ней Невада, поскольку традиционно ориентируется на калифорнийскую судебную практику.[996]

Остальные штаты, сталкивавшиеся в разное время с рассматриваемым вопросом, избрали стандарт, который можно именовать «реальным». Согласно ему, «как природа фелонии, так и обстоятельства её совершения являются релевантными факторами»,[997] так что «опасность для жизни базисной фелонии определяется природой преступления или способом, которым оно было совершено при данных обстоятельствах».[998] Обоснованием этого подхода, в свою очередь, служит цель превенции нормой о тяжком убийстве по правилу о фелонии преступлений, опасных реально, а не абстрактно.[999]

Примечательно, но именно «реальный стандарт» поддерживается теорией уголовного права, вполне справедливо, во-первых, подвергающей сомнению искусственное различение между опасными фелониями, проводимое in abstracto и не учитывающее, как следствие, преступных реалий жизни, и, во-вторых, отмечающей его соответствие интересам общества в предотвращении совершения опасных преступлений.[1000] И, напротив, сравнительно малочисленные сторонники «абстрактного стандарта» указывают на то, что, придерживаясь его, судебная практика ещё более по сравнению с «реальным стандартом» суживает потенциальную сферу действия нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, подвергая риску осуждения за тяжкое убийство лишь тех лиц, которые, как правило, в действительности виновно причинили смерть другому человеку.[1001]

Следствия разобранного ограничения, в свою очередь, могут быть двоякого плана: специально перечисленные фелонии либо становятся единственно возможной основой для применения рассматриваемой нормы,[1002] либо же становятся базисом к повышению степени тяжкого убийства с сохранением за остальными фелониями (круг которых как ограничивается подобным же образом, так и нет) присущей им возможности образовать тяжкое убийство более низкой степени[1003] или же простое убийство.[1004] Конечно же, данный вариант (относительно простого убийства) не следует рассматривать как тяжкое убийство по правилу о фелонии; более подходящее наименование – «простое убийство по правилу о фелонии». Будучи результатом ограничения первого, последнее, как следствие, весьма с ним схоже по своей конструкции. В равной мере здесь применимы две теории, получившие своё развитие применительно к тяжкому убийству по правилу о фелонии: теория непосредственной причины и агентская теория. И если агентская теория воспринята в Арканзасе[1005] и в Луизиане[1006], то Огайо, напротив, придерживается теории непосредственной причины.[1007]

Специальным случаем ограничения круга фелоний, могущих стать основой для применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, является и так называемая «доктрина слияния» (merger doctrine).

Впервые она появилась в 1878 г. в миссурийской практике, когда Верховный Суд штата счёл, что избиение ребёнка, повлекшее его смерть, не может образовать тяжкое убийство на базе доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии, поскольку отсылка к «другой (курсив мой. – Г.Е.) фелонии» в дефиниции тяжкого убийства означает «некоторую параллельную фелонию, а не те акты персонального насилия по отношению к погибшему, которые являются необходимыми и конституирующими элементами убийства самого по себе и, следовательно, сливаются с ним и которые не образуют, когда окончены, правонарушения, отличного от убийства».[1008] На рубеже XIX–XX вв. оклахомский и нью-йоркский суды также прибегли к доктрине слияния, подразумеваемо в первом случае и прямо во втором отказавшись приложить норму о тяжком убийстве по правилу о фелонии к гибели человека, последовавшей вследствие учинённого непосредственно над ним насилия, образующего фелонию нападения[1009].

В настоящее время доктрина слияния не слишком широко (а по другим оценкам– наоборот, и это представляется более приближенным к истине) распространена в судебной практике штатов. Там, где она воспринята, её можно определить как не допускающую использование нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии в тех ситуациях, когда самостоятельное преступление-фелония либо во всех своих объективных компонентах совпадает с самим по себе действием, причиняющим смерть, и более ничего дополнительного не включает, либо изначально совершается с целью убийства и является тогда своеобразным способом его совершения без какой-либо отдельной преступной цели.[1010] В первом случае такими фелониями являются, например, нападение (классический пример применения доктрины слияния),[1011] нанесение побоев[1012] и стрельба из оружия,[1013] а во втором – бёрглэри с целью убийства.[1014] Они считаются здесь как бы «сливающимися» с преступлением тяжкого убийства, что преграждает, следовательно, осуждение за последнее на базе нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, a priori предполагающей определённую отделённость, самостоятельность объективных составляющих фелонии от действий, причиняющих смерть человеку. Иной подход, в свою очередь, означал бы, что любое убийство, образуя в плане actus reus, в зависимости от ситуации, нападение, нанесение побоев или бёрглэри, т. е. самостоятельную фелонию, могло бы автоматически становиться тяжким убийством в силу нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, «приводя к тому, что намерение убить, а также обдуманность и предумышленность никогда не имели бы значения».[1015] Другое обоснование доктрины слияния отсылает к цели нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии: поскольку задачей последней является предотвращение случайных или небрежных смертей в ходе совершения фелоний, постольку она недостижима в ситуации, когда базисная фелония является составной частью убийства, так как цель виновного заключается именно в причинении смерти.[1016]

И, напротив, штаты, отказывающиеся воспринять доктрину слияния, опираются, как правило, на дефиниции тяжкого убийства в своём уголовном законодательстве, в которых не ограничивается круг фелоний, могущих стать основой к применению нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии. Так, особенности конструкции текста закона обусловили отказ от доктрины слияния в Миссури – штате, где она родилась. В 1999 г. один из миссурийских судов, указав на § 565.021.1(2) УК штата, в котором содержится ссылка на любую фелонию, заключил из этого, что «ясное и обычное значение слова “любая”… выявляет намерение нашей легислатуры, сводящееся к тому, что каждая фелония может служить как базисная фелония для цели вменения обвиняемому тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии…»[1017] Подобный миссурийскому широкий охват законодательного текста привёл к отрицанию применимости доктрины слияния, например, в Вирджинии,[1018] Техасе[1019] и Южной Дакоте.[1020] Соображения несколько иного плана были положены в обоснование отказа от восприятия доктрины слияния в Джорджии, где Верховный Суд счёл, что при её гипотетической инкорпорации в судебную практику смерть, последовавшая вследствие фелонии нападения, оказалась бы в ряде случаев уголовно ненаказуемой вследствие особенностей текста уголовного кодекса штата[1021].

(2) Второе направление в легальном развитии доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в рассматриваемое время заключается в её «условном» сохранении рядом штатов. Под «условным» сохранением следует понимать удержание в законодательстве специальной нормы о причинении смерти другому человеку в ходе учинения фелонии с одновременным привнесением в неё требования наличия mens rea относительно такой смерти, хотя и пониженной в иерархическом представлении о формах mens rea по сравнению с «обычным», «нормальным» тяжким убийством.[1022] Так, согласно § 5-10-101(a)(1) УК Арканзаса, тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, образуется причинением смерти при совершении ряда фелоний при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни, тяжкое убийство первой степени образуется причинением смерти при совершении иных фелоний при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни (§ 5-10-102(a)(1) УК Арканзаса). Таким образом, в Арканзасе тяжкое убийство по правилу о фелонии характеризуется сниженным по сравнению с «обычными» случаями причинения смерти, составляющими тяжкое убийство, требованием к mens rea– грубой неосторожностью (против, соответственно, причинения смерти с целью и со знанием). Почему сохранение тяжкого убийства по правилу о фелонии в рассматриваемой ситуации можно считать только «условным», а не характеризовать такой подход как его отмену[1023] или же, напротив, полное сохранение? Думается, что отменой тяжкого убийства по правилу о фелонии это назвать нельзя, поскольку, во-первых, законодательством сохраняется специальная разновидность тяжкого убийства, зависящая в своей юридической констатации преимущественно не от mens rea, а от объективных обстоятельств содеянного (т. е. от совершения, покушения на совершение или побега после совершения либо покушения на совершение фелонии), и, во-вторых, по сравнению с общим составом тяжкого убийства в данном случае требование к mens rea относительно причинения смерти оказывается в иерархическом понимании пониженным. Именно момент «понижения» отличает законодательство Вермонта, Гавайев, Кентукки, Мичигана и Нью-Мексико, с одной стороны, и законодательство Арканзаса, Делавэра и Мэна, с другой. В первых указанных штатах требование к mens rea в отношении причинения смерти уравнено для всех случаев убийства независимо от сопутствовавших им объективных обстоятельств (в данном случае– совершения фелонии), и это свидетельствует об отмене доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии. В трёх же последних штатах требование к mens rea «занижено», что позволяет говорить лишь об «условном» сохранении рассматриваемой доктрины. С другой стороны, нельзя назвать данный подход и полным сохранением тяжкого убийства по правилу о фелонии, поскольку им элиминируется главная отличительная историческая черта последнего – априорная юридическая нерелевантность mens rea относительно причинения смерти другому человеку. Таким образом, вполне приемлемой выглядит промежуточная характеристика приведенных норм законодательства как «условного» сохранения тяжкого убийства по правилу о фелонии.

(3) Третьей ведущей тенденцией в развитии анализируемого института в рассматриваемый период становится создание утверждающих защит[1024] против обвинения в тяжком убийстве по правилу о фелонии для соучастника фелонии с возложением на него бремени доказывания обоснованности выдвинутой защиты или, по меньшей мере, бремени её выдвижения[1025] в процессе.[1026] Как справедливо отмечается в литературе, этим кружным путём, смягчающим классическую суровость тяжкого убийства по правилу о фелонии, в структуру преступления привносится такая форма mens rea, как небрежность в отношении причинения смерти, поскольку недоказанность утверждающей защиты ipso facto означает проявление соучастником фелонии указанной небрежности.[1027] В качестве наиболее типичного примера можно привести § 125.25(3) УК Нью-Йорка, который предусматривает, что если «обвиняемый был не единственным участником в основном преступлении, утверждающей защитой является то, что обвиняемый: (а) не совершил акта убийства или никоим образом не подстрекал, не требовал, не приказывал, не настойчиво упрашивал, не вызвал или не помог его совершению; и (Ь) не был вооружён смертоносным оружием или любым инструментом, предметом или веществом, легко способным причинить смерть либо тяжкий телесный вред, и такого рода, какой обычно не носится в публичных местах законопослушными лицами; и (с) не имел разумного основания верить, что какой-либо другой соучастник вооружён таковым оружием, инструментом, предметом или веществом; и (d) не имел разумного основания верить, что какой-либо другой соучастник намеревается вести себя так, что это вероятно повлечёт смерть или тяжкий телесный вред». Согласно § 25.00(2) УК Нью-Йорка обвиняемый несёт бремя доказывания состоятельности утверждающей защиты (т. е. бремя убеждения) посредством предоставления перевешивающих доказательств. Конституционность перемещения бремени доказывания утверждающей защиты на обвиняемого до сих пор не вызывала серьёзной проблемы в практике Верховного Суда Соединённых Штатов.[1028]

Итак, несмотря на частичную справедливость утверждения о том, что «в той степени, в какой эти модификации ограничивают область и значение доктрины общего права, они также ставят вопрос и о продолжении существования доктрины самой по себе»,[1029] всё же можно констатировать сохранение в американском уголовном праве в настоящее время сильной законодательной и судебной приверженности к тяжкому убийству по правилу о фелонии.

В свою очередь, это требует перехода к собственно академическим аспектам последнего, т. е. к доводам pro et contra его существования.

Однако прежде обращения к собственно строго теоретическим постулатам следует сказать несколько слов о политико-практических соображениях, выдвигаемых в поддержку и обоснование рассматриваемой доктрины, игнорировать которые недопустимо.

Если их суммировать, то можно сказать, что обвинение, вменяя тяжкое убийство по правилу о фелонии, освобождается от бесспорно тяжёлого бремени доказывания mens rea тяжкого убийства и получает весомое средство давления на обвиняемого с целью добиться от него сделки о признании вины.[1030] Иными словами, как справедливо отмечает Джордж П. Флетчер, тяжкое убийство по правилу о фелонии есть одна из тех своеобразных материально-правовых «компенсаций» (наряду, например, со строгой ответственностью и максимой ignorantia juris), дающихся обвинению взамен процессуальных «лишений», коренящихся в особенностях американского уголовного процесса, где у штата есть лишь один-единственный шанс добиться осуждения, поскольку апелляция против вердикта о невиновности не допускается.[1031] В целом же всё это под лозунгом «права и порядка» создаёт представление о борьбе с преступностью и, как следствие, «ударяет по эмоциональной струне в Америке», где «право и порядок означает, что мы будем использовать силу для того, чтобы выиграть войну с преступностью, и что мы вооружимся наиболее мощным оружием, предназначенным для того, чтобы загнать преступность под контроль».[1032] Соответственно, доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии соответствует идеологии «права и порядка», поскольку «предназначена для того, чтобы защитить нас от тех, кто вносит неоправданные и ненужные смертельные риски в нашу повседневную жизнь».[1033]

Хотя действенность приведённых соображений несомненно справедлива (достаточно вспомнить компромисс, предложенный составителями М.Р.С., относительно тяжкого убийства по правилу о фелонии), всё же их не следует ставить во главу угла: сколь бы ни были важны практические доводы, они не априорны для теории уголовного права, сталкивающейся с правовой реальностью и должной её теоретически или обосновать, или отбросить. Иными словами, с практических позиций выгодны и строгая ответственность, и максима ignorantia juris, и неопровержимая презумпция mens rea, но неприемлемые с теоретической точки зрения, они, как следствие, отвергнуты уже на практике полностью или частично. Тоже самое верно и в приложении к рассматриваемой доктрине: несмотря на все практические доводы pro, навряд ли бы она сохранилась в отсутствие серьёзного теоретического базиса.

Кроме того, любопытен и исторический довод, приводимый в оправдание тяжкого убийства по правилу о фелонии: «… Сильные корни в американской правовой истории придают норме, по крайней мере, покров респектабельности, ауру мудрости, что приходит с возрастом… Время суммируется в некую долю инерции, которая предотвращает наш случайный отказ от прошлого… Тяжкое убийство по правилу о фелонии столь долго было частью нашего права, что сама идея о его отмене неприятна».[1034] Но, как справедливо было отмечено ещё в конце XIX в., «отвратительно не иметь более лучшего обоснования для нормы, чем то, что она была создана во времена Генриха IV»,[1035] а анализируемая не намного младше.

Итак, перейдём к собственно теоретическим доводам pro et contra. В структуре последних совершённо чётко могут быть выделены два пласта соображений: легальный и узкотеоретический.

Первый из них связан с неодинаковой трактовкой противостоящими друг другу по вопросу о тяжком убийстве по правилу о фелонии сторонами конституционного текста (в частности, оговорок VIII и XIV поправок к Конституции Соединённых Штатов о запрете жестокого и необычного наказания и о надлежащей правовой процедуре соответственно) в аспекте того, вправе ли общество легально применять наиболее серьёзные из известных ему уголовно-правовых санкций, основываясь на факте причинения в ходе совершения фелонии смерти человеку per se без достоверной доказанности mens rea в отношении такой смерти?[1036]

Довод contra покоится здесь на широко известных тезисах решения Верховного Суда Соединённых Штатов по делу Мориссетта о фундаментальном значении принципа mens rea для уголовного права[1037] как запрещающих, по общему правилу, осуждение за преступление (в особенности за те из них, что влекут серьёзные санкции) без доказанности mens rea.[1038] Зеркально противопоставляется ему довод pro, основанный на часто цитируемом obiter dictum того же Верховного Суда, по которому «право штатов… принимать статуты о тяжком убийстве по правилу о фелонии, находится за рамками конституционных сомнений».[1039] Из этого, в свою очередь, делается вывод, что, поскольку «определение преступного поведения находится всецело в области легислатуры»,[1040]которая и определяет «легальные компоненты уголовной ответственности»[1041], постольку «существование и форма доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии является обычно вопросом легислатуры».[1042]

Довод contra несколько иного плана отсылает к признанной Верховным Судом Соединённых Штатов неконституционности обязательных окончательных презумпций в их приложении к mens rea.[1043] Здесь утверждается, что норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии, будучи связана с неопровержимым презюмированием злого предумышления как необходимого компонента тяжкого убийства из намерения учинить фелонию, нарушает, как следствие, конституционную оговорку о надлежащей правовой процедуре в аспекте обязанности штата доказать все элементы вменяемого преступления «вне разумных сомнений».[1044] В противоположность этому суды рутинно приводят довод contra, и либо не признают неконституционной природы неопровержимой презумпции в контексте тяжкого убийства по правилу о фелонии,[1045] либо отказываются характеризовать последнее как презумпцию,[1046] либо просто переформулируют его в преступление строгой ответственности, в котором из структуры состава элиминируется вместе с её презумпцией mens rea относительно причинения смерти и снимается, как следствие, вопрос о конституционности нормы.[1047] Единственным исключением в своё время стали Вермонт и Нью-Мексико, где суды избегли разрешения данной коллизии и предпочли отменить доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии в целом.[1048]

Столь противоречивые трактовки конституционного текста, из которых на настоящий момент легально жизненны лишь последние из обеих приведённых групп доводов, с настоятельностью требуют обращения к пласту узкотеоретических соображений pro et contra рассматриваемой доктрины.

И здесь центральная проблема, должная найти своё разрешение, заключается в том, является ли – исходя из философско-правовой основы уголовного права – моральная упречность, отразившаяся в намеренном совершении фелонии, достаточным основанием для стигмата морального осуждения и наказания виновного за такое наиболее серьёзное из известных социуму преступлений, как тяжкое убийство? Вокруг ответа на этот вопрос и вращаются, в конечном счёте, все теоретические доводы pro et contra.[1049]

Решение же в свете общей теории mens rea лежит, как представляется, исключительно в плоскости социальных оценок.

Если принять за истинный тезис, по которому наказание приемлемо и оправданно в глазах сообщества только морально упречным настроем ума деятеля, т. е. сознательным поставлением им в опасность значимых социальных ценностей, сознательным выбором им пути зла, то возникает следующая проблема: в чём заключается связующее звено между этими двумя феноменами?

Чтобы ответить на последний вопрос, необходимо прибегнуть к освещению роли социума в уголовном праве. Она носит двойственный характер. In abstracto общество в лице законодателей (при всей условности и даже аргументируемости фикционного характера такой связки) соотносит моральную упречность и наказание через соотнесение в законе дефиниций преступлений и предписанных за их совершение санкций. In concreto социум в лице присяжных и судей соотносит субъективную моральную упречность конкретного индивида, проявившуюся в учинённом им деянии, с объективно данной нормой закона. Объединяет же эти две разноплановых роли априорный и необходимый постулат о том, что в абстрактном правотворчестве и конкретном правоприменении отражаются взгляды общества на должное и недолжное, заслуженное и незаслуженное, воздаяние и оправдание. В плане тяжкого убийства по правилу о фелонии изложенное трансформируется в вопрос о том, имеется ли связующее звено между воззрениями социума in abstracto et in concreto и анализируемой нормой уголовного права?

Ответ здесь, хотя и предполагает решение теоретической проблемы тяжкого убийства по правилу о фелонии, но с необходимостью носит двойственный характер.

Согласно его одному аспекту, если общество, во-первых, in abstracto рассматривает данную доктрину как отражающую в своей сущности разделяемые им взгляды на должную и морально оправданную пропорциональную корреляцию между намеренным совершением фелонии, ставящей в опасность значимые социальные ценности, а потому заслуживающей в плане mens rea наибольшего морального порицания, и стигматом морального осуждения за тяжкое убийство; и, во-вторых, in concreto готово отразить эти взгляды, оценивая в том или ином судебном процессе реальную личную моральную виновность обвиняемого как пропорционально достаточную для стигмата морального осуждения за тяжкое убийство, посылая его тем самым на смерть или пожизненное заключение за, возможно, случайное причинение смерти другому человеку, тогда тяжкое убийство по правилу о фелонии социально приемлемо и теоретически здраво с позиций общей теории mens rea и отражаемых ею философско-правовых основ уголовного права.[1050]

Если же, напротив, социум, становясь скорее на позицию учёта индивидуальных интересов обвиняемого, чем его долга перед согражданами, во-первых, in abstracto рассматривает связь между намеренным совершением фелонии и стигматом морального осуждения за тяжкое убийство как недостаточно обоснованную и, таким образом, как неоправданную с точки зрения пропорциональности угрожающего наказания; и, во-вторых, in concreto морально не готов осудить лицо в частной ситуации за тяжкое убийство на базе это доктрины (как то имело место, например, в Англии в последние десятилетия её существования[1051]), тогда ответственность за тяжкое убийство по правилу о фелонии социально неприемлема и теоретически ущербна.[1052]

Соображения именно такого рода, ставящие, как справедливо отмечено в литературе, во главу угла индивидуальную виновность обвиняемого, а не его ответственность перед обществом,[1053] легли в основу двух канадских прецедентов конца 1980-х– начала 1990-х гг., когда Верховный Суд страны признал доктрину конструктивного тяжкого убийства, закреплённую в уголовном кодексе Канады, не соответствующей ряду норм Канадской хартии прав и свобод.[1054] В основу решений суд положил идеи соотносимости стигмата осуждения и наказания за тяжкое убийство с доказанной моральной упречностью совершающего фелонию. Так, в первом из них, вынесенном в 1987 г., Верховный Суд Канады прямо отказался признать за конструктивным тяжким убийством наличие того морально упречного настроя ума деятеля, который мог бы оправдать осуждение и наказание виновного за тяжкое убийство:

«… Существуют (хотя и весьма малочисленные в своём количестве) определённые преступления, когда в силу специальной природы стигмата, налагаемого за их совершение, или возможного наказания принципы фундаментального правосудия требуют mens rea, отображающую специфическую природу такого преступления… Наказание за тяжкое убийство является наиболее серьёзным в нашем обществе, и стигмат, налагаемый по осуждении за тяжкое убийство, является подобным же образом исключительным. Таким образом, становится ясно, что должен наличествовать некий специальный психический элемент относительно смерти, прежде чем виновное причинение смерти может рассматриваться как тяжкое убийство. Такой специальный психический элемент даёт базис моральной упречности, которая оправдывает стигмат и приговор, следующие за осуждением за тяжкое убийство (курсив мой. – Г.Е.)».[1055]

Эти же идеи отразились и в решении 1990 г., окончательно объявившем конструктивное тяжкое убийство неконституционной нормой канадского уголовного права:

«Осуждение за тяжкое убийство влечёт за собой наиболее суровый стигмат и наказание, чем какое-либо преступление в нашем обществе. Принципы фундаментального правосудия требуют – в силу специальной природы стигмата, следующего за осуждением за тяжкое убийство, и возможного наказания– mens rea, отражающую специфическую природу данного преступления. Эффект ст. 213 (УК Канады, отражавшей доктрину конструктивного тяжкого убийства. – Г.Е.) заключается в нарушении принципа, согласно которому наказание должно быть пропорционально моральной упречности преступника… В свободном и демократическом сообществе, ценящем автономию и свободу воли индивида, стигмат и наказание, следующие за наиболее серьёзное из преступлений, тяжкое убийство, должны быть зарезервированы для тех, кто избрал намеренное причинение смерти, или для тех, кто избрал причинение телесного вреда, о котором было известно, что он вероятно причинит смерть… Специальный психический элемент относительно смерти необходим, прежде чем виновное убийство может рассматриваться как тяжкое убийство. Такой специальный психический элемент даёт базис моральной упречности, оправдывающей стигмат и наказание, следующие за осуждением за тяжкое убийство (курсив мой. – Г.Е.)»[1056]

Иными словами, строго теоретически проблема тяжкого убийства по правилу о фелонии лежит в плоскости объективных социальных взглядов на должное и недолжное, заслуженное и незаслуженное, а также на моральную обоснованность уголовного наказания.

Интересно, что статистические данные показывают одобрение присяжными рассматриваемом доктрины[1057], и это можно рассматривать как весьма серьёзный плюс в поддержку предложенного решения проблемы тяжкого убийства по правилу о фелонии.

Последнее обстоятельство можно объяснить разницей между научным и популярным пониманием (читай: пониманием присяжных) поведения, заслуживающего уголовного наказания. Как справедливо отмечает Джеймс Дж. Томкович, взгляды юристов и обывателей на такие категории, как виновность, упречность, моральная ответственность и производное от них понятие юридической ответственности, отличаются:

«… Публичный взгляд на сравнительную значимость ущерба и настроя ума отличается от взгляда научного сообщества… “Случайный” означает невиновный, а “невиновный” означает вне вины (fault). Общество не понимает, что ненебрежное (nonnegligeni) убийство в ходе фелонии связано с отсутствием вины. Лицо, осуществляющее преступное и, вероятно, совершенно аморальное деяние, не является “невиновным”. Если бы не волимый выбор осуществить деяние, то случая для причинения смерти не представилось бы. Поскольку совершающий фелонию морально ответственен за создание ситуации…, он морально ответственен за убийство. В глазах общества существует заметное различие между невиновными лицами, которые совершают убийство без небрежности, и виновными лицами, которые совершают убийство без небрежности… Логика науки считает иррациональным рассматривать их отлично. Популярная логика считает иррациональным рассматривать их одинаково».[1058]

Как следствие, теоретики, утверждающие, к примеру, о том, что тяжкое убийство по правилу о фелонии не согласуется «с прогрессивной тенденцией категоризации убийства в соответствии со степенью виновности»[1059] и «является данью прочности легальным концепциям, коренящимся в простых моральных пристрастиях»,[1060]стремятся, думается, заместить объективные этические ценности, воплощённые в уголовном праве и представленные присяжными и судьями, согласными в большинстве своём с рассматриваемой доктриной, субъективными воззрениями на морально обоснованное и необоснованное. Изначально присущая этой позиции рискованная попытка увязать понимание mens rea с тем, что ранее применительно к концепции строгой ответственности было названо «квази-математическим» подходом,[1061] и здесь не может не вызывать опасения скрывающейся за нею отрицанием категории моральной упречности как неотъемлемого элемента в структуре mens rea.[1062]

В плоскости объективных социальных взглядов, как видится, будут находить своё разрешение и частные проблемы тяжкого убийства по правилу о фелонии, связанные, например, с тем, следует ли его ограничивать лишь кругом очевидно опасных для человеческой жизни фелоний либо же сфера действия данной нормы может остаться без изменений, или с тем, какова её конечная цель – «ограничение насилия, сопутствующего совершению фелоний»,[1063] либо же «предотвращение небрежных или случайных убийств, происходящих в ходе совершения опасных фелоний»,[1064] или с тем, какая из двух теорий – агентская или непосредственной причины – более приемлема на практике. В конечном счёте, ответы на эти вопросы должны являть собой адекватное отражение воззрений социума на то, как необходимо бороться с преступным поведением.

Если всё же попытаться разрешить некоторые из поставленных проблем (или, точнее, приблизиться к их разрешению), то, в частности, относительно ограничения потенциальной области применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии можно сказать, что, как представляется, такое ограничение всё же диктуется приведёнными доводами pro. Во всяком случае, чем более опасна для человеческой жизни фелония (либо в силу её природы per se, либо в силу способа её совершения), тем более обоснован стигмат морального осуждения за тяжкое убийство, и наоборот; иными словами, при приложении данной нормы к неопасным фелониям может быть утрачен социальный базис уголовного наказания. С другой стороны, сужение перечня базисных фелоний до круга опасных фелоний означает подразумеваемое, в чём нельзя не согласиться с Гайорой Биндер, включение в структуру тяжкого убийства по правилу о фелонии небрежности относительно причинения смерти.[1065]

Кроме того, принципиальное требование к базисной фелонии заключается в том, что она должна быть учинена именно намеренно (или, используя формулировки М.Р.С., с целью), поскольку из всех форм mens rea только намерение заслуживает наибольшего морального порицания, оправдывающего на уровне теоретических принципов, лежащих в основе тяжкого убийства по правилу о фелонии, вменение последовавшей в результате смерти человека как тяжкого убийства. Как следствие, фелония, содеянная с менее виновной (в иерархическом понимании) mens rea, не может стать (или, если говорить менее категорично, не должна бы в принципе становиться) основой к применению рассматриваемой нормы.

Примером тому служит северокаролинская практика конца 1990-х гг., когда суды штата столкнулись с проблемой, можно ли фелонию нападения со смертоносным оружием с причинением серьёзного телесного вреда, совершённую в конкретном случае с виновной небрежностью (виновный, находясь в состоянии алкогольного опьянения и управляя автомобилем, столкнулся с другой машиной, причинив смерть двум пассажирам в последней и серьёзные увечья ещё нескольким лицам), рассматривать как базисную для целей осуждения за тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии.[1066] Верховный Суд Северной Каролины, отменяя приговор в отношении обвиняемого (для которого штат изначально добивался вынесения смертного приговора и который в итоге был приговорён к пожизненному лишению свободы без права освобождения под честное слово), указал, что, не зная случаев, когда бы фелония, совершённая небрежно, становилась базисной, он полагает невозможным применить доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии в таких обстоятельствах, тем более когда потенциально возможным наказанием вполне может стать смертная казнь: «… Реальное намерение причинить смерть может наличествовать либо же отсутствовать; тем не менее, реальное намерение совершить базисную фелонию требуется. Это означает не то, что обвиняемый должен намереваться нарушить закон, но, скорее, то, что он должен целенаправленно решиться заняться поведением, образующим уголовное правонарушение… Короче, обвиняемый должен целенаправленно решиться совершить базисное преступление для того, чтобы считаться ответственным за неправомерные смерти, случившиеся в ходе учинения преступления (курсив мой. – Г.Е.)… Она (т. е. виновная небрежность. – Г.Е.) не формирует основы в виде намерения для осуждения за тяжкое убийство первой степени».[1067]

Суммируя сказанное, можно отметить, что ведущим критерием в основе разрешения всех поставленных проблем должна служить идея углубления связи между морально упречным настроем ума совершающего фелонию и наказанием за тяжкое убийство.

Но если наказание в случае с тяжким убийством по правилу о фелонии может быть морально обоснованно, то возникает другой, не менее принципиальный вопрос: до каких пределов простирается такая обоснованность? Или, называя вещи своими именами, вправе ли общество – морально, легально – лишить жизни виновного за причинённую им, хотя бы и случайно, смерть другому человеку в ходе совершения иного опасного преступления? Есть ли здесь необходимая связь между моральной упречностью и налагаемым смертной казнью стигматом морального осуждения, т. е. пересекает ли то или иное поведение некую грань, за которой лежит морально оправданное в глазах сообщества отобрание жизни обвиняемого?

В приближении к ответу на поставленный единый в своих вариациях вопрос обратимся к практике Верховного Суда Соединённых Штатов, который за последние двадцать с небольшим лет по меньшей мере трижды сталкивался с этой проблемой.

В 1982 г. им было рассмотрено дело Э. Энмунда, приговорённого во Флориде к смертной казни по двум пунктам тяжкого убийства первого степени.[1068] Будучи соучастником вооружённого грабежа, Э. Энмунд находился в машине в нескольких десятках метров от места совершения преступления, в то время как два его компаньона в ходе неожиданно возникшего сопротивления двух престарелых потерпевших застрелили обоих.[1069]Верховный Суд Флориды, подтверждая приговор, счёл, что отсутствие намерения на убийство у Э. Энмунда отнюдь не препятствует, как утверждал последний, вынесению ему смертного приговора за отсутствием «связывающих легальных прецедентов», подтверждающих данный довод осуждённого[1070].

Верховный Суд Соединённых Штатов отменил смертный приговор, прибегнув в обоснование своей позиции к двум доводам, основанным на приложении единственно возможных целей смертной казни – превенции и возмездия – к данному делу. В силу первого из них, вынесение смертного приговора в ситуации, подобной той, в которой оказался Э. Энмунд, не принимавший непосредственного участия в акте убийства и не имевший намерения отнять жизнь у другого человека, не имеет сопоставимого вклада в достижение цели превенции.[1071] Как представляется, излишне заострять внимание на этом весьма сомнительном постулате, поскольку в приложении к тяжкому убийству по правилу о фелонии аргументируема в аспекте цели превенции и прямо противоположная позиция, подтверждением чему служат рассмотренные ранее теория непосредственной причины и агентская теория.

Более значимым видится второй довод, предложенный судом и сводящийся к отсутствию такого оправдания смертной казни, как возмездие. Анализируя эту цель смертной казни, суд пришёл к выводу, что её достижение в данном случае «зависит от степени виновности Энмунда, т. е. от того, каковы были намерения, ожидания и действия Энмунда».[1072] Поскольку же вероятность убийства в ходе совершения грабежа не столь велика, чтобы лицо, каким-нибудь образом соучаствовавшее в совершении последнего, «разделило упрёк за убийство»,[1073] то, как следствие, «для целей применения смертной казни уголовная виновность Энмунда должна быть ограничена его участием в грабеже, а его наказание должно быть подогнано к его личной ответственности и моральной виновности»[1074]. В такой ситуации, продолжил суд, «предание Энмунда смерти как месть за два убийства, которые он не совершал и не намеревался совершить или причинить, не имеет сопоставимого вклада в цель возмездия, гарантирующую то, что преступник получил справедливо заслуженное им».[1075]

Оставшиеся при особом мнении судьи в лице судьи С.Д. О’Коннор сформулировали прямо противоположную позицию, сочтя, что, поскольку наказание должно соизмеряться с «причинённым вредом и упречностью обвиняемого»,[1076] а Э. Энмунд, в конечном счёте, легально ответственен за оба убийства и порицаем за имевшуюся у него mens rea – «намерение совершить вооружённый грабёж, соединённое со знанием о том, что вооружённым грабежам присущ непосредственный риск смерти»[1077], – постольку «смертная казнь не является диспропорциональным наказанием за преступление тяжкого убийства по правилу о фелонии, даже если обвиняемый реально не убивал и не намеревался убить… потерпевших».[1078]

Как оценить данное решение Верховного Суда? Означало ли оно, что установление намерения относительно причинения смерти является предпосылкой смертного приговора не только в ситуации с соучастником, прямо не задействованным в акте убийства, но и относительно непосредственного исполнителя преступления[1079], или даже что «норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии с её игнорированием виновности обвиняемого» конституционно недопустима?[1080] Правильной же, как показало будущее, должно считать ещё более осторожную оценку рассмотренного решения, согласно которой «суд обратился к вопросу о том, когда смертная казнь может быть назначена лицу, осуждённому в соответствии с нормой о тяжком убийстве по правилу о фелонии, но ясно не разрешил его»[1081].

Подтверждением этого взгляда и прояснением неопределённости в судебной практике относительно значения решения по делу Э. Энмунда[1082] стало решение 1987 г. по делу Рики и Рэймонда Тисонов[1083]. Три брата, Дональд, Рики и Рэймонд Тисоны помогли своему отцу, Гэри Тисону, и сокамернику последнего, Рэнди Гринуолту, сбежать из тюрьмы. После того как автомобиль, на котором они скрылись после побега, сломался, они остановили проезжавшую мимо машину, в которой находились потерпевшие Дж. Лайонс, его жена, их сын и племянница. Заставив их пересесть в неисправный автомобиль, Г. Тисон послал сыновей к оставленной неподалёку машине Лайонсов за водой для последних, а сам вместе с Р. Гринуолтом после краткого с ним совещания расстрелял всех потерпевших. Для братьев Тисонов, находившихся, по крайней мере, на некотором отдалении от места убийства, случившееся стало полной неожиданностью[1084]. Впоследствии один из братьев, Дональд, был убит в перестрелке с полицией, а Г. Тисон погиб, скрывшись в аризонской пустыне; оставшиеся трое были задержаны. Выжившие два брата Тисонов были осуждены за тяжкое убийство по правилу о фелонии и приговорены к смертной казни.

Верховный Суд счёл допустимым вынесение смертного приговора в такой ситуации, хотя и признал, что осуждённые «не “намеревались убить” в том плане, в каком эта концепция обычно понимается в общем праве»[1085]. Выражая мнение уже большинства суда, судья С.Д. О’Коннор отметила активную роль (в отличие от Э. Энмунда в приведённом ранее деле) братьев Тисонов в совершённом преступлении в целом[1086], а также проявленное ими «виновное психическое состояние в виде неосторожного безразличия к ценности человеческой жизни».[1087] Обосновывая законность приговора целью возмездия, суд, как следствие, решил, что указанные два фактора[1088] и в особенности последний– «шокирующий моральное чувство» общества[1089] и критический для определения реальной личной виновности, являющейся предпосылкой к вынесению смертного приговора, – оправдывают тем самым этот приговор.

Следствием данного решения стало формулирование в сущности нового стандарта конституционной допустимости вынесения смертных приговоров за тяжкое убийство по правилу о фелонии, основанного на определении реальной личной виновности обвиняемого как предпосылки к наказанию. Согласно ему, только личное причинение смерти в ходе совершения фелонии безотносительно к вопросу о mens rea либо же соучастие, но при обстоятельствах, свидетельствующих о наличии намерения причинить смерть либо же о наличии «морального эквивалента»[1090] такого намерения, позволяют вынести смертный приговор.[1091].

В 1998 г. Верховному Суду представилась возможность окончательно прояснить значение стандарта Энмунда-Тисона в связи с делом Р. Ривса[1092] Последний был приговорён к смертной казни за совершённые непосредственно им два сопряжённых с изнасилованиями тяжких убийства по правилу о фелонии. Как один из правовых доводов, направленных к отмене вынесенного приговора, Р. Ривс утверждал, что стандарт Энмунда-Тисона препятствует его осуждению к смертной казни за тяжкое убийство по правилу о фелонии в отсутствие доказанности намерения причинить смерть обеим потерпевшим, хотя он и являлся единственным исполнителем преступления.[1093] Верховный Суд не согласился с таким пониманием своих прецедентов. В интерпретации суда стандартом Энмунда-Тисона ничего не меняется в дефиниции тяжкого убийства по правилу о фелонии в плане нерелевантности mens rea относительно причинения смерти для целей осуждения обвиняемого и вынесения ему смертного приговора, но в последнем аспекте лишь постольку, поскольку требования указанного стандарта оказываются соблюденными на последующих стадиях процесса, легально констатирующих наличие mens rea относительно причинения смерти[1094].

Расценить с теоретических позиций эту линию решений Верховного Суда можно как движение в плане тяжкого убийства по правилу о фелонии в его взаимосвязи со смертной казнью от стандарта mens rea в строго легальном, психологическом понимании последней как намерения причинить смерть[1095] к социально-оценочному критерию моральной упречности в качестве основы к применению (называя вещи своими именами) постулата талиона для избрания среди всего массива лиц, неправомерно причинивших смерть ближним, тех, кто должен отплатить за содеянное жизнью.[1096] Непосредственный исполнитель преступления, собственноручно убивший другого человека или вызвавший такую смерть совершением фелонии, заслуживает быть казнённым постольку, поскольку так морально порицаем за свой поступок с позиций общества, не обязанного в лице присяжных прибегнуть к иной оценке субъективной составляющей содеянного, кроме как морально упречной mens rea в отношении базисной фелонии, что это оправдывает отобрание у него жизни.[1097] Соучастник преступления, приняв на себя риск совместного совершения фелонии, следствием чего – пусть и неожиданным – стала гибель другого человека, также рискует своей жизнью, но лишь постольку, поскольку он в достаточной мере морально упречен в силу того же самого основания и всё с тех же самых позиций общества[1098] и не более того, или, говоря иными словами, постольку, поскольку пересекает грань порицаемости, за которой лежит смертная казнь. Право требует лишь последующего, отделённого от моральной оценки общества самой по себе[1099] и сугубо юридического установления наличия некоего «порогового» уровня моральной упречности, основанного на неосторожном безразличии к ценности человеческой жизни и реально наличествующего в подавляющем большинстве ситуаций, связанных с причинением смерти другому человеку в ходе учинения фелонии. Таков стандарт Энмунда-Тисона-Ривса, не затрагивающий в своей сущности рассматриваемой доктрины и конституционной позволительности наложения обществом стигмата морального осуждения, отражённого в смертном приговоре, за тяжкое убийство по правилу о фелонии для любого из соучаствующих в совершении последней. Вновь говоря словами Верховного Суда Соединённых Штатов, «лишь меньшинство из тех штатов, в которых допускается смертная казнь за тяжкое убийство по правилу о фелонии, отвергли возможность смертного приговора в отсутствие намерения убить, и мы не считаем, что эта позиция меньшинства является конституционно требуемой (курсив мой. – Г.Е.)».[1100] И лишь как вопрос права такой смертный приговор непозволителен в ряде ситуаций.

То, здрав ли стандарт Энмунда-Тисона-Ривса теоретически, в аспекте философско-правовых основ уголовного права, зависит, в конце концов, от его социально-этической здравости в приложении к наказанию как стигмату морального осуждения, основанному на сознательном выборе социально неприемлемого, морально порицаемого поведения. Ответить же на последний вопрос, вместе с тем, нельзя, поскольку это означало бы замещение субъективными взглядами объективных ценностей, исповедуемых любым данным социумом и воплощённых в уголовном праве.

Подводя итог всему изложению проблемы тяжкого убийства по правилу о фелонии, можно отметить следующее.

Возникновение данной доктрины, бесспорно, теряется во глубине веков. Сложно установить её изначальные цели, сферу действия и raison d’etre в основе.

В качестве теоретической гипотезы было выдвинуто понимание тяжкого убийства по правилу о фелонии как сравнительно случайно возникшего специального преломления концепции mens mala с её объективно оценивавшейся моральной упречностью, являвшейся необходимой и достаточной предпосылкой к констатации mens rea и, как следствие, к назначению наказания (а точнее к повешению виновного) за тяжкое убийство.

Со временем доктрине тяжкого убийства по правилу о фелонии, претерпевшей значительные изменения, предлагаются иные обоснования, целью которых является её примирение с психологическим пониманием mens rea.

Но, как представляется, ни одно психологическое обоснование в его post hoc рационализирующем характере не в состоянии теоретически оправдать здесь наказание лица за тяжкое убийство в плане принципа mens rea.

В свою очередь, это возможно только на основе преломления в плоскости объективных социальных оценок, воплощённых в уголовном праве, исходных постулатов наказания. Лишь ими, покоящимися на понимании сущности mens rea как заслуживающего в данном случае морального порицания осознанного поставления в опасность намеренным совершением фелонии значимых социальных ценностей, оправдывается стигмат морального осуждения за тяжкое убийство со следующим применением к виновному всего имеющегося арсенала уголовного наказания вплоть до отобрания у него жизни.

Используя более чем столетнюю метафору Оливера У. Холмсами., «когда вы выманили дракона из его пещеры на равнину и на дневной свет, вы можете… или убить его, или приручить его и сделать из него полезное животное».[1101] Так что призывая к отмене тяжкого убийства по правилу о фелонии, нужно всегда помнить о моральной порицаемости преступника, который не просто совершил своё деяние, но и принёс в жертву жизнь абсолютно невиновного человека. Сохраняя же эту доктрину, необходимо пытаться через реформирование нормы оградить интересы тех, кто не заслуживает стигмата морального и легального осуждения за тяжкое убийство.

Таким образом, с точки зрения той или иной социальной оценки достаточности связи между мерой моральной виновности и стигматом морального осуждения за тяжкое убийство с использованием рассматриваемой доктрины последняя является и приемлемой, и неприемлемой для современного уголовного права.

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Сравнивая подход М.Р.С. к юридической ошибке и тяжкому убийству по правилу о фелонии, с одной стороны, и к презумпции mens rea, с другой, нельзя не отметить молчания кодекса касательно последней. Соответственно, обязательная опровержимая презумпция намеренности относительно естественных и возможных последствий деяния сохранилась по прошествии реформ 1960-1970-х гг. в том неизменном виде, в каком она сложилась к моменту появления М.Р.С. При этом сравнительно редкое прямое её закрепление в обновлённом уголовном законодательстве[1102] «с лихвой» компенсировалось судами, продолжавшими, исходя из посылки, согласно которой «прямые доказательства намерения совершить правонарушение… часто отсутствуют»,[1103] рутинно напутствовать присяжных в следующем, например, плане:

«Закон презюмирует, что всякое здравое или психически ответственное лицо намеревается относительно естественных, обыденных и обычных последствий его собственных волимых и намеренных действий, и если показано доказательствами вне разумных сомнений, что обвиняемый убил потерпевшего действием, естественным и обычным последствием которого должна была бы стать гибель человека, тогда презюмируется, что смерть погибшего намеревалась обвиняемым, если факты и обстоятельства убийства либо доказательства не создают разумного сомнения относительно того, было ли убийство совершено целенаправленно».[1104]

Обосновывая инструкции такого рода тем, что «правовая система основывается на идее персональной ответственности и что закон должен считать лицо намеревающимся относительно обычных и обыденных последствий его действий»,[1105] суды одновременно с этим возлагали на обвиняемого бремя доказывания (в виде как бремени предоставления доказательств, так и бремени убеждения) отсутствия mens rea.

Время принципиальных изменений в рассматриваемой области уголовного права наступило в конце 1970-х гг., когда Верховный Суд Соединённых Штатов обратился к проблеме конституционности презумпции mens rea.

Предысторией, в свою очередь, к такому повороту судебной практики стали три более ранних решения Верховного Суда.

Первое из них, вынесенное в 1970 г., касалось вопроса о стандарте доказанности для целей применения коррекционных мер к несовершеннолетнему учинения последним деяния, которое являлось бы преступлением, будь оно совершено лицом, достигшим возраста, с которого наступает уголовная ответственность.[1106] Анализируя стандарт убеждённости субъекта уголовного процесса, устанавливающего факты, в их доказанности «вне разумных сомнений», суд, отметив его значимость, во-первых, в избежании ошибки наказания невиновного[1107] и, во-вторых, в становлении уважения граждан к уголовному праву,[1108] решил, «что оговорка о надлежащей правовой процедуре (в XIV поправке к Конституции Соединённых Штатов. – Г.Е.) защищает обвиняемого от осуждения, если не доказан вне разумных сомнений каждый факт, необходимый для образования преступления, в котором он обвиняется».[1109] Оценённое в литературе как утверждающее на конституционном уровне сложившееся к тому времени status quo уголовного процесса,[1110] данное решение стало базисом для последовавших за ним дел о распределении между сторонами в суде бремени доказывания элементов вменяемого преступления.

Вслед за решением по делу С. Уиншипа появились связанные с ним ещё два, вынесенные с разрывом всего в два года.[1111] В первом из двух суд столкнулся с уголовным законодательством Мэна, требовавшим от стороны защиты доказать состояние гнева вследствие внезапной провокации, позволяющее смягчить обвинение с тяжкого до простого убийства, и презюмировавшим вплоть до доказывания подсудимым своей позиции отсутствие такого состояния и, как следствие, наличие mens rea в виде злого предумышления. Установив, что подлежащее доказыванию обвиняемым состояние гнева является необходимым компонентом (наряду с намерением причинить смерть) злого предумышления, отграничивающего тяжкое убийство от простого,[1112] Верховный Суд счёл возложение на сторону защиты обязанности доказать такое состояние нарушающим конституционно диктуемое распределение бремени доказывания (в данном случае – бремени убеждения), установленное решением по делу С. Уиншипа и требующее именно от штата убедить присяжных в существовании всех элементов вменяемого преступления и одновременно освобождающее подсудимого от обоснования противоположной позиции.[1113]

В 1977 г. перед судом возникла проблема конституционности нью-йоркского уголовного законодательства в плане возложения на обвиняемого бремени доказывания (в виде бремени убеждения) состоятельности утверждающих защит посредством предоставления перевешивающих доказательств и, в частности, бремени доказывания утверждающей защиты сильного душевного волнения, превращающего тяжкое убийство второй степени в простое убийство.[1114]Проанализировав конструкцию тяжкого убийства в уголовном кодексе Нью-Йорка, Верховный Суд пришёл к выводу, что утверждающая защита сильного душевного волнения не связана ни с одним из элементов преступления, подлежащих обязательному доказыванию обвинением,[1115] и представляет собой самостоятельное смягчающее обстоятельство, возложение бремени доказывания которого на подсудимого соответствует конституционным предписаниям.[1116]

Суммируя ratio decidendi трёх освещённых решений Верховного Суда Соединённых Штатов в аспекте mens rea, можно заключить, что mens rea как обязательный (по общему правилу) элемент в структуре преступления, отсутствие которого в совершённом деянии a priori конституционно недопустимо превращать в утверждающую защиту, подлежит доказыванию обвинением на базе стандарта «вне разумных сомнений». Однако с прояснением этого вопроса возникает другой, не менее значимый: позволительно ли в конституционном плане не прямое доказывание обвинением mens rea, а её доказывание посредством использования обязательной опровержимой презумпции намеренности относительно естественных и возможных последствий деяния, т. е. насколько конституционна практика существования презумпций, позволяющих из доказанности actus reus юридически заключить к наличию требуемой дефиницией преступления mens real С необходимостью его разрешения и столкнулся Верховный Суд Соединённых Штатов в конце 1970-1980-х гг.

Первое решение, связанное с конституционностью презумпции mens rea, было вынесено судом в 1979 г. по делу Д. Сандстрома, осуждённого в Монтане за обдуманное убийство (deliberate homicide)}[1117] Присяжные в процессе были проинструктированы, что «закон презюмирует лицо намеревающимся относительно обычных последствий его волимых действий».[1118] На разрешение Верховного Суда попал вопрос о том, «имеет ли… инструкция присяжным эффект освобождения штата от бремени доказывания… по критическому вопросу настроя ума апеллянта».[1119] Отвечая на него, суд счёл презумпционный подход к намерению касательно последствий совершённого преступления либо как допускающий возможность окончательности и неопровержимости презумпции mens rea из доказанности actus reus, либо как сдвигающий бремя доказывания на обвиняемого позиции, противоположной презумпции, нарушающим презумпцию невиновности и принцип надлежащей правовой процедуры в аспекте обязанности штата доказать каждый элемент вменяемого преступления вне разумных сомнений.[1120] Иными словами, Верховный Суд признал безусловно конституционно недопустимой и обязательную окончательную презумпцию mens rea,[1121] и обязательную опровержимую с бременем опровержения (в виде бремени убеждения), возлагаемым на обвиняемого.[1122]

В 1985 г. судом было рассмотрено второе значимое дело, изначально возникшее в практике Джорджии.[1123] В процессе по обвинению в тяжком убийстве присяжные были проинструктированы следующим образом: «Действия вменяемого лица (a person of sound mind and discretion) презюмируются продуктом воли лица, но презумпция может быть опровергнута. Вменяемое лицо презюмируется намеревающимся естественных и возможных последствий своих действий, но презумпция может быть опровергнута».[1124] Отменяя осуждение, Верховный Суд указал, что «поскольку разумный присяжный мог понять оспариваемые части инструкции присяжным в данном деле как создающие обязательную презумпцию, сдвигающую на обвиняемого бремя убеждения по центральному элементу– намерению постольку инструкция присяжным не согласуется с требованиями оговорки о надлежащей процедуре».[1125] Как заключил своё решение суд, «Сандстром против Монтаны прояснил, что оговорка о надлежащей процедуре XIV поправки запрещает штату использовать инструкции присяжным, которые носят эффект освобождения штата от бремени доказывания в уголовном преследовании… критического вопроса – намерения».[1126]

В 1980-1990-х гг. Верховный Суд ещё не раз обращался к проблеме конституционности презумпции mens rea и последовательно разрешал возникавшие казусы в свете принципов, сформулированных в прецедентах дел Д. Сандстрома и Р.Л. Франклина.[1127]

Основываясь на рассмотренной линии решений, представляется допустимым сделать следующие выводы. Являясь (не касаясь строгой ответственности) обязательной составляющей преступления, mens rea подлежит безусловному доказыванию обвинением на базе стандарта «вне разумных сомнений», прежде чем к лицу могут быть применены уголовно-правовые санкции. Тем не менее, будучи сковано в своих возможностях доказать настрой ума деятеля, сам факт существования которого выявляется только постольку, поскольку он объективируется в носящих внешний характер поступках человека, изменяющих окружающую его реальность, обвинение с неизбежностью вынуждено полагаться на эти внешние действия как необходимое и безусловное, по общему правилу, доказательство бытия подлежащего установлению настроя ума, т. е. mens rea. Основываясь на поступках человека, обвинение, соответственно, вправе предложить присяжным и судье считать их намеренными, злоумышленными, неосторожными и так далее в той мере, в какой они были бы намеренными, в любом ином схожем случае, т. е. вправе предложить, говоря иными словами, считать их намеренными, злоумышленными, неосторожными и так далее относительно естественных и возможных последствий конкретного деяния, которых намеревалось бы, которые злоумышляло бы, применительно к которым было бы неосторожно и так далее любое здравомыслящее лицо в ситуации действующего. Но при этом будучи (исходя из здравого смысла и житейского опыта) вправе предложить считать конкретные поступки намеренными, злоумышленными, неосторожными и так далее, обвинение не вправе ни обязать безусловно считать их намеренными, злоумышленными, неосторожными и так далее, ни обязать рассматривать их как намеренные, злоумышленные, неосторожные и так далее до тех пор, пока противное не будет доказано обвиняемым, или, используя язык юридических конструкций, вправе прибегнуть к допустимому выводу (фактической презумпции) относительно mens rea, но не к неопровержимой презумпции mens rea или обязательной опровержимой презумпции последней. Иное решение сводило бы здесь субъективный феномен mens rea до объективизированного уровня помыслов «разумного человека», не позволяя в должной мере принять во внимание и учесть индивидуальные субъективные настроения действующего. Такое положение вещей могло устраивать в XVIII–XIX вв. с присущими тому времени ярко объективизированным вменением, базировавшимся на оценке не намеренности, а моральной упречности, и отсутствием доступных средств к установлению таковой упречности, кроме как через стандарты сообщества. Однако такое положение вещей неприемлемо в XX–XXI вв. со свойственным им стремлением познать истинные чаяния людей с целью через них и только через них оценить меру их моральной порицаемости.

Подытоживая сказанное, можно отметить две принципиальных черты презумпции mens rea в её современном понимании: во-первых, требование наличия предположительной связи между презюмируемой mens rea и объективными обстоятельствами, дающими основание к такому презюмированию,[1128] и, во-вторых, юридическую природу рассматриваемой презумпции как могущей существовать только в форме допустимого вывода. Именно в плане соотнесения частных случаев презумпции mens rea с данными характеристиками, придающими ей конституционно позволительный статус, и увязана в большинстве своём судебная практика в настоящее время.

В качестве примера приложения первой из отмеченных черт презумпции mens rea, предположительной связи между базисными объективными фактами и презюмируемым субъективным явлением, можно обратиться к так называемой «доктрине смертоносного оружия» (deadly weapon doctrine).[1129] В соответствии с последней, доказанность одного лишь факта намеренного использования обвиняемым при совершении преступления смертоносного оружия в отношении другого человека достаточна для вывода о том, что он действовал с намерением на причинение потерпевшему смерти или тяжких телесных повреждений, которые с очевидностью должны были повлечь и повлекли смерть. Основанием к такому заключению, в свою очередь, служат объективные по своему характеру суждения, в силу которых «когда одно лицо насильственно атакует другого с опасным оружием, вероятно способным причинить смерть и которое фактически лишает жизни сторону, подвергшуюся нападению, естественная (иными словами, разумно и обоснованно следующая из наличествующих обстоятельству курсив в цитате мой. – Г.Е.) презумпция заключается в том, что оно намеревалось относительно смерти или тяжкого телесного вреда».[1130]

Иллюстрацией действия доктрины смертоносного оружия может служить сравнительно недавний калифорнийский казус.[1131]Высшим Судом округа Фресно трое обвиняемых, Ванг, Янг и Ляо,

были приговорены к девяти последовательно исчисляемым пожизненным заключениям и ряду меньших сроков. Присяжные признали их виновными (помимо иных преступлений) по одному пункту тяжкого убийства и девяти пунктам покушения на тяжкое убийство (§ 187 УК Калифорнии). Согласно фактическим обстоятельствам дела, в ходе «гангстерских разборок» между азиатскими организованными преступными группировками вечером 21 августа 1996 г. осуждённые совершили с разрывом в несколько минут нападения на два жилых дома, при этом убили одного человека, ранили трёх и лишь по счастливой случайности из шести иных потерпевших никто больше не пострадал. В ходе нападений применялось автоматическое огнестрельное оружие большой поражающей мощности, причём стрельба велась с небольшого расстояния (7,5 м в первом эпизоде), было сделано значительное количество выстрелов в направлении домов, хотя из-за темноты стрелявшие и не видели всех лиц, находившихся внутри жилых помещений (ясно они видели лишь в первом эпизоде двух человек, один из которых в итоге был убит, а другой – ранен).

На апелляции Янг и Ванг утверждали, что обвинение в тяжком убийстве могло быть выдвинуто против них только применительно к двум потерпевшим, по одному из которых они намеревались убить в двух жилых домах (соответственно, Чанг Хе и Тухар Фанга), в то время как остальные пункты обвинения не подтверждены доказательствами относительно намерения причинить смерть иным пострадавшим, поскольку из-за темноты они не видели их всех, находившихся внутри помещений, а выстрелы были сделаны ими из движущейся машины.

Апелляционный Суд штата Калифорния отклонил их доводы, указав следующее: «Присяжные сделали обоснованный вывод, исходя из местоположения пулевых отверстий, числа выстрелов (по меньшей мере, пятьдесят в первом эпизоде. – Г.Е.) и использования высокомощного, пробивающего стены оружия (курсив мой. – Г.Е.% что обвиняемые затаили специальное намерение убить каждое живое существо внутри обстрелянных ими помещений… Доводы обвиняемых могли бы иметь силу, если бы был произведён лишь один выстрел в том направлении, где они видели Чанг Хе и Тухар Фанга… § 188 (УК Калифорнии. – Г.Е.) предусматривает, что злое предумышление «является точно выраженным, когда существует очевидное обдуманное намерение неправомерно отобрать жизнь ближнего». В данном случае обвиняемые, когда они стреляли из высокомощного, пробивающего стены оружия в обитаемое жилое помещение, с очевидностью проявили обдуманное намерение неправомерно лишить других жизни (курсив мой. – Г.Е.). То обстоятельство, что они не могли видеть всех потерпевших, никоим образом не отрицает точно выраженный злой умысел или намерение убить относительно тех потерпевших, кто находился в помещении и подвергался опасности, но, по счастью, не был убит».[1132]

Как явствует из приведённого, суд счёл, что подтверждением субъективного намерения на причинение смерти всем обитателям жилых домов с несомненной достаточностью (исходя из здравого смысла и житейского опыта присяжных) служит объективный факт намеренного использования смертоносного оружия в особенности с такими характеристиками, как в настоящем деле. Именно в силу объективных обстоятельств – смертоносности оружия и характера его использования – и обычно наличествующей в ситуациях подобного рода связи таких обстоятельств с субъективным феноменом mens rea (т. е. намерением причинить смерть другому человеку) были, по мнению суда, обоснованно отвергнуты доводы обвиняемых об ограниченности имевшегося у них намерения на причинение смерти лишь двумя потерпевшими. Сделай обвиняемые по одному выстрелу, как вполне справедливо отметила апелляционная инстанция, можно было бы сделать иной вывод: о том, что намерение на причинение смерти было проявлено только в отношении двух человек.[1133]

Принципиальна для современного понимания презумпции mens rea и её юридическая природа как допустимого вывода.

Следуя рассмотренной серии решений Верховного Суда Соединённых Штатов, суды штатов и федеральной судебной системы стали единообразно трактовать старую презумпцию намеренности относительно естественных и возможных последствий деяния в терминах допустимого вывода (или фактической презумпции), считая, что она «не должна формулироваться так, как если бы она образовывала презумпцию в пользу штата, которую обвиняемый должен опровергнуть».[1134]

Ярким примером тому может служить иллинойский казус 2003 г.[1135] В последнем Верховный Суд штата столкнулся с вопросом конституционности нормы уголовного кодекса Иллинойса о неосторожном убийстве. Согласно § 9–3(Ь) УК Иллинойса, «в делах, связанных с неосторожным убийством, нахождение во время вменяемого нарушения под воздействием алкоголя либо любого другого наркотика или наркотиков должно презюмироваться доказательством неосторожного деяния, если это не опровергается доказательствами противоположного (курсив мой. – Г.Е.)». Сочтя такую формулировку обязательной презумпцией, связанной с возложением на обвиняемого бремени её опровержения, суд решил, «что § 9–3(b) создаёт неконституционную обязательную презумпцию неосторожности».[1136]

Прилагая по-новому сформулированную презумпцию mens rea и к традиционной для неё области тяжкого убийства,[1137] и к оставшемуся обширному пространству уголовного права,[1138] суды штатов и федеральной судебной системы постепенно выработали практически единообразный терминологический стандарт данной презумпции, инструктируя присяжных следующим, к примеру, образом:

«Вы можете, но не обязаны (курсив мой. – Г.Е.) сделать заключение о том, что лицо намеревается совершить то, что он (она) совершает или что является естественными и необходимыми последствиями его(её) собственного деяния. Намерение может быть установлено выводами из всех фактов и обстоятельств дела при условии, что вы убеждены из всех таких фактов и обстоятельств вне разумных сомнений в том, что обвиняемый обладал требуемым намерением».[1139]

Примечательно, что чуть ранее по сравнению с американской практикой, в 1960-х гг., английский законодатель также отверг возможность инструктирования присяжных относительно mens rea в терминах обязательной опровержимой или даже обязательной окончательной презумпции.

Поводом к тому стало вызвавшее вал критицизма, прокатившийся по всем странам семьи общего права, решение Палаты Лордов по делу Дж. Смита, вынесенное в 1961 г.[1140] и ставшее очевидным отступлением от практики, сложившейся в 1930-1940-х гг.[1141]Согласно фактам дела, обвиняемый попытался скрыться от полицейского на машине с украденным ранее имуществом. Констебль, преследуя автомобиль, попытался повиснуть на нём, однако в итоге погиб, сорвавшись под колёса встречного транспорта. Судя по обстоятельствам дела, Дж. Смит не желал смерти полицейского, намереваясь только скрыться от него; более того, он глубоко сожалел о случившемся. Тем не менее он был осуждён за тяжкое убийство. Председательствующий судья проинструктировал присяжных следующим образом:

«Если вы убеждены в том, что… [обвиняемый] должен был как разумный человек ожидать с вероятностью наступления тяжкого телесного вреда (курсив мой. – Г.Е.) данному офицеру… и что такой вред в реальности наступил и офицер скончался как [его] следствие, тогда обвиняемый виновен в… тяжком убийстве».[1142]

Уголовно-апелляционный суд отменил обвинительный приговор, сочтя необходимым для констатации намерения причинить тяжкий телесный вред как разновидности злого предумышления доказать не ожидание последствий «разумным человеком», а реальное ожидание последствий данным обвиняемым:

«Если присяжные не убеждены в том, что он фактически ожидал этого (т. е. наступления тяжкого телесного вреда. – Г.Е.) тогда намерение, необходимое для образования злого умысла, не следует… считать доказанным. Этот чисто субъективный подход подразумевает, что если обвиняемый скажет, что он фактически не думал о последствиях, и присяжные сочтут, что это может быть правдой, то он может рассчитывать на оправдание по обвинению в тяжком убийстве».[1143]

Палата Лордов, напротив, восстановила осуждение Дж. Смита за тяжкое убийство, увязав в своём решении констатацию злого предумышления с неопровержимой презумпцией mens rea, возникающей из объективных обстоятельств содеянного:

«Как только… присяжные убеждены относительно этого (т. е. совершения подсудимым неправомерного и волимого насильственного деяния по отношению к кому-либо. – Г.Е. \ не имеет значения, что обвиняемый в реальности ожидал в качестве возможного результата и ожидал ли он вообще что-нибудь… В силу предположения, что он именно так ответственен за свои действия, единственный вопрос заключается в том, являлось ли неправомерное и волимое деяние такого рода, что тяжкий телесный вред был естественным и возможным результатом (курсив мой. – Г.Е.)».[1144]

Решение по делу Дж. Смита, как уже мимолётно отмечалось ранее, вызвало волну критицизма, прокатившуюся от берегов Ирландии[1145] до берегов Австралии[1146] и не утихающую в какой-то мере вплоть до сегодняшних дней.[1147] По мнению Глэнвилла Л. Уильямса, решением Палаты Лордов в структуру mens rea тяжкого убийства была возвращена идея конструктивного злого умысла «на основе “объективного” критерия»,[1148] т. е. злого умысла, создаваемого не реальным личным настроем ума индивида, а могущим не совпадать с предвидением конкретного обвиняемого предвидением «разумного человека», которое небрежно по природе, но отнюдь не намеренно.[1149] Сложно судить, насколько такой подход справедлив (особенно учитывая, что английские суды в 1960-х гг. – как то и было предсказано в одном из комментариев решения по делу Дж. Смита[1150]– избегали следовать последнему[1151]), но доктрина, в сущности, «обрушилась» на единственное «вопиющее предложение в решении по делу Смита, устанавливающее неопровержимую презумпцию намерения против лица, обвинённого в тяжком убийстве»,[1152]– «не имеет значения, что обвиняемый в реальности ожидал в качестве возможного результата и ожидал ли он вообще что-нибудь».[1153]

Как следствие этой критики, английский парламент в 1967 г. аннулировал прецедентную значимость рассматриваемого решения, установив в ст. 8 Закона об уголовном правосудии следующее:

«Суд или присяжные при установлении того, совершило ли лицо правонарушение,

(a) не должны быть юридически обязаны заключать, что оно намеревалось относительно результата или предвидело результат своих действий только по причине того, что последний является естественным и возможным последствием этих действий; но

(b) должны решать, намеревалось ли оно относительно такого результата или предвидело такой результат, принимая во внимание все доказательства и делая такие выводы из доказательств, что кажутся подходящими в [данных] обстоятельствах».[1154]

С принятием данной нормы презумпция mens rea (или, если говорить точнее, презумпция такой формы mens rea, как намерение[1155]) в английской практике стала существовать только в рамках допустимого вывода.

В завершение изложенного анализируя историю и современное содержательное наполнение презумпции mens rea можно прийти к следующим выводам.

В эпоху своего зарождения презумпция mens rea являлась отражением объективизированного стандарта оценки mens rea, проявленной конкретным человеком. С позиций доктрины и практики уголовного права XVII–XVIII вв. индивид, сознательно вставший на путь зла, проявлял тем самым морально порицаемый настрой своего ума, который, исходя из объективной оценки, дававшейся ему и его действиям обществом, с необходимостью был связан со злоумышленностью и намеренностью поступка. Если эта презумпция, по его мнению, была неверна, то именно он должен был опровергнуть её. Именно таким видится фундамент презумпции mens rea в английской уголовно-правовой реальности коуковско-блэкстоуновской эпохи и американской практике XVIII – конца XIX вв.

С развитием общей теории mens rea и привнесением в неё, с одной стороны, психологических и, с другой, истинно субъективных характеристик содержание презумпции mens rea изменилось. Формулируемая отныне не в терминологии моральной злобности, а в плане намеренности относительно естественных и возможных последствий действия, она стала отражать более углублённые психологически представления о субъективной составляющей преступного деяния. Одновременно с этим в критике её характера как обязательной опровержимой или, более того, как неопровержимой проявился несомненный сдвиг в сторону оценки mens rea конкретного человека не с точки зрения представлений социума, а с подлинно субъективных позиций.

В современном содержании презумпции mens rea такое смешение объективного и субъективного ещё более заметно.

С одной стороны, само по себе её существование свидетельствует о привнесении в область mens rea объективных стандартов сообщества, оценивающего со своих позиций достаточности фактов объективной реальности для констатации субъективного феномена mens rea. В конечном счёте, такая достаточность на уровне правоприменителей, присяжных и судей, часто неосознанно ведёт к подмене оценки психической составляющей содеянного оценкой меры проявленной в поступке моральной упречности; соотнесением именно последней с дефинициями злоумышленности, намеренности, знания и тому подобными и решением именно на этой основе вопроса о наличии либо же отсутствии mens rea в конкретном преступлении.

С другой стороны, юридический характер презумпции mens rea как допустимого вывода создаёт наибольший простор для присяжных и судей в оценке mens rea с истинно субъективных позиций, позволяя свободно отвергнуть предлагаемую обвинением с объективизированых позиций трактовку событий в плане mens rea.

Таким образом, презумпция mens rea есть яркий пример объективного и субъективного в понимании mens rea, объединения психических элементов и категории моральной упречности.

* * *

История развития учения о юридической ошибке, доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии и института материальноправовых средств доказывания mens rea, рассмотренные в их сквозном преломлении через общую теорию mens rea XVII–XXI вв., неопровержимо свидетельствуют в пользу того, что исключительно психологическое понимание субъективной составляющей преступления не даёт ответов на многие вопросы уголовного права. Лишь в соединении с идеей моральной упречности такое психологическое понимание может адекватно отразить категорию mens rea как необходимой составляющей наступления уголовной ответственности.

Заключение

Среди всех форм социальной реакции на недолжное поведение членов общества наиболее устрашающим арсеналом – ив прямом, и в переносном смысле – обладает уголовное наказание. Ни одна другая форма не сравнима с ним по тому воздействию на тело и дух человека, каковое оказывается его применением. Цель же в наказании любого виновного в преступлении всегда одна: воздать должное со следующим лишь за этим «in melum et castigationem omnium».[1156]

Как следствие, уголовное наказание с необходимостью должно быть обоснованным.

Такую обоснованность допустимо понимать в различных аспектах. Она может рассматриваться как формально-юридическая, строго легальная, т. е. сводиться к приговору суда, вынесенному в соответствии с процессуальным законом за нарушение закона материального. Эта позитивистская сторона права бесспорно важна, но она составляет ещё далеко не всё, поскольку с отображаемой ею позиции обоснованно применение наказания за, как одна крайность, обнаружение умысла или за, как другая, абсолютную случайность, которую не в состоянии предотвратить ни один человек.

Так что в основе наказания должен лежать какой-то иной аспект, исключающий издержки легалистского понимания. Кроется же он, как видится, в социальной, философско-правовой обоснованности наказания в современном обществе как стигмата морального осуждения, налагаемого на индивида за морально порицаемое реальное поставление в опасность значимых социальных ценностей, взятых уголовным законом под охрану. Иными словами, социальная обоснованность наказания базируется на отразившейся в реально совершённом поступке человека субъективной составляющей деяния или, используя терминологию англо-американской теории уголовного права, на категории mens rea.

В настоящем исследовании была сделана попытка раскрыть её содержание в уголовном праве Соединённых Штатов. Выбранный для этой цели историко-догматический подход вполне, как видится, оправдал себя. Он показал преемственность разновременных эпох развития англо-американского уголовного права, что является одной из его характерных черт. «Жизнь права, – как классически верно подметил в конце XIX в. Оливер У. Холмс-мл., – заключена не в логике, но в опыте»,[1157] и «история того, чем было право, необходима для познания того, что есть право».[1158]

На уровне категории mens rea эти утверждения выглядят в особенности убедительными. Какие бы соображения ни приводились в опровержение, нельзя отрицать неразрывности цепочки, протянувшейся от датируемой рубежом IV–V вв. августинианской мысли «ream linguaт non facit, nisi mens rea» через «Покаянные каноны» и wíte, bót, wér англосаксонских правд VI–XI вв., через «reum non facit nisi mens rea» Leges Henrici Primi XII в., через максиму «crimen non contrahitur, nisi nocendi voluntas» Генри де Брактона XIII в., через «malitia supplet cetatem» «Ежегодников» XIV в., через судейский скептицизм XV в. о неизвестности самому дьяволу мыслей человека, через «malyce prepensed» статутного права XVI в., через коуковское «actus non facit reum, nisi mens sit rea» XVII в., через блэкстоуновское «злобное намерение» XVIII в., через бишоповское наказание как следствие злобности XIX в., через элементы виновности Примерного уголовного кодекса XX в. к воззрениям судей Верховного Суда Соединённых Штатов начала XXI в. на «моральную виновность» как необходимую и соизмеряющую предпосылку уголовного наказания.[1159]

Суммируя сделанные историко-правовые наблюдения, можно прийти к следующим выводам.

1. Привнесение в английское уголовное право категории субъективной составляющей содеянного как обязательного элемента в структуре преступления следует приписать второй половине XII – началу XIII вв. В этот период вызванные Папской революцией конца XI – начала XII вв. изменения в области права привели к созданию королевской системы уголовного права, в которую её творцами была заложена основанная на канонической доктрине преступления и наказания идея виновности как обязательной предпосылки к установлению единственно оправдывающей наказание греховности субъекта, т. е. сознательного выбора им пути зла.

2. Каноническая идея виновности, оформившаяся в легальную категорию mens rea, обусловила становление в теории последней двух самостоятельных, равноправных концептуальных характеристик: во-первых, социально-этической сущности mens rea и, во-вторых, проявления указанной сущности в том или ином психическом настрое, состоянии ума деятеля, неодномерное развитие и неравновеликое соотношение которых позволяет выделить в истории теории mens rea несколько качественно отличающихся друг от друга этапов.

3. Первый из них охватывает эпоху с XIII в. по XIX в. Его характерными чертами являются акцент на греховности, моральной упречности поступка, сравнительная неразработанность обобщённого понятийного аппарата mens rea и объективность её оценки. Это позволяет именовать данный этап периодом господства концепции mens mala, рассматривающей оцениваемую с объективных позиций общества моральную упречность психического состояния человека как доминанту, изначально предопределяющую наличие или отсутствие mens rea в том или ином совершённом преступлении.

4. Образование в XVII в. американских колоний британской короны привело к постепенному заимствованию ими английского общего права и его доктрины, включая теорию mens rea в том её понимании, которое господствовало в Англии в XVII–XVIII вв. и которое удержалось на американской почве вплоть до конца XIX в.

5. С конца XIX в. и до середины XX в. можно говорить о новом направлении в развитии теории mens rea – концепции mentes reae, характеризующейся пониманием mens rea как того или иного проявления психической деятельности человека, разнящегося от-преступления-к-преступлению и покоящегося в основе своей на морально упречном настрое ума деятеля.

6. Появление в 1962 г. разработанного Институтом американского права Примерного уголовного кодекса ознаменовало следующий этап в развитии теории mens rea. Созданная им схема элементов виновности с их психологическим определением и иерархической упорядоченностью, а также отрицанием моральной упречности настроя ума деятеля как одной из концептуальных характеристик mens rea даёт основание к отнесению отражённых в положениях кодекса взглядов к особому, самостоятельному теоретическому направлению в границах общей теории mens rea– теории виновности, в рамках которой категория mens rea исчерпывается структурой формально-психологических терминов. При этом с позиций специальных вопросов теории mens rea резкий разрыв с категорией моральной упречности не мог пройти безболезненно и не только породил ряд оставшихся неразрешёнными составителями кодекса дилемм, но и, в сущности, подорвал на уровне частных положений всю теорию виновности в целом.

7. Осмысление психологического потенциала теории виновности Примерного уголовного кодекса и конвергенция последней с идеей моральной упречности составляют содержание современного периода в развитии теории mens rea в американском уголовном праве.

8. В её современном понимании категория mens rea означает релевантный для целей уголовного права заслуживающий морального порицания настрой ума деятеля, характеризующийся проявленной индивидом намеренностью, неосторожностью или небрежностью по отношению к совершённому им преступному деянию. В своём философско-правовом плане она основывается на понимании сущности уголовного наказания как стигмата морального осуждения, налагаемого на человека обществом. Источником данного стигмата, в свою очередь, служит осознание индивидом моральной упречности свободно избираемого им варианта поведения, ставящего в опасность значимые социальные ценности, взятые под охрану уголовного закона. Образуя концептуальную характеристику социально-этической сущности mens rea, категория моральной упречности основывается на установленном и юридически закреплённом субъективном настрое ума деятеля относительно всех релевантных объективных компонентов преступления, отражённом в категориях намерения, неосторожности или небрежности.

9. С позиций сущности mens rea как морально упречного поставлен и я в опасность значимых социальных ценностей может быть теоретически обоснована концепция «смешанной» строгой ответственности, но лишь постольку, поскольку она связана с реально наличествующим неким уровнем упречности как предпосылкой к стигмату морального осуждения и следующему за ним уголовному наказанию. Стандартом к такой обоснованности «смешанной» строгой ответственности, в свою очередь, служит система взглядов и ценностей, разделяемых данным социумом. И, напротив, «истинная» строгая ответственность, базирующаяся на отсутствии юридически достоверно установленной какой-либо моральной упречности, теоретически неприемлема.

10. В аспекте практического преломления общей теории mens rea отражением её развития служит институт юридической ошибки, прошедший в своём становлении путь от абсолютной нерелевантности error juris для целей наступления уголовной ответственности до признания такой релевантности, основанной на понимании социальной и философско-правовой необоснованности применения к лицу уголовно-правовых санкций при отсутствии у него позитивного знания закона как единственного базиса к констатации в ряде ситуаций морально порицаемого настроя его ума.

11. Отражением развития теории mens rea также служит доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии, на всём протяжении своей истории связанная с категорией моральной упречности как оправдывающей осуждение лица даже к смертной казни за тяжкое убийство, заключающееся в причинении смерти (пусть и случайном) другому человеку в ходе намеренного совершения исходно опасного для человеческой жизни преступления, являющегося фелонией.

12. В равной мере развитие общей теории mens rea нашло своё отражение в институте материально-правовых средств доказывания mens rea, где презумпция последней, изначально связанная с объективизированной моральной упречностью поступка, стандартом сообщества, прилагаемым к индивиду, превратилась к настоящему времени в средство установления реальной субъективной виновности человека.

Завершая предлагаемое исследование соображениями более общего плана, нельзя не отметить, что наш исторический набросок, спроецированный на американское уголовное право, свидетельствует о многом.

Прежде всего, им отражается ценность истинно психологического подхода к mens rea, позволяющего в рамках анализа, могущего быть названным элементным, установить реальный субъективный настрой ума деятеля со множеством присущих ему целей, уверенностей, догадок, сомнений, пренебрежений и неосведомлённостей.

История также говорит о необходимости строго субъективного в своём базисе анализа mens rea, исключающего возможность произвольного, объективного по своему характеру вменения данной составляющей преступления.

Она подчёркивает невозможность изъятия из структуры mens rea категории моральной упречности, основанной на объективно оцениваемом субъективном настрое ума деятеля, как единственной предпосылки социальной и философско-правовой оправданности уголовного наказания.

На рубеже XXI–XX вв. история подтверждает и остающийся непререкаемым в своей истинности скептицизм, выраженный в начале XX в. Г. С. Фельдштейном, утверждавшим, что вопрос о формах виновности «несмотря на значительное число попыток в законодательствах и доктринах не может считаться решённым окончательно»,[1160] и вновь повторенный в середине XX в. Джеромом Холлом, полагавшим, что неверно считать сложившееся понимание mens rea полным и неизменным, и указывавшим на неразрешённость многих крупных проблем в этой области уголовного права.[1161]

Из всего этого в перспективе на будущее история развития теории mens rea стимулирует дальнейший научный поиск, направленный на более выверенное отражение через категорию mens rea различных институтов уголовного права, таких как покушение, сговор, соучастие, ошибка и так далее.

Но и это ещё не всё. На теоретико-системном уровне уголовного права история и настоящее с необходимостью подтверждают тот тезис, что уголовно-правовая система любого цивилизованного общества покоится на ряде исходных принципов, чей основополагающий характер не может быть скрыт за пестротой национального законодательства и чья природа отражает основополагающее единство различных уголовно-правовых культур. Принцип mens rea в его англо-американском понимании и принцип вины в его российском понимании как нельзя лучше свидетельствуют в пользу такого утверждения.

Приложения

Приложение I

Mens rea в современном уголовном законодательстве[1162]

1163 В данной колонке отображается законодательство штатов, не имеющих в общей части своих уголовных кодексов (либо не имеющих вообще – как, например, Мэриленд – общей части в кодексе) приложимых ко всем преступлениям дефиниций понятийного аппарата mens rea, существующего в таких штатах, как следствие, на законодательном или судебном уровне в рамках подхода, который теоретически может быть описан как подход от-преступления-к-преступлению.

1164 Данная колонка предполагает, что в кодексе имеются обобщённые дефиниции элементов mens rea, но при этом они не связаны с текстом M.P.C., иерархически не соотнесены между собой, внутренне не дифференцированы в зависимости от объективных элементов содеянного и не отражают иных характерных формально-юридических черт концепции виновности M.P.C.

1165 Данные колонки предполагают, что уголовное законодательство штатов либо восприняло в целом или частично перечень элементов виновности, данный M.P.C., а также в целом или частично их содержательное наполнение; либо же восприняло саму по себе идею определения различных форм mens rea применительно к разным объективным элементам преступления, не прибегая при этом, тем не менее, к заимствованию дефиниций M.P.C. самих по себе (например, Южная Дакота (см. далее, сн. 1228)). Для штатов, дифференцирующих определение элемента виновности в приложении к различным объективным элементам преступления (ко всем трём либо лишь к их части), соответствующий элемент виновности взят в (круглые скобки).

Следует также отметить, что в ряде штатов “небрежность” в смысле M.P.C. именуется “преступной небрежностью”, а в большинстве штатов вместо термина “цель” используется “намерение”.

1166 Данная колонка предполагает сохранение в законодательстве штата иных элементов mens rea, как соотнесённых, так и нет с основными четырьмя элементами.

1167 Данная колонка предполагает наличие в законодательстве “повышенного” по аналогии с § 2.02(3) M.P.C. по сравнению с иерархически минимальным уровнем mens rea “порогового уровня” mens rea, требуемого для образования преступления при отсутствии в тексте закона точного указания на тот или иной элемент mens rea. В теоретическом плане это, как правило, означает ограничение сферы уголовной наказуемости небрежности.

1168 Данная колонка предполагает отражение на том или ином уровне в законодательстве штата идей M.P.C. о “элементном анализе” (ЭА) и противостоящем ему “анализе правонарушения” (АП). Как правило, положения подобного плана в законодательстве большинства штатов крайне противоречивы и взаимоисключающи, что не позволяет отнести штат к определённо воспринявшему тот или иной анализ.

1169 Данная колонка предполагает более-менее строгое следование законодательства штата подходу M.P.C. к концепции строгой ответственности. Иные варианты определения строгой ответственности (например, постановка решения вопроса о том, является ли содеянное преступлением строгой ответственности либо же нет, исключительно в зависимость от законодательного намерения, т. е. de facto передача его на усмотрение суда) в данной колонке не отображаются.

1170 С § 18-101(1) по § 18-101(5) УК Айдахо (Титул 18 Статутов Айдахо) (дефиниции “преднамеренности”, “небрежности”, “бесчестности”, “злого умысла” и “знания” соответственно, “если иное не очевидно из контекста”). См. также §§ 18-114, 18-115 УК Айдахо.

1171 § 702.16 УК Айовы (Титул XVI Кодекса Айовы) определяет единственный обобщённый термин, используемый в кодексе, – “неосторожность”. Иных обобщённых положений относительно mens rea кодекс не содержит.

1172 §§ 13A2-2, 13A-2-4(a) УК Алабамы (Титул 13A Кодекса Алабамы).

1173 §§ 11.81.600-11.81.610, 11.81.900(a) УК Аляски (Титул 11 Статутов Аляски). Минимально требуемым элементом mens rea является “знание” в отношении поведения и неосторожность в отношении результата поведения или сопутствующего обстоятельства (§ 11.81.610(b) УК Аляски).

1174 §§ 13-105(9), 13-201, 13-202 УК Аризоны (Титул 13 Пересмотренных статутов Аризоны).

1175 §§ 5-2-202, 5-2-203, 5-2-204 УК Арканзаса (Титул 5 Кодекса Арканзаса). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 5-2-203(b) УК Арканзаса).

1176 Согласно § 5-2-204(c) УК Арканзаса, “виновное психическое состояние не требуется, если: (1) правонарушение является нарушением, если виновное психическое состояние явно не включено в дефиницию правонарушения; или (2) правонарушение, определённое статутом, не являющимся частью настоящего кодекса, ясно свидетельствует о законодательном намерении исключить требование любого виновного психического состояния относительно правонарушения или какого-либо его элемента”.

1177 §§ 6-1-104(a)(iii), 6-1-104(a)(ix) УК Вайоминга (Титул 6 Статутов Вайоминга) (дефиниции “преступной небрежности” и “неосторожности” соответственно, применимые ко всему кодексу, если иное специально не оговорено). Иных обобщённых положений относительно mens rea кодекс не содержит.

1178 § 9А.08.010 УК Вашингтона (Титул 9 Пересмотренного кодекса Вашингтона). В дополнение к этим терминам закон указывает на “злой умысел” (§ 9А.04.110(12) УК Вашингтона с оговоркой – если иное значение прямо не требуется законом) и “преднамеренность”, приравнивая требование последней в тексте закона к “знанию” с оговоркой – “если цель установить дальнейшие требования ясно не выявляется” (§ 9А.08.010(4) УК Вашингтона).

Законодательство Вашингтона можно отнести к испытавшему влияние М.Р.С., поскольку (несмотря на пренебрежение дифференцированием форм mens rea в приложении к различным объективным элементам преступления) ряд его дефиниций можно соотнести сданными в М.Р.С., а §§ 9А.08.010(4), 9А.08.010(2) УК Вашингтона соответствуют §§ 2.02(5), 2.02(8) М.Р.С. соответственно.

1179 См. УК Вермонта (Титул 13 Статутов Вермонта).

1180 См. УК Вирджинии (Титул 18.2 Кодекса Вирджинии).

1181 §§ 939.23-939.25 УК Висконсина (Главы 938–951 Статутов Висконсина) (дефиниции “преступного намерения”, “преступной неосторожности” и “преступной небрежности” соответственно).

1182 § 702–204, с § 702–206 по § 702–211 УК Гавайев (Титул 37 Пересмотренных статутов Гавайев). В дополнение к этим терминам закон указывает на “преднамеренность”, приравнивая её требование в тексте закона к “знанию” с оговоркой – “если цель установить дальнейшие требования не выявляется” (§ 702–210 УК Гавайев). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 702–204 УК Гавайев).

1183 Согласно § 702–212 УК Гавайев, “требования психического состояния, предписанные §§ 702–204 и с 702–207 по 702–211 не применяются к: (1) правонарушению, которое образует нарушение, если требование определённого психического состояния не включено в дефиницию нарушения или законодательная цель установить такое требование ясно не выявляется; или к (2) преступлению, определённому статутом иным, чем настоящий кодекс, постольку, поскольку законодательная цель установить абсолютную ответственность за такое правонарушение или относительно какого-либо элемента его ясно не выявляется”, а согласно § 702–213 УК Гавайев, “несмотря на любые иные положения существующего права и если последующий статут не предусматривает иного: (1) когда абсолютная ответственность устанавливается относительно какого-либо элемента правонарушения, определённого статутом иным, чем настоящий кодекс, и осуждение основывается на такой ответственности, правонарушение образует нарушение, если иное не предусмотрено в § 702–212(2); и (2) хотя абсолютная ответственность устанавливается правом относительно одного или более элементов правонарушения, определённого статутом иным, чем настоящий кодекс, виновное совершение правонарушения может быть вменено и доказано, в каковом случае небрежность относительно таких элементов образует достаточное психическое состояние, а классификация правонарушения и приговор, который может быть вынесен за его совершение по осуждении, определяются § 701–107 и главой 706”.

1184 § 231, 251–255 УК Делавэра (Часть I Титула 11 Кодекса Делавэра). В дополнение к этим терминам закон указывает на “небрежность”, отличающуюся от “преступной небрежности” мерой упречного отклонения от стандарта поведения осмотрительного лица (§ 231(e) УК Делавэра). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 251(b) УК Делавэра).

1185 Согласно § 251(c) УК Делавэра, “не требуется доказывать психическое состояние обвиняемого относительно: (1) правонарушений, которые образуют нарушения, если специальное психическое состояние не включено в дефиниции правонарушений; или (2) правонарушений, определённых статутами иными, чем настоящий кодекс, постольку, поскольку законодательная цель в установлении строгой ответственности за такие правонарушения или относительно их какого-либо материального элемента ясно не выявляется”.

1186 Согласно § 16-2-1 УК Джорджии (Титул 16 Кодекса Джорджии), ““преступление” есть нарушение статута настоящего штата, в котором наличествует совмещённое действие или бездействие и намерение или преступная небрежность”. В дополнение к этому § 16-2-2 УК Джорджии указывает, что “лицо не будет виновно в каком-либо преступлении, совершённом вследствие несчастного случая или случайности, когда удовлетворительно явствует, что преступный план или преступное дело, намерение или преступная небрежность отсутствовали”. Дефиниций приведённых терминов УК Джорджии не содержит.

1187 См. УК Западной Вирджинии (Глава 61 Кодекса Западной Вирджинии).

1188 С § 4–3 по § 4–7 УК Иллинойса (Глава 72 °Cкомпилированных статутов Иллинойса). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 4–3(a) УК Иллинойса).

1189 В Иллинойсе отражён не столько подход M.P.C. к строгой ответственности, сколько “дух” этого подхода. Согласно § 4–9 УК Иллинойса, “лицо может быть виновно в правонарушении без обладания относительно каждого элемента последнего одним из психических состояний, определённых с § 4–4 по § 4–7, если правонарушение является мисдиминором, который не наказуем тюремным заключением или штрафом, превышающим пятьсот долларов, или (курсив мой. – Г.Е.) статут, определяющий правонарушение, ясно не свидетельствует о законодательной цели установить абсолютную ответственность за описанное поведение”. При этом последняя оговорка, конечно же, явно не пропитана “духом” M.P.C.

1190 § 35-41-2-2 УК Индианы (Статьи 41–50 Титула 35 Кодекса Индианы) (дефиниции “намерения”, “знания” и “неосторожности”).

1191 §§ 7(1)-7(5) УК Калифорнии (дефиниции “преднамеренности”, “небрежности”, “бесчестности”, “злого умысла” и “знания” соответственно). Как специально подчёркивает закон, данные определения “имеют в настоящем кодексе значение, приданное им в настоящей статье (т. е. в § 7 УК Калифорнии. – Г.Е.), если иное не очевидно из контекста”. См. также §§ 8, 20–22, 26 УК Калифорнии (общие положения относительно mens rea).

1192 § 21-3201 УК Канзаса (Глава 21 Статутов Канзаса). Общее понятие mens rea отображается в штате термином “преступное намерение”, охватывающем два понятия: “намерение” и “неосторожность” в том их содержательном плане, каковой им обычно придаётся законодательством и судебной практикой. При этом с понятием “намерения” в законодательстве штате уравнены понятия “знание”, “преднамеренность” и “цель”, а с понятием “неосторожность” – “небрежность” (в различных вариациях термина) и “безрассудство”. Минимально требуемым элементом mens rea является “намерение” (§ 21-3201 (а) УК Канзаса).

Соответственно, несмотря на то, что законодательство штата не восприняло содержательно терминологию М.Р.С., единственно последний из отмеченных моментов позволяет отнести его к испытавшему влияние М.Р.С.

1193 Как и в Иллинойсе, в Канзасе скорее отражён не столько подход М.Р.С. к строгой ответственности, сколько “дух” этого подхода. Согласно значимой здесь основной части § 21-3204 УК Канзаса, “лицо может быть виновно в правонарушении без обладания преступным намерением, если преступление является: (1) мисдиминором, сигаретным или табачным нарушением либо дорожным нарушением и (курсив мой. – Г.Е.) статут, определяющий правонарушение, ясно свидетельствует о законодательной цели установить абсолютную ответственность за описанное поведение…” Конечно же, сопоставляя оговорку о законодательной цели с аналогичной оговоркой в законодательстве Иллинойса, здесь уже можно говорить о более выверенном подходе.

1194 § 501.020 УК Кентукки (Титул XL Пересмотренных статутов Кентукки) (дефиниции “намерения”, “знания”, “безрассудства” (что соответствует “неосторожности” в понимании М.Р.С.) и “неосторожности” (что соответствует “небрежности” в понимании М.Р.С.)).

1195 Согласно § 501.050 УК Кентукки, “лицо может быть виновно в правонарушении без обладания одним из виновных психических состояний… только когда: (1) правонарушение является нарушением или мисдиминором… и никакое специальное психическое состояние не включено в дефиницию правонарушения; или (2) правонарушение определено статутом иным, чем настоящий уголовный кодекс, и (курсив мой. – Г.Е.) статут ясно свидетельствует о законодательной цели установить абсолютную ответственность за описанное поведение”. К анализу данной нормы вполне применимы соображения, высказанные относительно аналогичной нормы в законодательстве Канзаса.

1196 §§ 18-1-501, 18-1-503 УК Колорадо (Титул 18 Пересмотренных статутов Колорадо).

1197 С § 53а-3(11) по § 53а-3(14), а также § 53а-5 УК Коннектикута (Титул 53а Общих статутов Коннектикута).

1198 §§ 10, 12 УК Луизианы (Титул 14 Пересмотренных статутов Луизианы) (дефиниции “преступного намерения”, распадающегося на “специальное преступное намерение” и “общее преступное намерение”, и “преступной небрежности” соответственно).

1199 См. УК Массачусетса (Главы 263–274 Титула I Части IV Общих законов Массачусетса).

1200 § 609.02(9) УК Миннесоты (Главы 609–624 Статутов Миннесоты) (дефиниции “намерения” и “знания”).

1201 См. УК Миссисипи (Титул 97 Кодекса Миссисипи).

1202 §§ 562.016, 562.021 УК Миссури (Титул XXXVIII Пересмотренных статутов Миссури). Минимально требуемым элементом mens rea является “знание” (§ 562.021(3) УК Миссури).

1203 Согласно § 562.026 УК Миссури, “виновное психическое состояние не требуется: (1) если правонарушение является нарушением и никакое виновное психическое состояние не предписано статутом, определяющим правонарушение; или (2) если правонарушение является фелонией или мисдиминором и никакое виновное психическое состояние не предписано статутом, определяющим правонарушение, и приложение виновного психического состояния к правонарушению явно не согласуется с целью статута, определяющего правонарушение, или может привести к абсурдному или несправедливому результату”. Естественно, что подход M.P.C. отражается лишь первой половиной данной нормы.

1204 См. УК Мичигана (Главы I–LXXXVIII Главы 75 °Cкомпилированных законов Мичигана).

1205 §§ 45-2-101(34), 45-2-101(42), 45-2-101(64), 45-2-102, 45-2-103 УК Монтаны (Титул 45 Аннотированного кодекса Монтаны).

Законодательство относит к “небрежности” такой элемент mens rea, который в понимании M.P.C. явился бы объединением “неосторожности” и “небрежности” (в строгом смысле этого слова) (§ 45-2-101(42) УК Монтаны).

1206 Согласно § 45-2-104 УК Монтаны, “лицо может быть виновно в правонарушении без обладания относительно каждого элемента правонарушения одним из психических состояний (знания, небрежности или цели) только если правонарушение наказуемо штрафом, не превышающим пятьсот долларов, или (курсив мой. – Г.Е.) статут, определяющий правонарушение, ясно свидетельствует о законодательной цели установления абсолютной ответственности за описанное поведение”. К анализу данной нормы вполне применимы соображения, высказанные относительно аналогичной нормы в законодательстве Иллинойса.

1207 §§ 34–35 УК Мэна (Титул 17-A Пересмотренных статутов Мэна). В дополнение к этим терминам закон указывает на “преднамеренность”, “бесчестность” и “злоумышленность”, приравнивая их к таким элементам mens rea, как “намерение” и “знание” (§ 34.1 УК Мэна).

1208 См. УК Мэриленда (Статья 27 Кодекса Мэриленда).

1209 § 28-109(19) УК Небраски (Глава 28 Статутов Небраски) определяет (“если контекст не требует иного”) единственный обобщённый термин, используемый в кодексе, – “неосторожность”. Иных обобщённых положений относительно mens rea кодекс не содержит.

1210 В §§ 193.017, 193.0175, 193.018 УК Невады (Титул 15 Пересмотренных статутов Невады) определяются понятия “знания”, “злого умысла” и “небрежности”. В дополнение к ним кодекс говорит о “намерении обмануть” (§ 193.040 УК Невады). В качестве обобщённых дефиниций кодексом используются термины “намерение” и “преступная небрежность”. Так, ср.: “В каждом преступлении или публичном правонарушении должно наличествовать единство или взаимодействие деяния и намерения либо преступной небрежности” (§ 193.090 УК Невады; см. также § 193.200 УК Невады).

1211 § 626:2 УК Нью-Гэмпшира (Титул LXII Пересмотренных статутов Нью-Гэмпшира). В дополнение к этим терминам закон указывает на “преднамеренность”, приравнивая её требование в тексте закона к “знанию” с оговоркой – “если цель установить дальнейшие требования не выявляется” (§ 626:2(IV) УК Нью-Гэмпшира).

1212 § 626:2(I) УК Нью-Гэмпшира предусматривает, что: “Лицо виновно в тяжком убийстве, фелонии или мисдиминоре только если оно действует с целью, со знанием, неосторожно или небрежно (как того может требовать закон) относительно каждого материального элемента правонарушения. Оно может быть виновно в нарушении безотносительно к такой виновности … (курсив мой. – Г.Е.)”.

1213 § 2C:2–2 УК Нью-Джерси (Титул 2C Статутов Нью-Джерси). При этом с понятием “цель” в законодательстве штате уравнено понятие “с замыслом”.

1214 §§ 15.05–15.15 УК Нью-Йорка (Глава 40 Консолидированных законов штата Нью-Йорк).

1215 См. УК Нью-Мексико (Глава 30 Аннотированных статутов Нью-Мексико).

1216 §§ 2901.21-2901.22 УК Огайо (Главы 2901–2930 Титула XXXIX Пересмотренного кодекса Огайо). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 2901.21(B) УК Огайо).

1217 §§ 92–96 УК Оклахомы (Титул 21 Статутов Оклахомы) (дефиниции “преднамеренности”, “небрежности”, “бесчестности”, “злого умысла” и “знания” соответственно). Как специально подчёркивает закон, данные определения имеют значение, приданное им в указанных нормах, если “ясно не выявляется отличный смысл” (§ 91 УК Оклахомы).

1218 §§ 161.085, 161.095, 161.105, 161.115 УК Орегона (Титул 16 Пересмотренных статутов Орегона).

1219 § 161.105 УК Орегона предусматривает, что: “(1) … Виновное психическое состояние не требуется, если: (a) правонарушение образует нарушение, если виновное психическое состояние ясно не включено в дефиницию правонарушения; или (b) правонарушение, определённое статутом вне Уголовного кодекса Орегона, ясно свидетельствует о законодательном намерении исключить требование какого-либо виновного психического состояния относительно правонарушения или какого-либо его материального элемента. (2) Несмотря на любое другое существующее право и если статут, принятый после 1 января 1972 г. не предусматривает иного, правонарушение, определённое статутом вне Уголовного кодекса Орегона, которое не требует виновного психического состояния, образует нарушение. (3) Хотя правонарушение, определённое статутом вне Уголовного кодекса Орегона, не требует виновного психического состояния относительно одного или более его материальных элементов, виновное совершение правонарушения может быть может быть вменено и доказано, в каковом случае преступная небрежность образует достаточную виновность, а классификация правонарушения и разрешённый приговор должны определяться… (далее указываются соответствующие нормы УК Орегона. – Г.Е.)”.

1220 § 302 УК Пенсильвании (Титул 18 Консолидированных статутов Пенсильвании). В дополнение к этим терминам закон указывает на “преднамеренность”, приравнивая её требование в тексте закона к “знанию” с оговоркой – “если цель установить дальнейшие требования не выявляется” (§ 302(g) УК Пенсильвании). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 302(c) УК Пенсильвании).

1221 § 305 УК Пенсильвании предусматривает, что: “(а) Требования виновности, установленные § 301 настоящего титула (относящимся к требованию волимого действия) и § 302 настоящего титула (относящимся к общим требованиям виновности) не применяются к: 1. суммарным правонарушениям, если подразумеваемое требование не включено в дефиницию правонарушения или суд не решит, что его применение согласуется с эффективным применением закона, определяющим правонарушение; или 2. правонарушениям, определённым статутами иными, чем настоящий титул, постольку, поскольку ясно выявляется законодательная цель установить абсолютную ответственность за такие правонарушения или относительно какого-либо их материального элемента. (b) Несмотря на любое другое положение существующего права и если последующий статут не предусматривает иного: 1. когда абсолютная ответственность устанавливается относительно какого-либо материального элемента правонарушения, определённого статутом иным, чем настоящий титул, и осуждение основывается на такой ответственности, правонарушение образует суммарное правонарушение; и 2. хотя абсолютная ответственность устанавливается законом относительно одного или более материальных элементов правонарушения, определённого статутом иным, чем настоящий титул, виновное совершение правонарушения может быть вменено и доказано, в каковом случае небрежность относительно таких элементов образует достаточную виновность, а классификация правонарушения и приговор, который может быть вынесен за его совершении по осуждении, определяются § 106 настоящего титула (относящимся к классам правонарушений) и главой 11 настоящего титула (относящейся к разрешённому контролю за правонарушителями)”.

1222 См. УК Род-Айленда (Титул 11 Общих законов Род-Айленда).

1223 § 12.1-02-02 УК Северной Дакоты (Титул 12.1 Кодекса столетия Северной Дакоты). В дополнение к этим терминам закон указывает на “преднамеренность”, приравнивая её требование в тексте закона к “намерению”, “знанию” или “неосторожности” (§ 12.1-02-02(1)(е) УК Северной Дакоты). Минимально требуемым элементом mens rea является “преднамеренность” (§ 12.1-02-02(2) УК Северной Дакоты).

1224 См. УК Северной Каролины (Глава 14 Общих статутов Северной Каролины).

1225 §§ 39-11-106(a)(4), 39-11-106(a)(18), 39-11-106(a)(20), 39-11-106(a)(31), 39-11-301, 39-11-302 УК Теннеси (Титул 39 Кодекса Теннеси). Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 39-11-301(c) УК Теннеси).

1226 §§ 6.02-6.03 УК Техаса. Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 6.02(c) УК Техаса).

1227 См. УК Флориды (Титул XLVI Статутов Флориды). Несмотря на то, что § 775.012(3) УК Флориды провозглашает целью уголовного закона штата точное определение “материальных элементов, образующих преступление, и сопутствующего психического состояния или преступного намерения, требуемых для такого преступления”, кодекс не содержит обобщённых дефиниций и общих положений относительно mens rea.

1228 § 22-1-2(1) УК Южной Дакоты (Титул 22 Статутов Южной Дакоты). В дополнение к этим терминам закон указывает на “злой умысел” (§ 22-1-2(1)(a) УК Южной Дакоты).

Законодательство Южной Дакоты, воспринимая (хотя весьма и весьма непоследовательно) идею M.P.C. о дифференциации форм mens rea в приложении к различным объективным элементам преступления, не заимствует, тем не менее, дефиниций M.P.C.

1229 См. УК Южной Каролины (Титул 16 Кодекса законов Южной Каролины).

1230 С § 76-2-102 по 76-2-104 УК Юты (Титул 76 Кодекса Юты). При этом с понятием “намерения” в законодательстве штате уравнено понятие “преднамеренности”, а с понятием “неосторожность” – “злоумышленность”. Минимально требуемым элементом mens rea является “неосторожность” (§ 76-2-102 УК Юты).

1231 См. УК Округа Колумбия (Титул 22 Кодекса Округа Колумбия).

1232 См. Титул 18 Свода законов Соединённых Штатов (являющийся сводом федерального уголовного законодательства).

Приложение II

Юридическая ошибка в современном уголовном законодательстве[1163]

1233 В таблице отражено состояние современного федерального уголовного законодательства и уголовного законодательства штатов в части, затрагивающей проблему релевантности юридической ошибки. Та или иная позиция законодателя относительно релевантности error juris не исключает особого подхода судебной практики к данной проблеме (как то имеет место, например, в федеральном уголовном праве или в уголовном праве Делавэра).

1234 Под этим подходом в настоящей колонке понимается закрепление в законодательстве классической максимы общего права ignorantia juris neminem excusat и отсутствие каких бы то ни было указаний в тексте закона на частичную релевантность юридической ошибки в некоторых ситуациях.

Такой подход редко встречается в современном уголовном законодательстве штатов, поскольку наряду с постулированием максимы ignorantia juris закон часто предусматривает частичную релевантность юридической ошибки (соответственно, в таком случае первая колонка остаётся незаполненной, поскольку релевантность error juris a priori противоречит классическому смыслу максимы ignorantia juris).

1235 Напомним, что, согласно § 2.02(9) M.P.C., “ни знание, ни неосторожность, ни небрежность относительно того, образует ли поведение правонарушение либо относительно существования, значения или применения права, определяющего элементы правонарушения, не являются элементом такового правонарушения, если это не предусмотрено дефиницией правонарушения либо кодексом”, а согласно § 2.04(3) M.P.C., “мнение о том, что поведение юридически не образует правонарушения, является основанием защиты от основанного на таковом поведении обвинения за такое правонарушение, когда: (a) статут или иное законоположение, определяющие правонарушение, не известны действующему и не были опубликованы либо сделаны разумно доступными иным способом до начала осуществления вменяемого поведения; или (b) он действует, разумно основываясь на официальной формулировке закона, впоследствии признанной недействительной либо ошибочной, содержащейся в: (i) статуте или ином законоположении; (ii) судебном решении, мнении или приговоре; (iii) административном приказе или дозволении; либо (iv) официальном истолковании публичным служащим или органом, наделённым законом ответственностью за истолкование, отправление либо применение закона, определяющего правонарушение”.

В данной колонке с “подходом M.P.C”. связывается более или менее близкое восприятие законодательством штата приведённой формулировки кодекса, что, таким образом, не исключает различных вариаций в отдельных штатах.

1236 В некоторых штатах в законодательстве содержится указание на релевантность лишь фактической ошибки; как следствие, per contra можно было бы сделать вывод о том, что юридическая ошибка нерелевантна, но это представляется весьма спорным допущением (см., напр., § 939.43 УК Висконсина, § 304 УК Пенсильвании).

Кроме того, в ряде штатов наряду с отсутствием в законодательстве специальных норм о релевантности юридической ошибки может содержаться указание на то, что знание о незаконности поведения не является элементом требуемой дефиницией преступления mens rea. Данные два подхода не являются взаимоисключающими, поскольку, хотя последняя оговорка и может подразумевать нерелевантность error juris, всё же отсутствие в законодательстве специальных норм о юридической ошибке не позволяет отнести законодательство к группе, отражённой в первой колонке.

1237 Согласно § 701.6 УК Айовы, “все лица презюмируются знающими закон”. Тем не менее, согласно этой же норме, доказательства относительно юридической или фактической ошибки допустимы, если ими показывается наличие либо отсутствие некоторого элемента преступления.

1238 § 13A-2-6(b) УК Алабамы. Согласно § 13A-2-6(c) УК Алабамы, бремя постановки вопроса о наличии ошибки (иными словами, бремя предоставления доказательств) лежит на обвиняемом, хотя это и не перемещает бремени доказывания (т. е. по постановке данного вопроса обвинение обязано опровергнуть данное основание защиты).

1239 § 11.81.620(a) УК Аляски.

1240 § 13-204(B) УК Аризоны.

1241 §§ 5-2-203(d), 5-2-206(b) УК Арканзаса. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой; согласно § 5-1-111(d) УК Арканзаса, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1242 § 939.23(5) УК Висконсина.

1243 § 702–220 УК Гавайев. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой; согласно § 701–115(2)(b) УК Гавайев, “если основание защиты является утверждающей защитой, обвиняемый имеет право быть оправданным, если субъект, устанавливающий факты, находит, что доказательства, рассматриваемые в свете любых противоположных доказательств обвинения, доказывают с перевесом доказательств особый факт или факты, отрицающие уголовную ответственность”.

1244 §§ 4–3(c), 4–8(b) УК Иллинойса. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой (§ 4–8(d) УК Иллинойса); согласно § 3–2 УК Иллинойса, бремя постановки вопроса о наличии релевантной юридической ошибки как утверждающей защиты посредством предоставления “некоторых доказательств” лежит на обвиняемом (если это не сделано уже доказательствами обвинения per se), хотя это и не перемещает бремени доказывания (т. е. по постановке данного вопроса обвинение обязано опровергнуть данную утверждающую защиту вне пределов разумных сомнений).

1245 §§ 7(1), 7(5) УК Калифорнии.

1246 §§ 21-3202(1), 21-3203(2) УК Канзаса.

1247 § 501.070(3) УК Кентукки.

1248 § 18-1-504(2) УК Колорадо. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой (§ 18-1-504(3) УК Колорадо); согласно § 18-1-407 УК Колорадо, бремя постановки вопроса утверждающей защиты в судебном заседании посредством предоставления некоторых заслуживающих доверия доказательств возлагается на обвиняемого, если необходимость постановки вопроса не явствует из доказательств обвинения per se. С постановкой вопроса утверждающей защиты обвинение несёт бремя её опровержения посредством предоставления доказательств вне разумных сомнений.

1249 § 53a-6(b)(2) УК Коннектикута. Также согласно § 53a-6(b)(1) УК Коннектикута, лицо не освобождается от уголовной ответственности за поведение, которое, как он полагает, не является преступлением, если “закон не предусматривает, что психическое состояние, формируемое такой ошибочной верой, образует основание защиты”.

1250 § 17 УК Луизианы.

1251 § 609.02(9)(5) УК Миннесоты.

1252 §§ 562.021.5, 562.031.2 УК Миссури. Согласно § 562.031.3 УК Миссури, бремя постановки вопроса о релевантной юридической ошибке (т. е. бремя предоставления доказательств) возлагается на обвиняемого.

1253 §§ 45-2-103(5), 45-2-103(6) УК Монтаны. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой (§ 45-2-103(8) УК Монтаны).

1254 § 36.4 УК Мэна. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой; согласно § 101(2) УК Мэна, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1255 Уголовное законодательство Небраски не содержит специальных общих положений о релевантности– нерелевантности error juris.

Тем не менее, ряд норм УК Небраски специально предусматривают нерелевантность юридической ошибки в отношении некоторых оправдывающих обстоятельств, как то: применения силы лицом, возглавляющим исправительное учреждение (§ 28-1413(4)(a) УК Небраски), или лицом, ответственным за безопасность транспортного средства или воздушного судна (§ 28-1413(5)(a) УК Небраски), а равно применения силы любым иным лицом, действующим под влиянием юридической ошибки (§ 28-1414(1)(a) УК Небраски). Иными словами, лицо, заблуждающееся относительно содержания закона (и, в частности, уголовного как оправдывающего применение силы) и, как следствие, действующее в отсутствие обстоятельства, исключающего противоправность деяния, не вправе в своё оправдание ссылаться на юридическую ошибку, которая трактуется как нерелевантная. Данные положения, как можно видеть, схожи с соответствующей нормой § 3.09(1) M.P.C.

1256 § 193.017 УК Невады.

1257 §§ 626:2(V), 626:3(II) УК Нью-Гэмпшира. При этом оговорка о невключённости знания об уголовной запрещённости поведения в структуру элементов преступления сформулирована в более широком плане по сравнению с M.P.C.: “Ни знание, ни неосторожность, ни небрежность (курсив мой. – Г.Е.) относительно того, образует ли поведение правонарушение, или относительно существования либо значения закона, определяющего правонарушение, не являются элементом такого правонарушения, если закон не предусматривает этого” (§ 626:2(V) УК Нью-Гэмпшира). Релевантная юридическая ошибка является основанием защиты, которое, согласно § 626:3(II) УК Нью-Гэмпшира, должен доказать обвиняемый посредством предоставления перевешивающих доказательств.

1258 §§ 2C:2–2.d, 2C:2–4.c УК Нью-Джерси. Согласно § 2C:2–4.c.(3) УК Нью-Джерси, релевантной юридической ошибкой является также уверенность в том, что поведение не образует преступления, если такая уверенность возникает вследствие того, что “действующий тщательно … предпринимает все доступные меры к установлению значения и применения преступления (т. е. его дефиниции. – Г.Е.) к его поведению и честно и добросовестно делает вывод о том, что его поведение не является преступлением в обстоятельствах, при которых правопослушное и осмотрительное лицо также сделало бы такой же вывод”. Применительно ко всем релевантным юридическим ошибкам обвиняемый несёт бремя их доказывания посредством предоставления ясных и убедительных доказательств (§ 2C:2–4.c УК Нью-Джерси).

1259 § 15.20(2) УК Нью-Йорка.

1260 § 152.5 УК Оклахомы.

1261 § 96 УК Оклахомы.

1262 § 161.115(4) УК Орегона.

1263 При этом оговорка о невключённости знания об уголовной запрещённости поведения в структуру элементов преступления сформулирована в более широком плане по сравнению с M.P.C.: “Ни знание, ни неосторожность или небрежность (курсив мой. – Г.Е.) относительно того, образует ли поведение правонарушение, либо относительно существования, значения или применения закона, определяющего элементы правонарушения, не являются элементом такого правонарушения, если дефиниция правонарушения либо настоящий титул не предусматривают этого” (§ 302(h) УК Пенсильвании).

1264 §§ 12.1-02-02(5), 12.1-05-09 УК Северной Дакоты. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой; согласно § 12.1-01-03(3) УК Северной Дакоты, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1265 § 8.03(b) УК Техаса. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой; согласно § 2.04(d) УК Техаса, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1266 § 22-1-2(c) УК Южной Дакоты.

1267 § 76-2-304(2) УК Юты. Релевантная юридическая ошибка является утверждающей защитой (§ 76-2-308 УК Юты); согласно § 76-1-504 УК Юты, обвиняемый должен представить доказательства утверждающей защиты.

Приложение III

Тяжкое убийство по правилу о фелонии в современном уголовном законодательстве[1164]

1269 Согласно ему (см. ранее, отдел второй § 2 главы II), причинение смерти человеку per se образует тяжкое убийство безотносительно к mens rea, сопутствовавшей причинению смерти, если последняя причинно наступила вследствие намеренного совершения либо покушения на совершение фелонии.

Поскольку многие штаты законодательно или прецедентно ограничили потенциальную сферу действия доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии лишь специально поименованным кругом фелоний, значок “+”, отмечающий тот или иной подход к тяжкому убийству по правилу о фелонии взят в соответствующих случаях в [квадратные скобки].

1270 Данная колонка предполагает отражение имеющейся в законодательстве ряда штатов, сохраняющих в качестве возможной меры наказания смертную казнь, особой категории тяжкого убийства – capital murder. Дословный перевод данного термина на русский язык затруднителен, и лишь развёрнутый перевод – тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, – адекватно передаёт смысл данного понятия. Содержательно же оно сводится к тяжкому убийству, сопряжённому с отягчающими обстоятельствами, позволяющими вынести виновному смертный приговор.

Соответственно, в предлагаемой таблице штаты, не имеющие смертной казни, отмечены в данной колонке знаком “—”. Для штатов, в которых существует смертная казнь, но которые не имеют при этом рассматриваемой категории тяжкого убийства, в колонке поставлен значок “*”, а степень тяжкого убийства, по осуждении за которую может быть вынесен смертный приговор, взята при необходимости в (круглые скобки).

1271 См. подр. ранее, отдел второй § 2 главы VI.

1272 Исходя из выделенных ранее (см. отдел второй § 2 главы VI) двух следствий доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии на американской почве, под отменой нормы здесь понимается отмена именно (1), ведущего следствия, означающая в теоретическом плане собственно отмену тяжкого убийства по правилу о фелонии.

1273 § 18-4003(d) УК Айдахо. Кроме того, согласно § 18-4006(2) УК Айдахо, причинение смерти при совершении иных фелоний (а равно любого иного неправомерного деяния), т. е. за исключением специально перечисленных в норме о тяжком убийстве первой степени по правилу о фелонии, образует непроизвольное простое убийство (так называемое “простое убийство по правилу о фелонии”).

1274 § 707.2(2) УК Айовы.

Текст УК Айовы (как и ряда других штатов) примечателен тем, что в нём тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии связывается не просто с причинением смерти в ходе совершения “насильственной фелонии”, но именно с совершением тяжкого убийства при таких обстоятельствах. И поскольку в § 707.1 УК Айовы тяжкое убийство определяется как причинение смерти другому человеку “со злым предумышлением, точно выраженным или подразумеваемым”, это даёт основание констатировать, что, в отличие от законодательства многих штатов, недвусмысленно исключающего элемент mens rea в данном преступлении, УК Айовы сохраняет его и в данном случае. Ср., напр.: “Тяжкое убийство по правилу о фелонии в общем праве устанавливалось посредством доказывания причинения смерти при совершении фелонии. В соответствии с § 707.2(2) (УК Айовы. – Г.Е.) тяжкое убийство по правилу о фелонии устанавливается посредством доказывания тяжкого убийства в ходе учинения насильственной фелонии. Штат, таким образом, не освобождается от своего бремени доказать злое предумышление (курсив мой. – Г.Е.)”, State v. Oliver, 341 N.W.2d 744, 748 (Iowa 1983).

Вместе с тем, судебная практика штата последовательно признаёт, что намерение учинить фелонию может служить достаточной основой к констатации подразумеваемого злого предумышления. Так, см., напр.: State v. Veverka, 271 N.W.2d 744, 747 (Iowa 1978) (злое предумышление “может быть подразумеваемо из таких обстоятельств, как намерение учинить фелонию, от которой воспоследует смерть”); State v. Bennett, 503 N.W.2d 42, 44 (Iowa App. 1993) (“злой умысел может быть выведен из преднамеренного причинения вреда, который влечёт смерть”). Иными словами, вместо автоматической констатации злого предумышления из намерения учинить фелонию (как трактуется норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии в иных штатах с аналогичной конструкцией текста закона (см., напр.: State v. Cheatham, 134 Idaho 565, 2000 Ida. LEXIS 60, *16 (2000) (поскольку статут о тяжком убийстве по правилу о фелонии требует установить тяжкое убийство при учинении фелонии, постольку намерением совершить фелонию подразумевается злое предумышление тяжкого убийства)) айовские суды, по всей видимости, используют в такой ситуации более “мягкую” терминологию допустимого вывода.

Стоит отметить, что схожая конструкция нормы закона в двух других штатах, Вермонте и Мичигане, привела к отмене доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в целом.

1275 § 13А-6-2(а)(3) УК Алабамы. Согласно § 13А-6-2 УК Алабамы, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

1276 Согласно § 11.41.100(a)(3) УК Аляски, тяжкое убийство первой степени образуется причинением смерти при совершении сексуального посягательства против ребёнка младше 16 лет либо при совершении похищения ребёнка младше 16 лет; причинение смерти при совершении иных специально поименованных фелоний (в том числе в случае, если виновный состоит членом уличной преступной группировки) образует в силу § 11.41.110(а)(3)-(4) УК Аляски тяжкое убийство второй степени.

1277 § 11.41.115(b) УК Аляски. Согласно § 11.81.900(b)(2)(B) УК Аляски, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1278 § 13-1105(A)(2) УК Аризоны. В § 13-1105(B) УК Аризоны специально подчёркивается, что для образования тяжкого убийства по правилу о фелонии не требуется устанавливать по отношению к причинению смерти особой mens rea, кроме требуемой для совершения той или иной из перечисленных фелоний.

1279 Согласно § 5-10-101 (a)(1) УК Арканзаса, тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, образуется причинением смерти при совершении ряда фелоний при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни; тяжкое убийство первой степени образуется причинением смерти при совершении иных фелоний при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни (§ 5-10-102(a)(1) УК Арканзаса). Таким образом, в Арканзасе тяжкое убийство по правилу о фелонии характеризуется пониженным по сравнению с “обычными” случаями причинения смерти, образующими тяжкое убийство, требованием к mens rea – грубой неосторожностью.

Кроме того, в норме, посвящённой тяжкому убийству, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, содержится указание на то, что оно образуется причинением смерти при совершении поджога без отсылки к mens rea. Образует ли это тяжкое убийство по правилу о фелонии в рамках подхода, созданного общим правом, либо же требует доказывания mens rea в виде исключительного безразличия к ценности человеческой жизни (грубой неосторожности), не представилось возможным установить.

Заслуживает внимания также конструкция в уголовном законодательстве штата нормы о простом убийстве по правилу о фелонии. Согласно § 5-10-104(a)(4) УК Арканзаса, лицо учиняет простое убийство, когда, “действуя в одиночку либо же с одним или более лицами, оно совершает или покушается на совершение фелонии, и в ходе, в способствование или в непосредственном бегстве после этого: (А) оно или соучастник небрежно причиняет смерть любому лицу; либо (В) другое лицо, препятствующее такому правонарушению или бегству, причиняет смерть любому лицу”. Таким образом, как и тяжкое убийство по правилу о фелонии, простое убийство по правилу о фелонии здесь характеризуется “пониженным” требованием к mens rea – небрежностью, но лишь в аспекте причинения смерти самими совершающими фелонию; при действии же теории непосредственной причины, отражённой в подпункте (В) приведённой нормы, mens rea относительно причинения смерти доказывать не требуется.

1280 Утверждающие защиты допускаются как по обвинению в тяжком убийстве, за совершение которого может быть назначена смертная казнь (§ 5-10-101(b) УК Арканзаса), так и по обвинению в тяжком убийстве первой степени (§ 5-10-102(b) УК Арканзаса) и простом убийстве по правилу о фелонии (§ 5-10-104(b) УК Арканзаса). Согласно § 5-1-111(d) УК Арканзаса, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств возлагается на обвиняемого.

1281 § 6-2-101 (а) УК Вайоминга.

1282 Согласно § 9А.32.030(1)(с) УК Вашингтона, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти при совершении специально поименованных фелоний; причинение смерти при совершении любой иной фелонии образует тяжкое убийство второй степени (§ 9А.32.050(1)(Ь) УК Вашингтона).

Характеризуя вашингтонскую практику применения нормы о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии как не ограниченную по кругу базисных фелоний, следует сказать, что сравнительно недавно, в 2002 г., Верховный Суд штата отошёл от позиции, которой придерживался на протяжении более чем тридцати лет (см., напр.: State v. Harris, 69 Wash. 2d 928, 931–936 (1966) (ел banc)] (текст закона как указывающий на возможность любой фелонии стать базисной для целей тяжкого убийства по правилу о фелонии исключает доктрину слияния, даже если базисной фелонией является нападение); State v. Thompson, 88 Wash. 2d 13, 16–18 (1977) (ел banc) (аналогично); State v. Wanrow, 91 Wash. 2d 301, 308 (1978) (ел banc) (в законе “нет базиса для предположения о том, что норма не предназначалась (законодателем. – Г.Е.) для применения тогда, когда базисной фелонией является нападение”); State V. Crane, 116 Wash. 2d 315, 333 (1991) (ел banc) (аналогично)), и воспринял доктрину слияния (см.: In re Andress, 147 Wash. 2d 602, 2002 Wash. LEXIS 661, *3-26 (2002) (ел banc) (фелония нападения (а также, как obiter dictum отметил суд, простое убийство) не может считаться базисной фелонией для целей применения нормы о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии)).

1283 §§ 9А.32.030(1)(с), 9А.32.050(1)(Ь) УК Вашингтона. Согласно §§ 9А.32.030(1)(с), 9А.32.050(1)(Ь) УК Вашингтона, бремя доказывания основания защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств и в тяжком убийстве первой степени, и в тяжком убийстве второй степени возлагается на обвиняемого.

1284 Согласно § 18.2-32 УК Вирджинии, тяжкое убийство первой степени образуется причинением смерти при совершении специально поименованных фелоний; причинение смерти при совершении иной фелонии (как специально подчёркивает закон, хотя бы и случайное) образует тяжкое убийство второй степени (§ 18.2-33 УК Вирджинии). В аспекте приведённой оговорки о случайности причинения смерти интересна трактовка понятия тяжкого убийства по правилу о фелонии в судебной практике штата, сводящаяся к сохранению злого умысла в качестве необходимого элемента данного преступления (так, см., напр.: Wooden v. Commonwealth, 222 Va. 758, 762 (1981) (“ни предумышление, ни намерение причинить смерть не являются элементами тяжкого убийства по правилу о фелонии, но злой умысел – да”)). Соответственно, “злой умысел, внутренне присущий изначальной фелонии, образует злой умысел, необходимый для установления того, что убийство было тяжким”, Hickman v. Commonwealth, 11 Va. App. 369, 371 (1990). Иными словами, понятие злого предумышления в данном случае являет собою реликт старой концепции mens mala, неразрывно связанной с категорией конструктивного злого умысла.

Примечательно, что сфера тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии не ограничена никоим образом в Вирджинии, охватывая “все деяния, носящие характер фелоний, за исключением тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, и нескольких преступлений, специально поименованных в § 18.2-32 (УК Вирджинии. – Г.Е.)”, Commonwealth v. Heacock, 228 Va. 397, 404 (1984). Ср. также: “Доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии произошла из общего права и, когда подтверждается доказательствами, действует так, что повышает до тяжкого убийства второй степени причинение смерти, совершённое в ходе учинения фелонии (курсив мой. – Г.Е.), посредством вменения злого умысла в данное убийство”, Commonwealth v. Montague, 260 Va. 697, 700 (2000).

1285 В УК Висконсина наряду с намеренным убийством первой и второй степени (не именуемых в тексте кодекса “тяжкими убийствами”) выделяется самостоятельная разновидность преступного причинения смерти другому человеку, которая так и называется – “тяжкое убийство по правилу о фелонии” (§ 940.03 УК Висконсина). Согласно данной норме, причинение смерти другому человеку в ходе совершения специально поименованных фелоний наказывается лишением свободы на срок не более двадцати лет, суммируемым с лишением свободы, назначенным за основную фелонию.

1286 Согласно §§ 707–701, 707–701.5 УК Гавайев, причинение смерти в ходе совершения фелонии не образует тяжкого убийства, если содеянное не было совершено намеренно или со знанием. То обстоятельство, что смерть была причинена в ходе совершения фелонии, также не влияет на степень тяжкого убийства.

1287 Согласно §§ 636(a)(2), 636(a)(6) УК Делавэра, тяжкое убийство первой степени образуется либо преступно-небрежным причинением смерти в ходе совершение одной из специально поименованных фелоний, либо неосторожным причинением смерти в ходе совершения любой фелонии; соответственно, причинение смерти вследствие преступной небрежности в ходе совершения любой фелонии образует всего лишь тяжкое убийство второй степени (§ 635(2) УК Делавэра). Таким образом, в Делавэре тяжкое убийство по правилу о фелонии частично характеризуется пониженным по сравнению с “обычными” случаями причинения смерти требованием к mens rea – преступной небрежностью; в иной ситуации такое причинение смерти образовало бы всего лишь преступно-небрежное убийство (§ 631 УК Делавэра).

Что касается указания на любую фелонию как могущую стать основой к применению нормы и о тяжком убийстве первой степени, и о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии, то здесь следует отметить, что ещё во время действия в Делавэре уголовного законодательства, воспроизводившего рассматриваемую доктрину в том её виде, какой был сформулирован общим правом, судебная практика штата ограничила сферу её действия применительно к тяжкому убийству второй степени по правилу о фелонии лишь “убийствами, непосредственно причинёнными совершением или покушением на совершение фелоний, которые в силу природы или обстоятельств являются предвидимо опасными для человеческой жизни, являются ли таковые фелонии фелонями по общему праву либо же статутными”, Jenkins v. State, 230 A.2d 262, 269 (Del. 1967).

Кроме того, в норме, посвящённой тяжкому убийству первой степени (§§ 636(a)(5), 636(a)(7) УК Делавэра), содержится указание на то, что оно образуется причинением смерти при совершении взрыва либо при сопротивлении аресту, либо при бегстве из-под стражи без отсылки к mens rea. Образует ли это тяжкое убийство по правилу о фелонии в рамках подхода, созданного общим правом, либо же требует доказывания mens rea в виде преступной небрежности или неосторожности, не представилось возможным установить.

Также УК Делавэра содержит две нормы, которыми создаются специальные разновидности тяжкого убийства, связанные с небрежным причинение смерти вследствие плохого обращения с ребёнком: тяжкое убийство второй степени вследствие преступной небрежности в плохом обращении или небрежении (§ 633 УК Делавэра) и тяжкое убийство первой степени вследствие неосторожности в плохом обращении или небрежении (§ 634 УК Делавэра). Первую норму отчасти можно также по соображениям, изложенным только что, отнести к специальной разновидности тяжкого убийства по правилу о фелонии.

1288 Согласно § 16-5-1 УК Джорджии, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Как специально подчёркивается в § 16-5-1 (с) УК Джорджии, тяжкое убийство по правилу о фелонии образуется независимо от наличия либо отсутствия злого предумышления, необходимого в иной ситуации для образования преступления тяжкого убийства.

Также следует отметить, что, хотя § 16-5-1 (с) УК Джорджии и предусматривает, что “лицо также совершает правонарушение тяжкого убийства, когда в ходе совершения фелонии им причиняется смерть другому человеческому существу безотносительно к злому предумышлению”, не ограничивая тем самым круг фелоний, могущих стать основой к применению нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, судебная практика штата, тем не менее, ограничивает потенциальную сферу действия рассматриваемой доктрины, требуя, чтобы базисная фелония являлась исходно опасной для человеческой жизни (см., напр.: Hulme v. State, 273 Ga. 676, 678 (2001) (“единственное ограничение на разновидность фелонии, могущей служить в качестве базисной фелонии для осуждения за тяжкое убийство по правилу о фелонии, сводится к тому, что фелония должна быть исходно опасной для человеческой жизни”)), принимая во внимание не только элементы фелонии in abstracto, но и рассматривая “обстоятельства, при которых была совершена фелония”, Mosley v. State, 272 Ga. 881, 883 (2000). Обосновывается данное ограничение, в свою очередь, целью предотвращения опасных фелоний, каковая не может быть достигнута применением нормы к неопасным фелониям, поскольку “вменение злого умысла (как сущность тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.) зависит от опасного характера фелонии или сопутствующего её совершению угрожающего жизни психического состояния действующего”, Ford V. State, 262 Ga. 602, 603 (1992).

1289 § 61-2-1 УК Западной Вирджинии. Ср.: “Элементы, которые от штата требуется доказать, чтобы добиться осуждения за тяжкое убийство по правилу о фелонии, следующие: (1) совершение или покушение на совершение одной или более из перечисленных фелоний; (2) участие обвиняемого в таком совершении или покушении; и (3) смерть потерпевшего как результат повреждений, полученных в ходе такого совершения или покушения”, State v. Williams, 172 W. Va. 295, 311 (1983).

1290 Согласно § 9–1 (a)(3) УК Иллинойса, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти в ходе совершения насильственной фелонии, кроме тяжкого убийства второй степени. Понятие насильственной фелонии даётся в § 2–8 УК Иллинойса, и сводится к перечислению ряда фелоний с указанием на возможность признания насильственной фелонией любой иной фелонии, “которая включает применение или угрозу (применения. – Г.Е.) физической силы или насилия против любого индивида”.

1291 §§ 35-42-1-1(2), 35-42-1-1(3) УК Индианы. Согласно § 35-42-1-1 УК Индианы, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

292 Согласно § 189 УК Калифорнии, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти при совершении специально поименованных фелоний; соответственно, “убийство, являющееся прямым причинным результатом совершения фелонии, внутренне опасной для человеческой жизни (иной, чем шесть фелоний, перечисленных в § 189 УК (в 1964 г., когда было вынесено данное решение, круг фелоний, причинение смерти при совершении которых образует тяжкое убийство первой степени, был уже, чем ныне. – Г.Е.)), образует… тяжкое убийство второй степени (по правилу о фелонии. – Г.Е.)”, People v. Ford, 6 °Cal. 2d 772, 795 (1964) (ел banc), являющееся в Калифорнии “созданной судьями доктриной без какого-либо явного базиса в УК”, People v. Dillon, 34 Cal. 3d 441, 472 n. 19 (1983), основанной, в свою очередь, на соображениях общественного блага, сводящихся к тому, что “когда общество объявило определённое изначально опасное поведение фелонией, обвиняемому не следует позволять оправдываться тем, что он был неосведомлён об опасности для жизни, поскольку, объявляя поведение фелонией, общество тем самым предостерегло его от создания риска, изначально ему присущего”, People V. Patterson, 49 Cal. 3d 615, 626 (1989).

Ср., напр., также: “Теория тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии применяется, когда обвиняемый совершает убийство в ходе учинения фелонии, являющейся внутренне опасной для человеческой жизни…, т. е. здесь должна наличествовать высокая вероятность того, что смерть последует из её совершения”; фелония бегства на автомобиле от преследующего офицера полиции внутренне опасной для человеческой жизни фелонией не является, People v. Sanchez, 86 Cal. App. 4th 970, 976–977 (2001); People v. Jones, 82 Cal. App. 4th 663, 667–669 (2000) (аналогично). И, напротив, фелония бегства на автомобиле от преследующего офицера полиции, если автомобиль управляется с преднамеренным и безрассудным невниманием к безопасности людей или имущества, является фелонией, внутренне опасной для человеческой жизни, поскольку “любая фелония, ключевые элементы которой заключаются в “безрассудном невнимании” к человеческой жизни, с необходимостью подпадает в область “внутренне опасных” фелоний”, People v. Johnson, 15 Cal. App. 4th 169, 173 (1993).

1293 § 21-3401(b) УК Канзаса. Согласно данной норме, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти в ходе совершения “внутренне опасной фелонии”, каковое понятие определено в § 21-3436 УК Канзаса посредством указания на специально поименованные фелонии. Соответственно, причинение смерти в ходе совершения любой иной фелонии, принятой “для защиты человеческой жизни или безопасности”, образует непроизвольное простое убийство (§ 21-3404(b) УК Канзаса).

1294 Согласно § 507.020 УК Кентукки, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени, а причинение смерти в ходе совершения фелонии не образует тяжкого убийства, если содеянное не было совершено намеренно или при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни. Таким образом, тот факт, что смерть была причинена в ходе совершения фелонии, не влияет на образование преступления тяжкого убийства.

1295 § 18-3-102(1)(Ь) УК Колорадо.

1296 § 18-3-102(2) УК Колорадо. Согласно § 18-1-407 УК Колорадо, бремя постановки вопроса утверждающей защиты в судебном заседании (т. е. бремя предоставления доказательств) посредством предоставления некоторых заслуживающих доверия доказательств возлагается на обвиняемого, если необходимость постановки вопроса не явствует из доказательств обвинения per se. С постановкой вопроса утверждающей защиты обвинение несёт бремя её опровержения посредством предоставления доказательств вне разумных сомнений.

1297 Согласно § 53а-54а УК Коннектикута, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Кроме того, в штате имеется самостоятельная категория тяжкого убийства, именуемая “фелония, за совершение которой может быть вынесен смертный приговор”. По своему содержанию она равнозначна специально выделенной в таблице категории тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь (§ 53а-54Ь УК Коннектикута). Соответственно, поскольку de facto в Коннектикуте имеется категория тяжкого убийства, в связи с которой в таблице выделена первая колонка, данная колонка применительно к Коннектикуту оставлена незаполненной.

Тяжкое убийство по правилу о фелонии образуется в Коннектикуте причинением смерти при совершении специально поименованных фелоний, и составляет особую категорию тяжкого убийства (§ 53а-54с УК Коннектикута). При этом тяжкое убийство по правилу о фелонии не может стать основой для назначения виновному наказания в виде смертной казни в соответствии с положениями § 53а-54Ь УК Коннектикута, т. е. тяжкое убийство по правилу о фелонии не может даже при наличии соответствующих обстоятельств образовать категорию тяжкого убийства, за которое может быть вынесен смертный приговор (см., напр.: State v. Johnson, 241 Conn. 702, 709 (1997)).

Кроме того, особой категорией тяжкого убийства, наказуемой пожизненным лишением свободы без права освобождения под честное слово, является причинение смерти другому человеку в ходе совершения поджога (§ 53a-54d УК Коннектикута).

1298 § 53а-54с УК Коннектикута. Согласно § 53а-12(Ь) УК Коннектикута, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств в тяжком убийстве по правилу о фелонии возлагается на обвиняемого.

1299 § 30.1(A)(2) УК Луизианы. В данной норме специально подчёркивается, что для образования тяжкого убийства по правилу о фелонии не требуется, чтобы виновный намеревался причинить смерть или тяжкий вред здоровью. Кроме того, согласно § 31(A)(2)(a) УК Луизианы, причинение смерти “без какого-либо намерения причинить смерть или тяжкий телесный вред” в ходе совершения или покушения на совершение любой фелонии, за исключением перечисленных в норме о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии, образует простое убийство (так называемое “простое убийство по правилу о фелонии”).

1300 Согласно § 1 главы 265 УК Массачусетса, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти в ходе совершения фелонии, наказуемой пожизненным лишением свободы. Соответственно, тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти в ходе совершения иной фелонии, но при этом судебная практика требует, чтобы фелония была “или внутренне опасной для человеческой жизни, или совершалась с осознанным игнорированием риска для человеческой жизни”, Commonwealth v. Prater, 431 Mass. 86, 95 (2000). Так, см., напр.: Commonwealth v. Matchett, 386 Mass. 492, 508 (1982) (“когда смерть наступает вследствие совершения или покушения на совершение статутной фелонии вымогательства, не может быть осуждения за тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии, если присяжные не найдут, что вымогательство было связано с обстоятельствами, демонстрирующими сознательное безразличие обвиняемого к риску для человеческой жизни”).

1301 Согласно § 609.185(a)(2) УК Миннесоты, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти в ходе совершения сексуальных посягательств с применением силы или насилия; соответственно, согласно § 609.19(2)(1) УК Миннесоты, причинение смерти (как специально подчёркивает закон, хотя бы и ненамеренное) в ходе совершения любой иной фелонии (т. е. кроме сексуальных посягательств с применением силы или насилия) образует тяжкое убийство второй степени. Отчасти специальным проявлением действия нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии является в Миннесоте категория тяжкого убийства третьей степени, заключающаяся в ненамеренном причинении смерти в ходе незаконного оборота веществ, находящихся под контролем (§ 609.195(b) УК Миннесоты).

Судебная практика штата, кроме того, ограничивает потенциальную сферу действия нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии лишь теми фелониями, “которые так, как они совершаются, связаны с особой опасностью для человеческой жизни …”, State v. Branson, 487 N.W.2d 880, 884 (Minn. 1992) (en banc), указывая при этом, что “в определении того, связана ли базисная фелония с особой опасностью для жизни, мы (т. е. суды. – Г.Е.) рассматриваем не только элементы базисной фелонии абстрактно, но также и факты конкретного дела и обстоятельства, при которых была совершена фелония”, State v. Cole, 542 N.W.2d 43, 53 (Minn. 1996) (en banc).

1302 Согласно §§ 97-3-19(e), 97-3-19(f) УК Миссисипи, тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, образуется причинением смерти в ходе совершения ряда специально поименованных фелоний (как специально подчёркивает закон, “с или без какого-либо замысла причинить смерть”). Судебная практика штата считает, что для осуждения лица за тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь, в ситуации с тяжким убийством по правилу о фелонии достаточно доказать объективный факт убийства и лежащую в основе преступления фелонию (см., напр.: Knox v. State, 805 So. 2d 527, 531–532, 534 (Miss. 2002) (en banc)); как следствие, допустимо вынесение смертного приговора при доказанности причинения смерти в ходе грабежа как “необходимого элемента для преобразования преступления тяжкого убийства в тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь”, Ibid. at p. 535 (Easley, J., conc. op.), и наличии отягчающих обстоятельств.

Соответственно, причинение смерти (как специально подчёркивает закон, “без какого-либо замысла причинить смерть”) в ходе совершения любой иной фелонии образует тяжкое убийство (§ 97-3-19(1)(c) УК Миссисипи), которое, согласно § 97-3-19 УК Миссисипи, в штате не делится на степени.

1303 Согласно § 565.021.1(2) УК Миссури, лицо виновно в тяжком убийстве второй степени, если оно “совершает или покушается на совершение любой фелонии, и при учинении или покушении на учинение такой фелонии либо при бегстве после учинения или покушения на учинение такой фелонии причиняется смерть другому лицу как результат учинения или покушения на учинение такой фелонии либо немедленного бегства после учинения такой фелонии или покушения на учинение такой фелонии”.

1304 В УК Монтаны выделяется две касающихся настоящего вопроса разновидности преступного причинения смерти другому человеку – “обдуманное убийство” (§ 45-5-102 УК Монтаны) и “смягчённое обдуманное убийство” (§ 45-5-103 УК Монтаны).

Соответственно, тяжкое убийство по правилу о фелонии является разновидностью обдуманного убийства и базируется на совершении либо специально указанных фелоний, либо любой насильственной фелонии (§ 45-5-102(1)(b) УК Монтаны). Законодательство Монтаны специально подчёркивает, что “в обдуманном убийстве в соответствии с § 45-5-102(1)(b) правонарушитель должен действовать, обладая психическим состоянием цели или знания только по отношению к базисной фелонии, указанной в § 45-5-102(1)(b)” (§ 45-2-103(2) УК Монтаны).

1305 Согласно § 202.1 УК Мэна, специально посвящённой ответственности за тяжкое убийство по правилу о фелонии, тяжкое убийство образуется причинением смерти в ходе совершения специально перечисленных фелоний, и при этом смерть должна являться “предвидимым последствием” действий обвиняемого. Таким образом, в Мэне тяжкое убийство характеризуется требованием доказать небрежность (§ 35.4 УК Мэна).

1306 § 202.2 УК Мэна. Согласно § 101(2) УК Мэна, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств в тяжком убийстве по правилу о фелонии возлагается на обвиняемого.

1307 Согласно §§ 408–410 УК Мэриленда, причинение смерти в ходе совершения ряда специально перечисленных фелоний образует тяжкое убийство первой степени. В целом же тяжкое убийство по правилу о фелонии является в Мэриленде “нормой общего права …, которая поднимает убийство, происшедшее вследствие совершения или покушения на совершение фелонии, на уровень тяжкого убийства в целом”, Evans v. State, 28 Md. App. 640, 686 n. 23 (1975).

Соответственно, тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии образуется причинением смерти при совершении иной фелонии, не перечисленной специально в §§ 408–410 УК Мэриленда, причём таковая фелония не обязательно должна являться фелонией по общему праву. Единственное к ней требование – чтобы она была опасной для жизни человека, каковая опасность должна “определяться природой преступления или способом, которым оно совершается при данных обстоятельствах”, Fisher v. State, 367 Md. 218, 2001 Md. LEXIS 946, *68 (2001).

1308 § 28-303(2) УК Небраски.

1309 § 200.030(1)(b) УК Невады указывает на ряд фелоний, причинение смерти при совершении которых образует тяжкое убийство первой степени. Вместе с тем, ориентируясь в своём решении на соседнюю Калифорнию, судебная практика Невады сочла в 1983 г., что текст УК Невады допускает тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии. Соответственно, “фелонией, которая поддержит применение нормы о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии, следует считать фелонию, которая является исходно опасной, когда рассматривается абстрактно”, Sheriff, Clark County v. Morris, 99 Nev. 109, 118 (1983).

1310 § 2C:11-3.a.(3) УК Нью-Джерси. Согласно § 2C:11-3 УК Нью-Джерси, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

1311 § 2C:11-3.a.(3) УК Нью-Джерси. Согласно § 2C:1-13.b.(1) УК Нью-Джерси, с постановкой вопроса об утверждающей защите в судебном заседании на базе некоторых доказательств обвинение несёт бремя её опровержения посредством предоставления доказательств вне разумных сомнений.

1312 § 125.25(3) УК Нью-Йорка.

1313 § 125.25(3) УК Нью-Йорка. Согласно § 25.00(2) УК Нью-Йорка, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств в тяжком убийстве по правилу о фелонии возлагается на обвиняемого.

1314 Следует отметить, что, согласно § 30-2-1(A)(2) УК Нью-Мексико, тяжкое убийство первой степени по доказанности mens rea в отношении смерти образуется причинением смерти при учинении любой фелонии. Однако в 1977 г. данная норма была ограничительно истолкована судебной практикой штата: “Наш статут о тяжком убийстве по правилу о фелонии неопровержимо презюмирует, что любое убийство, происшедшее в ходе любой фелонии, является тяжким убийством первой степени (конечно же, данный тезис в свете последующий судебной практики штата, потребовавшей от обвинения для осуждения за любое тяжкое убийство доказать mens rea обвиняемого, проявленную им в отношении смерти, следует толковать ограничительно. – Г.Е.). В делах о тяжком убийстве по правилу о фелонии, когда фелония является фелонией первой степени, такая презумпция пригодна, чего нет, когда фелония является фелонией меньшей степени. Данная презумпция непригодна сегодня для фелоний меньшей степени, когда моральные, социальные и пенологические соображения диктуют то, что уголовная ответственность должна налагаться в соответствии с моральной виновностью. Таким образом, мы сегодня принимаем дополнительный критерий – критерий естественных и возможных последствий… Из фелоний меньшей степени только те, о которых известно, что они связаны с высокой вероятностью смерти, могут быть использованы для осуждения за тяжкое убийство первой степени”, State v. Harrison, 90 N.M. 439, 442 (1977).

Иными словами, лишь любая фелония первой степени или же меньшей степени, но тогда опасная для человеческой жизни, может стать основой к повышению степени тяжкого убийства со второй на первую (в соответствии с “остатком” нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, сохранившимся в штате); соответственно, критерием опасности фелонии, воспринятым в приведённом решении, является либо внутренне присущая фелонии опасность, либо опасность, возникающая вследствие её совершения при данных обстоятельствах.

1315 § 2903.02(В)-(С) УК Огайо. Согласно § 2903.02 УК Огайо, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Кроме того, в штате имеется самостоятельная категория тяжкого убийства – “отягчённое тяжкое убийство” (§ 2903.01 УК Огайо). За его совершение может быть вынесен смертный приговор, и по своему содержанию оно равнозначно специально выделенной в таблице категории тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь. Соответственно, поскольку de facto в Огайо имеется категория тяжкого убийства, в связи с которой в таблице выделена первая колонка, данная колонка применительно к Огайо оставлена незаполненной.

Стоит отметить, что тяжкое убийство по правилу о фелонии в его традиционном виде было восстановлено в Огайо сравнительно недавно, в 1998 г. До этого момента в Огайо всякое причинение смерти в ходе учинения фелонии рассматривалось как непроизвольное простое убийство. В настоящее время причинение смерти в ходе совершения насильственной фелонии первой или второй степени образует тяжкое убийство; в ходе совершения любой иной фелонии – по-прежнему непроизвольное простое убийство (§ 2903.04(A) УК Огайо).

1316 Согласно § 701.7(B) УК Оклахомы, тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии (как специально подчёркивает закон, безотносительно к злому умыслу) образуется причинением смерти в ходе совершения специально поименованных фелоний; соответственно, согласно § 701.8(2) УК Оклахомы, причинение смерти в ходе совершения любой иной фелонии образует тяжкое убийство второй степени. При этом хотя судебной практикой штата недвусмысленно воспринята агентская теория тяжкого убийства по правилу о фелонии (см.: State v. Jones, 859 P.2d 514, 515 (Okla. Crim. App. 1993)), текст закона с момента вынесения данного решения изменён, и теперь тяжкое убийство в рассматриваемой ситуации образуется причинением смерти как самим совершающим фелонию, так и любым иным лицом, что недвусмысленно свидетельствует о намерении оклахомского законодателя перейти в истолковании тяжкого убийства по правилу о фелонии к теории непосредственной причины последнего.

Кроме того, § 701.7(C) УК Оклахомы предусматривает, что тяжкое убийство первой степени также образует причинение смерти ребёнку вследствие плохого с ним обращения: преднамеренного или злоумышленного причинения ему побоев, истязаний и увечий. Как предусматривает закон, “для преступления тяжкого убийства первой степени достаточно, чтобы лицо или преднамеренно мучило либо использовало необоснованную силу в отношении ребёнка, или злоумышленно причиняло телесный вред либо увечило ребёнка”. Эта норма являет собою пример законодательной попытки элиминировать действие доктрины слияния, поскольку она была включена в закон в ответ на решение, применившее указанную доктрину к фелонии избиения ребёнка (см.: Massie v. State, 553 P.2d 186, 191 (Okla. Crim. App. 1976) (норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии неприменима, поскольку “совершённая фелония – избиение ребёнка – не является независимой от убийства и должна слиться с ним”)). Как отмечено в одном из решений, “с принятием § 701.7(C) легислатура ясно выявила своё намерение, согласно которому применение необоснованной силы к ребёнку… должно наказываться как тяжкое убийство первой степени”, Schultz v. State, 749 P.2d 559, 561–562 (Okla. Crim. App. 1988); см. также: Drew v. State, 771 P.2d 224, 228 (Okla. Crim. App. 1989) (аналогично). Так что в своей сущности § 701.7(C) УК Оклахомы является вариантом тяжкого убийства по правилу о фелонии: “Статут о тяжком убийстве вследствие плохого обращения с ребёнком является в реальности не более, чем специализированной формой тяжкого убийства по правилу о фелонии… В таких случаях обвиняемой нет необходимости иметь намерение убить или даже причинить вред. Скорее, опасность, исходно присущая фелонии самой по себе, позволяет ей служить в качестве предпосылки к тяжкому убийству по правилу о фелонии… Не существует различия, намеревалась ли обвиняемая убить потерпевшего после его похищения либо лишь причинить ему вред – достаточно того, что она знала о том, что деяние является опасным. Сходным образом, не существует различия, намеревалась ли обвиняемая убить своего ребёнка либо лишь причинить ему вред – достаточно того, что она знала о том, что использование необоснованной силы против ребёнка является опасным”, Hockersmith v. State, 926 P.2d 793, 796–797 (Okla. Crim. App. 1996) (Lumpkin, J., diss. op.); Fairchild v. State, 998 P.2d 611, 633 (Okla. Crim. App. 1999) (Strubhar, P.J., diss. op.) (тяжкое убийство ребёнка в результате плохого с ним обращения есть, в сущности, разновидность тяжкого убийства по правилу о фелонии).

Тем не менее, в судебной практике штата встречается и противоположная позиция: “Вопреки сходству… существуют (между тяжким убийством ребёнка первой степени и тяжким убийство первой степени по правилу о фелонии. – Г.Е.) значительные различия. В отличие от тяжких убийств по норме о тяжком убийстве по правилу о фелонии, тяжкое убийство ребёнка первой степени требует доказывания преднамеренного или злоумышленного действия…, окончившегося смертью ребёнка… В тяжком убийстве ребёнка первой степени преднамеренные действия исполнителя причиняют смерть. Это требует скорее намеренного действия, чем случайного или небрежного (что, как можно добавить, образует сущность тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.)…”, Fairchild v. State, 998 P.2d 611,631 n. 28 (Okla. Crim. App. 1999).

Хотя закон прямо не ограничивает круг фелоний, могущих стать основой для применения нормы о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии, в судебной практике штата obiter dictum необходимость первого всё же признаётся: “Убийство является тяжким убийством второй степени, когда оно совершается лицом, учиняющим любую иную фелонию, чем те, которые перечислены в норме о тяжком убийстве первой степени, хотя бы и без предумышленного замысла причинить смерть любому отдельному индивиду… Применение этой доктрины подвержено ограничению, согласно которому должна существовать связь между базисной фелонией и гибелью потерпевшего. Фелония должна быть изначально или потенциально опасной для человеческой жизни: изначально опасной как то определяется элементами правонарушения или потенциально опасной в свете фактов и обстоятельств, окружающих как фелонию, так и убийство (курсив мой. – Г.Е.)”, Wade v. State, 581 P.2d 914, 915–916 (Okla. Crim. App. 1978). Тем не менее, выделенное курсивом положение (исключая специальные случаи применения доктрины слияния) до сих пор не нашло сколь-нибудь значимого реального применения в судебной практике штата, что позволяет охарактеризовать потенциальную сферу действия доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в штате как неограниченную по кругу фелоний.

При этом по сравнению с практикой иных штатов уникальным обстоятельством в применении доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в Оклахоме является то, что она может быть применена и тогда, когда базисным преступлением является не фелония, а мисдиминор (условно именовать это можно “тяжким убийством по правилу о мисдиминоре”). Столь необычное “движение вспять” к максиме Эдуарда Коука имеет место в оклахомской практике применительно к бегству из-под законного заключения, могущего, в соответствии с § 444 УК Оклахомы, быть как фелонией, так и мисдиминором и в итоге в обеих своих разновидностях могущего служить в качестве базисного преступления для образования тяжкого убийства в силу § 701.7(B) УК Оклахомы. Судебная практика объясняет такой подход следующим образом: "… Легислатура выразила ясное и недвусмысленное намерение, по которому § 701.7(B) предназначен для предотвращения бегств из-под законного заключения в силу неотъемлемой опасности для офицеров правопорядка в таких ситуациях. В своей мудрости Легислатура решила, что бегства из-под законного заключения, поименованы ли они как мисдиминоры или как фелонии, чреваты опасностью для офицеров правопорядка… Риск смертельного насилия один и тот же независимо от того, образует ли бегство фелонию или мисдиминор. Как следствие… явная цель § 701.7(B) была бы необоснованно разрушена толкованием, ограничивающим его охват только бегствами-фелониями”, Brown V. State, 743 P.2d 133, 138 (Okla. Crim. App. 1987).

1317 § 163.115(1)(b) УК Орегона. Согласно § 163.115 УК Орегона, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Кроме того, в штате имеется самостоятельная категория тяжкого убийства – “отягчённое тяжкое убийство” (§ 163.095 УК Орегона). За его совершение может быть вынесен смертный приговор, и по своему содержанию оно равнозначно специально выделенной в таблице категории тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь. Соответственно, поскольку de facto в Орегоне имеется категория тяжкого убийства, в связи с которой в таблице выделена первая колонка, данная колонка применительно к Орегону оставлена незаполненной.

1318 § 163.115(3) УК Орегона. Согласно § 161.055(2) УК Орегона, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств в тяжком убийстве по правилу о фелонии возлагается на обвиняемого.

1319 §§ 2502(b), 2502(d) УК Пенсильвании. Согласно § 2502(b) УК Пенсильвании, тяжкое убийство по правилу о фелонии образует тяжкое убийство второй степени (всего в штате тяжкое убийство может образовать три степени).

1320 § 11-23-1(b) УК Род-Айленда специально именует несколько преступлений, причинение смерти при совершении которых образует тяжкое убийство первой степени по правилу о фелонии. Соответственно, “фелония, не указанная в § 11-23-1 (УК Род-Айленда. – Г.Е.), может, тем не менее, служить как предпосылочная фелония к обвинению в тяжком убийстве второй степени”, State v. Stewart, 663 A.2d 912, 917 (R.I. 1995). При этом она должна являться “исходно опасной для жизни”, In re Leon, 122 R.I. 548, 554 (1980), каковая опасность должна определяться исходя из фактов и обстоятельств конкретного дела.

1321 § 12.1-16-01(1)(c) УК Северной Дакоты. Согласно § 12.1-16-01 УК Северной Дакоты, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

1322 § 12.1-16-01(1)(c) УК Северной Дакоты. Согласно § 12.1-01-03(3) УК Северной Дакоты, бремя доказывания утверждающей защиты посредством предоставления перевешивающих доказательств в тяжком убийстве по правилу о фелонии возлагается на обвиняемого.

1323 § 14–17 УК Северной Каролины. Ограничивая круг фелоний, могущих стать основой к применению нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, закон указывает на несколько специально поименованных преступлений и допускает дальнейшее расширение данного перечня за счёт любой иной фелонии с тем лишь условием, что последняя должна совершаться с использованием смертоносного оружия.

Соответственно, смерть человека, ставшая следствием совершения фелонии без применения смертоносного оружия, рассматриваться как тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии не может и образует тяжкое убийство первой или второй степени лишь тогда, когда обвинение докажет, “что убийство являлось тяжким убийством по общему праву, доказав вне разумных сомнений, что оно было намеренным и неправомерным причинением смерти со злым предумышлением”, State v. Davis, 305 N.C. 400, 425 (1982).

При этом § 14–17 УК Северной Каролины относит к тяжкому убийству второй степени случаи причинения смерти человеку вследствие незаконного оборота наркотических средств, “когда инъекция данных препаратов причиняет смерть потребителю”. На первый взгляд, данная норма могла бы показаться своеобразным аналогом тяжкого убийства по правилу о фелонии. Тем не менее, Верховный Суд штата счёл, что она таковым не является, и истолковал её как требующую установления “намерения и злого предумышления”, Ibid. at p. 426. Таким образом, для осуждения за любое тяжкое убийство второй степени (т. е. включая и рассматриваемую разновидность) обвинение “должно показать, что убийство являлось тяжким убийством по общему праву, доказав вне разумных сомнений, что оно было намеренным и неправомерным причинением смерти со злым предумышлением”, Ibid. at p. 425.

1324 §§ 39-13-202(a)(2), 39-13-202(a)(3) УК Теннеси. В § 39-13-202(b) УК Теннеси специально подчёркивается, что для образования тяжкого убийства по правилу о фелонии не требуется устанавливать по отношению к причинению смерти особой mens rea, кроме намерения совершить специально поименованную фелонию.

Кроме того, в соответствии с § 39-13-210(a)(2) УК Теннеси тяжкое убийство второй степени образуется причинением смерти неправомерным оборотом ряда наркотических средств, когда такие средства стали непосредственной причиной смерти.

1325 Согласно § 19.02 УК Техаса, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Формально § 19.02(b)(3) УК Техаса устанавливает, что базис для применения рассматриваемой нормы образует любая фелония, кроме простого убийства. Этой же позиции (добавляя к простому убийству дополнительно так называемые “меньшие включённые” (lesser included) преступления простого убийства (круг которых весьма узок)) последовательно придерживается и судебная практика (см., напр.: Johnson v. State, 4 S.W.3d 254, 1999 Tex. Crim. App. LEXIS 127, *3–4 (Tex. Crim. App. 1999) (“… любая фелония может служить в качестве базисной фелонии, за исключением простого убийства” и “меньших включённых правонарушений простого убийства”); Lawson V. State, 64 S.W.3d 396, 2001 Тех. Crim. App. LEXIS 125, *2–3 (Tex. Crim. App. 2001) (аналогично); Richardson v. State, 823 S.W.2d 710, 714 (Tex. App. 1992) (любая фелония, кроме простого убийства, может “быть базисной фелонией в применении нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии”)).

Однако в указанном положении УК Техаса de iure содержится ограничение круга фелоний, могущих стать основой к применению рассматриваемой нормы, лишь фелониями, опасными в силу способа их учинения в конкретной ситуации, поскольку в нём говорится о том, что смерть должна быть непосредственно причинена совершением деяния, “очевидно опасного для человеческой жизни”. Соответственно, судебная практика считает, что “легислатура ограничила доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии… совершением или покушением на совершение любой фелонии (иной, чем волимое и непроизвольное простое убийство), но только тогда, когда в ходе и в способствование совершению или покушению на совершение деяния, очевидно опасного для человеческой жизни, случается так, что индивиду причиняется смерть”, Rodriguez v. State, 953 S.W.2d 342, 349 (Tex. App. 1997); см. также: Lawson v. State, 64 S.W.3d 396, 2001 Tex. Crim. App. LEXIS 125, *11–12 (Tex. Crim. App. 2001) (Cochran, J., cone, op.) (аналогично).

1326 Согласно уголовному законодательству Флориды, тяжкое убийство по правилу о фелонии может образовать, в зависимости от обстоятельств, тяжкое убийство первой, второй или третьей степени: первой степени – когда смерть причиняется совершающим фелонию или его соучастником при учинении (или покушении на учинение) фелонии из закрытого списка (§ 782.04(1)(а)2.а-о УК Флориды) (иными словами, в ситуации, охватываемой действием агентской теории тяжкого убийства по правилу о фелонии); второй степени – когда смерть причиняется при учинении (или покушении на учинение) фелонии из идентичного закрытого списка, но лицами иными, чем совершающий фелонию или его соучастник (§ 782.04(3) УК Флориды) (иными словами, в ситуации, охватываемой действием теории непосредственной причины); и третьей степени – когда смерть причиняется при учинении (или покушении на учинение) любой иной фелонии, кроме поименованной применительно к тяжкому убийству первой и второй степени (§ 782.04(4) УК Флориды).

1327 Согласно § 22-16-4 УК Южной Дакоты, тяжкое убийство первой степени образуется причинением смерти при совершении специально поименованных фелоний; причинение смерти при совершении любой иной фелонии (как специально подчёркивает закон, хотя бы и без какого-либо плана причинить смерть кому-либо) образует тяжкое убийство второй степени (§ 22-16-9 УК Южной Дакоты).

Специальной разновидностью убийства в штате является так называемое “убийство эмбриона”, один из вариантов которого заключается в причинении смерти эмбриону (которым, как он знает или разумно должен был бы знать, беременна женщина) “без какого-либо замысла причинить смерть” в ходе совершения любой фелонии (§ 22-16-1.1(3) УК Южной Дакоты); в плане наказания данная разновидность убийства относится к той же категории фелоний, что и тяжкое убийство второй степени.

1328 Согласно § 16-3-10 УК Южной Каролины, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Южная Каролина является единственным штатом, где доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии остаётся целиком покоящейся на нормах общего права без какого-либо отражения в законодательстве.

Так, согласно исключительно лаконичному § 16-3-10 УК Южной Каролины, ““тяжкое убийство” есть причинение смерти какому-либо лицу со злым предумышлением, или точно выраженным, или подразумеваемым”. Судебная практика штата последовательно рассматривает данную норму как отражающую норму общего права (см., напр.: State v. Coleman, 8 S.C. 237, 241 (1876) (“Общие Статуты просто объявляют дефиницию тяжкого убийства так, как она понималась в общем праве, и наказание, которое следует за его совершением”); Hinson v. State, 297 S.C. 456, 458 (1989) (“не существует различия между статутным тяжким убийством и тяжким убийством по общему праву: статут является просто декларацией общего права”); State v. Elliott, 346 S.C. 603, 611 (2001) (Pleicones, J., diss. op.) (“тяжкое убийство остаётся преступление по общему праву в нашем штате”)).

Как следствие, за общим правом сохраняются дефиниция злого предумышления, и в судебной практике штата под ним понимается “неправомерное намерение причинить вред другому, свидетельствующее о злобной и извращённой сущности намерения на причинение вреда”, State v. Kelsey, 331 S.C. 50, 62 (1998). Соответственно, под злым предумышлением в штате понимается и намерение учинить фелонию как одна из классических разновидностей злого предумышления по общему праву, составляющее основу для доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии. В качестве достаточно старого примера можно сослаться на дело 1891 г., в котором за тяжкое убийство с применением правила о фелонии был осуждён неудачливый самоубийца, случайно причинивший смерть своей жене, пытавшейся помешать ему. Подтверждая осуждение, Верховный Суд штата указал, что самоубийство является фелонией malum in se, и, совершая её, виновный ответственен за все последствия предпринимаемого действия (см.: State v. Levelle, 34 S.C. 120, 130–131 (1891)). Из более недавних примеров см., напр.:"… Закон сам по себе подразумевает злой умысел из доказанности фелонии. Хотя ряд штатов… приняли статуты о тяжком убийстве по правилу о фелонии, Южная Каролина не сделала этого, последовательно придерживаясь взамен нормы общего права”, Gore v. Leeke, 261 S.C. 308, 315 (1973).

Следует также оговориться о сужении в судебной практике штата круга фелоний, могущих стать основой к применению рассматриваемой доктрины. Из упомянутого предпоследним решения 1891 г. подразумеваемо следует, что доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии может быть применена лишь в случае совершения фелонии, являющейся malum in se (см.: State v. Levelle, 34 S.C. 120, 130 (1891) (“… так как самоубийство является неправомерным деянием, malum in se и фелонией”, то применение доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии допустимо)). Тем не менее, в последнем упомянутом решении 1973 г. Верховный Суд Южной Каролины отказался прояснить вопрос о том, какие фелонии охватываются в штате данной доктриной, ограничившись указанием на то, что “осуждение апеллянта за тяжкое убийство в соответствии с доктриной тяжкого убийства по правилу о фелонии являлось всецело оправданным в свете обстоятельств Gore V. Leeke, 261 S.C. 308, 318 (1973). В дальнейшем значимых решений, затрагивающих данный вопрос, в судебной практике штата не встретилось, так что в таблице потенциальная сфера действия данной доктрины охарактеризована (хотя и с известной долей сомнения) как неограниченная по кругу фелоний.

Также согласно § 16-3-20 УК Южной Каролины, тяжкое убийство признаётся учинённым при отягчающих обстоятельствах, оправдывающих вынесение смертного приговора, если оно имело место в ходе совершения специально поименованных фелоний (что per se образует отягчающее обстоятельство), а равно при совершении иных фелоний, сопряжённых с другими отягчающими обстоятельствами. См., напр.: State V. Thompson, 278 S.C. 1, 7 (1982) (“Южная Каролина придерживается нормы общего права, и не проводит различия между тяжким убийством и тяжким убийством по правилу о фелонии”; как следствие, базисная фелония может быть сочтена отягчающим обстоятельством независимо от того, вменено ли обвиняемому просто тяжкое убийство или именно тяжкое убийство по правилу о фелонии).

1329 §§ 76-5-203(1), 76-5-203(2)(d) УК Юты. Согласно § 76-5-203 УК Юты, преступление тяжкого убийства в штате не делится на степени.

Кроме того, в штате имеется самостоятельная категория тяжкого убийства – “отягчённое тяжкое убийство” (§ 76-5-202 УК Юты). За его совершение может быть вынесен смертный приговор, и по своему содержанию оно равнозначно специально выделенной в таблице категории тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь. Соответственно, поскольку de facto в Юте имеется категория тяжкого убийства, в связи с которой в таблице выделена первая колонка, данная колонка применительно к Юте оставлена незаполненной.

1330 § 22-2101 УК Округа Колумбия. В данной норме специально подчёркивается, что для образования тяжкого убийства первой степени по правилу о фелонии не требуется, чтобы смерть была причинена с целью её причинения. Ср. также: Whalen v. United States, 445 U.S. 684, 686 (1980) (тяжкое убийство по правилу о фелонии в уголовном законодательстве Округа Колумбия “не требует доказывания намерения убить”, а “требует доказывания убийства и совершения или покушения на совершение изнасилования либо одной из пяти других специально перечисленных фелоний, в ходе которых произошло убийство”).

1331 § 1111 Титула 18 Свода законов, в частности, предусматривается следующее: “(а) Тяжкое убийство есть неправомерное причинение смерти человеческому существу со злым предумышлением. Всякое тяжкое убийство… содеянное при совершении или покушении на совершении любого поджога, бегства, тяжкого убийства, похищения человека, измены, шпионажа, саботажа, отягчённого сексуального злоупотребления или сексуального злоупотребления, бёрглэри либо грабежа… есть тяжкое убийство первой степени”.

Для его правильного понимания, в свою очередь, следует указать на то, что начиная с 1960-х гг. несколько Окружных Апелляционных судов Соединённых Штатов в ряде случаев истолковывали данную норму как требующую безусловного установления перед её вменением того, что убийство было совершено со злым предумышлением, независимо от того, была ли причинена смерть в ходе совершения фелонии либо нет. Так, ср., напр.: “Ясно, что в соответствии с первым предложением § 1111(a) злое предумышление является необходимым моментом в федеральном преступлении тяжкого убийства”, Beardslee v. United States, 387 F.2d 280, 286 (8th Cir. 1967); “В соответствии с § 1111 всякое тяжкое убийство, включая тяжкое убийство второй степени и тяжкое убийство по правилу о фелонии, требует ‘злого предумышления’”, United States v. Lilly, 512 F.2d 1259, 1261 n. 4 (9th Cir. 1975); “В соответствии с буквальным прочтением федерального статута (имеется в виду § 1111(a). – Г.Е.) “злое предумышление” является элементом каждой разновидности тяжкого убийства”, United States v. Chanthadara, 230 F.3d 1237, 2000 U.S. App. LEXIS 27273, *48 (10th Cir. 2000). Тем не менее, доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии сохраняется в федеральном уголовном законодательстве, и, как последовательно считает судебная практика, в таком случае требование наличия “злого предумышления” как необходимого элемента тяжкого убийства удовлетворяется с доказанностью совершения фелонии (см., напр.: United States v. Chanthadara, 230 F.3d 1237, 2000 U.S. App. LEXIS 27273, *47–52 (10th Cir. 2000) (злое предумышление в тяжком убийстве по правилу о фелонии доказывается совершением фелонии, так что реального намерения относительного убийства не требуется)).

Что же касается иных норм федерального уголовного законодательства, предусматривающих ответственность за совершение фелонии, следствием чего явилась смерть человека (см., напр., § 844(i) (поджог или взрыв, повлекшие гибель человека), § 2113(e) (ограбление банка, повлекшее смерть человека) Титула 18 Свода законов), то следует сказать, что практика федеральных судов не столь определённа в этом отношении и, колеблясь время от времени, допускает применение доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии в отношении указанных норм либо на стадии судебных слушаний по установлению виновности-невиновности в инкриминируемом преступлении, либо на стадии назначения наказания в соответствии с Федеральными руководящими правилами по назначению наказания (см., напр.: United States v. Herrera-Rojas, 243 F.3d 1139, 2001 U.S. App. LEXIS 3911, *10 (9lh Cir. 2001) (увеличение наказания за смерть человека, наступившую вследствие незаконной транспортировки иммигрантов в Соединённые Штаты, не требует установления mens rea относительно причинения смерти); United States v. Soler, 275 F.3d 146, 2002 U.S. App. LEXIS 72, *11–14 (1st Cir. 2002) (для целей назначения наказания не требуется, чтобы смерть человека, явившаяся следствием незаконного оборота наркотиков, являлась разумно предвидимым исходом)).

Что касается тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии, то согласно сложившейся судебной практике по истолкованию соответствующего положения § 1111(a) Титула 18 Свода законов (“всякое другое тяжкое убийство (имеется в виду отличное от тяжкого убийства первой степени. – Г.Е.) есть тяжкое убийство второй степени”) оно образуется причинением смерти в ходе “совершения фелонии, когда преступление (т. е. базисная фелония. – Г.Е.) не подпадает под параграф § 1111(a) о тяжком убийстве первой степени”, United States v. Pearson, 203 F.3d 1243,1271 (10th Cir. 2000).

Необходимо также отметить, что норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии существует в федеральном уголовном законодательстве в отношении совершивших преступление военнослужащих, где § 118(4) Единообразного кодекса военного правосудия (кодифицированный также как § 918(4) Титула 1 °Cвода законов Соединённых Штатов) устанавливается, что “любое лицо, подпадающее под действие настоящей главы (т. е. Единообразного кодекса военного правосудия. – Г.Е.), которое без оправдания или извинения неправомерно причиняет смерть человеческому существу… (4) совершая или покушаясь на совершение бёрглэри, содомии, изнасилования, грабежа или отягчённого поджога, виновно в тяжком убийстве…”.

Справочная информация

Цитирование судебной практики в традиции общего права: историко-технический аспект

Едва ли возможно отрицать значимость судебной практики для уголовного (и не только уголовного) права в странах семьи общего права. Как справедливо отмечено было Рене Давидом, «общее право было создано судьями, разрешавшими споры между отдельными лицами; эту печать своего происхождения данная правовая система несет на себе до сего времени».[1165] Во всяком случае, содержание настоящей работы (да и всякой иной, посвященной праву стран указанной правовой семьи) является тому лишним подтверждением: обозревая теорию mens rea в исторической перспективе, мы старались (и не могли бы, в принципе, поступить иначе) все основные излагаемые положения иллюстрировать и подтверждать разновременными прецедентами (самые старые из которых датируются 1302 г.,[1166] а самые новые – 24 января 2003 г.[1167]), приводя их, в зависимости от важности вопроса, по одному, по два, а иногда и по дюжине. При этом, цитируя американские, английские, канадские, австралийские, новозеландские и ирландские судебные решения, мы предпочли не отходить от принятой в этих странах практики ссылок на прецеденты, поскольку выработать сколь-нибудь приемлемый вариант по-русски садаптированных сносок не представилось возможным. Соответственно, теперь, по завершении работы, следует «расшифровать» то нагромождение сокращений, запятых, скобок, цифр и латинизмов, с которыми читатель сталкивался практически на каждой странице.

Кроме того, необходимость предлагаемой справочной информации обусловлена тем, что в относительно недавнее время подобного рода комплексных обзоров в отечественной литературе не встречалось. Единственное, чем мы располагаем на настоящий момент, – это сравнительно ценные, однако бесспорно во многом устаревшие фрагменты работ Т. В. Апаровой,[1168] Б. С. Никифорова[1169] и ряда иных авторов.[1170]

Наиболее приемлемый путь в освещении истории цитирования прецедентов, в свою очередь, видится в следовании истории развития судебных отчетов в странах семьи общего права.

История же эта (по практически общепризнанному мнению) распадается на четыре самостоятельных периода: (1) период так называемых «Ежегодников» (Year Books), охватывающий конец XIII – первую треть XVI вв.; (2) период так называемых «именных» сборников судебных отчетов (nominative reports), охватывающий XVI – середину XIX вв.; (3) период современных сборников судебных решений, начавшийся в XIX в. Конец XX в. ознаменовался, по сути своей, наступлением нового, четвертого периода в практике опубликования прецедентов – периода электронных судебных отчетов. При этом в «географическом» аспекте распространения общего права можно сказать, что первые два периода едины для всех стран указанной правовой семьи, а последующие два характеризуются особенностями в каждой из них.

I. Эпоха «Ежегодников»

Сборниками судебных отчетов, именуемыми «Ежегодники» (Year Books), охватывается конец XIII– первая треть XVI вв.[1171]Если быть более точным, то первый из них – источники разнятся на этот счет– появился в ранние годы правления Эдуарда I (12721307 гг.), а последний– в 1535 г., на двадцать седьмом году правления Генриха VIII (1509–1547 гг.). Как образно отмечают Фредерик У. Мэйтланд и Фредерик Поллок, «они должны быть нашей славой, ибо ни в одной другой стране не было ничего подобного им – и они же наш позор, ибо ни одна другая страна так бы не пренебрегала ими».[1172]

«Ежегодники» изначально представляли собой подборки судебных решений, составленные pro memoria адвокатами и их учениками-помощниками, клерками и судьями для себя и студентов-юристов. Как следствие множественности авторов, количество рукописных манускриптов «Ежегодников» достаточно велико. С течением времени они превратились в некое подобие регулярных сборников судебных отчетов, собиравшихся по окончании судебных сессий.

С появлением книгопечатания были осуществлены и опубликованы компиляционные выборки наиболее важных прецедентов из «Ежегодников» разных столетий, среди которых наиболее известны[1173] «Большое извлечение» («La Graunde Abridgement») Энтони Фитцгерберта, появившееся в 1514–1516 гг.,[1174]– «книга, которая “сделала” общее право»,[1175] – и «Большое извлечение» («La Graunde Abridgement»), составленное Робертом Бруком не позднее 1558 г. и опубликованное только после его смерти в 1573 г.[1176] Следует также отметить изданное Ричардом Тоттеллом в 1578–1585 гг. 11-томное собрание «Ежегодников» времен правления Эдуарда III (1327–1377 гг.). В 1678–1680 гг. Джордж Соубридж, Уильям Роулинс и Самюэль Ройкрофт опубликовали считающееся доныне классическим 11-томное собрание «Ежегодников»? начиная со времен правления Эдуарда I (1272–1307 гг.).

Современный период в переиздании начался в середине XIX в., когда в рамках серии «Средневековые хроники и летописи Великобритании и Ирландии» (Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores, Or, Chronicles and Memorials of Great Britain and Ireland During the Middle Ages) было выпущено 20 томов «Ежегодников» времен правления Эдуарда I и Эдуарда III (сокращенно публикации данной серии именуются как Rolls Series). В начале XX в. к переизданию приступило Селденовское общество, и на настоящий момент им опубликовано 27 томов, охватывающих «Ежегодники» XIV–XVI вв.[1177]

Правовую ценность «Ежегодников» охарактеризовать достаточно сложно. С одной стороны, для современного права они практически бесполезны, и из тьмы судебных записей только время от времени проступают красочные постулаты, которые могут быть использованы ныне (достаточно вспомнить брайановское «мысли человека не должны быть судимы, ибо самому дьяволу неизвестны мысли человека»[1178]). С другой стороны, с историко-правовых позиций «Ежегодники» бесценны, являя собой наиболее полную картину развития общего права в средние века.

В завершение обзора «Ежегодников» стоит сказать несколько слов о технике ссылок на содержащиеся в них прецеденты. В соответствии со сложившейся традицией, первым указывается наименование рассмотренного дела (если оно, конечно же, отражено в самом «Ежегоднике», что является достаточно редким). Затем следует аббревиатура «У. В.», после которой ставится последовательный (а не календарный!) год правления монарха, при жизни коего разрешался казус. Далее сокращенно описывается та судебная сессия, на которой рассматривалось дело (если она определена в «Ежегоднике»): либо «Pasch.» (Пасхальная судебная сессия), либо «Trin.» (Троицына судебная сессия), либо «Mich.» (Осенняя судебная сессия, связанная с днем Св. Михаила 29 сентября), либо «НИ.» (Зимняя судебная сессия). Завершает ссылку уточнение страницы тома «Ежегодника» и номера дела на данной странице, а также указание года разрешения последнего.

Возвращаясь к казусам из «Ежегодников», цитировавшимся в работе, мы можем следующим образом «расшифровать» дававшиеся ссылки: к примеру, источник брайановского афоризма, помещенного в У. В. 7 Edw. IV. f. 2 (Pasch, pi. 2), A. D. 1468,[1179] означает «Ежегодник» седьмого года правления Эдуарда IV, т. е. 1468 г., лист второй, отчет за Пасхальную судебную сессию за номером вторым. Сентенция Генри Спигурнеля о деоданде, помещенная в Y. В. 30–31 Edw. I, Cornish Iter, Rolls Series *525, A. D. 1302,[1180] означает «Ежегодник» тридцатого – тридцать первого годов правления Эдуарда I, т. е. 1302 г., отчет о судебной сессии в Корнуолле, страницу 525 переиздания Rolls Series. И, наконец, дело об убийстве, учиненном ребенком, помещенное в Y. В. НИ. 3 Hen. VII, fol. 1, pi. 4, A. D. 1488,[1181]означает «Ежегодник» третьего года правления Генриха VII, т. е. 1488 г., отчет за Зимнюю судебную сессию, лист первый, дело четвертое. Как можно заметить, переизданные в рамках Rolls Series или Селденовским обществом? «Ежегодники» цитируются преимущественно с отсылкой именно к этим публикациям.

II. «Именные» сборники судебных отчетов

С распространением печатного дела и расширением, как следствие, возможностей доступа к правовой информации, с одной стороны, и развитием права, с другой, характер появляющихся сборников судебных отчетов меняется, а издание «Ежегодников» прекращается. Публикуемые, как правило, одним автором, они в последующем начинают цитироваться с отсылкой к имени этого автора, каковое обстоятельство и обусловило именование рассматриваемого периода в истории прецедента как периода «именных» сборников судебных отчетов (nominative reports).[1182]

По сравнению с «Ежегодниками» такие сборники судебных отчетов приобретают, конечно же, более систематизированный, выверенный облик. Тем не менее выбор дел во многих сборниках остается произвольным, а качество отчетов часто посредственным. Такое содержательное наполнение сборников судебных отчетов к середине XIX в. уже не устраивало правовую практику и, как следствие, вызывало волну критицизма среди сословия юристов. Так, Джеймс Ф. Стифен, обозревая систему опубликования судебных решений, сложившуюся к его времени, не скупился на красочные эпитеты по отношению к большинству сборников: «предмет частных спекуляций»,[1183] «множество собраний и изданий, нисколько не гарантированных»,[1184] «толстая и дорогая книжка… с весьма скудным содержанием в сравнении с ее объемом»,[1185] «резкий пример бессмыслицы».[1186] Суммируя свои наблюдения, он заключал, что «если бы в рэпортах помещались только решения дел, подвигающие законодательство на один шаг вперед, то можно было бы уменьшить значительное число публикуемых решений».[1187] Забегая вперед, отметим, что достижение именно этой цели преследовало образование в 1865 г. серии The Law Reports, знаменующее собой начало современной эпохи опубликования судебных решений в Англии.

Среди наиболее известных ранних «именных» сборников судебных отчетов можно отметить составленные Эдмундом Плоуденом (два тома издания 1571 и 1579 гг.),[1188] Джеймсом Дайэ (издание 1585 г.),[1189] Францисом Муром (издание 1663 г.),[1190] Джорджем Кроуком (три тома издания 1657, 1659 и 1661 гг.),[1191] Джоном Алейном (издание 1681 г.),[1192] Джоном Келингом (издание 1708 г.),[1193] Роджером Комбербачем (1724 г.)[1194] и, несомненно, знаменитые фундаментальные 13-томные судебные отчеты Эдуарда Коука (прижизненное 11-томное издание 1600–1615 гг. и два дополнительных к одиннадцати посмертных тома издания 1655 и 1658 гг.).

Из последующих изданий заслуживают внимания уголовноправовой по содержанию сборник судебных отчетов Уильяма О. Расселла и Эдуарда Райана (издание 1825 г.),[1195] а также общеправовой по содержанию 4-томный сборник Т.Кэмпбелла Фостера и У. Ф. Финласона (издания 1860, 1862, 1864 и 1867 гг.).[1196]

Большой интерес представляет также собрание судебных процессов о великой измене (преимущественно), охватывающее 1163–1858 гг. и носящее обобщенное наименование State Trials. Автором первых девяти томов, охвативших период 1163–1684 гг., стал Уильям Коббетт;[1197] следующих одиннадцати, охвативших 1684–1783 гг., – Томас Б. Хоуэлл; последних двенадцати, охвативших 1783–1820 гг., и 34 тома общего указателя ко всем 33 томам – сын Томаса Б. Хоуэлла, Томас Джонс Хоуэлл.[1198] Впоследствии Джоном Макдонеллом и Джоном Э.П. Уоллисом было осуществлено 8-томное издание Reports of State Trials (так называемая «новая серия»), охвативших 1820–1858 гг.[1199]

Последними из «именных» сборников судебных отчетов в уголовно-правовом плане стали 31-томные Cox’s Criminal Cases, выходившие с 1843 по 1941 гг. и сохранившие в своем заглавии имя своего первого издателя – Эдуарда У. Кокса.[1200] Сама по себе практика издания таких сборников судебных отчетов в основном прекратилась в середине XIX в. с появлением современной системы опубликования судебных решений.

В первой половине XX в. произошло бесспорно значимое событие для истории прецедента, когда подавляющее большинство ранее появившихся сборников судебных отчетов было переиздано в 176-томной серии English Reports. Охватившие судебные решения с 1220 по 1865 гг., English Reports были и остаются по сей день наиболее фундаментальным и наиболее авторитетным источником общего права в его прецедентном аспекте. Внутри English Reports выделяются подсерии по суду, разрешавшему то или иное дело. Таких подсерий существует одиннадцать, и они охватывают, соответственно, решения Палаты Лордов (тома 1-11), Тайного Совета (тома 12–20), Суда канцлера (тома 21–47), Манориального суда (тома 48–55), Суда вице-канцлера (тома 56–71), Суда королевской скамьи (тома 72122), Суда общих тяжб (тома 123–144), Суда казначейства (тома 145–160), Суда для резервированных дел короны (тома 168–169), а также решения, вынесенные Nisi Prius (тома 170–176), и решения по церковным и наследственным делам, по делам адмиралтейства и по делам о разводах (тома 161–167).

Соответственно все судебные решения, опубликованные и в «именных» сборниках судебных отчетов, и в English Reports, согласно сложившейся практике цитируются с отсылкой и к первому, и ко второму источнику (так называемое «параллельное» цитирование).

Меньшую известность получило другое переиздание ранних сборников судебных отчетов– 152-томная серия Revised Reports, охватывающая прецеденты 1785–1866 гг. Оно было осуществлено под руководством Фредерика У. Мэйтланда и, отчасти дублируя English Reports, а отчасти содержа новую информацию, было нацелено на публикацию более выверенных версий судебных решений.

Техника ссылок на судебные решения из периода «именных» сборников судебных отчетов такова.

I. Первым элементом является наименование дела. Оно состоит из двух имен, разделенных символом v. – принятом сокращении слова versus (против). Первое имя (если дело по своей природе уголовное) означает сторону уголовного преследования (Rex, Regina), а второе имя – обвиняемого по делу. Соответственно, если дело гражданское по своей природе, то имена обозначают стороны процесса. В сравнительно старых «именных» сборниках судебных отчетов широко распространена практика именования дела по имени обвиняемого с добавлением термина Case.[1201]

II. Далее указывается источник публикации решения с применением (когда это возможно) параллельного цитирования по «именному» сборнику судебных отчетов и по English Reports. Судебное решение цитируется с указанием на источник (источники) публикации через запятую после наименования дела.

В свою очередь, источник публикации (и по) состоит из трех элементов, последовательность которых такова:

1) первый элемент в виде числа обозначает том «именного» сборника судебных отчетов и том English Reports, в которых опубликовано цитируемое решение. Если «именной» сборник судебных отчетов состоит из одного тома, то этот элемент относительно такого сборника опускается;

2) второй элемент сокращенно описывает сборник судебных решений, в котором опубликовано цитируемое решение;[1202]

3) третий элемент в виде числа обозначает страницу, с которой в том или ином сборнике судебных решений начинается публикация цитируемого решения. В случае необходимости за страницей начала публикации решения через запятую приводится также страница, на которой помещено излагаемое положение, а если последнее содержится в сноске – номер сноски.

III. Следующий элемент, дающийся в (круглых скобках), указывает на год вынесения судебного решения и суд, вынесший его.

Например, (Shropshire Assiz. 1553)[1203] означает решение по делу, рассматривавшемуся на Шропширских ассизах в 1553 г.; (С.В. 15 63)[1204] – решение по делу, вынесенное Судом общих тяжб в 1563 г.; (Newgate Sess. 1674)[1205]– решение по делу, рассматривавшемуся на судебной сессии в Ньюгейте в 1674 г.; (К.В. 1798)[1206] – решение по делу, вынесенное Судом королевской скамьи в 1798 г.; (Cr. Cas. Res. 1800)[1207] – решение по делу, вынесенное Судом для резервированных дел короны в 1800 г.; (H.L. 1843)[1208] – решение по делу, вынесенное Палатой Лордов в 1843 г.; (Exch. 1846)[1209]– решение по делу, вынесенное Судом казначейства в 1846 г.

IV. Последний элемент, дающийся в ряде случаев в скобках, содержит вспомогательные данные о судебном решении, как-то имя судьи, сформулировавшего то или иное положение.

Соответственно, возвращаясь к казусам, цитировавшимся в работе, мы можем следующим образом «расшифровать» дававшиеся ссылки. Так, ссылка на решение по делу лорда Дакреса (Lord Dacres’ Case, Moore 86, 72 Eng. Rep. 458 (К.В. 15 3 5))[1210] означает решение Суда королевской скамьи, вынесенное в 1535 г., опубликованное в сборнике судебных отчетов, составленном Францисом Муром, на странице 86[1211] и в 72 томе English Reports на странице 458. Ссылка на решение по делу Сондерса и Арчера (Saunders & Archer ’s Case, 2

Plowden 473, 75 Eng. Rep. 706 (Warwick Assiz. 1573))[1212] означает решение по делу, рассматривавшемуся на Уорвикских ассизах в 1573 г., опубликованное во 2 томе сборника судебных отчетов, составленного Эдмундом Плоуденом, на странице 473[1213] и в 75 томе English Reports на странице 706. И последний пример, ссылка на решение по делу Арнольда (Rex v. Arnold, 16 How. St. Tr. 695 (1724))[1214] означает решение по делу, рассматривавшемуся в 1724 г., опубликованное в 16 томе сборника судебных отчетов серии State Trials, составленного Томасом Б. Хоуэллом, на странице 695.[1215]

III. Современный период

Современная система опубликования судебных решений связана в целом с переходом в XIX в. от неофициальных сборников судебных отчетов к официальным или de facto признающимся таковыми. Одновременно с этим единая система общего права в силу иных причин разделилась на ряд подсистем, связанных со странами, воспринявшими английское право. Соответственно развитие практики ссылок на судебные решения в каждой из них приобрело свои особенности, что предопределяет необходимость раздельного рассмотрения систем цитирования, применяющихся в различных государствах.

Соединенные Штаты

Только в колониальный период своей истории и в первые десятилетия после завоевания независимости Соединенные Штаты сохраняли английскую практику опубликования судебных решений в «именных» сборниках судебных отчетов. К середине XIX в. во многих штатах отошли от последней, приступив к выпуску сравнительно полных и единых для одного штата сборников судебных решений. С появлением официальных сборников судебных решений практика цитирования прецедентов приобрела в целом тот вид, который сохраняется вплоть до сегодняшних дней.

Для уяснения современной системы цитирования судебной практики в самом общем виде следует обратиться к используемой в Соединенных Штатах «The Bluebook: А Uniform System of Citation» («Единой системе цитирования» или «Голубой книге»), издаваемой Ассоциацией гарвардского обозрения права (Harvard Law Review Association) совместно с Обозрением права Пенсильванского университета (University of Pennsylvania Law Review), Колумбийским обозрением права (Columbia Law Review) и Йельским журналом права (The Yale Law Journal) (первое издание «Голубой книги» датируется 1926 г., семнадцатое– 2000 г.).[1216] Для удобства понимания судебной практики в работе опускался ряд требований «Голубой книги».

Основные элементы в цитировании судебной практики в общем виде сводятся к следующему[1217]

I. Наименование дела. Состоит из двух имен, разделенных символом V. – принятом сокращении слова versus (против). Первое имя в зависимости от принятой в федеральной судебной системе либо в том или ином штате практики означает либо сторону уголовного преследования (Commonwealth (Сообщество), People (Народ), State (Штат), United States (Соединенные Штаты)), либо апеллянта по делу. Соответственно второе имя означает либо обвиняемого по делу, либо ответчика по апелляции. Некоторые решения именуются только по имени апеллянта с добавлением перед ним слов Ln ге… (По делу…)[1218] или (алабамская практика) Ex parte… (По [делу] стороны…).[1219]

II. Источник публикации. Судебное решение цитируется с указанием на источник публикации через запятую после наименования дела.

В свою очередь, источник публикации состоит из трех элементов, последовательность которых такова:

1) первый элемент в виде числа обозначает том сборника судебных решений, в котором опубликовано цитируемое решение;

2) второй элемент сокращенно описывает сборник судебных решений, в котором опубликовано цитируемое решение.[1220]

В большинстве штатов (как, например, в Нью-Йорке, Теннеси) до начала издания официальных сборников судебных решений, издавались неофициальные сборники судебных решений. Впоследствии с началом издания официальных сборников неофициальные получили согласно времени их появления соответствующие номера: так, например, 7 Humph. (26 Tenn.)[1221] означает, что решение теннесийского суда было опубликовано в 7-м томе неофициального сборника, изданного в 1846 г. и именуемого по фамилии его составителя Хампфри, который получил при перенумерации 26-й номер (так называемое «двойное цитирование»), а 89 Mass. (7 Allen)[1222] – что решение Верховного Суда Массачусетса было опубликовано в 7-м томе неофициального сборника, изданного в 1863 г. и именуемого по фамилии его составителя Аллена, который получил при перенумерации 89-й номер. В ряде штатов (например, в Нью-Йорке) перенумерация не была проведена, и на решения, опубликованные в неофициальных сборниках судебных решений, ссылки делаются без применения практики двойного цитирования.

На настоящий момент решения судов штатов публикуются либо в официально издаваемом сборнике судебных решений судов штата, либо (если штат не имеет официально издаваемого сборника, а также в дополнение к имеющемуся) в неофициально издаваемом сборнике судебных решений судов нескольких штатов.

Для штатов, имеющих официально издаваемые сборники, имеются сокращенные наименования таких сборников,[1223] отображающие наименование штата и, если официально издаваемые сборники подразделены на серии (т. е. на продолжающееся до определенного числа томов издание, прекращающее выходить с исчерпанностью номеров томов и начинающее выходить в следующей серии вновь с первого тома) серию сборника.

Например:

App. Div. – Appellate Division Reports (первая серия; всего – две серии), официально издаваемый сборник судебных решений Апелляционного отделения Верховного Суда Нью-Йорка;

Cal. 2d – California Reports (вторая серия; всего – четыре серии), официально издаваемый сборник судебных решений Верховного Суда Калифорнии;

Cal. App. 4th– California Appellate Reports (четвертая серия; всего – четыре серии), официально издаваемый сборник судебных решений Апелляционного Суда штата Калифорния;

Md. – Maryland Reports, официально издаваемый сборник судебных решений Апелляционного Суда Мэриленда (как именуется высшая судебная инстанция в этом штате);

Mich. – Michigan Reports, официально издаваемый сборник судебных решений Верховного Суда Мичигана;

Mise. 2d – Miscellaneous Reports (вторая серия; всего – две серии), официально издаваемый сборник судебных решений, вынесенных Верховным Судом Нью-Йорка по первой инстанции (как именуется основная первая судебная инстанция в этом штате);

Ohio St. 3d – Ohio State Reports (третья серия; всего – три серии), официально издаваемый сборник судебных решений Верховного Суда Огайо;

Okla. Crim. – Oklahoma Criminal Reports, официально издававшийся в 1908–1953 гг. сборник судебных решений Уголовно-апелляционного суда Оклахомы;

Тех. Сг. Арр. – Texas Criminal Appeals Reports, официально издававшийся в 1876–1963 гг. сборник судебных решений Уголовноапелляционного суда Техаса.

Штаты, не имеющие официально издаваемых сборников судебных решений либо прекратившие их издание (как, например, Техас, прекративший в 1963 г. издание выходивших с 1876 г. Texas Criminal Appeals Reports, или Миссисипи, где выходившие в свет с 1851 г. Mississippi Reports прекратили издаваться в 1966 г.), публикуют судебные решения в издающейся West Publishing Со. (St. Paul.,

Minn.) с конца XIX в. в рамках National Reporter System серии West's Regional Reporters, состоящей из семи неофициально издаваемых сборников судебных решений судов нескольких штатов, объединенных по географическому принципу. В таком случае приводятся сокращенные наименования указанных сборников и их серия (в следующем далее перечне штаты, не имеющие на настоящий момент официально издаваемых сборников судебных решений, выделены курсивом):

A., A.2d– Atlantic Reporter (две серии; серия 1885–1938 гг. (всего 200 томов) и продолжающаяся с 1938 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Вермонт, Делавэр, Коннектикут, Мэн, Мэриленд, Нью-Гэмпшир, Нью-Джерси, Пенсильвания и Род-Айленд;

N.E., N.E.2d– North Eastern Reporter (две серии; серия 1885–1936 гг. (всего 200 томов) и продолжающаяся с 1936 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Иллинойс, Индиана, Массачусетс, Нью-Йорк и Огайо;

N.W., N.W.2d – North Western Reporter (две серии; серия 1879–1942 гг. (всего 300 томов) и продолжающаяся с 1942 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Айова, Висконсин, Миннесота, Мичиган, Небраска, Северная Дакота и Южная Дакота;

Р., P.2d, P.3d – Pacific Reporter (три серии; серия 1883–1931 гг. (всего 300 томов), серия 1931–2000 гг. (всего 999 томов) и продолжающаяся с 2000 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Айдахо, Аляска, Аризона, Вайоминг, Вашингтон, Гавайи, Калифорния, Канзас, Колорадо, Монтана, Невада, Нью-Мексико, Оклахома, Орегон и Юта;

S.E., S.E.2d– South Eastern Reporter (две серии; серия 1887–1939 гг. (всего 200 томов) и продолжающаяся с 1939 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Вирджиния, Джорджия, Западная Вирджиния, Северная Каролина и Южная Каролина;

So., So. 2d– Southern Reporter (две серии; серия 1887–1941 гг. (всего 200 томов) и продолжающаяся с 1941 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Алабама, Луизиана, Миссисипи и Флорида;

S.W., S.W.2d, S.W.3d – South Western Reporter (три серии; серия 1887–1928 гг. (всего 300 томов), серия 1928–1999 гг. (всего 999 томов) и продолжающаяся с 1999 г. серия соответственно), охватывающий следующие штаты: Арканзас, Кентукки, Миссури, Теннеси и Техас.

Следует также отметить, что применительно к судебным решениям, вынесенным в тех штатах, которые сохранили официально издаваемые сборники судебных решений, существующая практика требует параллельного цитирования судебного решения по источнику его публикации и в официально издаваемом сборнике судебных решений, и в соответствующем сборнике серии West's Regional Reporters.

Решения судов федеральной судебной системы публикуются в следующих сборниках судебных решений:

U.S. – United States Reports, сборник судебных решений Верховного Суда Соединенных Штатов, считающийся официально издаваемым с 1875 г. (с 91-го тома). С началом издания United States Reports ранее изданным томам неофициальных сборников судебных решений были присвоены по времени их появления номера с 1 по 90; таким образом, при цитировании решений Верховного Суда Соединенных Штатов, вынесенных ранее 1875 г., используется, как правило, двойное цитирование: например, 18 U.S. (5 Wheat.) обозначает, что решение Верховного Суда было опубликовано в 5-м томе сборника, изданного в 1820 г. составившим его клерком суда Генри Уитоном, и получившим при перенумерации 18-й номер. И хотя подобная практика двойного цитирования была в частном порядке в 1955 г. охарактеризована судьей Верховного Суда Феликсом Франкфуртером как «своего рода книгосожжение», несообразующееся с «фактами и долгой, почтенной традицией»,[1224] она использована в работе. Соответственно, существует семь серий таких неофициальных сборников, именуемых по фамилии их составителя, являвшегося в то или иное время клерком Верховного Суда: Dali. (Dallas’ United States Supreme Court Reports, 4 тома (1–4 U.S.), 1789–1800 гг.), Cranch (Cranch’s United States Supreme Court Reports, 9 томов (5-13 U.S.), 1801–1815 гг.), Wheat. (Wheaton’s United States Supreme Court Reports, 12 томов (14–25 U.S.), 1816–1827 гг.), Pet. (Peters’ United States Supreme Court Reports, 16 томов (26–41 U.S.), 1828–1842 гг.), How. (Howard’s United States Supreme Court Reports, 24 тома (42–65 U.S.), 1843–1860 гг.), Black (Black’s United States Supreme Court Reports, 2 тома (66–67 U.S.), 1861–1862 гг.), Wall. (Wallace’s United States Supreme Court Reports, 23 тома (68–90 U.S.), 1863–1874 гг.);[1225]

F., F.2d, F.3d – Federal Reporter, издаваемый c 1880 r. West Publishing Co. (St. Paul., Minn.) в рамках National Reporter System сборник судебных решений окружных апелляционных судов Соединенных Штатов (до 1932 г. в данном издании публиковались также избранные решения федеральных районных судов), состоящий из трех серий, охватывающих периоды соответственно с 1880 по 1924 гг. (всего 300 томов), с 1924 по 1993 гг. (всего 999 томов) и с 1993 г. по настоящее время;

F. Supp., F. Supp. 2d – Federal Supplement, издаваемый с 1932 г. West Publishing Со. (St. Paul., Minn.) в рамках National Reporter System сборник избранных судебных решений федеральных районных судов Соединенных Штатов, состоящий из двух серий, охватывающих периоды соответственно с 1932 по 1998 гг. (всего 999 томов) и с 1998 г. по настоящее время;

Fed. Cas. – Federal Cases, неофициально издававшийся и охватывающий период с 1789 г. по 1880 г. сборник судебных решений федеральных окружных и районных судов;

3) третий элемент в виде числа обозначает страницу, с которой в том или ином сборнике судебных решений начинается публикация цитируемого решения. В случае необходимости за страницей начала публикации решения через запятую приводится также страница, на которой помещено излагаемое положение, а если последнее содержится в сноске – номер сноски.

III. Год вынесения решения и суд, вынесший его. Следующий элемент, дающийся в скобках, указывает на год вынесения судебного решения и суд, вынесший его. Судебные решения, опубликованные в неофициально издаваемых сборниках судебных решений и все судебные решения, вынесенные судами федеральной судебной системы (за исключением Верховного Суда Соединенных Штатов), цитируются с кратким указанием перед годом вынесения судебного решения суда, вынесшего последнее.

Например:

(Ра. Allegh. Cty. Ct. 1793) – означает решение, вынесенное в 1793 г. Аллеганским окружным судом штата Пенсильвания;

(E.D. Mich. 1870) – означает решение, вынесенное в 1870 г. Судом для восточного района Мичигана (федеральная судебная система);

(E.D.N.Y. 1993) – означает решение, вынесенное в 1993 г. Судом для восточного района Нью-Йорка (федеральная судебная система);

(N.Y.App.Div. 1912) – означает решение, вынесенное в 1912 г. Апелляционным отделением Верховного Суда Нью-Йорка;

(Okla. Crim. App. 1996) – означает решение, вынесенное в 1996 г. Уголовно-апелляционным судом Оклахомы;

(Mich. 2000) – означает решение, вынесенное в 2000 г. Верховным Судом Мичигана;

(4th Cir. 2002) – означает решение, вынесенное в 2002 г. Апелляционным судом Соединенных Штатов для четвертого округа (федеральная судебная система).

IV. Вспомогательные данные. Последний элемент, дающийся в ряде случаев в скобках, содержит вспомогательные данные о судебном решении.

Например:

(Bird, C.J., cone, op.) – означает мнение в поддержку основного решения суда (выраженное в данном случае председателем Верховного Суда Калифорнии Ведом);

(Frankfurter, J., diss. op.) – означает особое мнение в несогласие с основным решением суда (выраженное в данном случае судьей Верховного Суда Соединенных Штатов Франкфуртером);

(Ginsburg, J., cone, op.) – означает мнение в поддержку основного решения суда (выраженное в данном случае судьей Верховного Суда Соединенных Штатов Гинсбург);

(en banc) – означает решение суда, вынесенное в полном составе;

(per curiam) – означает решение суда, отражающее единообразное мнение всего суда и не индивидуализирующее судью, сформулировавшего его.

Следуя этим упрощенным правилам цитирования и прилагая их к некоторым судебным решениям, использованным в работе, можно так «расшифровать» ссылки на прецеденты. К примеру, People v. Bornholdt, 33 N.Y.2d 75 (1973)[1226] означает решение Апелляционного Суда Нью-Йорка, вынесенное в 1973 г. и опубликованное в 33-м томе New York Reports, вторая серия, на странице 75.[1227] Далее, State v. Thompson, 88 Wash. 2d 13, 20 (1977) (en banc) (Utter, J., diss. op.)[1228]означает особое мнение судьи Уттера по решению, вынесенному Верховным Судом Вашингтона в 1977 г. en banc и опубликованному в 88-м томе Washington Reports, вторая серия, на странице 13 (соответственно, цитата из особого мнения содержится на странице 20).[1229] Наконец, State v. Rhines, 548-м N.W.2d 415 (S.D. 1996)[1230] означает решение Верховного Суда Южной Дакоты, вынесенное в 1996 г. и опубликованное в 548-м томе North Western Reporter, вторая серия, на странице 415.[1231]

Англия

Середина XIX в. ознаменовалась примечательным для практики цитирования прецедентов событием: началом систематического издания охватывающих судебные решения начиная с 1865 г. так называемых The Law Reports.[1232] В отличие от «именных» сборников судебных отчетов, The Law Reports издаются регулярно под наблюдением особого органа– «Корпоративного совета по составлению правовых отчетов для Англии и Уэльса» (The Incorporated Council of Law Reporting for England & Wales).[1233] Целью его деятельности, исходя из уставных документов, является «подготовка и публикация в подходящей форме, по умеренной цене и под безвозмездным профессиональным контролем отчетов судебных решений высших и апелляционных судов Англии».

В зависимости от суда, разрешившего дело, все прецеденты, публикуемые в The Law Reports, помещаются в ту или иную самостоятельно издаваемую под серию. Изначально таковыми под сериями, связанными с уголовно-правовой тематикой, являлись: Law Reports, Crown Cases Reserved (L.R. C.C.R.), издававшиеся в 1865–1875 гг. и охватывавшие решения Суда для резервированных дел короны; Law Reports, Queen’s Bench (L.R. Q.B.), издававшиеся в 1865–1875 гг. и охватывавшие решения Суда королевской скамьи (с 1875 по 1890 гг. именовались как Law Reports, Queen’s Bench Division (L.R. Q.B.D.) и охватывали решения Отделения королевской скамьи Высокого суда правосудия). С 1891 г. начинают издаваться Appeal Cases (А.С.), содержащие решения Палаты Лордов и Судебного комитета Тайного Совета и на настоящий момент являющиеся самым авторитетным – исходя из статуса судов, решения которых публикуются в Appeal Cases, – сборником судебных решений на всем правовом пространстве стран, воспринявших английское общее право (за исключением, конечно же, Соединенных Штатов, где с Appeal Cases сопоставимы в какой-то мере United States Reports). В 1953 г. появляются The Weekly Law Reports (W.L.R.), издаваемые не менее 45 раз в год в трехтомном варианте и наиболее оперативно отражающие текущие решения судов.

Вне серии The Law Reports заслуживают упоминания, конечно же, издаваемые с 1936 г. еженедельные All England Law Reports (All E.R.) и появившиеся в 1908 г. (в связи с образованием в 1907 г. Уголовно-апелляционного суда) Criminal Appeals Reports (Cr. App. Rep.).

Строго говоря, ни один из указанных сборников судебных решений не является «официальным», и, в принципе, можно констатировать, что Англия до сих пор не имеет подлинно официально издаваемого сборника судебных решений. Тем не менее значимость сборников серии The Law Reports, где публикуются только ведущие и значимые судебные решения, настолько велика, что в 2001 г. судьи, возглавляющие все высшие суды Англии, сформулировали следующую позицию:

«Во избежание сомнений следует подчеркнуть, что как Высокий Суд, так и Апелляционный Суд требуют, чтобы дело, отчет о котором помещен в официальных Law Reports, издаваемых Корпоративным советом по составлению правовых отчетов для Англии и Уэльса, цитировалось из этого источника (курсив мой. – Г.Е.). Другие серии отчетов могут использоваться только тогда, когда отчет о деле не помещен в Law Reports».[1234]

Техника ссылок как на сборники серии The Law Reports, так и на другие издания такова.

I. Первым следует наименование дела. Оно состоит из двух имен, разделенных символом v. – принятом сокращении слова versus (против). Первое имя означает, как правило, апеллянта (или сторону обвинения) по делу, а второе, соответственно, – ответчика по апелляции (или обвиняемого по делу). Относительно стороны обвинения решения обычно содержат отсылку к монарху (Rex, Regina) или к Директору публичных преследований (Director of Public Prosecutions).

II. Далее указывается год вынесения решения. Применительно к сборникам серии The Law Reports он помещается либо в круглые скобки (…), если решение вынесено до 1891 г., либо в квадратные скобки […], если решение вынесено после 1891 г. Такая разница обусловлена статусом года вынесения решения для ссылки на прецедент: до 1891 г. год не считался необходимым элементом ссылки (поскольку решение можно было установить с определенностью и без года по следующему элементу – источнику публикации) и его включение сейчас в (круглых скобках) в ссылки на решения, вынесенные до 1891 г., подчеркивает вспомогательный, факультативный характер этого элемента. Применительно к All England Law Reports год вынесения решения всегда помещается в [квадратные скобки], будучи обязательным элементом ссылки, а применительно к Criminal Appeals Reports он помещается (исходя из только что приведенных соображений) либо в круглые скобки (…), если решение опубликовано в Criminal Appeals Reports, изданных до 1994 г. включительно, либо в квадратные скобки […], если решение опубликовано в Criminal Appeals Reports, изданных после с 1995 г.

III. После ссылки на год вынесения решения следует сокращенное описание источника публикации прецедента.

В свою очередь, источник публикации состоит из трех элементов, последовательность которых такова:

1) первый элемент в виде числа обозначает том сборника судебных решений, в котором опубликовано цитируемое решение. Применительно к сборникам серии The Law Reports, цитируемым с аббревиатурой «L.R.» в начале, номер тома ставится после аббревиатуры «L.R.» Следует отметить, что нумерация томов сборников в серии The Law Reports и All England Law Reports последовательна только в течение одного календарного года, и не всегда сборник за тот или иной год подразделяется на тома; соответственно, в последнем случае рассматриваемый первый элемент опускается, и описание источника публикации начинается со второго элемента. Исключением из указанного правила являются только Criminal Appeals Reports, где вплоть до 1994 г. отдельные тома данного сборника нумеровались последовательно внегодично (всего 99 томов) и только начиная с 1995 г. – по календарным годам;

2) второй элемент сокращенно описывает сборник судебных решений, в котором опубликовано цитируемое решение.

Встречаются, в частности, следующие сокращения:

А.С. – Appeal Cases;

Q.B. (К.В.)– Queen’s (King’s) Bench (за 1865–1875 гг. данный сборник судебных решений должен цитироваться как «L.R. (номер тома) Q.B.»; за 1875–1890 гг. – как «L.R. (номер тома) Q.B.D.»);

L.R. (номер тома) C.C.R. – Law Reports, Crown Cases Reserved (издавались в 1865–1875 гг. вплоть до упразднения Суда для резервированных дел короны);

W.L.R. – The Weekly Law Reports;

All E.R. – All England Law Reports;

Cr. App. Rep. – Criminal Appeals Reports.

Если цитируемое решение опубликовано в сборнике, не позволяющем точно установить суд, разрешивший дело (например, в The Weekly Law Reports, All England Law Reports), тогда после далее рассматриваемого третьего элемента в (круглых скобках) сокращенно описывается этот суд: например, (H.L.) – Палата Лордов;

3) третий элемент в виде числа обозначает страницу, с которой в том или ином сборнике судебных решений начинается публикация цитируемого решения. В случае необходимости за страницей начала публикации решения через запятую приводится также страница, на которой помещено излагаемое положение, а если последнее содержится в сноске – номер сноски.

Кроме того, следует отметить существующую в Англии практику параллельного цитирования, когда одно и то же решение, опубликованное в различных сборниках судебных решений, цитируется с указанием всех этих сборников. Например, полная ссылка на решение по делу Дж. Смита[1235] выглядит как Director of Public Prosecutions v. Smith, [1961] A.C. 290, [1960] 3 All E.R. 161, [1960] 3 W.L.R. 546; а на решение по делу Вуллина[1236] – как Regina v. Woollin, [1999] A.C. 82, [1998] 4 All E.R. 103, [1998] 3 W.L.R. 382, [1999] 1 Cr. App. Rep. 8.

IV. Последний, факультативный элемент ссылки содержит вспомогательные данные о судебном решении. В качестве таких данных выступает имя судьи, сформулировавшего то или иное мнение по делу. Необходимость добавления этого элемента предопределяется тем обстоятельством, что в традиции английского судопроизводства (особенно в высших судебных инстанциях) решение суда образуется из отдельно высказанных по делу мнений (или речей, speeches) нескольких судей, и хотя все оставшиеся могут одним коротким предложением согласиться с мнением своего единственного коллеги, излагающего исключительно свою позицию по делу,[1237] решение суда в плане его ratio decidendi и obiter dictum все равно будет приписано не суду в целом, а именно отдельному судье. Такая ссылка на автора мнения заключается в круглые скобки и имеет следующий вид: (per…), где вместо многоточия помещается имя судьи, указывается его сан лорда (если он возведен в достоинство пэра) и занимаемая им должность. К примеру, (per Lord Birkenhead, L.C.)[1238] означает мнение, высказанное по делу лордом Биркенхедом, занимавшим на момент вынесения решения пост лорда-канцлера.

Для примера приложения изложенных правил цитирования к прецедентам возьмем решение по делу Принса[1239] и решение по делу Б.,[1240] в сущности подразумеваемо отвергнувшее первое. Итак, полная ссылка на решение по делу Принса выглядит как Regina v. Prince, (1875) L.R. 2 C.C.R. 154, 44 L.J.M.C. 122, 32 L.T. 700, 39-м J.P. 676, 24-м W.R. 76, 13-м Cox C.C. 138, что означает решение, вынесенное Судом для резервированных дел короны в 1875 г. и опубликованное во 2-м томе Law Reports, Crown Cases Reserved на странице 154, в 44 томе The Law Journal Reports, Magistrates’ Cases, New Series на странице 122, в 32-м томе The Law Times Reports на странице 700, в 39-м томе Justice of the Peace на странице 676, в 24-м томе The Weekly Reporter на странице 76 и в 13 томе Cox’s Criminal Cases на странице 138. Соответственно, полная ссылка на решение по делу Б. выглядит как В (A Minor) v. Director of Public Prosecutions, [2000] 2 A.C. 428, [2000] 1 All E.R. 833, [2000] 2 W.L.R. 452, [2000] 2 Cr. App. Rep. 65, что означает решение, вынесенное Палатой Лордов в 2000 г. и опубликованное во 2 томе Appeal Cases за 2000 г. на странице 428, в 1-м томе All England Law Reports за 2000 г. на странице 833, во 2-м томе The Weekly Law Reports за 2000 г. на странице 452 и во 2-м томе Criminal Appeals Reports за 2000 г. на странице 65.

Канада, Австралия, Новая Зеландия и Ирландская Республика

Цитирование судебной практики в бывших колониях британской короны в основном соответствует только что изложенным нормам, принятым в английской практике.

Особо следует оговорить лишь те сборники судебных решений, в которых публикуются прецеденты в указанных странах и которые встретились в работе.

Из канадских сборников мы ссылались на Canadian Criminal Cases (С.С.С.) и Supreme Court Reports (S.C.R.); из австралийских – на Commonwealth Law Reports (C.L.R.), South Australian State Reports (S.A.S.R.), Victorian Reports (V.R.) и Argus Law Reports (Argus L.R.); из новозеландских– на New Zealand Law Reports (N.Z.L.R.); из ирландских – на Irish Reports (I.R.).

IV. Электронные судебные отчеты

Бурное развитие технологий и распространение электронных информационных сетей предоставило не сравнимые ни с чем до того существовавшим возможности по аккумулированию и поиску правовой информации. Соответственно, в конце XX – начале XXI вв. можно с полным правом говорить о наступлении нового, четвертого периода в истории судебных отчетов – периода электронных судебных отчетов.

В наибольшей степени развитие информационных технологий отразилось на американской практике цитирования судебных решений, где суды все возрастающего числа штатов обязывают при ссылке на прецеденты параллельно с традиционными бумажными носителями информации указывать и на электронные ресурсы, где содержится тот или иной казус. Насколько то удалось установить, на настоящий момент электронная система цитирования используется в Вайоминге (с 2001 г.), Вермонте (с 2003 г.), Висконсине (с 2000 г.), Луизиане (с 1994 г.), Миссисипи (с 1997 г.), Монтане (с 1998 г.), Мэне (с 1997 г.), Нью-Мексико (с 1996 г.), Огайо (с 2002 г.), Оклахоме (с 1997 г.), Северной Дакоте (с 1997 г.), Южной Дакоте (с 1996 г.) и Юте (с 1999 г.).

Северодакотские требования к такому цитированию наиболее показательны. В частности, правило 11.6(b) Правил Верховного Суда Северной Дакоты предусматривает следующее:

«Когда возможно, первые цитаты должны включать том и номер первой страницы North Western Reporter, в котором опубликовано решение. Первая цитата любого опубликованного решения Верховного Суда или Апелляционного Суда, вынесенного 1 января 1997 г. и после… должна также включать ссылку на календарный год, в который было вынесено решение, следующее [за годом] обозначение “ND” для Верховного Суда или “ND Арр” для Апелляционного Суда, следующий [за этим обозначением] продолжающийся номер [дела], присваиваемый клерком Верховного Суда. Цитата параграфа должна помещаться немедленно за продолжающимся номером, присвоенным делу».

Следуя этим требованиям, к примеру, имеющаяся в работе ссылка на сравнительно недавнее северодакотское решение[1241] должна была бы иметь следующий вид: State v. Glass, 2000 ND 212, 16–24, 620 N.W.2d 146.

Аналогичным образом ссылка на миссисипское решение[1242] должна была бы выглядеть как Brown v. State, 2000-KA-00329-SCT (12), 799 So. 2d 870 (Miss. 2001); на южнодакотское решение[1243] – как State v. Rhines, 1996 SD 55, 70–71, 548 N.W.2d 415.

Отступление в работе от такой практики параллельного цитирования судебных решений обусловлено отнюдь не нашим скептицизмом по отношению к ней или, более того, информационной «отсталостью», а всего лишь нежеланием чрезмерно усложнять даваемые ссылки на прецеденты.

Тем не менее, в ряде случаев мы не могли обойтись без практики параллельного цитирования судебных решений последних лет, в отношении которых не удалось установить точные страницы печатного сборника судебных решений, где содержатся те или иные цитируемые положения.

В таких ситуациях мы прибегали к дополнительной ссылке на ресурсы системы LexisNexis,[1244] цитируя то или иное судебное решение с параллельным указанием и традиционного печатного, и современного электронного источника его публикации.

Что касается ссылки на электронный источник публикации в системе LexisNexis, то он в упрощенном виде состоит из следующих элементов (для примера возьмем отсылку к одному индианскому решению[1245]– «758 N.E.2d 515, 2001 Ind. LEXIS 1014, *4 (Ind. 2001)», где ссылка на электронный источник публикации выделена курсивом).

I. Первым следует год вынесения решения (в нашем примере – «2001»).

II. Далее указывается общепринятая в печатных сборниках судебных решений аббревиатура суда, разрешившего дело (в нашем примере – «Ind.», т. е. Верховный Суд Индианы).

III. Далее помещается идентификатор электронного ресурса («LEXIS») и номер, присваиваемый решению в системе LexisNexis. Решения судов одного штата нумеруются отдельно от решений судов иных штатов; нумерация раздельна в зависимости от того, суд какого уровня судебной системы вынес решение. Это означает, в частности, что решения Верховного Суда штата нумеруются последовательно отдельно от решений судов апелляционной инстанции штата, которые имеют свою нумерацию (в нашем примере присвоенный решению номер – «1014»).

IV. Последний элемент представляет собой ссылку на электронную страницу решения. Постраничная электронная разбивка решения осуществляется в системе LexisNexis самостоятельно и отмечается в тексте решения как «[*…]», а в ссылке на решение как «*…», где вместо многоточия помещается соответствующий номер страницы (в нашем примере – «*4»).

В завершение стоит отметить, что практика электронного цитирования прецедентов воспринята (как официально, так и неофициально) и в других странах семьи общего права.[1246] При этом сохраняется традиционная последовательность элементов цитирования судебного решения, однако вместо источника публикации следует сокращенное описание суда, вынесшего решение, его номер, последовательно присваиваемый всем выносимым судебным решениям в течение года, и в завершение в [квадратных скобках] номер параграфа (абзаца) судебного решения, где содержится цитируемое положение.

Соответственно, к примеру, в австралийской практике Regina v. TVg, [2002] VSC 561, [9][1247] означает решение, вынесенное в 2002 г. Верховным Судом Виктории, которому присвоен номер 561 за указанный год и где цитируемое положение содержится в абзаце 9. В английской же практике Regina v. К., [2001] UKHL 41, [21][1248] означает решение, вынесенное в 2001 г. Палатой Лордов, которому присвоен номер 41 за указанный год, и где цитируемое положение содержится в абзаце 21.

Библиография

1. Aikins L.R. Note, Cases, Criminal Law: Mistake of Law Based Upon Advice of Counsel as a Defense: Long v. State, 65 A. 2d 489 (Del 1949) II Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1950. Vol. 35, № 2. P. 415–420.

2. Albrecht K.L. Note, Iowa’s Felony-Murder Statute: Eroding Malice and Rejecting the Merger Doctrine // Low a Law Review. Low a City (Iowa), 1994. Vol. 79, № 4. P. 941–964.

3. Anderson R.A. Wharton’s Criminal Law and Procedure. Volume I. Rochester (N.Y.): The Lawyers Co-Operative Publishing Co., 1957. xix И p., 75 lp.

4. Anooshian J.S. Note, Should Courts Use Principles of Justification and Excuse to Impose Felony-Murder Liability? // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 2. P. 451–482.

5. Arent A.E., MacDonald J. W. Felony Murder Doctrine and Its Application Under the New York Statutes // Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1935. Vol. 20, № 3. P. 288–314.

6. Aron G. Les presumptions «juris et de jure» et leur origine historique // Nouvelle Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1896. 20е аппёе. P. 500–513.

7. Arougheti P. J. Imposing Homicide Liability on Gun Battle Participants for the Deaths of Innocent Bystanders // Columbia Journal of Law and Social Problems. N.Y., 1994. Vol. 27, № 4. P. 467–521.

8. Ashworth A. Is the Criminal Law a Lost Cause? // The Law Quarterly Review. L, 2000. Vol. 116, № 2. P. 225–256.

9. Ashworth A.J. Reason, Logic and Criminal Liability // The Law Quarterly Review. L., 1975. Vol. 91, № 361. P. 102–130.

10. Austin J. Lectures on Jurisprudence, or, The Philosophy of Positive Law. 5th ed., revised and edited by Robert Campbell. Volume I. L.: J. Murray, 1911. xxiii [i] p., 507 p.

11. Baier D. Note, Arizona Felony Murder: Let the Punishment Fit the Crime // Arizona Law Review. Tucson (Ariz.), 1994. Vol. 36, № 3. P. 701–723.

12. Bailey G. Death by Automobile as First Degree Murder Utilizing the Felony Murder Rule // West Virginia Law Review. Morgantown (West Va.), 1998. Vol. 101, № 1. P. 235–251.

13. Bar an K. High Treason in England Until the End of Stuart Era. Warszawa: Nakladem Uniwersytetu Jagiellonskiego, 1982. 71 [1] p.

14. Barnes H. Liability for Crime // The Cambridge Law Journal. L., 1946. Vol. 9, № 2. P. 210–238.

15. Bassiouni M.C. Substantive Criminal Law. Springfield (111.): Charles C. Thomas Publisher, 1978. xx p., 552 p.

16. Batey R. Judicial Exploitation of Mens Rea Confusion, at Common Law and under the Model Penal Code // Georgia State University Law Review. Atlanta (Ga.), 2001. Vol. 18, № 2. P. 341–414.

17. Baxley R.C. Recent Cases, Felony-Murder– Surviving Cofelons are Punishable for First Degree Murder Under California Penal Code Section 189 for the Killing of a Confederate by the Owner of the Store Which They were Robbing (People v. Hand, Cal. 1963) // San Diego Law Review. San Diego (Cal.), 1964. Vol. 1. P. 108–115.

18. Berger V. Rape Law Reform at the Millennium: Remarks on Professor Bryden’s Non-Millennial Approach // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 513–525.

19. Berliner D. Note, Rethinking the Reasonable Belief Defense to Rape // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1991. Vol. 100, № 8. P. 2687–2706.

20. Bieber D.M. Dictionary of Legal Abbreviations Used in American Law Books. Buffalo (N.Y.): William S. Hein & Co., 1979. xp, 337 p.

21. Billimack S.D. Note, Reliance on an Official Interpretation of the Law: The Defense’s Appropriate Dimensions // University of Illinois Law Review. Champaign (III.), 1993. № 3. P. 565–588.

22. Binder G. Felony Murder and Mens Rea Default Rules: A Study in Statutory Interpretation // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol.4, № 1. P. 399–485.

23. Binder G. Punishment Theory: Moral or Political? // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2002. Vol. 5, № 2. P. 321–371.

24. Binder G. Review Essay, Meaning and Motive in the Law of Homicide // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 755–774.

25. Bishop J.P. A Treatise on Criminal Law: In Two Volumes. 9th ed., edited by John M. Zane and Carl Zollman. Volume I: General and Elementary. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1923. ccxcii p., 918 [2] p.

26. Bishop J.P. A Treatise on Criminal Law: In Two Volumes. 9th ed., edited by John M. Zane and Carl Zollman. Volume II: The Specific Offences. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1923. xp., 1148 [2] p.

27. Black B.A. From the Archives (Such as They Are) // Columbia Law Review. N.Y., 2000. Vol. 100, № 1. P. 1–15.

28. Blackstone W. Blackstone’s Commentaries: with Notes of Reference, to the Constitution and Laws of the Federal Government of the United States; and of the Commonwealth of Virginia: In Five Volumes / With an Appendix to each Volume, containing, Short Tracts upon such Subjects as appeared necessary to form a connected View of the Faws of Virginia, as a Member of the Federal Union, by St. George Tucker. Volume I. Philadelphia: Published by William Young Birch, and Abraham Small, 1803. xviii [ii] p., 120 [i.e. 130], 446 p. [pag. var.].

29. Blackstone W. Blackstone’s Commentaries: with Notes of Reference, to the Constitution and Faws of the Federal Government of the United States; and of the Commonwealth of Virginia: In Five Volumes / With an Appendix to each Volume, containing, Short Tracts upon such Subjects as appeared necessary to form a connected View of the Faws of Virginia, as a Member of the Federal Union, by St. George Tucker. Volume V. Philadelphia: Published by William Young Birch, and Abraham Small, 1803. iii p., 443 [i.e. 529] p., vii p., 60 [50] p. [pag. var.].

30. Blackstone W. Commentaries on the Faws of England: In Four Books / First Edition. Volume I. Of the Rights of Persons. Oxford: Printed at the Clarendon Press, 1765. iv p., 473 p.

31. Blackstone W. Commentaries on the Faws of England: In Four Books / First Edition. Volume IV. Of Public Wrongs. Oxford: Printed at the Clarendon Press, 1769. 436 p., vii p., [38] p.

32. Blackstone W. Commentaries on the Faws of England: In Four Books / With Notes Selected from the Editions of Archbold, Christian, Coleridge, Chitty, Stewart, Kerr and Others, Barron Field’s Analysis, and

Additional Notes, and a Life of the Author, by George Sharswood. In Two Volumes. Volume II: Books III & IV. Philadelphia: J.B. Lippincott Company, 1859. xxp., 454 [i.e. 316] p., [353]-368 [i.e. 317–332] p., 443 [i.e. 333–648] p., 649–739 p. [pag. var.].

33. Blackstone W. Commentaries on the Laws of England: In Four Books / With Notes Selected from the Editions of Archbold, Christian, Coleridge, Chitty, Stewart, Kerr and Others, Barron Field’s Analysis, and Additional Notes, and a Life of the Author, by George Sharswood. In Two Volumes. Volume I: Books I & II. Philadelphia: J.B. Lippincott Company, 1859. xxxixp., 485 [i.e. 391] p., 531 [i.e. 393–811] p. [pag. var.].

34. Bract on Henry de. On the Laws and Customs of England / Edit, by G.E. Woodbine; Translated, with revisions and notes, by Samuel E. Thorne; Published in association with The Seiden Society. Volume two. Cambridge (Mass.): The Belknap Press of Harvard University Press, 1968. xxii [i] p., 449 p., 449 p.

35. Brett P. Mistake of Law as a Criminal Defence // Melbourne University Law Review. Melbourne, 1966. Vol. 5, № 2. P. 179–204.

36. Brett P., Waller P.L. Cases and Materials in Criminal Law. Melbourne; Sydney; Brisbane: Butterworths, 1962. xi [i] p., 726 p.

37. Britton. The French Text Carefully Revised, with an English Translation, Introduction and Notes, by Francis Morgan Nichols. Vol. I. Oxford: Clarendon Press, 1865. lxv [i] p., 419 p.

38. Brookman H.J. Note, To Drink or Not to Drink: The Supreme Court Delivers a Sobering Blow to the Intoxication Defense by Placing Due Process on the Rocks // Seton Hall Law Review. Newark (N.J.), 1997. Vol. 28, № 2. P. 514–537.

39. Bryant M.J. Criminal Fault as Per the Lamer Court and the Ghost of William McIntyre // Osgoode Hall Law Journal. Toronto, 1995. Vol. 33, № 1. P. 79–108.

40. Bryden D.P. Reason and Guesswork in the Definition of Rape // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 585592.

4L Bryden D.P. Redefining Rape // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 317–479.

42. Burdick W.L. The Law of Crime. Vol. 1. Albany (N.Y.): Matthew Bender & Company Inc., 1946. xxv [i] p., 504 p.

43. Buxton R.J By Any Unlawful Act // The Law Quarterly Review. L, 1966. Vol. 82, № 326. P. 174–195.

44. Carter R.F. Criminal Law of Queensland. Brisbane; Sydney; Melbourne: Butterworths, 1958. xxxviii p., 618 p.

45. Chang S.J.K. Drunkenness and Criminal Responsibility in the Anglo-American Law // The China Law Review. Shanghai, 1932. Vol. 5, № 3. P. 155–169.

46. Clark, Jr., W.L. Handbook of Criminal Law / 3rd ed., by William E. Mikell. St. Paul (Minn.): West Publishing Co., 1915. xii p., 582 p.

47. Clarkson C.M.V. Context and Culpability in Involuntary Manslaughter: Principle or Instinct? // Rethinking English Homicide Law / Edited by Andrew Ashworth and Barry Mitchell. Oxford: University Press, 2000. P. 133–165.

48. Coke E. The First Part of the Institutes of the Laws of England; Or, A Commentary Upon Littleton. Not the Name of the Author Only, but of the Law Itself. 19th ed., corr., by Charles Butler. Volume II. L.: Printed for J. & W.T. Clarke, 1832. [sine pag.].

49. Coke E. The First Part of the Institutes of the Laws of England; Or, A Commentary Upon Littleton. Not the Name of the Author Only, but of the Law Itself. 19th ed., corr., by Charles Butler. Volume I. L.: Printed for J. & W.T. Clarke, 1832. ccxvi p., [sine pag.].

50. Coke E. The Third Part of the Institutes of the Laws of England; Concerning High Treason, and Other Pleas of the Crown. And Criminal Causes. L.: W. Clarke and sons, 1809. 243 [i.e. 287] p., [21] p. [pag. var.].

51. Consultation Paper on Homicide: The Mental Element in Murder / LRC–CP 17 – 2001. Dublin: The Law Reform Commission, 2001. ix [i] p., 97 p.

52. Cremona M. Criminal Law / Macmillan Law Masters. Basingstoke & L.: The Macmillan Press Ltd., 1989. xxii p., 286 [1] p.

53. Criminal Law: Report on the Mental Element in Crime / Law Com. No. 89. L.: Her Majesty’s Stationery Office, 1978. iv p., 71 p.

54. Cross R. Centenary Reflections on Prince’s Case // The Law Quarterly Review. L., 1975. Vol. 91, № 364. P. 540–553.

55. Cross R. The Mental Element in Crime // The Law Quarterly Review. L, 1967. Vol. 83, № 330. P. 215–228.

56. Dalton M. The Country Justice: Containing the Practice of the Justices of the Peace out of Their Sessions. L.: Printed by William Rawlins and Samuel Roycroft, assigns of Richard and Edward Atkyns, and are to be sold by Samuel Keble, 1690. 535 [i.e. 572] p. [pag. var.].

57. Davies S.L. The Jurisprudence of Willfulness: An Evolving Theory of Excusable Ignorance // Duke Law Journal Durham (N.C.), 1998. Vol 48, № 3. P. 341–427.

58. De Gregorio D. Comment, People v. Marrero and Mistake of Law // Brooklyn Law Review. Brooklyn (N.Y.), 1988. Vol. 54, № 1. P. 229–283.

59. De Visscher F. La nature juridique de Tabandon noxal // Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1930. 4e serie, 9e annee. P. 411–471.

60. Dean P. Manslaughter and Dangerous Driving // The Law Quarterly Review. L, 1937. Vol. 53, № 211. P. 380–387.

61. Denning A.T. Presumptions and Burdens // The Law Quarterly Review. L, 1945. Vol. 61, № 244. P. 379–383.

62. Dickey J.S. Culpable Homicides in Resisting Arrest // Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1933. Vol. 18, № 3. P. 373–390.

63. Dickey W., Schultz D., Fullin, Jr., J.L. The Importance of Clarity in the Law of Homicide: The Wisconsin Revision // Wisconsin Law Review. Madison (Wis.), 1989. № 6. P. 1323–1393.

64. Dillof A.M. Transferred Intent: An Inquiry into the Nature of Criminal Culpability // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Voll, № 2. P. 501–536.

65. Dine J, Gobert J. Cases and Materials on Criminal Law. 3rd ed. L.: Blackstone Press Ltd., 2000. xxxiv [ii] p., 731 p.

66. Dubber M.D. Penal Panopticon: The Idea of a Modern Model Penal Code // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 53–100.

67. Edgar H. Mens Rea // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1^1. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1028–1040.

68. Edgerton H.M. Negligence, Inadvertence, and Indifference; The Relation of Mental States to Negligence // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1926. Vol. 39, № 7. P. 849–870.

69. Edwards J.Ll.J. The Criminal Degrees of Knowledge // The Modern Law Review. L., 1954. Vol. 17, № 4. P. 294–314.

70. Emmer son D.McL. Case Notes, Director of Public Prosecutions v. Smith (Presumption of Intention) // Melbourne University Law Review. Melbourne, 1961. Vol. 3, № 1. P. 73–76.

71. Finkel N.J. Commonsense Justice, Culpability, and Punishment // HofstraLaw Review. Hempstead (N.Y.), 2000. Vol. 28, № 3. P. 669–705.

72. Fischer M. Note, The Human Rights Implications of a «Cultural Defense» // Southern California Interdisciplinary Law Journal. Los Angeles (Cal.), 1998. Vol. 6, № 3. P. 663–702.

73. Fitzgerald P.J. Crime, Sin and Negligence // The Law Quarterly Review. L, 1963. Vol. 79, № 315. P. 351–370.

74. Fletcher G.P. Dogmas of the Model Penal Code // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 2, № 1. P. 3–24.

75. Fletcher G.P. Mistake in the Model Penal Code: A False False Problem / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» /'/ Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 649–670.

76. Fletcher G.P. Paradoxes in Legal Thought // Columbia Law Review. N.Y., 1985. Vol. 85, № 6. P. 1263–1292.

77. Fletcher G.P. The Fall and Rise of Criminal Theory // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 1, № 2. P. 275–294.

78. Fletcher G.P. The Right and the Reasonable // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1985. Vol. 98, № 5. P. 949–982.

79. Fletcher G.P. Two Kinds of Legal Rules: A Comparative Study of Burden-of-Persuasion in Criminal Cases // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1968. Vol. 77, № 5. P. 880–935.

80. Fletcher G.P. The Meaning of Innocence // The University of Toronto Law Journal. Toronto, 1998. Vol. 48, № 2. P. 157–174.

81. Foster M. A Report of Some Proceedings on Commission of Oyer and Terminer and Goal Delivery for the Trial of the Rebels in the Year 1746 in the County of Surry, and of other Crown Cases; To Which Are Added Discourses upon a Few Branches of the Crown Law. Oxford: Printed at the Clarendon Press; sold by M. Withers and T. Osborne; L.: Sold by J. Worrell and B. Tovey &c., 1762. [4] p., viiip., [4] p., 412

[20] p.

82. Friedman A.H. Note, Tison v. Arizona: The Death Penalty and the Non-Triggerman: The Scales of Justice Are Broken // Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1989. Vol. 75, № 1. P. 123–157.

83. Gainer R.L. The Culpability Provisions of the Model Penal Code / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 575–591.

84. Genestal R. Les origines du privilege clerical // Nouvelle Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1908. 32е аппёе. P. 161–212.

85. Gerber R.J. On Dispensing Injustice // Arizona Law Review. Tucson (Ariz.), 2001. Vol. 43, № 1. P. 135–173.

86. Gerber R.J. The Felony Murder Rule: Conundrum Without Principle // Arizona State Law Journal. Tempe (Ariz.), 1999. Vol. 31, № 3. P. 763–785.

87. Givelber D. The New Law of Murder // Indiana Law Journal. Bloomington, 1994. Vol. 69, № 2. P. 375–423.

88. Goff R. The Mental Element in the Crime of Murder // The Law Quarterly Review. L., 1988. Vol. 104, № 1. P. 30–59.

89. Goodhart A.L. The Shaw Case: The Law and Public Morals // The Law Quarterly Review. L., 1961. Vol. 77, № 308. P. 560–568.

90. Grace B.R. Ignorance of the Law as an Excuse // Columbia Law Review. N.Y., 1986. Vol. 86, № 7. P. 1392–1416.

91. Graham H.J., Hechel J.W. The Book That «Made» the Common Law: The First Printing of Fitzherbert’s La Graunde Abridgement, 1514–1516 // Law Library Journal. Chicago, 1958. Vol. 51, № 2. P. 100–116.

92. Gross H. Mistake // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1066–1072.

93. Hale M. Historia Placitorum Coronce = The History of the Pleas of the Crown / Now First Pub. from His Lordship’s Original Manuscript, and the Several References to the Records Examined by the Originals, with Large Notes; by Sollom Emlyn. Volume I. L.: In the Savoy, Printed by E. and R. Nutt, and R. Gosling for F. Gyles &c., 1736.

94. Hall C. A Defence of the Doctrine of Transferred Malice: Its Place in the Nigerian Criminal Code // International and Comparative Law Quarterly. L., 1985. Vol. 34, № 4. P. 805–818.

95. Hall J. General Principles of Criminal Law. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1947. x p., 618 p.

96. Hall J. Negligent Behavior Should Be Excluded from Penal Liability // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 632–644.

97. Halpin A.K.W. Intended Consequences and Unintentional Fallacies // Oxford Journal of Legal Studies. Oxford, 1987. Vol. 7, № 1. P. 104–111.

98. Harring F.T. Note, The Misdemeanor-Manslaughter Rule: Dangerously Alive in Michigan // The Wayne Law Review. Detroit (Mich), 1996. Vol. 42, № 4. P. 2149–2182.

99. Hart H.L.A. Changing Conception of Responsibility // Hart H.L.A. The Morality of the Criminal Law: Two Lectures / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1964. P. 5–29.

100. Hart H.L.A. Intention and Punishment // Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 113–135.

101. Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility // Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 136–157.

102. Hart H.L.A. Postscript: Responsibility and Retribution // Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 210–237.

103. Hart H.L.A. The Enforcement of Morality // Hart H.L.A. The Morality of the Criminal Law: Two Lectures / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1964. P. 31–54.

104. Hart, Jr., H.M. The Aims of the Criminal Law // Law and Contemporary Problems. Durham (N.C.), 1958. Vol. 23, № 3. P.401441.

105. Hatchett J.D. Kansas Felony Murder: Agency or Proximate Cause? // Kansas Law Review. Lawrence (Kan.), 2000. Vol. 48, № 5. P. 1047–1082.

106. Hemming G.W. The Law Reports // The Law Quarterly Review. L, 1885. Vol. 1, № 3. P. 287–297.

107. Hilliard J.W. Felony Murder in Illinois) The «Agency Theory «vs. the «Proximate Cause Theory»: The Debate Continues // Southern Illinois University Law Journal. Carbondale (III.), 2001. Vol. 25, № 2. P. 331–351.

108. Hobson C.L. Reforming California’s Homicide Law // Pepper-dine Law Review. Malibu (Cal.), 1996. Vol. 23, № 2. P. 495–563.

109. Holcomb R.B. Note, Predicate Offenses for First Degree Felony Murder in Virginia // Washington and Lee Law Review. Lexington (Va.), 2000. Vol. 57, № 2. P. 561–609.

110. Holley D. The Influence of the Model Penal Code’s Culpability Provisions on State Legislatures: A Study of Lost Opportunities, Including Abolishing the Mistake of Fact Doctrine // Southwestern University Law Review. Los Angeles (Cal.), 1997. Vol. 27, № 1. P. 229–263.

111. Holmes, Jr., O.W. The Common Law / With a New Introduction by Sheldon M. Novick. N.Y.: Dover Publications, Inc., 1991. xxxvi p., 422 p.

112. Holmes, Jr., O.W. The Path of the Law // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1998. Vol. 78, № 3. P. 699–715.

113. Houck K.M. Note, People v. Dekens: The Expansion of the Felony-Murder Doctrine in Illinois // Loyola University Chicago Law Journal. Chicago (III.), 1999. Vol. 30, № 2. P. 357–392.

114. Houston M.R. W. Birthright Citizenship in the United Kingdom and the United States: A Comparative Analysis of the Common Law Basis for Granting Citizenship to Children Born of Illegal Immigrants // Vanderbilt Journal of Transnational Law. Nashville (Tenn.), 2000. Vol. 33, № 3. P. 695–738.

115. Huigens K. Virtue and Criminal Negligence // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 1, № 2. P. 431–458.

116. Huigens K. Virtue and Inculpation // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1995. Vol. 108, № 6. P. 1422–1480.

117. Husak D.N. Transferred Intent // Notre Dame Journal of Law, Ethics & Public Policy. Notre Dame (Lnd.), 1996. Vol. 10, № 1. P. 65–97.

118. Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness: Reflections on the English and Australian Law of Criminal Culpability: Address of the Right Honourable the Lord Irvine of Lairg, Lord Chancellor // The Sydney Law Review. Sydney, 2001. Vol. 23, № 1. P. 5–18.

119. Isaacs N. Liability of the Lawyer for Bad Advice // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1935. Vol. 24, № 1. P. 39–47.

120. Jackson R.M. Absolute Prohibition in Statutory Offences // The Modern Approach to Criminal Law / Collected Essays by D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P. H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 262272.

121. Jackson R.M. Moot Case on Murder and Arson // The Cambridge Law Journal L., 1946. Vol. 9, № 2. P. 154–158.

122. Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P. B. Defenses, Presumptions, and Burden of Proof in the Criminal Law // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1979. Vol. 88, № 7. P. 1325–1407.

123. Jenkins M. C. Intent After Enmund v. Florida: Not Just Another Aggravating Circumstance // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1985. Vol. 65, № 4. P. 809–842.

124. Johnson Ph.E. Strict Liability: The Prevalent View // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1518–1521.

125. Kadish S.H. Complicity, Cause and Blame: A Study in the Interpretation of Doctrine // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1985. Vol. 73, № 2. P. 323–410.

126. Kadish S.H. Excusing Crime // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1987. Vol. 75, № 1. P. 257–289.

127. Kadish S.H. The Model Penal Code’s Historical Antecedents / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 521–538.

128. Kahan D.M. Ignorance of Law is an Excuse – But Only for the Virtuous // Michigan Law Review. Ann Arbor (Mich), 1997. Vol. 96, № 1. P. 127–154.

129. Kaye J.M. The Early History of Murder and Manslaughter. Part I // The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 331. P. 365395.

130. Kaye J.M. The Early History of Murder and Manslaughter. Part II // The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 332. P. 569601.

131. Kealy S.J. Hunting the Dragon: Reforming the Massachusetts Murder Statute // Boston University Public Interest Law Journal. Boston (Mass.), 2001. Vol. 10, № 2. P. 203–259.

132. Kean A. W.G. The History of the Criminal Liability of Children // The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 364–370.

133. Kelman M. Interpretive Construction in the Substantive Criminal Law // Stanford Law Review. Stanford, 1981. Vol. 33, № 4. P. 591673.

134. Kelman M. Strict Liability: An Unorthodox View // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief Vol. 1–4. Vol. 1. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1512–1518.

135. Kim N.S. The Cultural Defense and the Problem of Cultural Preemption: A Framework for Analysis // New Mexico Law Review. Albuquerque (N.M.), 1997. Vol. 27, № 1. P. 101–139.

136. Kinports K. Rape and Force: The Forgotten Mens Rea // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2001. Vol. 4, № 2. P. 755–799.

137. Konn, III, R. Case Note, Constitutional Faw– Imposition of the Death Penalty is Violative of the Eight and Fourteenth Amendments Where One Neither Took Fife, Attempted to Take Fife, Nor Intended to Take Fife: Enmund v. Florida II Howard Law Journal. Washington, 1983. Vol. 26, № 4. P. 1679–1696.

138. Kuh R.H. A Prosecutor Considers the Model Penal Code // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 608–631.

139. LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Criminal Faw / Hornbook Series; Student Edition. 2nd ed. St. Paul (Minn.): West Publishing Co., 1986. xxx p., 918 + 67 p.

140. Feges Henrici Primi / Edited with Translation and Commentary by F.J. Downer. Oxford: At the Clarendon Press, 1972. ix [i] p., 460 p.

141. Legislating the Criminal Code: Involuntary Manslaughter (1996) / Faw Com. No. 237. F.: The Stationery Office, 1996. v p., 158 p.

142. Levenson L.L. Good Faith Defenses: Reshaping Strict Fiability Crimes // Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1993. Vol. 78, № 3. P. 401469.

143. Lindley N. The History of the Faw Reports // The Law Quarterly Review. L, 1885. Vol. 1, № 2. P. 137–149.

144. Markei D. Are Shaming Punishments Beautifully Retributive? Retributivism and the Implications for the Alternative Sanctions Debate // Vanderbilt Law Review. Nashville (Tenn.), 2001. Vol. 54, № 6. P. 21572242.

145. Marston G. Contemporaneity of Act and Intention in Crimes // The Law Quarterly review. L., 1970. Vol. 86, № 342. P. 208–238.

146. McNaughton J.T. Burden of Production of Evidence: A Function of a Burden of Persuasion // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1955. Vol. 68, № 8. P. 1382–1391.

147. Michaels A. C. Constitutional Innocence // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1999. Vol. 112, № 4. P. 828–902.

148. Mikell W.E. Illustrative Cases on Criminal Law / Hornbook Case Series. A Companion Book to Clark on Criminal Law (3d ed.). St. Paul (Minn.): West Publishing Co., 1915. viii p., 268 p.

149. Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. Barton, 1998. xx p., 140 p.

150. Model Penal Code Selected Bibliography // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 627–639.

151. Moore M.S. Prima Facie Moral Culpability // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1996. Vol. 76, № 1–2. P. 319–333.

152. Morrison T.W. Fair Warning and the Retroactive Judicial Expansion of Federal Criminal Statutes // Southern California Law Review. Los Angeles (Cal.), 2001. Vol. 74, № 2. P. 455–521.

153. Mueller G. O. W. Criminal Law and Administration // New York University Law Review. N.Y., 1959. Vol. 34, № 1. P. 83–116.

154. Murder in the Course of Committing Suicide – R. v. Spence, Quarterly Summary // The Journal of Criminal Law. No. 82. L., 1957. Vol. 21, № 2. P. 192.

155. Note, Burden of proving accident: the golden thread in the Privy Council // The Law Quarterly Review. L., 1970. Vol. 86, № 344. P. 433–435.

156. Note, Death resulting from act amounting only to civil wrong // The Law Quarterly Review. L., 1931. Vol. 47, № 186. P. 167–168.

157. Note, Felony Murder as a First Degree Offense: An Anachronism Retained // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1957. Vol. 66, № 3. P. 427–435.

158. Note, Felony Murder: A Tort Law Reconceptualization // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1986. Vol. 99, № 8. P. 19181935.

159. Note, Intention and foresight // The Law Quarterly Review. L., 1957. Vol. 67, № 267. P. 283–284.

160. Note, Manslaughter and dangerous driving // The Law Quarterly Review. L, 1937. Vol. 53, № 211. P. 306–307.

161. Note, Mens rea in criminal statutes // The Law Quarterly Review. L, 1958. Vol. 74, № 295. P. 342–343.

162. Note, Negligence and the General Problems of Criminal Responsibility // The Yale Law Journal New Haven (Conn.), 1972. Vol. 81, № 5. P. 949–979.

163. Note, Objective test in murder cases // The Law Quarterly Review. L, 1956. Vol. 72, № 286. P. 166–168.

164. Note, Subjective or objective test of presumption in murder cases // The Law Quarterly Review. L., 1961. Vol. 77, № 305. P. 1–5.

165. Note, The Cultural Defense in the Criminal Law // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1986. Vol. 99, № 6. P. 1293–1311.

166. Note, The Law Commission’s Report on Imputed Criminal Intent 11 The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 331. P. 321–323.

167. Notes on Recent Cases, Criminal Law– Murder– Felony involving personal violence – Use of loaded firearm a violent measures – Death of victim caused by inadvertent discharge of firearm held to be murder. R. v. Jarmain. [1946] 1 K.B. 74 // The Cambridge Law Journal. L, 1946. Vol. 9, № 2. P. 243–244.

168. Noyes H.S. Felony-Murder Doctrine Through the Federal Looking Glass // Indiana Law Journal. Bloomington, 1994. Vol. 69, № 2. P. 533–579.

169. O’Keefe P. Note, Criminal Law: Voluntary Intoxication as Affecting Criminal Intent // The Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1921. Vol. 6, № 2. P. 193–196.

170. Oberer W.E. The Deadly Weapon Doctrine– Common Law Origin // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1962. Vol. 75, № 8. P. 1565–1576.

171. Packer H.L. The Model Penal Code and Beyond // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 594–607.

172. Parker J.S. The Economics of Mens Rea // Virginia Law Review. Charlottesville (Va.), 1993. Vol. 79, № 4. P. 741–811.

173. Parry J.T. Culpability, Mistake, and Official Interpretations of Law // American Journal of Criminal Law. Austin (Tex.), 1997. Vol. 25, № 1. P. 1–78.

174. Perkins R.M. A Rationale of Mens Rea // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1939. Vol. 52, № 6. P. 905–928.

175. Perkins R.M. Cases and Materials on Criminal Law and Procedure. Brooklyn: The Foundation Press, Inc., 1952. xxxv p., 851 p.

176. Perkins R.M. Criminal Law. Brooklyn: The Foundation Press, Inc., 1957. xxivp., 1011 p.

177. Pike L.O. A History of Crime in England. Illustrating the Changes of the Laws in the Progress of Civilisation. Written from the Public Records and Other Contemporary Evidence. Volume I: From the Roman Invasion to the Accession of Henry VII. L.: Smith, Elder & Co., 1873. xxx p., 539 [1] p.

178. Plucknett T.F.T. Edward I and Criminal Law: The Wiles Lectures Given at the Queen’s University, Belfast, 1958. Cambridge: At the University Press, 1960. vii [i] p., 104 p.

179. Pollock F. The King’s Peace // The Law Quarterly Review. L., 1885. Vol. 1, № 1. P. 37–50.

180. Pollock F., Maitland F. W. The History of English Law Before the Time of Edward I. 2nd ed. Volume I. Cambridge: At the University Press, 1898. xxxviii [ii] p., 688 p.

181. Pollock F., Maitland F. W. The History of English Law Before the Time of Edward I. 2nd ed. Volume II. Cambridge: At the University Press, 1898. xv p., 692 p.

182. Pound R. The Development of American Law and Its Deviation from English Law // The Law Quarterly Review. L., 1951. Vol. 61, № 265. P. 49–66.

183. Pound R. The Need of a Sociological Jurisprudence // The Green Bag. Boston (Mass.), 1907. Vol. 19, № 10. P. 607–615.

184. Pradel J. Droit penal compare. P.: Dalloz, 1995. viii p., 719 p.

185. Prevezer S. Notes of Cases, Conspiracy and Public Mischief // The Modern Law Review. L., 1954. Vol. 17, № 1. P. 72–74.

186. Prevezer S. The English Homicide Act: A New Attempt to Revise the Law of Murder // Columbia Law Review. N.Y., 1957. Vol. 57, № 5. P. 624–652.

187. Rauseo K.P. Criminal Law– The Felony-Murder Rule Encompasses a Conviction Predicated upon Allowing a Child to Habitually Suffer – State v. Stewart, 663 A. 2d 912 (R. I. 1995) // Suffolk University Law Review. Boston (Mass.), 1997. Vol. 30, № 2. P. 563–568.

188. Recent Cases, Comparative Law– U. S. S. R. – Radio Broadcast Held Not to Be a Publication for Purpose of Determining when Statute Goes into Effect // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1949. Vol. 62, № 4. P. 691–693.

189. Recent Cases, Criminal Law – Defenses – Reasonable Mistake of Law May Be a Defense to Bigamy Prosecution // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1949. Vol. 62, № 8. P. 1393–1394.

190. Recent Cases, Criminal Law– In General– Courts Have Power as Custodies Morum To Punish Conspiracy To Do Acts Newly Defined as Corruptive of Public Morals. Shaw v. Director of Public Prosecutions (H.L. 1961) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1962. Vol. 75, № 8. P. 1652–1655.

191. Recent Cases, Criminal Law – Jurisdiction – An Agreement To Commit a Crime in Another Country Is Not an Indictable Conspiracy. Board of Trade v. Queen (H.L. 1957) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1957. Vol. 71, № 2. P. 371–374.

192. Recent Cases, Homicide– In General– Defendant Not Guilty of Felony Murder for Death of Cofelon Justifiably Shot by Policeman. Commonwealth v. Redline (Pa. 1958) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1958. Vol. 71, № 8. P. 1565–1567.

193. Recent Developments, Criminal Law: Felony-Murder Rule – Felon’s Responsibility for Death of Accomplice // Columbia Law Review. N.Y., 1965. Vol. 65, № 8. P. 1496–1500.

194. Report: Criminal Liability for Self-Induced Intoxication / Parliament of Victoria, Law Reform Committee. Melbourne, 1999. ixp., 234 p.

195. Richardson H.G. Azo, Drogheda, and Bracton // The English Historical Review. L, 1944. Vol. 59, № 233. P. 22–47.

196. Richardson H.G. Tancred, Raymond, and Bracton // The English Historical Review. L., 1944. Vol. 59, № 235. P. 376–384.

197. Riesenfeld S.A. Negligent Homicide. A Study in Statutory Interpretation // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1936. Vol. 25, № 1. P. 1–40.

198. Robinson P. H. Imputed Criminal Liability // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1984. Vol. 93, № 4. P. 609–676.

199. Robinson P. H. In Defense of the Model Penal Code: A Reply to Professor Fletcher // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 2, № 1. P. 25–43.

200. Robinson P. H, Darley J.M. The Utility of Desert // Northwestern University Law Review. Chicago (III.), 1997. Vol. 91, № 2. P. 453–499.

201. Robinson P. H, Grail J.A. Element Analysis in Defining Criminal Liability: The Model Penal Code and Beyond // Stanford Law Review. Stanford, 1983. Vol. 35, № 4. P. 681–762.

202. Robinson P.H Causing the Conditions of One’s Own Defense: A Study in the Limits of Theory in Criminal Law Doctrine // Virginia Law Review. Charlottesville (Va.), 1985. Vol. 71, № 1. P. 1–63.

203. Robinson P.H. Criminal Law Defenses: A Systematic Analysis // Columbia Law Review. N.Y., 1982. Vol. 82, № 2. P. 199–291.

204. Roman M.J. Comment, «Once More Unto the Breach, Dear Friends, Once More»: A Call to Re-Evaluate the Felony-Murder Doctrine in the Wake of State v. Oimen and State v. Rivera 11 Marquette Law Review. Milwaukee (Wis.), 1994. Vol. 77, № 4. P. 785–828.

205. Roth N.E., Sundby S.E. The Felony-Murder Rule: A Doctrine at Constitutional Crossroads // Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1985. Vol. 70, № 3. P. 446–492.

206. Roulston R.P. Introduction to Criminal Law in New South Wales. Sydney: Butterworths, 1975. xiv p., 225 p.

207. Ryu P. K., Silving H. Error Juris: A Comparative Study // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1957. Vol. 24, № 3. P. 421–471.

208. Sayre F.B. Book Review, Glueck: Mental Disorder and the Criminal Law // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1926. Vol. 39, № 4. P. 520–523.

209. Sayre F.B. Mens Rea II Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1932. Vol. 45, № 6. P. 974–1026.

210. Sayre F.B. Public Welfare Offenses // Columbia Law Review. N.Y., 1933. Vol. 33, № 1. P. 55–88.

211. Sayre F.B. The Present Signification of Mens Rea in the Criminal Law // Harvard Legal Essays / Written in Honour of and Printed to Joseph Beale and Samuel Williston, by Morton Carlisle Campbell, Zechariah Chafee, Jr., Edwin Merrick Dodd, Jr., & c. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1934. P. 399–417.

212. Schmitthoff M. The Science of Comparative Law // The Cambridge Law Journal. L., 1939. Vol. 7, № 1. P. 94–110.

213. Schopp R.F. Reconciling «Irreconcilable» Capital Punishment Doctrine as Comparative and Noncomparative Justice // Florida Law Review. Gainesville (Fla.), 2001. Vol. 53, № 3. P. 475–527.

214. Schulz F. Bracton and Raymond de Penafort // The Law Quarterly Review. L, 1945. Vol. 61, № 243. P. 286–292.

215. Schwartz D.W. Note, Imposing the Death Sentence for Felony Murder on a Non-Triggerman // Stanford Law Review. Stanford, 1985. Vol. 37, № 3. P. 857–888.

216. Scrutton T.E. Roman Law in Bracton // The Law Quarterly Review. L, 1885. Vol. 1, № 4. P. 425–441.

217. Sendor B.B. Crime as Communication: An Interpretive Theory of the Insanity Defense and the Mental Elements of Crime // The Georgetown Law Journal. Washington, 1986. Vol. 74, № 6. P. 1371–1434.

218. Simons K.W. Book Review: Self-Defense, Mens Rea, and Bernhard Goetz // Columbia Law Review. N.Y., 1989. Vol. 89, № 5. P. 1179–1200.

219. Simons K.W. Mistake and Impossibility, Law and Fact, and Culpability: A Speculative Essay // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1990. Vol. 81, № 1. P. 447–517.

220. Simons K.W. Rethinking Mental States // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1992. Vol. 72, № 3. P. 463–554.

221. Simons K. W. The Relevance of Community Values to Just Deserts: Criminal Law, Punishment Rationales, and Democracy // Hofstra Law Review. Hempstead (N.Y.), 2000. Vol. 28, № 3. P. 635–666.

222. Simons K.W. When is Strict Liability Just? // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1997. Vol. 87, № 4. P. 1075–1137.

223. Singer R. The Model Penal Code and Three Two (Possibly Only One) Ways Courts Avoid Mens Rea // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 139–216.

224. Singer R., HusakD. Of Innocence and Innocents: The Supreme Court and Mens Rea Since Herbert Packer // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1999. Vol. 2, № 2. P. 861–945.

225. Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire as Affected by Recent Criminal Law Decisions in the United States Supreme Court // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 701–754.

226. Singh R. U. History of the Defence of Drunkenness in English Criminal Law // The Law Quarterly Review. L., 1933. Vol. 49, № 196. P. 528–546.

227. Smith A.T.H. Judicial Law Making in the Criminal Law // The Law Quarterly Review. L., 1984. Vol. 100, № 1. P. 46–76.

228. Smith J.C. The Guilty Mind in the Criminal Law // The Law Quarterly Review. L., 1960. Vol. 76, № 301. P. 78–99.

229. Smith J.C. Two Problems in Criminal Attempts // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1957. Vol. 70, № 3. P. 422–448.

230. Stallybrass W.T.S. The Eclipse of Mens Rea II The Law Quarterly Review. L, 1936. Vol. 52, № 205. P. 60–67.

231. Stephen H. Homicide by Necessity // The Law Quarterly Review. L, 1885. Vol. 1, № 1. P. 51–61.

232. Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). 9th ed., by Lewis F. Sturge. L.: Sweet & Maxwell, Ltd., 1950. xlviii p., 580p.

233. Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England. In Three Volumes. Vol. I. L.: MacMillan and Co., 1883. xv [iii] p., 576 p.

234. Stiles G.T. Comment, North Carolina’s Unconstitutional Expansion of an Ancient Maxim: Using DWI Fatalities to Satisfy First Degree Felony-Murder // Campbell Law Review. Buies Creek (N.C.), 1999. Vol. 22, № 1. P. 169–209.

235. Story J. Commentaries on the Constitution of the United States; With a Preliminary Review of the Constitutional History of the Colonies and States, Before the Adoption of the Constitution: In Three Volumes. Volume I. Boston: Hilliard, Gray and Company; Cambridge (Mass.): Brown, Shattuck, And Co., 1833. xxxiv p., 494 p.

236. Stuart D. Supporting General Principles for Criminal Responsibility in the Model Penal Code with Suggestions for Reconsideration: A Canadian Perspective // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 13–51.

237. Stubbs W. Select Charters and Other Illustrations of English Constitutional History from the Earliest Times to the Reign of Edward the First. 5th ed. Oxford: At the Clarendon Press, 1884. xii p., 552 + 36 p.

238. Sudduth T. Comment, The Dillon Dilemma: Finding Proportionate Felony-Murder Punishments // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1984. Vol. 72, № 6. P. 1299–1327.

239. Sullivan G.R. Intent, Subjective Recklessness and Culpability // Oxford Journal of Legal Studies. Oxford, 1992. Vol. 12, № 3. P. 380391.

240. Swanson K.A. Case Notes, Criminal Law: Mens Rea and Well: Limiting Public Welfare Offenses – ln Re C.R.M. 11 William Mitchell Law Review. St. Paul (Minn.), 2002. Vol. 28, № 3. P. 1265–1282.

241. The Laws of the Earliest English Kings / Edited and Translated by F.L. Attenborough. N.Y.: Russell & Russell Inc., 1963. xii p., 256 p.

242. The Laws of the Kings of England from Edmund to Henry I / Edited and Translated by A.J. Robertson. Cambridge: At the University Press, 1925. xiii [i] p., 426 p.

243. The Supreme Court, 1986 Term // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1987. Vol. 101, № 1. P. 7–370.

244. Thomas, III, G.C. Realism About Rape Law: A Comment on «Redefining Rape» // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 527–555.

245. Thorne S.E. Fitzherbert’s Abridgement I I Law Library Journal. Chicago, 1936. Vol. 29, № 3. P. 59–63.

246. Tomkovicz J.J. The Endurance of the Felony-Murder Rule: A Study of the Forces that Shape Our Criminal Law // Washington and Lee Law Review. Lexington (Va.), 1994. Vol. 51, № 4. P. 1429–1480.

247. Travers M.L. Mistake of Law in Mala Prohibita Crimes // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1995. Vol. 62, № 3. P. 1301–1331.

248. Tremeear W.J. Tremeear’s Annotated Criminal Code. Canada / Fifth edition by Alan B. Harvey. Calgary: Burroughs & Company Ltd.; Toronto: The Carswell Co., Ltd., 1944. lxxxviii p., 1790 p.

249. Tromble K.R. Note, Humpty Dumpty on Mens Rea Standards: A Proposed Methodology for Interpretation // Vanderbilt Law Review. Nashville (Tenn.), 1999. Vol. 52, № 2. P. 521–556.

250. Turner J. W.C. Attempts to Commit Crimes // The Modern Approach to Criminal Law / Collected Essays by D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P. H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 273–291.

251. Turner J.W.C. Russell on Crime. A Treatise on Felonies and Misdemeanors. 10th ed. Volume I. L.: Stevens & Sons, Ltd., 1950. civ p., 941 p.

252. Turner J. W.C. The Mental Element in Crimes at Common Law // The Modern Approach to Criminal Law / Collected Essays by D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P. H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 195–261.

253. Turner J.W.C., Armitage A.LL. Cases on Criminal Law. Cambridge: At the University Press, 1953. xx p., 568 p.

254. Underwood B.D. The Thumb on Scales of Justice: Burdens of Persuasion in Criminal Cases // The Yale Law Journal New Haven (Conn.), 1977. Vol. 86, № 7. P. 1299–1348.

255. VinogradoffP. Les maxims dans Pancien droit commun anglais // Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1923. 4e serie, 2е аппёе. P. 333–343.

256. Wanderer N.A., Connors C.R. Culture and Crime: Kargar and the Existing Framework for a Cultural Defense // Buffalo Law Review. Buffalo (N.Y.), 1999. Vol. 47, № 2. P. 829–873.

257. Wasserstrom R.A. H.L.A. Hart and the Doctrines of Mens Rea and Criminal Responsibility // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1967. Vol. 35, № 1. P. 92–126.

258. Watkin T.G. Hamlet and the Law of Homicide // The Law Quarterly Review. L., 1984. Vol. 100, № 2. P. 282–310.

259. Wechsler H. Codification of Criminal Law in the United States: The Model Penal Code // Columbia Law Review. N.Y., 1968. Vol. 68, № 8. P. 1425–1456.

260. Wechsler H. Symposium on the Model Penal Code: Forward // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 589–593.

261. Wechsler H. The Challenge of a Model Penal Code // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1952. Vol. 65, № 7. P. 1097–1133.

262. Weinreb L.L. Homicide: Legal Aspects // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 2. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 855–866.

263. Westling W.T. Manslaughter By Unlawful Act: The «Constructive» Crime Which Serves no Constructive Purpose // The Sydney Law Review. Sydney, 1974. Vol. 7, № 2. P. 211–223.

264. Wickert J.H. Eighth Amendment– The Death Penalty and Vicarious Felony Murder: Nontriggerman May Not Be executed Absent a Finding of an Intent to Kill: Enmund v. Florida, 102 S.Ct. 3368 (1982) // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1982. Vol. 73, № 4. P. 1553–1571.

265. Williams G. The Mens Rea for Murder: Leave it Alone // The Law Quarterly Review. L., 1989. Vol. 105, № 3. P. 387–397.

266. Williams G.L. Criminal Law: The General Part. L.: Stevens & Sons Ltd., 1953. xliv p., 736 p.

267. Williams G.L. The Mental Element in Crime / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1965. 121 [1] p.

268. Wilson W. Murder and the Structure of Homicide // Rethinking English Homicide Law / Edited by Andrew Ashworth and Barry Mitchell. Oxford: University Press, 2000. P. 21–54.

269. Winfield P. H. Mistake of Law // The Law Quarterly Review. L, 1943. Vol. 59, № 236. P. 327–342.

270. Winfield P. H. The Myth of Absolute Liability // The Law Quarterly Review. L., 1926. Vol. 42, № 165. P. 37–51.

271. Wittenbrink L.D. Note, Overstepping Precedent? Tison v. Arizona Imposes the Death Penalty on Felony Murder Accomplices // North Carolina Law Review. Chapel Hill (N.C.), 1988. Vol. 66, № 4. P. 817837.

272. Year Books of the Reign of king Edward the First / Edited and Translated by Alfred J. Horwood. L.: Longman, Green, Longman, Roberts, and Green, 1863. [4] p., lxvii p., 566 + 14 [1] p. [pag.var.].

273. Year Books of the Reign of King Edward the First. Michaelmas Term, Years XXXIII, and Years XXXIV and XXXV / Edited and Translated by Alfred J. Horwood. L.: Longman & Co., Triibner & Co. & c., 1879. xxvii [i] p., 606 [1] + 32 [3] p. [pag.var.].

274. Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XI and XII / Edited and Translated by Alfred J. Horwood; With Preface and Index by Luke Owen Pike. L.: Longman & Co., Triibner & Co. & c., 1883. [6] p., xlv p., 684 + 30 [3] p. [pag.var.].

275. Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XII and XIII / Edited and Translated by Luke Owen Pike. L.: Longman & Co., Triibner & Co. & c., 1885. [4] p., cxxxviip., 417 + 30 [3] p. [pag.var.].

276. Yntema H.E. Roman Law and Its Influence on Western Civilization // Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1949. Vol. 35, № 1. P. 7788.

277. Yochum M.D. The Death of a Maxim: Ignorance of Law is No Excuse (Killed by Money, Guns and a Little Sex) // St. John ’s Journal of Legal Commentary. Jamaica (N.Y.), 1999. Vol. 13, № 3. P. 635–674.

278. Zimring F.E., Hawkins G. Murder, the Model Code, and the Multiple Agendas of Reform / Symposium «The 25th Anniversary of the

Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 773–796.

219. Апарова T.B. Прецедент в английском праве (историкоюридическое исследование): Дисс… канд. юрид. наук / Всесоюз. юрид. заоч. ин-т. М., 1968. [2], 364 +16 с.

280. Бентамъ I. Введете въ основаны нравственности и законодательства // Избранныя сочинены / Пер. с англ, и франц. А. Н. Пыпина и А.Н. Неведомскаго; Съ предисл. Ю.Г. Жуковскаго. Т. 1.СП6., 1867. С. 1–315.

281. Бентамъ I. Основный начала уголовнаго кодекса // Избранный сочиненш / Пер. с англ, и франц. А.Н. Пыпина и А.Н. Неве, домскаго; Съ предисл. Ю.Г. Жуковскаго. Т. 1. СПб., 1867. С. 471–678.

282. Берман Г.Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / Пер. с англ. 2- изд. М.: Изд-во МГУ: Издательская группа ИНФРА-М – НОРМА, 1998. 624 с.

283. Блакстонъ. Истолкованы Аглинскихъ законовъ. Переведенный по Всевысочайшему Повеленпо Великой Законодательницы Всероссшской. Съ подлинника Аглинскаго. Книга I. М.: Печатаны въ Университетской Типографш у Н. Новикова, 1780. [12], 374 [1] с.

284. Блакстонъ. Истолкованы Аглинскихъ законовъ. Переведенный по Всевысочайшему Повеленпо Великой Законодательницы Всероссшской. Съ подлинника Аглинскаго. Книга II. М.: Въ Университетской Типографш у Н. Новикова, 1781. [18], 568 [1] с.

285. Блакстонъ. Истолкованы Аглинскихъ законовъ. Переведенный по Всевысочайшему Повеленпо Великой Законодательницы Всероссшской. Съ подлинника Аглинскаго. Книга III. М.: Въ Университетской Типографш у Н. Новикова, 1782. xiv [iv] с., 417 с.

286. Боботов С.В., Жигачев ИЮ. Введение в правовую систему США. М.: Издательство НОРМА, 1997. 333 с.

287. Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. Тула: Автограф, 2000. 464 с.

288. Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Уголовное право зарубежных государств. Вып. 2: Понятие преступления и вина. М.: Унив. др. народов им. Патриса Лумумбы, 1972. 207 с.

289. Гришаев П.И. Уголовно-правовые теории и уголовное законодательство буржуазных государств. М.: ВЮЗИ, 1959. 143 с.

290. Грюнхут М. Английское уголовное право // Современное зарубежное уголовное право / Пер. с нем. С.Л. Либермана; Под ред. и с предисл. А.А. Пионтковского. Т. 3: Чили. Англия. Греция. Австрия. М.: Издательство иностр. лит., 1961. С. 177–352.

291. Гуценко К.Ф., Головко Л.В., Фшимонов Б.А. Уголовный процесс западных государств. М.: ИКД «Зерцало-М», 2001. 480 с.

292. Давид В., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности: Пер. с фр. В.А. Туманова. М.: Междунар. отношения, 1996. 400 с.

293. Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1–4. Т. 1: А-3. М.: Рус. яз., 1989. 699 с.

294. Есаков Г.А. Тяжкое убийство в уголовном праве США: трактовка вопросов вины в доктрине смертоносного оружия // Ученые записки Ульяновского государственного университета. Сер. Государство и право. Вып. 3 (17). Государство и право: проблемы, поиски решений, предложения / Под ред. А.И. Чучаева. Ульяновск: УлГУ, 2001. С. 139–146.

295. Кант И. Основоположения метафизики нравов // Сочинения. В 8-ми т. Том 4. М.: Чоро, 1994. С. 153–246.

296. Кенни К. Основы уголовного права / Пер. с англ. В.И. Каминской; Под ред. и с вступ. ст. Б.С. Никифорова. М.: Издательство иностр. лит., 1949. lvii [iii] с., 600 с.

297. Кистяковский А.Ф. Исследование о смертной казни. Тула: Автограф, 2000. 272 с.

298. Козочкин ИД. 35-летие со дня принятия Примерного уголовного кодекса США // Юрист. М., 1998. № 3. С. 51–55.

299. Козочкин ИД. Реформа американского уголовного права // Государство и право. М., 1993. № 9. С. 142–151.

300. Козочкин ИД. Строгая ответственность в уголовном праве Англии и США // Известия высших учебных заведений. Правоведение. СПб, 2000. № 1. С. 136–149.

301. Крылова Н.Е., Серебренникова А.В. Уголовное право зарубежных стран (Англии, США, Франции, Германии): Учебное пособие. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Издательство «Зерцало», 1998. 208 с.

302. Лунеев В.В. Субъективное вменение. М.: Спарк, 2000. 71 с.

303. Лясс Н.В. Проблемы вины и уголовной ответственности в современных буржуазных теориях. Л.: Изд-во Ленингр. унив-та, 1977. 125 [1] с.

304. Маколей Т.Б. Англия и Европа. Избранные эссе / Пер. с англ. Д.В. Соловьева. СПБ.: Алетейя, 2001. 502 с.

305. Малиновский А. А. Сравнительное правоведение в сфере уголовного права. М.: Междунар. отношения, 2002. 376 с.

306. Моммзен Т. История Рима: В 4 томах. Том четвертый (кн. VIII продолжение). Ростов н/Д.: Изд-во «Феникс», 1997. 640 с.

307. Наумов А.В. Понятие мотива преступления по уголовному праву Англии и США // Известия высших учебных заведений. Правоведение. Л., 1967. № 3. С. 134–136.

308. Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть: Курс лекций. 2- изд. перераб. и доп. М.: Издательство БЕК, 1999. 590 с.

309. Нерсесян В.А. Ответственность за неосторожные преступления. СПб.: Издательство «Юридический центр Пресс», 2002. 223

с.

310. Никифоров А.С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. Комментарий. М.: Учебно-консультационный центр «ЮрИнфоР», 2000. 60 с.

311. Никифоров Л. С. Уголовное право современной Англии (обзор английской литературы по уголовному праву) // Советское государство и право. М., 1954. № 6. С. 139–145.

312. Никифоров Б.С. Реформа уголовного законодательства в США// Социалистическая законность. – М., 1976. № 11. С. 76–79.

313. Никифоров Б. С. Учение о виновности в английском уголовном праве: Дисс… канд. юрид. наук / Институт права Академии наук СССР. М., 1945.732 с.

314. Никифоров Б.С. Юридические источники уголовного права Соединенных Штатов Америки // Советское государство и право. М., 1947. № 3. С. 71–81.

315. Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Современное американское уголовное право. М.: Наука, 1990. 256 с.

316. Никифоров А. Ответственность за убийство в современном уголовном праве: простое убийство // Уголовное право. М., 1999. № 2. С. 59–66.

317. Нисенбаум М.Е. «Via Latina ad Ius» («Латинская дорога к праву»). М.: Юристъ, 1996. 560 с.

318. Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. М.: Зерцало, 1997. 608 с.

319. Петрушевский Д.М. Очерки из истории средневекового общества и государства. М.: Издат. дом «Книжная находка», 2003. 512 с.

320. Полный латинский словарь / Состав, по совр. лат. словарямъ Ананьевымъ, Яснецкимъ и Лебединскимъ. М.: В Типографш Каткова и К., 1862. viii с., 910 с.

321. Полянский ПН. Уголовное право и уголовный суд Англии. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Юридическая литература, 1969. 400 с.

322. Примерный уголовный кодекс (США). Официальный проект Института американского права / Пер. с англ. А.С. Никифорова; Под ред. и с предисл. Б.С. Никифорова. М.: Издательство «Прогресс», 1969. 304 с.

323. Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии Х-ХIII веков / Пер. с франц. С.П. Моравского. СПб.: Издательская группа «Евразия», 2001. 448 с.

324. Пуфендорфъ С. О должности человека и гражданіна по закону естественному, книги две. Ныне же На Россїискїи съ Латїнскаго преведенныя, Повеленїемъ Благочестивеїшїя Великїя Государыни Екатеріны Алексіевны, İмператрїцы и Самодержицы Всероссїскія, Благословенїемъ же святеишаго Правителствующаго Всероссіскаго Синода. СПб.: Напечатаны же въ Санкъпетербургскои Типографіи, 1726. 24 с., 537 с. [разд. паг.].

325. Рарог А.И Субъективная сторона и квалификация преступлений. М.: ООО «Профобразование», 2001. 134 с.

326. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Том 2: Средневековье. СПб.: ТОО ТК «Петрополис», 1995.368 с.

327. Решетников Ф.М. Правовые системы стран мира. Справочник. М.: Юридическая литература, 1993. 256 с.

328. Решетников Ф.М. Уголовное право буржуазных стран. Вып. III: Современные буржуазные уголовно-правовые теории. М.: Унив. дружбы народов им. Патриса Лумумбы, 1967. 99 [1] с.

329. Розенталь И.С., Соколов В.С. Учебник латинского языка для юридических факультетов и институтов. 2-е, перераб. изд. М.: Изд-во лит. на иностр. яз., 1956. 171 с.

330. Саидов А.Х. Сравнительное правоведение (основные правовые системы современности): Учебник / Под ред. В.А. Туманова. М.: «Юристъ», 2000. 448 с.

331. Святовец О.А. Проблемы королевской власти в трактате Генри Брактона «О законах и обычаях Англии» // Известия высших учебных заведений. Правоведение. СПб., 1997. № 4. С. 41–46.

332. Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Изд. подгот. Ошеров С.А. М.: Издательство «Наука», 1977. 383 [1] с.

333. Стифенъ Дж. Ф. Уголовное право Англiи въ краткомъ очертанiи / Переводъ и предисловiе В. Спасовича. СПб., 1865. xii с., 596 с.

334. Тихомиров Ю.А. Курс сравнительного правоведения. М.: Издательство НОРМА, 1996. 432 с.

335. Токвилъ Алексис de. Демократия в Америке: Пер. с франц. / Предисл. Гарольда Дж. Ласки. М.: Издательство «Весь Мир», 2000. 560 с.

336. Трикоз Е.Н. Эволюция системы источников и основных институтов уголовного права Австралии в ХIХ-ХХ вв.: Автореф. дисс… канд. юрид. наук / МГУ им. М.В. Ломоносова. Юрид. фак. М., 2002. 26 с.

337. Уголовное законодательство зарубежных стран (Англии, США, Франции, Германии, Японии): Сборник законодательных материалов / Под ред. И.Д. Козочкина. М.: Издательство «Зерцало», 1999. 352 с.

338. Уголовное право зарубежных государств. Общая часть: Учебное пособие / Под ред. и с предисл. И.Д. Козочкина. М.: Омега-Л, Институт Международного права и экономики им. А.С. Грибоедова, 2003. 576 с.

339. Уголовные установления Тан с разъяснениями (Тан люй шу и). Цзюани 1–8. Введ., пер. с кит. и коммент. В.М. Рыбакова. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 1999. 384 с.

340. Уилшир А.М. Уголовный процесс / Пер. с англ. О.Ф. Левиной; Под ред. и с предисл. М.С. Строговича. М.: Гос. изд. иностр. лит., 1947. 504 с.

341. Фаткуллина М.Б. Юридические и фактические ошибки в уголовном праве: проблемы квалификации: Автореф. дисс… канд. юрид. наук / Урал. гос. юрид. акад. Екатеринбург, 2001. 23 с.

342. Фельдштейнъ Г.С. Учете о формахъ виновности въ уголовномъ праве. М.: Тип. Тов. Влад. Чичеринъ, 1902. xi [i] с., 569 [3] с.

343. Флетчер Дж., Наумов А.В. Основные концепции современного уголовного права. М.: Юристъ, 1998. 512 с.

344. Хатунов С.Ю. Уголовно-правовая доктрина Ранульфа Гленвилля (1187–1189) // История государства и права. М, 2001. № 1. С. 34–38.

345. Цвайгерт К., Кетц X. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: В 2-х тт. Том I. Основы: Пер. с нем. М.: Междунар. отношения, 2000. 480 с.

346. Чигринец О.М. Учение о вине по уголовному праву Англии // Известия высших учебных заведений. Правоведение. Л., 1979. № 6. С. 77–82.

347. Шаргородский М.Д. Преступления против жизни и здоровья. М.: Юрид. изд-во Мин-ва юстиции СССР, 1947. 512 с.

348. Шаргородский М.Д. Современное буржуазное уголовное законодательство и право. М.: Гос. изд. юрид. лит-ры, 1961. 111 с.

349. Шахунянц Е.А. Преступление и проступок по уголовному праву Англии и США: Дисс… канд. юрид. наук / Всесоюз. ин-т по изуч. прич. и разр. мер предупр. прест-ти. М., 1976. 205 с.

350. Шелдон Г.У. Политическая философия Томаса Джефферсона: Пер. с англ. / Вступ. ст. и общ. ред. Н.Е. Покровского. М.: Республика, 1996. 255 с.

351. Шулъженко Н.А. Ответственность за предварительную преступную деятельность по англо-американскому уголовному праву: Дисс… канд. юрид. наук / ВНИИ сов. законодательства. М., 1982. 170 с., xvii с.

352. Юм Д. Англия под властью дома Стюартов. Т. 2 / Пер. с англ. А.А. Васильева под общ ред. С.Е. Федорова. СПб.: Алетейя, 2002. 464 с.

Есаков Геннадий Александрович

Кандидат юридических наук, преподаватель кафедры уголовного права Московской государственной юридической академии

В 2000 году окончил Московскую государственную юридическую академию и в том же году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Mens rea в уголовном праве Соединенных Штатов Америки». С 2002 года является преподавателем кафедры уголовного права МГЮА.

Сфера научных интересов: история уголовного права, зарубежное уголовное право, проблемы субъективной стороны преступления.

Примечания

1

См.: Пуфендорфъ С. О должности человека и гражданіна по закону естественному, книги две. Ныне же На Россїискїи съ Латїнскаго преведенныя, Повеленїемъ Благочестивеїшїя Великїя Государыни Екатеріны Алексіевны, İмператрїцы и Самодержицы Всероссїскія, Благословенїемъ же святейшаго Правителствующаго Всероссіскаго Синода. СПб.: Напечатаны же въ Санкъпетербургскои Типографіи, 1726.

Примечателен тот факт, что четвёртый том комментариев, озаглавленный «О публичных деликтах» {«Of Public Wrongs») и посвящённый материальному уголовному праву, а также уголовному процессу, переведён С.Е. Десницким на русский язык не был. Не произошло этого (насколько удалось установить) и при последующих изданиях перевода блэкстоуновской работы. Данное обстоятельство весьма и весьма прискорбно, поскольку, во-первых, четвёртый том «Комментариев» по догматичности, красочности языка и фундаментальности едва ли не превосходит остальные три и, во-вторых, единственный из них, пожалуй, сохраняет свою основополагающую значимость вплоть до сегодняшнего дня в уголовно-правовых системах стран семьи общего права.

2

Блакстонъ. Истолкованія Аглинскихъ законовъ. Переведенныя по Всевысочайшему Повеленію Великой Законодательницы Всероссійской. Съ подлинника Аглинскаго. Книга I. М.: Печатаны въ Университетской Типографіи у Н. Новикова, 1780.С. 310.

Примечателен тот факт, что четвёртый том комментариев, озаглавленный «О публичных деликтах» («Of Public Wrongs») и посвящённый материальному уголовному праву, а также уголовному процессу, переведён С.Е. Десницким на русский язык не был. Не произошло этого (насколько удалось установить) и при последующих изданиях перевода блэкстоуновской работы. Данное обстоятельство весьма и весьма прискорбно, поскольку, во-первых, четвёртый том «Комментариев» по догматичности, красочности языка и фундаментальности едва ли не превосходит остальные три и, во-вторых, единственный из них, пожалуй, сохраняет свою основополагающую значимость вплоть до сегодняшнего дня в уголовно-правовых системах стран семьи общего права.

3

В настоящем исследовании под семьёй общего права при всей условности столь обобщённого подхода понимается группа правовых систем ряда стран, объединяющих, конечно же, Соединённое Королевство Великобритании и Северной Ирландии, Соединённые Штаты Америки и иные государства, чьи правовые системы испытали на себе в силу определённых причин заметное влияние английского общего права. Часто используемый для обозначения данной группы правовых систем термин «англосаксонская правовая семья» представляется более предпочтительным не употреблять, поскольку это выглядело бы не совсем корректно, если принять во внимание, что прилагательное «англосаксонский» относится в точном своём смысле лишь к периоду в истории Англии, охватывающему V – середину XI вв. (до 1066 г.).

Соответственно, прилагательное «англо-американский», используемое в настоящем исследовании в различных контекстах, ограничивается в сфере своего охвата лишь уголовным правом Англии и Соединённых Штатов.

Также следует оговориться о том, что прилагательное «американский», используемое в настоящем исследовании, относится лишь к Соединённым Штатам, равно как и этот последний термин означает Соединённые Штаты Америки.

4

См.: Стифенъ Дж. Ф. Уголовное право Англiи въ краткомъ очертанiи / Переводъ и предисловiе В. Спасовича. СПб., 1865. С. v.

5

Фельдштейнъ Г.С. Ученiе о формахъ виновности въ уголовномъ праве. М.:Тип. Тов. Влад. Чичеринъ, 1902. С. 53.

6

См.: Никифоров Б.С. Учение о виновности в английском уголовном праве: Дисс… канд. юрид. наук / Институт права Академии наук СССР. М., 1945.

7

Выбрав единичные прецеденты, разновременно создававшиеся в уголовноправовых системах различных стран семьи общего права, можно сказать, что максима actus non facit reum nisi mens sit rea постулируется в следующих прецедентах соответственно:

английского происхождения: Fowler v. Padget, 7 T.R. 509, 514, 101 Eng. Rep. 1103, 1106 (K.B. 1798) (per Lord Kenyon, C.J.); Harding v. Price, [1948] 1 K.B. 695, 700 (per Lord Goddard, C.J.) («Общее правило, применимое к уголовным делам, заключается в том, что actus non facit reum nisi mens sit rea»);

австралийского происхождения: Rex v. Hayes, [1829] NSWSC 24 (Sydney Gazette, 23 June 1829) (per Forbes, C.J.) («универсальная максима, применимая ко всем уголовным процессам, заключается в том, что actus non facit reum, nisi mens sit rea»); Ryan v. The Queen, (1967) 121 C.L.R. 205, 239 (per Windeyer, J.);

канадского происхождения: Regina v. Mellon, (1900) 7 C.C.C. 179, 181 (per Rouleau, J.); Re B.C. Motor Vehicle Act, [1985] 2 S.C.R. 486, 513 (per Lamer, J.) («С незапамятных времён частью нашей системы законов было то, что невиновный не наказывается. Этот принцип был давно признан как существенный элемент системы отправления правосудия, которая основывается на вере в достоинство и ценность человеческой личности и на правлении закона. Он настолько стар, что его первая формулировка сводилась к латинскому изречению actus non facit reum nisi mens sit rea»);

и американского происхождения: Maher v. People, 10 Mich. (6 Cooley) 212, 217 (1862); Stein v. State, 37 Ala. (17 Shep.) 123, 131 (1861) («теория права заключается в том, что преступное намерение является необходимым ингредиентом каждого преследуемого по обвинительному акту преступления. Максима состоит в том, что Actus non facit reum nisi mens sit rea»); State v. Chicago, Milwaukee & St. Paul R. Co., 122 Iowa 22, 25 (1903); United States v. Hill, 55 F.3d 1197, 1202 (6th Cir. 1995).

Однако cp.: Regina v. Tolson, (1889) L.R. 23 Q.B.D. 168, 185 (per Stephen, J.) (где используется выражение non est reus, nisi mens sit rea) c Ibid, at p. 181 (per Cave, J.) (где используется выражение actus non facit reum, nisi mens sit rea).

8

Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness: Reflections on the English and Australian Law of Criminal Culpability: Address of the Right Honourable the Lord Irvine of Lairg, Lord Chancellor// The Sydney Law Review. Sydney, 2001. Vol. 23, № 1. P. 6.

9

Director of Public Prosecutions v. Beard, [1920] A.C. 479, 504 (per Lord Birkenhead, L. C.).

10

См.: Малиновский A.A. Сравнительное правоведение в сфере уголовного права. М.: Междунар. отношения, 2002. С. 57.

Необходимо сразу же оговориться о том, что даваемые А.А. Малиновским варианты перевода далеки от дословности, и потому в дальнейшем анализе они не рассматриваются.

11

См.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 132.

12

См.: Кенни К. Основы уголовного права / Пер. с англ. В.И. Каминской; Под ред. и с вступ. ст. Б.С. Никифорова. М.: Издательство иностр. лит., 1949. С. 39 сн. *; Уголовное право зарубежных государств. Общая часть: Учебное пособие / Под ред. и с предисл. И.Д. Козочкина. М.: Омега-Л, Институт Международного права и экономики им. А.С. Грибоедова, 2003. С. 23; Никифоров А.С. Уголовное право современной Англии (обзор английской литературы по уголовному праву) // Советское государство и право. М., 1954. № 6. С. 141–142.

13

См.: Полянский Н.Н. Уголовное право и уголовный суд Англии. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Юридическая литература, 1969. С. 84; Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Уголовное право зарубежных государств. Вып. 2: Понятие преступления и вина. М.: Унив. др. народов им. Патриса Лумумбы, 1972. С. 110.

14

См.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 23, 28.

15

См.: Чигринец О.М. Учение о вине по уголовному праву Англии // Известия высших учебных заведений. Правоведение. Л., 1979. № 6. С. 77.

16

См.: Шульженко Н.А. Ответственность за предварительную преступную деятельность по англо-американскому уголовному праву: Дисс… канд. юрид. наук / ВНИИ сов. законодательства. М., 1982. С. 5.

17

См.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 128, 130; Гуценко К.Ф., Головко Л.В., Филимонов Б.А. Уголовный процесс западных государств.

M.: ИКД «Зерцало-М», 2001. С. 96; Шульженко Н.А. Указ. дисс. С. 55, 130–131; Трикоз Е.Н. Эволюция системы источников и основных институтов уголовного права Австралии в XIX–XX вв.: Автореф. дисс… канд. юрид. наук / МГУ им. М.В. Ломоносова. Юрид. фак. М„2002. С. 13, 22–23.

18

См.: Шульженко Н.А. Указ. дисс. С. 55.

19

См.: Полный латинсш словарь / Состав, по совр. лат. словарямъ Ананьевымъ, Яснецкимъ и Лебединскимъ. М.: ВТипографш Каткова и К., 1862. С. 513.

20

Эпитет принадлежит В.М. Рыбакову (см.: Уголовные установления Тан с разъяснениями (Тан люй шу и). Цзюани 1–8. Введ., пер. с кит. и коммент. В.М. Рыбакова. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 1999. С. 31 сн. 38).

21

См., напр.: Roulston R.P. Introduction to Criminal Law in New South Wales. Sydney: Butterworths, 1975. P. 17; Parker J.S. The Economics of Mens Rea // Virginia Law Review. Charlottesville (Va.), 1993. Vol. 79, № 4. P. 741; Hart H.L.A. Intention and Punishment // Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 114.

22

Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1–4. Т. 1: А-3. М.: Рус. яз., 1989. С. 204.

Ср. также: «Так, чтобы выразить всё то, что она обозначает, максима (actus non facit reum, nisi mens sit rea. – Г.Е.) совсем непереводима; вероятно, её можно было бы перевести в том плане, что физическое деяние не делает действующего виновным, если его психическое состояние не является одним из тех состояний, с которым закон связывает ответственность; вероятно, слово улречность настолько же адекватно выражает многочисленные вариации таких состояний ума, как и какого-нибудь из них (курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Barnes Н. Liability for Crime // The Cambridge Law Journal. L, 1946. Vol. 9, № 2. P. 212).

23

Реальность (а не призрачность) этой угрозы подтверждается тем, что в ряде исследований она объективируется в действительности. Так, к примеру, В.А. Нерсесян, критикуя сложившееся обыденное понимание слова «вина» в его приложении к уголовному праву, смешивает тем самым два самостоятельных его значения (см.: Нерсесян В.А. Ответственность за неосторожные преступления. СПб.: Издательство «Юридический центр Пресс», 2002. С. 10–12). Между тем следует ещё раз подчеркнуть, необходимо строго различать легальное и естественное значения слова «вина» и по возможности избегать как их сравнения в одной плоскости, так и дупликативного использования.

24

Williams G.L. The Mental Element in Crime / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1965. P. 10.

Нельзя не отметить и того, что это соответствует и определённой традиции в отечественной науке (см.: Кенни К. Указ. соч. С. 39 сн. *; Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 23–24, 27–28; Шульженко Н.А. Указ. дисс. С. 59, 130–132, 155).

25

Необходимо оговориться о том, что используемое здесь и далее понятие «настрой ума» в ряде случаев следует понимать достаточно широко, т. е. даже как состояние психики человека в целом, связанное с совершением преступления (ср.: Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Современное американское уголовное право. М.: Наука, 1990. С. 44).

26

См.: Smith J.C. The Guilty Mind in the Criminal Law // The Law Quarterly Review. L, 1960. Vol. 76, № 301. P. 79.

27

Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 9.

28

United States v. Bailey, 444 U.S. 394, 403 (1980).

29

United States v. International Minerals & Chemical Corp., 402 U.S. 558, 565 (1971) (Stewart, J., diss. op.).

30

Своеобразным символом данной проблемы можно считать заглавие главы первой «“Источники” английского права. Литература» сохранившей своё значение вплоть до наших дней работы Н.Н. Полянского, где слово «источники» взято автором в кавычки (см.: Полянский Н.Н. Уголовное право и уголовный суд в Англии: Очерк. М.: Юрид. изд-во НКЮ СССР, 1937. С. 9). Во втором издании книги (которое используется в настоящем исследовании) этот подход не претерпел изменений (см.: Полянский Н.Н. Указ. соч. С. 31).

31

«Расшифровка» изумляющих своей непонятностью и загромождённостью ссылок на судебные решения приведена в конце работы в справочной информации.

Также следует оговориться, что законодательство и судебная практика приведены в работе по состоянию на 31 мая 2003 г.

32

Апарова Т.В. Прецедент в английском праве (историко-юридическое исследование): Дисс… канд. юрид. наук / Всесоюз. юрид. заоч. ин-т. М., 1968. С. 16.

33

См.: Treason Act, 25 Edw. Ill, Stat. 5, c. 2.

34

В соответствии с фиксировавшими нормы общего права и действовавшими вплоть до 30 сентября 1998 г. cm. 1 Закона об измене 1790 г. (Treason Act, 30 Geo. Ill, с. 48) и cm. 1 Закона об измене 1814 г. (Treason Act, 54 Geo. Ill, с. 146) наказанием за великую измену являлась только смертная казнь. С 30 сентября 1998 г. вступил в силу Закон о преступлениях и беспорядках (Crime and Disorder Act, 1998, с. 37), в соответствии со ст. 36 которого наказанием в случае великой измены является пожизненное лишение свободы.

35

Так, исходя из позиции Палаты Лордов, «дефиниция тяжкого убийства, данная сэром Эдуардом Коуком… является отправным источником права», и «нет необходимости заглядывать за это утверждение в более ранние источники, ибо его корректность как общего принципа… никогда не оспаривалась», Attorney-General’s Reference (No. 3 of 1994), [1998] A.C. 245, 253 (per Lord Mustill, J.).

Согласна с этим же и доктрина, последовательно на протяжении последних столетий считающая, что «привычной отправной точкой в изучении элементов тяжкого убийства является дефиниция, предложенная Коуком…», которая и для XVI в., и для последующих веков явилась «триумфом абстракции» и, как следствие, стала со временем просто-напросто «классической» (см. соотв.: Dine J., Gobert J. Cases and Materials on Criminal Law. 3rd ed. L.: Blackstone Press Ltd., 2000. P. 243; Watkin T.G. Hamlet and the Law of Homicide // The Law Quarterly Review. L, 1984. Vol. 100, № 2. P. 288; Кенни К. Указ. соч. С. 138).

Сама же по себе коуковская дефиниция тяжкого убийства такова: «Тяжкое убийство имеет место тогда, когда человек, находясь в здравой памяти и достигнув возраста, с которого он может быть ответствен за свои поступки (a man of sound memory, and of the age of discretion), в пределах какого-либо графства королевства неправомерно причиняет смерть любому разумному существу in rerum natura, находящемуся под охраной королевского мира, со злым предумышлением, либо точно выраженным стороной, либо подразумеваемым правом (with malice fore-thought, either expressed by the party, or implied by law), так что сторона раненная или изувеченная &с. умирает от раны или от увечья &с. в течение года и дня после оного» (см.: Coke Е. The Third Part of the Institutes of the Laws of England; Concerning High Treason, and Other Pleas of the Crown. And Criminal Causes. L.: Printed for W. Clarke, and Sons, 1809. P. 47).

36

См.: M’Naghten’s Case, 1 °Cl. & F. 200, 8 Eng. Rep. 718 (H.L. 1843).

37

Holmes, Jr., O.W. The Path of the Law 11 Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1998. Vol. 78, № 3. P. 712.

38

Schmitthoff М. The Science of Comparative Law // The Cambridge Law Journal. L., 1939. Vol. 7, № 1. P. 99.

39

Ibid.

40

Pradel J. Droit penal compare. P.: Dalloz, 1995. P. 4.

41

Ibid.

42

Pollock F., Maitland F.W. The History of English Law Before the Time of Edward I. 2nd ed. Volume I. Cambridge: At the University Press, 1898. P. 1.

43

«Принцип естественной справедливости и нашего права заключается в том, что actus non facit reum nisi mens sit rea. Для того, чтобы образовать преступление, намерение и деяние должны оба совпадать», Fowler v. Padget, 7 T.R. 509, 514, 101 Eng. Rep. 1103, 1106 (K.B. 1798) (per Lord Kenyon, C.J.).

44

«… Ибо в уголовных процессах о фелонии и проч. деяние и правонарушение сумасшедшего не должно вменяться ему, поскольку норма в таковых делах заключается в том, что actus non facit reum, nisi mens sit rea», (см.: Соке Е. The First Part of the Institutes of the Laws of England; Or, A Commentary Upon Littleton. Not the Name of the Author Only, but of the Law Itself. 19th ed., corr., by Charles Butler. Volume II. L.: Printed for J. & W.T. Clarke, 1832. Sect. 405 [247b],

45

«Reum non facit nisi mens rea», cap. 5 De causarum proprietatibus, 28b («Ничто не делает виновным, кроме как виновная мысль»).

Здесь и далее текст Leges Henrici Primi цит. по: Leges Henrici Primi / Edited with Translation and Commentary by L.J. Downer. Oxford: At the Clarendon Press, 1972).

46

«Ream linguam non facit, nisi mens rea», Sermones, Sermo 180, 2 «De verbis apostoli lacobi (5, 12): «Ante omnia nolite iurare», etc.» («Язык не делает виновным, если не виновна мысль», «Проповеди», Проповедь 180, 2 «О словах апостола Иакова (глава 5, стих 12): «Прежде всего, не клянитесь» и т. д.»).

47

«Actio recta non erit nisi recta fuerit voluntas (курсив мой. – Г.Е.); ab hac enim est actio. Rursus voluntas non erit recta nisi habitus animi rectus fuerit; ab hoc enim est voluntas», Lucii Annaei Senecae, Epistularum Moralium Ad Lucilium, XCV, 57 («Действие не будет правильным, если не будет правильным намерение (курсив мой. – Г.Е.), ибо от него порождается действие. Опять-таки, намерение не будет правильным, если не будет правильным состояние души, ибо от него порождается намерение», Луций Анней Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», письмо XCV, 57 (перевод приводится по изданию: Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Изд. подгот. Ошеров С.А. М.: Издательство «Наука», 1977. С. 238; частичная коррекция перевода моя. – Г.Е.)).

48

«Dicebat autem: «Quod de homine exit, illud coinquinat hominem; ab intus enim de corde hominum cogitationes malas procedunt (курсив мой. – Г.Е.), fornicationes, furta, homicidia, adulteria, avaritiae, nequitiae, dolus, impudicitia, oculus malus, blasphemia, superbia, stultitia: omnia haec mala ab intus procedunt et coinquinant hominem»…», Evangelium Secundum Marcum, VII, 20–23 («Говорилось же: «Что из человека исходит, то оскверняет человека; ибо изнутри, из сердца человеческого, исходят злые мысли (курсив мой. – Г.Е.), блуд, кражи, убийства, прелюбодеяния, лихоимство, нерадивость, обман, бесстыдство, дурное око, ересь, гордыня, глупость: всё это зло изнутри исходит и оскверняет человека»…», Евангелие от Марка, глава VII, стихи 20–23).

49

Боботов С.В., Жигачев И.Ю. Введение в правовую систему США. М.: Издательство НОРМА, 1997. С. 8.

50

Цвайгерт К., Кётц X. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права: В 2 т. Том I. Основы: Пер. с нем. М.: Междунар. отношения, 2000. С. 275.

См. также: Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности: Пер. с фр. В.А. Туманова. М.: Междунар. отношения, 1996. С. 209; Саидов А.X. Сравнительное правоведение (основные правовые системы современности): Учебник / Под ред. В.А. Туманова. М.: «Юристъ», 2000. С. 242; Крылова Н.Е., Серебренникова А.В. Уголовное право зарубежных стран (Англии, США, Франции, Германии): Учебное пособие. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Издательство «Зерцало», 1998. С. 29; Тихомиров Ю.А. Курс сравнительного правоведения. М.: Издательство НОРМА, 1996. С. 121; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 1, 6.

51

Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч… Предисловю В. Спасовича. С. vii.

52

Цвайгерт К, КётцХ. Указ. соч. Том I. С. 275.

53

Никифоров Б. С. Указ. дисс. С. 6.

54

Здесь и далее применительно к монархам Англии в скобках указываются даты их правления.

55

См.: Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 210; Крылова Н.Е., Серебренникова А.В. Указ. соч. С. 29–30.

56

См.: Anapoea Т.В. Указ. дисс. С. 40–81.

57

Там же. С. 53.

58

Там же. С. 54.

59

Там же. С. 41.

60

См. подр.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. xxviii-xxxi; Pike L.O. A History of Crime in England. Illustrating the Changes of the Laws in the Progress of Civilisation. Written from the Public Records and Other Contemporary Evidence. Volume I: From the Roman Invasion to the Accession of Henry VII. L.: Smith, Elder & Co., 1873. P. 7–12.

61

Маколей Т.Б. Англия и Европа. Избранные эссе / Пер. с англ. Д.В. Соловьева. СПб.: Алетейя, 2001. С. 14; см. также: Петрушевский Д.М. Очерки из истории средневекового общества и государства. М.: Издат. дом «Книжная находка», 2003. С. 284288.

Сравнительно веское, но сделанное мимоходом замечание contra изложенной точки зрения см.: Моммзен Т. История Рима: В 4 томах. Том четвёртый (кн. VIII продолжение). Ростов н/Д.: Изд-во «Феникс», 1997. С. 101–103.

62

Петрушевский Д.М. Указ. соч. С. 286.

63

См.: Пти-Дютайи 111. Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков / Пер. с франц. С.П. Моравского. СПб.: Издательская группа «Евразия», 2001. С. 39–41.

64

См., напр.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. xxviii et sec/.; Pike L.O. Op. cit. P. 7 et sec/.; Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 14–19; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 2–5.

65

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. xxxi-xxxii.

66

Великолепные теоретические исследования уголовного права англосаксонской эпохи содержатся в следующих работах: Plucknett T.F.T. Edward I and Criminal Law: The Wiles Lectures Given at the Queen’s University, Belfast, 1958. Cambridge: At the University Press, 1960. P. 3–50; Pollock F., Maitland F.W. The History of English Law Before the Time of Edward I. 2nd ed. Volume II. Cambridge: At the University Press, 1898. P. 448511; Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England. In Three Volumes. Vol. I. L.: MacMillan and Co., 1883. P. 51–74; Pike L.O. Op. cit. P. 7–95; Никифоров Б.С. Указ, дисс. С. 55–111.

67

Holmes, Jr., O.W. The Common Law / With a New Introduction by Sheldon M. Novick. N.Y.: Dover Publications, Inc., 1991. P. 3.

Приведённая фраза, охарактеризованная Верховным Судом Соединённых Штатов как «сильное высказывание», Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 252 n. 9 (1952), со временем стала легальным афоризмом, нередко цитирующимся судами (см., напр.: Garnett v. State, 332 Md. 571, 604 (1993) (Bell, J., diss. op.); С &A Carbone, Inc. v. Ciarkstown, 511 U.S. 383, 423 n. 12 (1994) (Souter, J., diss. op.); United States v. Masquelier, 210 F.3d 756, 759 (7th Cir. 2000) (обвиняемый «не случайно споткнулся о Министерство обороны; он пнул его»)).

68

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 474–475.

Что до приводимой в цитате сентенции Главного судьи Брайана, то она содержится в судебном отчёте о деле, разрешённом на Пасхальной судебной сессии в седьмой год правления короля Эдуарда IV, т. е. в 1468 г. (Y. В. 7 Edw. IV. f. 2 (Pasch, pi. 2), A. D. 1468). Она также приобрела афористичный характер – так, ср., напр.: «Нет необходимости вторить скептицизму, выраженному в пятнадцатом столетии Главным судьёй Брайаном, что “самому дьяволу неизвестны мысли человека”, для того, чтобы понять насколько громадной темнотой всё ещё окутано человеческое понимание ума человека», Leland v. Oregon, 343 U.S. 790, 803 (1952) (Frankfurter, J., diss. op.).

Примечателен изначальный смысл произнесённого, который сводился к тому, что человека нельзя осудить за его мысли до тех пор, пока они не проявились вовне в каком-либо преступном действии, а не к тому, что его мысли нельзя познать (см.: Hall J. General Principles of Criminal Law. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1947. P. 177–178). Однако со временем сентенция, цитируясь, как правило, будучи вырванной из контекста, изменила своё значение на то, в котором она используется сейчас.

69

Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 2–4. Пространность приведённой цитаты представляется вполне оправданной важностью затронутого в ней вопроса.

70

Hall J. General Principles… Р. 143.

71

В поддержку данной концепции см., напр.: Leges Herici Primi… Introduction by L.J. Downer. P. 11, 78; Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England… Vol. I. P. 54–55; Winfield P.H. The Myth of Absolute Liability // The Law Quarterly Review. L, 1926. Vol. 42, № 165. P. 37–51.

72

Здесь и далее тексты англосаксонских правд цит. по: The Laws of the Earliest English Kings / Edited and Translated by F.L. Attenborough. N.Y.: Russell & Russell Inc., 1963; The Laws of the Kings of England from Edmund to Henry I / Edited and Translated by A.J. Robertson. Cambridge: At the University Press, 1925.

73

О ноксальной выдаче в аспекте Правды Альфреда и прочих англосаксонских правд см. подр.: PollockF., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 55; Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 6–24, 34–35; De VisscherF. La nature juridique de I’abandon noxal // Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1930. 4e serie, 9e annee. P. 411–412, 444–454, 467–471.

74

Cp.: «Но каждое деяние должно быть тщательно различаемо и решение должно выноситься в соответствии с правонарушением, как это будет оправданно пред ликом Господа и приемлемо в глазах людей» (VI AEthelred, 10, § 1). Подобная же мысль встречается в других частях документа, и, как пример, можно сослаться на главы 52 и 53 (VI/Ethelred, 52–53).

75

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 471, 475; см. также: Ibid. Volume I. P. 53–54.

В поддержку данной концепции см., напр.: Perkins R.M. Criminal Law. Brooklyn: The Foundation Press, Inc., 1957. P. 650; Кенни К. Указ. соч. С. 26, 114; Dillof A.M. Transferred Intent: An Inquiry into the Nature of Criminal Culpability // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Voi.1, № 2. P. 508–510; Barnes H. Op. cit. P. 215–219;

Turner J.W.C. The Mental Element in Crimes at Common Law 11 The Modem Approach to Criminal Law / Collected Essays by D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P.H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 201 etseq.

В отечественной литературе одна из наиболее обоснованных позиций в поддержку той точки зрения, согласно которой объективное вменение «наблюдается во всех законодательствах на первых шагах их развития», была высказана Г. С. Фельдштейном (см.: Фельдштейнъ Г.С. Указ. соч. С. 38). Вместе с тем в своей работе он не использовал англосаксонских источников, а опирался, помимо прочего, на весьма схожие с последними древнегерманские памятники права (см.: Там же. С. 38–53). Из отечественных источников см. также: Кистяковский А.Ф. Исследование о смертной казни. Тула: Автограф, 2000. С. 80–108.

76

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 55; а также: Ibid. Volume II. P. 474476.

См. также: Берман Г.Дж. Западная традиция права: эпоха формирования / Пер. с англ. 2- изд. М.: Изд-во МГУ: Издательская группа ИНФРА-М – НОРМА, 1998. С. 8586; Turner J.W.C. Russell on Crime. A Treatise on Felonies and Misdemeanors. 10th ed. Volume I. L.: Stevens & Sons, Ltd., 1950. P. 21–23, 30 (далее цит. как: Russell on Crime… Volume I.); Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 16–20; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 107–111.

77

Sayre F.B. Mens Rea И Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1932. Vol. 45, № 6. P. 976.

78

Winfield P.H. The Myth of Absolute Liability. P. 37.

79

Ibid. P. 37, 40.

80

Так, согласно главе 1 Второй Правды Эдмунда I (II Edmund, 1), изданной во время его правления в 939–946 гг., дозволяется применять кровную месть, если виновный не выплачивает денежную компенсацию за содеянное в течение двенадцати месяцев. Живучесть кровной мести в англосаксонском обществе подтверждается и тем, что ещё более поздняя, уже норманнская, компиляция законов, Leges Henrici Primi, также не исключает применение кровной мести: так, согласно главе 70, если женщина совершает убийство, то кровная месть может последовать лишь против неё или её кровных родичей, но не против мужа и его родичей (cap. 7 °Consuetudo Westsexe, 12).

81

Так, глава 42 Правды Альфреда (Alfred, 42) предписывает не прибегать к насилию, не попытавшись сначала добиться правосудия от виновного мирными способами, и устанавливает конкретные сроки для применения соответствующих, выражаясь современным правовым языком, правовых процедур. Ср. также: «Итак, нам всем очевидно, что прежде всего особенно необходимо, чтобы мы непоколебимо поддерживали мир и согласие среди нас на всём пространстве владения моего…», § 1 Второй Правды Эдмунда I (// Edmund, § 1).

82

Примеры «солидарной» ответственности встречаются в главе 14 Правды Альфреда (Alfred, 14), гласящей, что «если кто-либо рождён немым или глухим, так что он не может ни отрицать, ни признать совершённые им проступки, то его отец должен уплатить компенсацию за его злодеяния». В § 1 главы 6 более поздней Второй Правды Ательстана (II /Ethelstan, 6, § 1), изданной во время его правления между 925 и 939 гг., содержится указание на то, что родственники лица, обвинённого в колдовстве, могут выкупить его из тюрьмы, дав при этом поручительство на будущее в том, что оно прекратит колдовскую практику. Попытка ограничения такого рода ответственности имеет место в главе 1 Второй Правды Эдмунда I (II Edmund, 1), предусматривающей, что «… если кто-либо убьёт человека, он единолично должен претерпевать кровную месть (курсив мой. – Г.Е.)…»

83

Ср.: Фельдштейнъ Г.С. Указ. соч. С. 39–41; Кистяковский А.Ф. Указ. соч. С. 90–97; Никифоров Б. С. Указ. дисс. С. 60–64.

84

Holmes, Jr., О. И/. The Common Law. Р. 3.

85

Фельдштейнъ Г.С. Указ. соч. С. 39.

86

Там же.

87

Термин «деоданд» латинского происхождения, и происходит от словосочетания «Deo dandum», что означает «передаваемый Богу». Институт деоданда был отменён лишь Законом о деодандах 1846 г. (Deodands Act, 9 & 10 Vic., с. 62).

О деоданде см. подр.: Кенни К. Указ. соч. С. 114–115; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 473–474; Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 24–26.

88

Помещена данная сентенция в сборнике отчётов о судебной сессии в Корнуолле в тридцатый – тридцать первый годы правления короля Эдуарда I, т. е. в 1302 г. (Y. В. 30–31 Edw. I, Cornish Iter, Rolls Series *525, A. D. 1302) (цит. no: Year Books of the Reign of king Edward the First / Edited and Translated by Alfred J. Horwood. L.: Longman, Green, Longman, Roberts, and Green, 1863. P. 524–525).

89

Coke E. The Third Part… P. 57.

90

Пример приводится по: Кенни К. Указ. соч. С. 115.

91

Примеры приводятся по: Holmes, Jr., О. И/. The Common Law. Р. 24–25.

92

В английских источниках институт деоданда по своему содержанию традиционно сравнивается с установлением, встречающимся в ветхозаветном Исходе: «Si bos cornu percusserit virum aut mulierem, et mortui fuerint, lapidibus obruetur, et non comedentur carnes eius (курсив мой. – Г.Е.); dominus autem bovis innocens erit», Liber Exodus, XXI, 28 («Если бык ударит рогом мужчину или женщину, и последует смерть, забивается он камнями и мясо его не употребляется в пищу (курсив мой. – Г.Е.); владелец же быка будет невиновен», Исход, глава XXI, стих 28).

93

Blackstone W. Commentaries on the Laws of England: In Four Books / First Edition. Volume I: Of the Rights of Persons. Oxford: Printed at the Clarendon Press, 1765. P. 291.

94

Во всяком случае, отмечает Дж. М. Кэй, вплоть до конца XIII в. подавляющее большинство убийств, к примеру, совершалось в ходе пьяных ссор при помощи ножей и кинжалов, которые носились каждым человеком как само собой разумеющееся (см.: Kaye J.M. The Early History of Murder and Manslaughter. Part I I I The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 331. P. 370, 380; см. также: Sayre F.B. Mens Rea. P. 981). Следовательно, из этого вполне можно заключить, что вряд ли возникал вопрос о ненамеренности причинения смерти или, более того, о ненамеренности нанесения удара самого по себе.

95

См. подр.: Plucknett T.F.T. Op. cit. Р. 53–65; Фельдштейнъ Г.С. Указ. соч. С. 58–60.

96

Цит. по: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 82.

97

См.: Plucknett T.F.T. Op. cit. P. 60–62; The Laws of the Kings of England from Edmund to Henry I. P. 47.

98

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 84–85.

99

См.: cap. 90 Si quis nolens aliquos inter se dimicantes diuidere occidatur, 6–6b.

100

См.: cap. 88 De commissione armorum quibus aliquis occidatur, 3–3b.

101

Оливер У. Холмс-мл., помимо англосаксонских правд, приводит в поддержку своей концепции отрывки из «Трактата о законах и обычаях Англии» («Tractatus de Legibus et Consuetudinibus Angliæ»), датируемого около 1187 г. и приписываемого Ранульфу де Глэнвиллю, хотя авторство последнего сомнительно, и из трактата Генри де Брактона «О законах и обычаях Англии» («De Legibus Et Consuetudinibus Angliæ»), появившегося в середине XIII в. (см.: Holmes, Jr., O.W. The Common Law.P. 3–4).

Что касается первого из этих источников, то хотя в литературе и встречается утверждение о том, что в его трактовке «для привлечения к уголовной ответственности необходима mens rea в конкретном деле при данных обстоятельствах» (см.: Хатунов С.Ю. Уголовно-правовая доктрина Ранульфа Гленвилля (1187–1189) // История государства и права. М., 2001. № 1. С. 37), всё же это утверждение представляется весьма и весьма спорным. «Трактат о законах и обычаях Англии» почти исключительно посвящён процессуальным вопросам, в котором вопросы материального права проявляются лишь случайно, и идея mens rea, как следствие, ещё не получает должного освещения (ср.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 428–430; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 166; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 20–21). В свою очередь, ко времени появления работы Генри де Брактона психическая составляющая преступления стала уже юридически значимой.

102

Кистяковский А.Ф. Указ. соч. С. 86.

103

В свете сказанного двойственной представляется позиция Б.С. Никифорова, который, не придерживаясь оспариваемой концепции, усматривает, тем не менее, «в ранних памятниках англо-саксонского законодательства… намеки на то, что законодатель придает известное значение внутренней стороне вредоносной деятельности» (см.: Никифоров Б. С. Указ. дисс. С. 137).

Схожей точки зрения придерживается также Францис Б. Сэйр, один из наиболее крупных исследователей проблемы mens rea в англо-американском уголовном праве. Опираясь на исследуемые источники и выдвигая в качестве своего основного постулата отсутствие идеи mens rea в англосаксонском праве (см.: Sayre F.B. Mens rea. Р. 981), он при этом оговаривает, что, хотя в большинстве случаев намеренность деяния и игнорировалась, но, по меньшей мере, относительно некоторых преступлений намерение «имело значение как для определения преступности, так и для фиксации наказания» (см.: Ibid. Р. 982).

104

PollockF., MaitlandF.W. Op. cit. Volume I. P. 79.

105

В других частях своей работы Фредерик У. Мэйтланд и Фредерик Поллок неоднократно подчёркивают, что само по себе норманнское завоевание не прервало предшествовавшей правовой традиции, так как изменения, привнесённые на первых порах в англосаксонское право норманнами, были незначительны; а к пользе первого, кроме того, сыграло и то обстоятельство, что собственно норманнское право было большей частью не зафиксировано в письменной форме. Так, ср.: «… Мы должны воспротивиться слишком привычному предположению, что английское право последующих времён должно в некотором роде являться лишь смесью или соединением двух старых национальных законодательств» (см.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 80; а также: Ibid. Volume I. P. 27–29, 79–80, 88–90, 95, 97; Ibid. Volume II. P. 456–458).

106

См.: «Hoc quoque praecipio et volo, ut omnes habeant et teneant legem Edwardi Regis in terris et omnisbus rebus, adauctis iis quae constitui ad utilitatem populi Anglorum», Laws of William, c. 7 («Следующее также я предписываю и желаю, чтобы все знали и для всех имел обязательную силу закон короля Эдуарда (имеется в виду англосаксонский король Эдуард Исповедник (1042–1066 гг.). – Г.Е.) в отношении земель и всяких имуществ, дополненный тем, что я установил к пользе английского народа», Законы Вильгельма I Завоевателя, глава 7 (представляют собой более позднюю, составленную приблизительно в начале XII в., компиляцию ранее изданных постановлений)).

Здесь и далее тексты законодательства ранненорманнской эпохи приводятся по: Stubbs W. Select Charters and Other Illustrations of English Constitutional History from the Earliest Times to the Reign of Edward the First. 5th ed. Oxford: At the Clarendon Press, 1884; а также по источникам указанным в сн. 72.

107

Далее цит. как L.H.P.

108

Pollock F, Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 457.

См. также: Plucknett T.F.T. Op. cit. P. 45–50; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 105–107.

109

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 476–477 n. 5.

О Св. Августине Аврелии см. подр.: Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Том 2: Средневековье. СПб.: ТОО ТК «Петрополис», 1995. С. 49–74.

110

Sermones, Sermo 180, «De verbis apostoli lacobi (5, 12): «Ante omnia nolite iurare», etc.» («Положим другое: некто думает, что нечто ложно, и клянётся как будто истинно есть, и случайно то истинно есть. Например, думаете, идёт ли дождь в том месте, и спрашиваете о том человека; и он думает, что не идёт дождь, но к выгоде своей стремится и говорит, что идёт. Но думает, что не идёт. Говорится ему: «Истинно ли идёт дождь?» Истинно, и в том клянётся; и всё-таки идёт дождь там, но то он не знает, и думает, что не идёт дождь; лжесвидетельствует он. Значимо то, каким образом слово происходит из души. Язык не делает виновным, если не виновна мысль (курсив мой. – Г.Е.). Кто же здесь тот, кто не обманут, хотя и не хотел обмануть? Кто есть человек, к которому не подкрадывается обман? И всё-таки клятва от уст неотделима, ибо делается на людях; более того, по большей части есть клятва, нежели чем слово. Если разрушается человек, всякий раз клянясь весь день, всякий раз раня себя, всякий раз пронзая и прокалывая себя мечом языка, то что в месте том найдётся здорового? Следовательно, так как тяжкий грех есть лжесвидетельство, да сбережёт тебя Святое писание: Не клянись», «Проповеди», Проповедь 180, 2 «О словах апостола Иакова (глава 5, стих 12): «Прежде всего, не клянитесь» и т. д.»).

111

См.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 476–477 n. 5.

112

См.: Leges Henrici Primi… Commentary by L.J. Downer. P. 311–312.

113

Lucii Annaei Senecae, Epistularum Moralium Ad Lucilium, XCV, 57 («Действие не будет правильным, если не будет правильным намерение (курсив мой. – Г.Е.), ибо от него порождается действие. Опять-таки, намерение не будет правильным, если не будет правильным состояние души, ибо от него порождается намерение», Луций Анней Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», письмо XCV, 57 (касательно перевода см. сн. 47. – Г.Е.)).

114

См.: Hall J. General Principles… Р. 145.

115

Ibid.

116

См.: Ibid.

117

Evangelium Secundum Marcum, VII, 20–23 («Говорилось же: «Что из человека исходит, то оскверняет человека; ибо изнутри, из сердца человеческого, исходят злые мысли (курсив мой. – Г.Е.), блуд, кражи, убийства, прелюбодеяния, лихоимство, нерадивость, обман, бесстыдство, дурное око, ересь, гордыня, глупость: всё это зло изнутри исходит и оскверняет человека»…», Евангелие от Марка, глава VII, стихи 20–23)).

Аналогичный смысл заключён в ряде сентенций из других книг Библии. Так, ср., напр.: «Dolosum est cor super omnia et insanabile; quis cognoscet illud?» Liber leremiae, XVII, 9 («Коварно сердце превыше всего и безумно; кто познает его?» Иеремия, глава XVII, стих 9); «Adhuc et vos sine intellectu estis? Non intellegitis quia omne quod in os intrat, in ventrem vadit et in secessum emittitur? Quae autem procedunt de ore, de corde exeunt, et ea coinquinant hominem. De corde enim exeunt cogitationes maiae, homicidia, adulteria, fornicationes, furta, falsa testimonia, blasphemiae (курсив мой. – Г.Е.). Haec sunt, quae coinquinant hominem; non lotis autem manibus manducare non coinquinat hominem», Evangelium Secundum Matthaeum, XV, 16–20 («До сих пор и вы не понимаете? Не понимаете, что всё, что в уста входит, во чрево направляется и вон будет извергнуто? Что же выходит из уст, то из сердца исходит и то оскверняет человека. Ибо из сердца исходят мысли злые, убийства, прелюбодеяния, блуд, кражи, лжесвидетельства, ереси (курсив мой. – Г.Е.). Это и есть то, что оскверняет человека; есть же неумытыми руками не оскверняет человека», Евангелие от Маттфея, глава XV, стихи 16–20).

118

См.: Leges Henrici Primi… Commentary by L.J. Downer. P. 311–312; Hall J. General Principles… P. 145; Кенни К. Указ. соч. С. 37 сн. 3; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 476–477.

119

В поддержку этой позиции см., напр.: Cremona М. Criminal Law / Macmillan Law Masters. Basingstoke & L.: The Macmillan Press Ltd., 1989. P. 14; Bassiouni M.C. Substantive Criminal Law. Springfield (III.): Charles C. Thomas Publisher, 1978. P. 172; Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness… P. 16.

120

См.: cap. 5 De causarum proprietatibus, 27-27a (ответственность клириков); 28c (грех самоубийства); 28-28a, 29–30 (лжесвидетельство).

121

См.: PollockF., MaitlandF.W. Op. cit. Volume II. P. 476.

122

См. соотв.: сэр. 7 °Consuetudo Westsexe, 12-12с\ cap. 72 Diffinitio homicidii, 1, 2; cap. 88 De commissione armorum quibus aliquis occidatur, 6-6b\ cap. 90 Si quis nolens aliquos inter se dimicantes diuidere occidatur, 11-11a.

123

См.: Winfield P.H. The Myth of Absolute Liability. P. 40–42.

124

Ibid. P. 41.

125

Ibid. Р. 42.

126

Необходимо признать, что за недостаточностью источников из той эпохи данный аргумент не совсем корректен, но всё же необходим.

127

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 458.

128

Ей посвящена упомянутая обстоятельная работа Гарольда Дж. Бермана, концепция которого представляется убедительной и обоснованной.

129

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 122; а также: Там же. С. 93–95.

130

О возобновлении изучения римского права см. подр.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 124–165; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 21–24, 110 et sec/.; Pike L.O. Op. cit. P. 133–134.

131

О Св. Ансельме Кентерберрийском см. подр.: Реале Дж., Антисери Д. Указ, соч. Том 2. С. 97–103.

132

О Пьере Абеляре см. подр.: Там же. С. 109–115.

133

В англосаксонские времена преступлением нарушался мир каждого конкретного человека, его дома и его слуг, и с миром короля отождествлялось не состояние защищённости общества от преступных посягательств в целом, как сказали бы сейчас в самом общем виде, а мир, связанный с домом монарха, его присутствием и защитой, предоставлявшейся им его слугам, т. е. в конечном счёте мир более высокого по положению в обществе человека. Лишь с дальнейшей историей связывается постепенное, начавшееся не позднее конца X в. и окончившееся приблизительно в конце XIII в., распространение сферы охвата миром короля всех правонарушений, подлежащих юрисдикции его суда.

См. подр.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 44–45; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 114–117; Pollock F. The King’s Peace // The Law Quarterly Review. L., 1885. Vol. 1, № 1. P. 37–50.

134

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 179.

135

Там же. С. 181.

136

Ср.: канонисты «беспокоились прежде всего не о вине, а о грехе… Напротив, римское уголовное право и раньше, и особенно в эпоху Юстиниана, не особенно интересовалось нравственной стороной конкретного преступного деяния» (см.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 187, 189).

137

Институт разъездных судей, посылаемых в провинцию с фискальными и судейскими функциями, зародился ещё в первые годы норманнского завоевания, однако до Кларендонской ассизы их деятельность в посещении графств являлась, во-первых, нерегулярной, во-вторых, лишь побочно носила судебный характер, и, более того, прекратилась при короле Стефане (1135–1154 гг.), чьё правление характеризуется значительным ослаблением центральной королевской власти и практически полной анархией. Кларендонская ассиза, напротив, сделала судебную деятельность одной из основных целей регулярных объездов графств разъездными судьями. В последующем развитии деятельность разъездных судей постепенно специализировалась в зависимости от характера дел, которые они должны были разрешать. Принятая десятью годами позже, Нортгэмптонская ассиза 1176 г. подтвердила и уточнила нормы Кларендонской ассизы, добавив к списку преступлений поджог и подделку монеты.

См. подр.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 421–423; Пти-Дютайи Ш. Указ. соч. С. 128–133; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 137–144, 151–158; Stubbs W. Op. cit. P. 140–143, 150; Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England… Vol. I. P. 75–144, 184–188; Pike L.O. Op. cit. P. 108–109, 120–133, 452–453; Гуценко К.Ф., Головко Л.В., Филимонов Б.А. Указ. соч. С. 73–75.

138

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 86. Добавим, что суд Божий как способ доказывания был вскоре отменён IV Латеранским Собором в 1215 г.

139

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 458–459.

140

Как справедливо отмечалось М.Д. Шаргородским, убийству «всегда уделялось в теории и истории уголовного права исключительно большое внимание» и «большинство проблем общей части уголовного права – вопрос о субъективной стороне состава, вопрос о причинной связи, вопросы о соучастии, о приготовлении и покушении – в значительной мере решались именно в связи с этим конкретным преступлением» (см.: Шаргородский М.Д. Преступления против жизни и здоровья. М.: Юрид. изд-во Мин-ва юстиции СССР, 1947. С. 39).

141

PollockF., MaitlandF.W. Op. cit. Volume II. P. P. 451.

142

Cp., напр.: «… Если кто-либо убивает человека, он должен сам претерпеть кровную месть, если с помощью своих друзей он в течение двенадцати месяцев не уплатит композицию за содеянное в полном размере вергельда убитого человека в соответствии с его унаследованным рангом», глава 1 Второй Правды Эдмунда I (II Edmund, с. 1).

143

См., напр.: cap. 69 De occisione Angl id, 1–2; cap. 7 °Consuetudo Westsexe, 1-15 (нормы, устанавливающие размеры денежных компенсаций за причинение смерти в зависимости от региона страны, обстоятельств происшедшего, личности убийцы и убитого); cap. 80 De homicidio in curia Regis, exercitu, burgo uel castello, 1, 7-7b (нормы, санкционирующие применение смертной казни или, по меньшей мере, нанесение увечья за убийство, совершённое в присутствии короля, в его суде и тому подобное); cap. 88 De commissione armorum quibus aliquis occidatur, 3-3b (нормы, регулирующие размер денежной компенсации за смерть, причинённую ношением копья за спиной).

В ряде норм окончательное наказание может варьироваться: так, за убийство в доме архиепископа, епископа или герцога полагается смертная казнь либо денежный штраф (см.: cap. 80 De homicidio in curia Regis, exercitu, burgo uel castello, 8), а за убийство при тех же обстоятельствах в состоянии самообороны, что подтверждается свидетелями – только денежный штраф (см.: cap. 80 De homicidio in curia Regis, exercitu, burgo uel castello, 7b).

См. также: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 457–458.

144

Исключением в рассматриваемую эпоху из общего правила о наказуемости причинения смерти человеку являлось лишь исполнение смертного приговора, убийство объявленного вне закона, вора, пойманного с поличным, любого лица, очевидно совершившего фелонию и сопротивляющегося задержанию, а также любовника женщины, застигнутого in flagrante delicto мужем, отцом, братом или сыном. Часть этих случаев получила впоследствии название «оправданного» (justifiable) причинения смерти.

См. подр.: Russell on Crime… Volume I. P. 20–21; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 53; Ibid. Volume II. P. 478–479.

145

Russell on Crime… Volume I. P. 22.

146

Б.С. Никифоров переводит понятие per infortunium как «невольно», обосновывая этом тем, что в нём «слиты представления о неосторожном и случайном причинении вреда», обобщающиеся «отсутствием в тех и других моментах злой, порочной воли» (см.: Никифоров В.С. Указ. дисс. С. 158 сн. 1). Против такого понимания в принципе нет возражений, и, как следствие, предлагаемый здесь дословный перевод носит условный характер.

147

О понятии «основание защиты» (defense), его содержании и проблемах перевода на русский язык см. подр.: Флетчер Дж., Наумов А.В. Основные концепции современного уголовного права. М.: Юристъ, 1998. С. 14–18, 265 и сл.; Williams G.L. Criminal Law: The General Part. L.: Stevens & Sons Ltd., 1953. P.719; Robinson P.H. Criminal Law Defenses: A Systematic Analysis // Columbia Law Review. N.Y., 1982. Vol. 82, A/p 2. P. 203–243 et cet.] Fletcher G.P. Two Kinds of Legal Rules: A Comparative Study of Burden-of-Persuasion in Criminal Cases // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1968. Vol. 11, № 5. P. 884–886.

148

Такая практика, просуществовавшая до 1828 г. (когда она была отменена cm. 10 Закона о преступлениях против личности (Offences against the Person Act, 9 Geo. IV, c. 31)), сложилась ко второй половине XIII в., хотя с течением времени она применялась всё реже.

149

Statute of Gloucester, 6 Edw. I, c. 9.

150

«И так как он убил его чрез случайность и не чрез фелонию или обдуманную злобу (курсив мой. – Г.Е.), по той причине [он направляется] в тюрьму для ожидания милости Господина Короля».

151

«Так как засвидетельствовано в Нашем присутствии… Нашими разъездными судьями, что WU убил MC чрез случайность и не чрез фелонию или обдуманную злобу (курсив мой. – Г.Е.), Мы, побуждаемые милосердием…»

152

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 477.

См. подр. также: Фельдштейнъ Г.С. Указ. соч. С. 60–61; Никифоров Б.С. Указ, дисс. С. 184–196, 569–584; Sayre F.B. Mens Rea. Р. 984–985.

153

«Телесное убийство учиняется, когда человек убивается телесно, и совершается двумя способами: словом и деянием… Деянием– четырьмя способами; т. е. при отправлении правосудия, из необходимости, случайно и намеренно… Случайно, как, например, per infortunium, когда кто-то бросает камень в птицу или животное, и другой, проходящий мимо, неожиданно поражён и умирает, либо если некто срубает дерево, и случайно дерево в падении давит кого-то, и тому подобное. Но здесь мы должны различать, было ли его деяние надлежащим либо же ненадлежащим (курсив мой. – Г.Е.). Если ненадлежащее, как если некто сбросил камень на место, где обычно проходят люди… и тому подобное, то оно вменяется ему. Но если его деяние было правомерным, как если учитель порол ученика в качестве дисциплинарной меры… и тому подобное, и если здесь он проявил всю возможную внимательность, то оно не вменяется ему. Но если его деяние было правомерным и он не проявил должной внимательности, оно вменяется ему».

Здесь и далее текст трактата Генри де Брактона цит. по: Bracton Henry de. On the Laws and Customs of England / Edit, by G.E. Woodbine; Translated, with revisions and notes, by Samuel E. Thorne; Published in association with The Seiden Society. Volume two. Cambridge (Mass.): The Belknap Press of Harvard University Press, 1968 (перевод везде мой. – Г.Е.).

154

См.: Kaye J.M. The Early History of Murder and Manslaughter. Part II // The Law Quarterly Review. L, 1967. Vol. 83, № 332. P. 580.

155

См. также: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 484; Sayre F.B. Mens Rea. P. 980–981.

156

См. также далее, сн. 170.

157

Данная точка зрения отражена, напр., у Б.С. Никифорова (см.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 207–210).

158

Kaye J.M. Op. cit. Part I. Р. 374; а также ср.: Ibid. Р. 377.

159

См.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 468–469.

160

В целом можно сказать, что привнесение в английское уголовное право концепции mens rea связывается с концом XII – началом XIII вв. (причём аргументируется это более-менее подробно и с теми или иными оговорками) следующими авторами: Bassiouni М.С. Op. cit. Р. 168, 171–172; Perkins R.M. Criminal Law. Р. 650; Russell on Crime… Volume I. P. 19 et sec/.; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 470 et sec/.; Полянский H.H. Указ. соч. С. 84; Sayre F.B. Mens Rea. P. 975–987.

161

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 554–555.

162

Там же. С. 557.

163

См. подр.: Там же. С. 112–182, 552–563.

164

См. подр.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 206–207; Richardson H.G. Azo, Drogheda, and Bracton 11 The English Historical Review. L, 1944. Vol. 59, № 233. P. 27, 33–37.

165

В обсуждение доводов pro et contra ср., напр.: «… Если мы обратимся к так называемым римско-правовым частям его работы, где он цитировал или использовал римские и канонические правовые источники, он явно окажется некомпетентным знатоком римского права. Тексты нужно только положить рядом, чтобы стало очевидно, что нет ошибок более вопиющих, чем были совершены им, нет более простых текстов или элементарных руководств, чем были неправильно поняты им» (см.: Bracton Henry de. On the Laws and Customs of England… Translator’s Preface by S.E. Thorne. P. vi); «Романизированный по форме, английский в сущности – это, вероятно, наилучшая краткая характеристика, которую мы можем найти для итога его трудов… Но, далее, его собственное знание римского права никоим образом не было очень глубоким, если смотреть с позиций его времени, и у нас мало оснований быть уверенными в том, что он изучил его академически» (см.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 207–208); «… Брактон является преданным толкователем английской судебной практики именно потому, что им усвоены терминология, членения и методы Jus Civile» (см.: Vinogradoff Р. Les maxims dans I’ancien droit commun anglais 11 Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1923. 4e sehe, 2е annee. P. 335).

См. также: Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 43; Anapoea Т.В. Указ. дисс. С. 58–61; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 23–25; Грюнхут М. Английское уголовное право // Современное зарубежное уголовное право / Пер. с нем. С.Л. Либермана; Под ред. и с предисл. А.А. Пионтковского. Т. 3: Чили. Англия. Греция. Австрия. М.: Издательство иностр. лит., 1961. С. 192–193; Yntema Н.Е. Roman Law and Its Influence on Western Civilization I I Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1949. Vol. 35, № 1. P. 86–88; Richardson H.G. Azo, Drogheda, and Bracton. P. 38–47; Scrutton T.E. Roman Law in Bracton I I The Law Quarterly Review. L., 1885. Vol. 1, A1° 4. P. 425–441; Святовец О.А. Проблемы королевской власти в трактате Генри Брактона «О законах и обычаях Англии» // Известия высших учебных заведений. Правоведение. СПб., 1997. № 4. С. 41–42.

166

См.: Scrutton T.E. Op. cit. Р. 425–426, 429–430, 435–441.

167

Richardson H.G. Tancred, Raymond, and Bracton // The English Historical Review. L, 1944. Vol. 59, № 235. P. 376.

168

Напомним, что слово voluntas можно переводить и как «воля», и как «намерение». Соответственно, далее при переводе используется лишь слово «воля». – Г.Е.

169

«Обязательства также возникают из деликта или квази [-деликта], из злодеяния или квази [-злодеяния]. Деликты же и злодеяния – из слов и действий предшествующих, которыми деликты и злодеяния различаются между собой, совершаясь из души и из воли. Из злодеяний же проистекают преступления большие или меньшие преступления, как, например, преступление оскорбления величества, убийства, кражи или ограбления и множество других, о которых будет рассказано ниже… *Неправомерным же может быть названо всё то, что не совершается правомерно.*… И в последних случаях следует рассмотреть, какова душа или какова воля, что образуют содеянное или сказанное, поскольку только так возможно узнать, каковой причитается иск и каковое наказание. Ибо отдалённая воля и всякое деяние будут безразличны, так как намерение твоё даёт название действию твоему, **и преступление не совершается, если не участвует вредоносная воля** (курсив мой. – Г.Е.), и ***не совершается кража, разве только из намерения украсть***».

В сопоставлении данного фрагмента (заимствованного в основе своей из «Суммы» Азо) с римскими источниками выясняется следующее: отрывок, отмеченный как *…*, текстуально схож с 1.4.4.1.\ как **…**– с С.9.16.1.1.-, как ***…***– с 1.4.1.4., ср. также с Gai.lll.197. и Gai.111.208.

О романизированном характере приведённого пассажа и его соответствии реальному праву Англии брактоновской эпохи см. подр.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 477–478; Sayre F.B. Mens Rea. P. 982–987.

170

Так, ср., напр., романизированную fol. 136b\ «De homicidio vero casuali quod multipliciter fieri potest… ut si quis telum in feram mittere volens, vel quid tale egerit, vel si cum socius luderet cum socio et iocosa levitate percusserit, vel cum longius staret cum arcu traheret vel lapidem proiceret, et hominem quern non vidit percusserit, vel si cum pila luderet quis manus tonsoris quern non vidit pila percusserit, ita quod gulam alicuius praeciderit et sic hominem interfecerit, non tarnen occidendi animo absolvi debet, quia crimen non contrahitur nisi voluntas nocendi intercedat. Et voluntas et propositum distinguunt maleficia (курсив мой. – Г.Е.), et furtum non committitur sine affectu furandi… In maleficiis autem spectatur voluntas et non exitus (курсив мой. – Г.Е.)» («Об истинно случайном убийстве…, которое может быть совершено множеством способов, подобно тому, как если человек, намереваясь бросить копьё в дикое животное или сделать что-нибудь подобного рода, убивает человека или, играя с товарищем, поражает его в результате глупой выходки, или если он стоял далеко, натягивая свой лук или бросая камень, так что поразил человека, которого он не видел, или *если, играя в мяч, он попал по руке цирюльника, которого он не видел, так что последний перерезал другому глотку, убив таким образом человека, не имея, тем не менее, намерения убить его,* **он должен быть освобождён,** поскольку ***преступление не совершается, если не имеет место воля нанести вред*** И воля, и предположение формируют злодеяние (курсив мой. – Г.Е), и ****кража не совершается без намерения украсть.****… *****ß злодеяниях же принимается во внимание воля, но не результат***** (курсив мой. – Г.Е.)»).

В сопоставлении данного фрагмента с римскими источниками выясняется следующее: отрывок, отмеченный как *…*, является классическим римским казусом, встречающимся в D.9.211pr.\ как**…** – текстуально схож с D. 48.8.1.3.; как***…*** – с С.9.16.1.1., а заимствован из «Суммы» Азо; как **** ****– с 14.1.4., ср. также с Gai.lll.197. и Gai.lll.208.-, как*****…***** —с D.48.8.14.

171

«Из предумышленного нападения» является буквальным переводом выражения ex assultu prasmeditato. Такого перевода данной фразы придерживаются, в частности, Оливер У. Холмс-мл., который приводит её в поддержку выдвинутой им концепции (см.: Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 3), а также в целом Фредерик У. Мэйтланд и Б.С. Никифоров (см.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 468469; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 174–176).

Этот перевод оспаривается Дж. М. Кэйем, полагающим, что ex assultu praemedi-tato обозначало не столь узкое понятие, как предумышленное нападение, а скорее являлось выражением самого общего значения, подразумевавшим субъективный элемент mens rea во всей его целостности (см.: Kaye J.M. Op. cit. Part I. Р. 371–377). Думается, можно согласиться именно с этим мнением, и перевод, данный в тексте, следует рассматривать не более как перевод в едином (т. е. дословном) плане всех терминов.

172

Конструкция мысли Генри де Брактона здесь схожа с D.48.19.28.12.

173

Относительно субъективного элемента в краже необходимо отметить, что здесь, возможно, Генри де Брактон чересчур романизировал свою мысль, заимствовав слишком многое из «Суммы» Азо и – остаётся лишь догадываться, насколько осознанно, – из римских источников (cp.: 1.4.1.4., Gai.lll.197. и Gai.111.208.).

В противоположность этому, английское общее право той эпохи всё ещё допускало предъявление обращения к суду (appeal) в связи с кражей, в котором в совершении последней мог быть просто обвинён тот человек, в чьём владении оказались похищенные у обвинителя вещи. Соответственно, в краже мог быть обвинён и, что принципиально, осуждён за неё человек, не совершавший её, т. е. не учинявший даже actus reus кражи и, как следствие, не обладавший mens rea кражи – брактоновским animus furandi (см. подр.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 197, 213–214; Sayre F.B. Mens Rea. Р. 986–987). При этом следует признать, что, конечно же, последний пример не совсем корректен, поскольку нерелевантность mens rea в нём с неизбежностью следует из отсутствия actus reus.

174

См. примеры, цит. ранее в сн. 143.

175

Процессуально она сводилась, как и в основании защиты per infortunium, к вердикту о виновности с последующим дарованием королевского помилования. Так, судебный отчёт о делах, разрешённых в пятом году правления короля Джона (т. е. в 1203 г.) в сотне Оуверс местечка Шрусбери, входившего в судебный округ Шропшира, содержит указание на то, что некто Роберт Хэртэйл в состоянии самообороны причинил смерть человеку, который до этого в припадке безумия убил пятерых; как указывает источник, дело было направлено королю, что, по-видимому, было связано с дарованием помилования.

В целом процедура получения последнего совпадала с освещённой ранее, применявшейся по делам об убийстве per infortunium, а Глочестерский статут 1279 г. (Statute of Gloucester, 6 Edw. I, c. 9), в свою очередь, распространялся на обе категории дел. Соответственно, судебный протокол и королевское помилование вместо слов per infortunium содержали слова se defendendo. Кроме того, у виновного точно также подлежало конфискации движимое имущество, каковая практика была отменена лишь в 1828 г. cm. 10 Закона о преступлениях против личности (Offences against the Person Act, 9 Geo. IV, c. 31).

176

Cp. L.H.P.: «Если ребёнок убьёт или будет убит, то имеет ли он имя или же не имеет имя, взыскивается полный вергельд», cap. 7 °Consuetudo Westsexe, 15.

177

Интересно, что указание на неприменение к малолетним (наряду с невменяемыми) уголовного наказания указывает и Генри де Брактон в fol. 136b своего трактата: «Et voluntas et propositum distinguunt maleficia… Et secundum quod did poterit de infante et furioso, cum alterum innocentia consilii tueatur et alterum fati infelicitas excuset» («И воля, и предположение формируют злодеяние… И сообразно с этим может быть сказано о ребёнке и безумном, поскольку первый защищён невиновностью намерения [его], а второго извиняет несчастье судьбы [его]»). Источником для этого постулата послужил фрагмент из Дигест (D.48.8.12.).

178

Точную возрастную границу, отделяющую одну группу от другой, установить применительно к рассматриваемому времени достаточно сложно (см. подр.: Кенни К. Указ. соч. С. 52–54; Kean A.W.G. The History of the Criminal Liability of Children // The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 366–370).

179

Малая измена в истории английского уголовного права представляла собой особую разновидность убийства, сводившегося не просто к причинению смерти другому человеку, но в нарушении таким деянием долга верности по отношению к вышестоящему в социальной иерархии человеку. Закон об измене 1351–1352 гг. (Treason Act, 25 Edw. Ill, Stat. 5, c. 2) определял это преступление следующим образом: «… Более того, существует другой вид измены, т. е. когда слуга убивает своего господина или жена своего мужа (но не наоборот! – Г.Е.) либо когда светский или духовный человек убивает своего прелата, которому он обязан верностью и повиновением…». Все разновидности малой измены были отнесены к тяжкому убийству cm. 8 Закона о преступлениях против личности 1861 г. (Offences against the Person Act, 24 & 25 Vic., c. 100).

180

Дело было разрешено на Троицыной судебной сессии в двенадцатый год правления короля Эдуарда III (Y. В. Trin. 12 Edw. Ill, Rolls Series *627, A. D. 1338) (цит. no: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XI and XII / Edited and Translated by Alfred J. Horwood; With Preface and Index by Luke Owen Pike. L.: Longman & Co., Trübner & Co. & c„1883. P. 626–627).

181

Ibid.

182

Ibid. Решение по этому последнему делу было вынесено приблизительно между 1302 г. и 1313–1314 гг., а рассматривал его известный судья рубежа XIII–XIV вв. Генри Спигурнель. Именно им и была сформулирована в 1302 г. на судебной сессии в Корнуолле в тридцатый – тридцать первый годы правления короля Эдуарда I (Y. В. 30–31 Edw. I, Cornish Iter, Rolls Series *511, A. D. 1302) максима, согласно которой «если он (ребёнок, обвиняемый в преступлении. – Г.Е.) совершил деяние, не достигнув возраста семи лет, он не должен подвергаться осуждению…» (цит. по: Year Books of the Reign of king Edward the First. P. 510–511).

183

Дело было разрешено на Зимней судебной сессии в третий год правления короля Генриха VII (У. В. НП. 3 Hen. VII, fol. 1, pi. 4, A. D. 1488) (цит. по: Kean A.W.G. Op. cit. P. 367).

184

Все мнения цит. по: Ibid. Р. 369.

185

Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 189.

186

См., напр., приведённые ранее примеры из трактата Генри де Брактона.

187

Kaye J.M. Op. cit. Part I. Р. 372.

188

Ср. с приведённым на С. анализом фразы «поп permalitiam excogitatam».

189

Приведённая цитата содержится в приговоре по делу Уильяма Уалласа, казнённого за великую измену в августе 1305 г., который помещён в «Ежегоднике» за 1337 г., содержащем отчёты о делах, разрешённых на Троицыной судебной сессии в одиннадцатый год правления короля Эдуарда III (Judicium Willelmi Waleys, Y. В. Trin. 11 Edw. Ill, Rolls Series *171, A. D. 1337) (цит. no: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XI and XII. P. 170–171).

190

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 477; cp. также: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 149–152, 192–195.

191

Здесь Фредерик У. Мэйтланд полагает первоисточником положений об убийстве в брактоновском трактате Summa Decretalium Бернарда Павийского (см.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 477–478; cp. также: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 185–187, 571–573). Однако соответствующие фрагменты у Генри де Брактона практически дословно совпадают отнюдь не с работой Бернарда Павийского (хотя несомненно и то, что два текста весьма и весьма схожи), а с трудом Св. Раймонда де Пенафорта, который и следует считать основой брактоновской мысли (см. подр.: Schulz F. Bracton and Raymond de Penafort // The Law Quarterly Review. L., 1945. Vol.61, № 243. P. 286–290). Тем не менее, отмеченное обстоятельство не столь принципиально в затронутом аспекте, поскольку и Summa Decretalium Бернарда Павийского, и Summa de casibus Св. Раймонда де Пенафорта в равной мере отражают каноническую доктрину с её дифференцированными мерами наказаний. – Г.Е.

192

Pollock F, Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 478.

193

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 196.

194

См. подр.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 246–254; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. P. 130–131, 439–457; Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England… Vol. I. P. 458–471; Pike L.O. Op. cit. P. 104–105, 297–304, 482–483; Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 91–93; Кистяковский А.Ф. Указ. соч. С. 146–151; Никифоров Б.С. Указ, дисс. С. 237–239; Грюнхут М. Указ. соч. С. 198–199; Genestal R. Les origines du privilege clerical // Nouvelle Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1908. 32е аппёе. P. 161–212.

195

Так, судебный отчёт о деле, разрешённом в 1338 г. на Осенней судебной сессии в двенадцатый год правления короля Эдуарда III (Y. В. Mich. 12 Edw. Ill, Rolls Series *69, pi. 31, A. D. 1338), содержит указание на то, что архиепископ не позволил прибегнуть к привилегии церкви клирику, обвинённому в святотатстве, и он был повешен (цит. по: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XII and XIII / Edited and Translated by Luke Owen Pike. L.: Longman & Co., Triibner & Co. & c., 1885. P. 68–69).

196

См.: Кенни К. Указ. соч. С. 79.

197

«Помилуй мя, Боже, споспешествующим милосердием твоим; и споспешествующим обилием жалости твоей уничтожь несправедливость мою…»

198

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume I. P. 364–365; Blackstone W. Commentaries on the Laws of England: In Four Books / First Edition. Volume IV: Of Public Wrongs. Oxford: Printed at the Clarendon Press, 1769. P. 358–367; Coke E. The Third Part… P. 113–114.

199

Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England… Vol. I. P. 463.

200

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 359–360.

201

Ibid.

202

Слово felonious является прилагательным от felony. Но если перевод felony на русский язык образует удобопроизносимое по-русски слово «фелония», то прилагательное такого же характера от последнего образовать невозможно. Соответственно, felonious можно переводить на русский язык словосочетанием «с намерением учинить фелонию». Включение сюда другого термина из области mens rea– «намерение» – соответствует тому значению слова felonious, которое Эдуард Коук придаёт ему в контексте хищения (см.: Соке Е. The Third Part… Р. 106–110). Следует отметить, что такой перевод слова felonious возможен не всегда и зависит от смысла, придаваемого ему в той или иной работе.

203

Фелония создана в 1403 г. статутом 5 Hen. IV, с. 5 (см.: Соке Е. The Third Part… Р. 62).

204

Фелония создана Законом о похищении женщин 1487 г. (Abduction of Women Act, 3 Hen. VII, c. 2) (cm.: Ibid. P. 60–61).

205

См.: Ibid. P. 63–65.

206

См.: Ibid. P. 65–67.

207

Так его определяет принятый в 1563 г. статут 5 Eliz. I, с. 9 (см.: ibid. Р. 162—

208

Ср.: «Редкие судейские попытки выработать обобщённые стандарты кажутся родственными апокрифической характеристике слона из описаний, составленных по описаниям слепцов, ощупавших его… Содержательные перечисления необходимых психических элементов ограничивались теми, которые касались поведения в конкретных случаях, в которых возникали вопросы» (см.: Gainer R.L. The Culpability Provisions of the Model Penal Code / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 576–577; ср. также: Sayre F.B. Mens Rea. P. 988 etseq.).

209

«Так что здесь (в великой измене. – Г.Е.) должно быть замышление или воображение, ибо деяние, совершаемое per infortunium, без замышления, намерения или воображения, не охватывается этим актом (Законом об измене 1351–1352 гг. (Treason Act, 25 Edw. Ill, Stat. 5, c. 2). – Г.Е.), как это явствует из точных слов последнего. Et actus non facit reum, nisi mens sit rea» (см.: Coke E. The Third Part… P. 6).

210

Хищение «должно быть с намерением совершить фелонию, id est cum animo furandi, как было сказано. Actus non facit reum, nisi mens sit rea» (см.: ibid. P. 107).

211

«… Ибо в уголовных процессах о фелонии и проч. деяние и правонарушение сумасшедшего не должно вменяться ему, ибо норма в таковых делах заключается в том, что actus non facit reum, nisi mens sit rea, и он amens (id est) sine mente, без своего ума или благоразумия; и furiosus solo furore punitur, сумасшедший наказан единственно своим безумием. И аналогично – относительно ребёнка до тех пор, пока он не достиг возраста четырнадцати лет, каковой по праву считается возрастом наступления ответственности» (см.: Соке Е. The First Part… Volume II. Sect. 405 [247b]); «… Ho всё это (конкретные действия. – Г.Е.) было сочтено совершённым pro timore mortis, et quod recesserunt, quam cito potuerunt: и было вынесено решение, что это не является изменой, поскольку было совершено из страха смерти. Et actus non facit reum, nisi mens sit rea» (см.: Coke E. The Third Part… P. 10); «Если некто, будучи в некоторое время non compos mentis, наносит себе смертельную рану, от которой он, когда к нему вернулась его память, умирает, он не является felo de se, поскольку удар, который стал причиной его смерти, был нанесён, когда он был не compos mentis: et actus non facit reum, nisi mens sit rea» (см.: Ibid. P. 54).

212

См. подр.: Leges Herici Primi… Introduction by L.J. Downer. P. 45 et sec/.; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 476–477 n. 5.

213

О ней см. подр. в конце настоящего параграфа.

214

«Если некто, будучи Non compos mentis или идиотом, убивает человека, это не является фелонией, ибо они не обладают представлением о добре и зле и не могут иметь ни намерения учинить фелонию (felonious intent), ни воли или мысли на причинение ущерба. И не может быть совершена фелония или тяжкое убийство без намерения учинить фелонию (курсив мой. – Г.Е.) или цели, ибо это называется фелонией Felonia, quia fieri debet felleo animo.… И, кроме того, Actus non facit reum, nisi mens sit rea\ и сумасшедший есть Amens, id est, scire mente, без своего ума или благоразумия и единственно и достаточно наказан своим безумием» (см.: Dalton М. The Country Justice: Containing the Practice of the Justices of the Peace out of Their Sessions. L: Printed by William Rawlins and Samuel Roycroft, Assigns of Richard and Edward Atkyns, and are to be Sold by Samuel Keble, 1690. P. 350).

215

«Ребёнок восьми лет и старше может совершить убийство и будет повешен за него, если сможет показать (сокрытием ли убитого лица, оправдание ли содеянного или же любым другим действием), что он имел представление о хорошем и дурном, а также о риске и опасности такого преступления… В уголовных делах… его (несовершеннолетнего. – Г.Е.) деяние и правонарушение не должны вменяться ему из-за того, что Actus non facit reum, nisi mens sit rea, &с.… Лишь если ребёнок таких незрелых лет, что он не обладает благоразумием и пониманием, убивает человека, это не является фелонией для него» (см.: ibid. Р. 350–351).

216

Ibid. Р. 350.

217

Hale М. Historia Placitorum Coronas = The History of the Pleas of the Crown / Now First Pub. from His Lordship’s Original Manuscript, and the Several References to the Records Examined by the Originals, with Large Notes; by Sollom Emlyn. Volume I. L.: In the Savoy, Printed by E. and R. Nutt, and R. Gosling for F. Gyles &c., 1736. P. 14.

Здесь необходимо сделать одно немаловажное уточнение. В оригинале «Истории…» используется слово will, которое на русский язык в рассматриваемом контексте переводится преимущественно как «воля» (или «сила воли»). Однако данный перевод (хотя он и используется при цитировании приводимых далее фрагментов) не следует воспринимать слишком буквально. По всей видимости, у Мэттью Хэйла (как, впрочем, и у Уильяма Блэкстоуна) за категорией will скрываются не просто волевые способности человека, но и лежащая в их основе и предваряющая их способность понимания, т. е. практически объединяются волевой характер действия и его осознанность (намеренность).

Во всяком случае, именно на такой вывод наталкивают следующие приводимые в основном тексте цитаты, а также то, что, по мнению Мэттью Хэйла, невменяемый не несёт уголовной ответственности не просто за отсутствием у него свободы воли, но именно за отсутствием предшествующей последней и предполагающей её способности понимания-, ибо, говоря его словами, тогда, «когда наличествует полный дефект понимания, нет свободной воли в выборе дел или действий» (см.: Ibid. Р. 15).

218

Поскольку настоящий параграф уже неотъемлемо связан с современным англо-американским уголовным правом, следует оговориться об одной терминологической особенности.

Дело в том, что в целом понятие «преступления», единственно использующееся в русском языке для обозначения «уголовно-наказуемого правонарушения», передаётся в английском языке при помощи двух слов – crime и offense. Если попытаться провести между ними различение, то можно было бы сказать, что первое из них более-менее точно соответствует русскому слову «преступление» (с учётом того, что отечественное уголовное право не выделяет особой категории незначительных уголовно-наказуемых правонарушений, т. е. проступков), а второе может быть использовано в двух значениях: во-первых, более узком – «уголовно наказуемое нарушение (проступок)», т. е. менее опасное по сравнению с crime посягательство, и, во-вторых, более широком (т. е. охватывающим и термин crime) – «преступное посягательство» в целом. Подобная многозначность терминов (имеющая в ряде случаев определённое значение) станет в особенности заметна впоследствии, при цитировании

современного законодательства и судебной практики (см. подр.: Власов И.С., Гу цен ко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Указ. соч. С. 5 и сл.; Шахунянц Е.А. Преступление и проступок по уголовному праву Англии и США: Дисс… канд. юрид. наук / Всесоюз. ин-т по изуч. прич. и разр. мер предупр. прест-ти. М., 1976. С. 11 и сл.).

Далее термин offense будет всегда переводиться как «правонарушение»; при этом, конечно же, необходимо иметь в виду указанную многозначность. Его же не следует смешивать с широко использующимся сегодня термином «нарушение» (violation), не предполагающим, как правило, какую-либо связь с уголовным наказанием. – Г.Е.

219

Hale М. Op. cit. Р. 15.

220

Ibid. Р. 14–15.

221

См.: HallJ. General Principles… Р. 4–6, 147–148.

222

В трактовке Б.С. Никифорова блэкстоуновские «Комментарии» отражают не концепцию mens mala (или, как он именует то, что в настоящем исследовании называется ею, «доктрину злого человека» (см.: Никифоров В.С. Указ. дисс. С. 331)), а преимущественно «доктрину юридического вменения» (см.: Там же), позиционирующуюся на углублённом по сравнению с первой анализе собственно психической составляющей содеянного (см. подр.: Там же. С. 330–335, 609–615).

Всё же представляется, что такая оценка труда Уильяма Блэкстоуна слишком «осовременивает» его. Построения «Комментариев» в их сопоставлении, например, с коуковскими «Институтами» бесспорно отражают более развитые представления о психической деятельности виновного, однако в общем и целом являются плодом и венцом концепции mens mala с присущей ей этизацией идеи mens rea.

223

Отметим, как и применительно к Мэттью Хэйлу (см. ранее, сн. 217), что слово will в рассматриваемом контексте переводится на русский язык преимущественно как «воля» («сила воли»). Однако в том понимании, какое ему придаёт Уильям Блэкстоун, оно в общих чертах соответствует, как указывает Кортни С. Кенни (см.: Кенни К. Указ, соч. С. 52), понятию «намерения» (intention). По изучении текста «Комментариев» с этим нельзя не согласиться, причём этот вывод применительно к последним можно сделать более уверенно, нежели чем относительно работы Мэттью Хэйла. Соответственно, именно такой перевод данного слова используется при цитировании отрывков из блэкстоуновского труда. – Г.Е.

224

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 20–21.

225

Интересно, но ни Мэттью Хэйлом, ни Уильямом Блэкстоуном понятие mens rea не используется для обозначения субъективной составляющей преступления. Соответственно, для первого заменой ему служит ex animi intentione (см.: Hale М. Op. cit. Р. 38), а для второго– vitious will (см.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 21 etcet.).

Термин mens rea станет использоваться для обозначения субъективной составляющей преступления несколько позднее, приблизительно с конца XVIII – начала XIX вв. (см., напр.: Fowler v. Padget, 7 T.R. 509, 514, 101 Eng. Rep. 1103, 1106 (K.B. 1798) (per Lord Kenyon, C.J.)), однако это не играет принципиального значения, поскольку содержательно теория, которая в будущем будет отображаться под этим термином, оформляется в XVII–XVIII вв., зародившись ещё раньше.

226

См.: Закон об измене 1351–1352 гг. (Treason Act, 25 Edw. Ill, Stat. 5, c. 2).

227

Coke E. The Third Part… P. 6.

228

Ibid. P. 50.

229

Так, cp.: «… Без какого-либо дурного намерения, направленного к смерти человека (курсив мой. – Г.Е.)… Хотя такое намерение не простиралось к смерти (курсив мой. – Г.Е.)…» (см.: Ibid. Р. 56).

230

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 220; а также: Ibid. Р. 222.

231

См.: Coke Е. The Third Part… Р. 66; Dalton М. Op. cit. P. 376.

232

Dalton M. Op. cit. P. 363.

233

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 232. См. также: Coke E. The Third Part… P. 106–110; Dalton M. Op. cit. P. 365.

234

См.: Coke E. The Third Part… P. 64–65; Dalton M. Op. cit. P.359, 362–363; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 227–228.

235

Соке Е. The Third Part… Р. 107. См. также: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 232.

236

Соке Е. The Third Part… Р. 6.

237

См.: Соке Е. The Third Part… Р. 66; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 222.

238

См.: Coke E. The Third Part… P. 64–65; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 227–228.

239

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 243.

240

Ibid. Р. 199.

241

Foster М. A Report of Some Proceedings on Commission of Oyer and Terminer and Goal Delivery for the Trial of the Rebels in the Year 1746 in the County of Surry, and of other Crown Cases; To Which Are Added Discourses upon a Few Branches of the Crown Law. Oxford: Printed at the Clarendon Press; sold by M. Withers and T. Osborne; L.: Sold by J. Worrell and B. Tovey &c., 1762. P. 256.

242

Приведённая сентенция была озвучена поверенным по одному делу, рассмотренному в 1338–1339 гг. на Зимней судебной сессии в тринадцатый год правления короля Эдуарда III (Y. В. НИ. 13 Edw. Ill, Rolls Series *81, pi. 1, A. D. 1338-39) (цит. no: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XII and XIII. P. 80–81).

243

См.: Coke E. The Third Part… P. 60–61.

244

Ibid. Р. 62.

245

См.: Dalton М. Op. cit. Р. 321–322.

246

Hale М Op. cit. Р. 451.

247

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 199.

248

Ibid. P. 21.

249

Ibid.

250

Ibid. Р. 23.

251

Hale М. Op. cit. Р. 26.

252

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 23. См. также: Соке Е. The First Part… Volume II. Sect. 405 [247b]; Dalton M. Op. cit. P. 350–351.

Cp. также: Dean’s Case, 1 Hale P.C. 25 n. (u) (Abingdon Assiz. 1629) (ребёнок восьми лет признан виновным в поджоге двух амбаров, и поскольку в ходе процесса выяснилось, что «он проявил злой умысел, мстительность, ловкость и умение, он был приговорён к повешению и, соответственно, повешен»),

Ср. также: Russell on Crime… Volume I. P. 41 et seq.\ Кенни К. Указ. соч. С. 52–54; Kean A.W.G. Op. cit. P. 364–370; Sayre F.B. Mens Rea. P. 1007–1010.

253

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 24.

Cp. также: «Если он (обвиняемый. – Г.Е.)… не мог различить между добром и злом и не осознавал учиняемое им, то, хотя бы и совершил он наивеличайшее правонарушение, он, тем не менее, вообще не может быть виновен в каком-либо правонарушении против какого-нибудь закона, поскольку виновность возникает из ума, а также злобной воли и намерения человека… Не каждый вид неистового нрава или некоей странности в действиях человека… образует такое сумасшествие, что отвратит от него наказание: это должен быть человек, который полностью лишён присущего ему понимания и памяти и не знает, что он делает, не знает настолько же, насколько не знает дитя, а равно жестокий или дикий зверь…», Rex v. Arnold, 16 How. St. Tr. 695, 764–765 (1724) (per Tracey, J.).

254

Cp.: «… Тот, кто является non compos mentis и полностью лишён всех замыслов и воображений, не может совершить великую измену посредством замышления или воображения смерти короля, ибо furiosus furore solum punitur» (см.: Соке Е. The Third Part… P. 6; а также: Ibid. P. 54, 107).

Cp. также: Perkins R.M. Criminal Law. P. 740–742; Sendor B.B. Crime as Communication: An Interpretive Theory of the Insanity Defense and the Mental Elements of Crime // The Georgetown Law Journal. Washington, 1986. Vol. 74, № 6. P. 1372–1380; Sayre F.B. Mens Rea. P. 1004–1007.

255

Кенни К. Указ. соч. С. 64.

256

Соке Е. The First Part… Volume II. Sect. 405 [247а]. См. также: Dalton М. Op. cit. P. 351; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 25–26.

Cp. также: «Но когда человек нарушает предписания закона вследствие добровольного неведения, он не должен быть извиняем. Так, если пьяный человек убивает другого, содеянное будет фелонией, и он будет повешен за неё, хотя бы он и совер-

257

шил это в незнании, вызванном тем, что, будучи пьян, он не обладал ни пониманием, ни памятью; ибо постольку, поскольку такое незнание было вызвано его собственным действием и по глупости, и он мог избежать его, он не должен получать преимущество из этого. И Аристотель говорит, что такой человек заслуживает двойного наказания, поскольку он дважды совершил правонарушение, т. е. напившись, подав дурной пример другим и совершив преступление убийства», Reningerv. Fogossa, 1 Plowden 1, 19, 75 Eng. Rep. 1, 31 (Exch. Ch. 1551); «Хотя тот, кто пьян, является в это время non compos mentis, всё же его опьянение не оправдывает его деяние или правонарушение и не обращается к его выгоде; ибо это есть великое правонарушение само по себе и, как следствие, оно отягчает его правонарушение…», Beverley’s Case, 4 Со. Rep. 123b, 125а, 76 Eng. Rep. 1118, 1123 (K.B. 1603).

258

Исторический анализ влияния опьянения (в широком смысле) на уголовную ответственность см. в: Report: Criminal Liability for Self-Induced Intoxication / Parliament of Victoria, Law Reform Committee. Melbourne, 1999. P. 15–17; Russell on Crime… Volume I. P. 62 et sec/.; Hall J. General Principles… P. 427 et sec/.; Singer R., Husak D. Of Innocence and Innocents: The Supreme Court and Mens Rea Since Herbert Packer // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1999. Vol. 2, № 2. P. 914–920; Brookman H.J. Note, To Drink or Not to Drink: The Supreme Court Delivers a Sobering Blow to the Intoxication Defense by Placing Due Process on the Rocks // Seton Hall Law Review. Newark (N.J.), 1997. Vol. 28, № 2. P. 516–517, 520–522, 527–528; Ashworth A.J. Reason, Logic and Criminal Liability// The Law Quarterly Review. L, 1975. Vol. 91, № 361. P. 112–119; Singh R.U. History of the Defence of Drunkenness in English Criminal Law // The Law Quarterly Review. L, 1933. Vol. 49, № 196. P. 528–535] Sayre F.B. Mens Rea. P. 1013–1014; Chang S.J.K. Drunkenness and Criminal Responsibility in the Anglo-American Law // The China Law Review. Shanghai, 1932. Vol. 5, № 3. P. 155–156; O’Keefe P. Note, Criminal Law: Voluntary Intoxication as Affecting Criminal Intent // The Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1921. Vol. 6, № 2. P. 193–196.

Cp.: Montana v. Egelhoff, 518 U.S. 37 (1996) (история общего права свидетельствует, что обвиняемому не позволялось даже «доказать, что опьянением исключалась требуемая mens rea», Ibid, at р. 45; «с 1551 г. и до своего изменения в XIX в. господствовала норма общего права, заключавшаяся в том, что обвиняемый не мог использовать опьянение как извинительное или оправдывающее обстоятельство для правонарушения или, следует предположить, для опровержения установленного требуемого психического состояния», ibid, at р. 68 (O’Connor, J., diss. op.)).

257 См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 26–27.

Со. также: Кенни К. Указ. соч. С. 71–75; Sayre F.B. Mens Rea. P. 1014–1016.

25h См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 28.

259

Ibid. Р. 28–29.

Ср. также: Sayre F.B. Mens Rea. Р. 1011–1013.

260

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 30. Ср.: доставка продовольствия восставшим имела место «pro timore mortis, et quod recesserunt, quam cito potuerunt: и было вынесено решение, что это не является изменой, поскольку было совершено из страха смерти. Et actus non facit reum, nisi mens sit rea» (см.: Coke E. The Third Part… P. 10).

Ср. также: Кенни К. Указ. соч. С. 80–81; Ashworth A.J. Reason, Logic and Criminal Liability. P. 103–105; Sayre F.B. Mens Rea. P. 1011.

261

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 31.

Ср. также: Кенни К. Указ. соч. С. 81–83; Ashworth A.J. Reason, Logic and Criminal Liability. P. 106; Stephen H. Homicide by Necessity // The Law Quarterly Review. L., 1885. Vol. 1, № 1. P. 51–61.

262

Ср.: «В нашей стране в особенности было бы весьма и весьма неуместно до

263

пускать столь сомнительное извиняющее обстоятельство, поскольку нашими законами для бедноты предусмотрены такие достаточные установления…, что невозможно, чтобы наиболее нуждающийся бродяга когда-либо был бы доведён до необходимости украсть с целью подкрепить организм» (см.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 32; а также: Ibid. Р. 31–32).

264

Ср. также Hall J. General Principles… Р. 158.

265

В сущности, и оправданное, и извинительное причинение смерти во всех своих разновидностях либо являются тем или иным частным видом из группы обстоятельств, исключающих ответственность, либо схожи с одним из них. Так, с оправданным причинением смерти можно соотнести понятие «необходимости», а с извинительным – «случайности».

Необходимо также отметить, что термины оправданное (justifiable) и извинительное (excusable) причинение смерти, являющиеся производными от терминов justification и excuse, достаточно сложно, в чём следует согласиться с Джорджем П. Флетчером, перевести на русский язык, поскольку заложенная в них концепция не имеет даже хотя бы приблизительных аналогов в российском уголовном праве. Соответственно, Джорджем П. Флетчером понятие justification переводится как «обстоя-

266

тельство, исключающее противоправность», a excuse – как «обстоятельство, исключающее виновность» (см.: Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 15–19; а также: Fletcher G.P. The Right and the Reasonable I I Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1985. Vol. 98, № 5. P. 954–957). He касаясь в деталях аргументированности такого перевода, выглядящего достаточно обоснованным, отметим, что применительно к убийству использование этих выражений слишком «утяжелило» бы конструкцию перевода; поэтому в настоящем исследовании используется, как правило, более привычный российский перевод указанных терминов как «оправдание» и «извинение» (и производные от обоих).

267

О понятиях «оправдания» и «извинения» в целом, а также оправданного и извинительного убийств в частности см. подр.: Кенни К. Указ. соч. С. 110–119; Huigens К. Virtue and Inculpation // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1995. Vol. 108, № 6. P. 1428–1444; Anooshian J.S. Note, Should Courts Use Principles of Justification and Excuse to Impose Felony-Murder Liability? // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 2. P. 457–459, 473–478; Kadish S.H. Excusing Crime // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1987. Vol. 75, № 1. P. 257–258 et cet.

26* Biackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 177.

265 Ibid. P. 178.

266 См.: Ibid. P. 179–180.

267 См.: Ibid. P. 180–182.

268

268 Ibid. P. 182.

269

Единственное наказание (или, скорее, квазинаказание), которому подвергался во времена Уильяма Блэкстоуна в этих случаях виновный, заключалось в конфискации его движимого имущества, причём эта практика применялась всё реже.

270

Здесь Уильям Блэкстоун имеет в виду Фрэнсиса Бэкона (1561–1626 гг.) и его работу «Элементы общего права» («The Elements of Common Law»), увидевшую свет в 1630 г. —Г.Е.

271

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 186–187.

О «живучести» такого подхода свидетельствует канадская уголовно-правовая доктрина, ещё каких-то шестьдесят лет тому назад считавшая, что извинительное убийство «подразумевает некоторую вину (some fault) на стороне, которой оно учинено, хотя вину настолько тривиальную по природе, что закон извиняет такое убийство от [статуса] виновной фелонии, хотя по строгости рассматривает его заслуживающим некоторой меры наказания» (см.: Tremeear W.J. Tremeear’s Annotated Criminal Code. Canada / Fifth edition by Alan B. Harvey. Calgary: Burroughs & Company Ltd.; Toronto: The Carswell Co., Ltd., 1944. P. 283 (далее цит. как: Tremeear’s Annotated Criminal Code.)).

272

Cp.: «Предлагаемая Блекстоном классификация различных условий, с точки зрения права исключающих наличие вины…, получила настолько широкую известность, что, несмотря на её дефекты с психологической стороны (курсив мой. – Г.Е.), целесообразно придерживаться её…» (см.: Кенни К. Указ. соч. С. 52).

273

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 186.

274

Ibid. Р. 178.

По мнению Кортни С. Кенни, Уильям Блэкстоун ошибочно полагал, что в действиях палача отсутствует mens rea: обоснованнее считать, что здесь отсутствует даже actus reus (см.: Кенни К. Указ. соч. С. 110–111).

275

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 28.

276

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 251–252.

277

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 21.

278

Turner J.W.C. The Mental Element… P. 201.

279

Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 57.

280

Cp.: «Ego autem dico vobis: Omnis, qui viderit mulierem ad concupiscendum eam, iam mcechatus est eam in corde suo», Evangelium Secundum Matthaeum, V, 28 («Я же говорю вам: Всякий, кто осматривает женщину с желанием, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём», Евангелие от Маттфея, глава V, стих 28).

281

См.: The Harlot’s Case, Crompton 24 (Chester Assiz. 1560).

282

Ibid.

283

Dalton М. Op. cit. Р. 344. Последняя максима взята из труда Генри де Брактона (fol. 136b), который, в свою очередь, позаимствовал её из Дигест (D.48.8.15.).

284

См.: Соке Е. The Third Part… Р. 47–48.

285

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 196–198; cp. также: Кенни К. Указ. соч. С. 139.

Интересно также отметить, что со временем ссылка в решении по «делу шлюхи» на voluntas reputabitur pro facto утратила свою значимость, став очевидным obiter dictum. Прецедентную ценность, в свою очередь, сохранило лишь то, что суд констатировал наличие в ситуации этого рода (т. е. помещения беспомощного лица в таком месте, когда для действующего очевидно, что стечением времени человек неизбежно погибнет вследствие действия естественных законов природы или от диких животных) злого предумышления. Во всяком случае, в последующих доктринальных трудах данное дело и ему подобные обсуждаются именно в таком плане (см., напр.: Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). 9th ed. / By Lewis F. Sturge. L.: Sweet & Maxwell, Ltd., 1950. P. 214–215 & n. 3; Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 53 et sec/.; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 335, 651–652).

286

^86 См.: Coke Е. The Third Part… Р. 5; Foster М. Op. cit. P. 193–195.

287

См.: Treason Act, 25 Edw. Ill, Stat. 5, c. 2.

288

Coke E. The Third Part… P. 5.

289

Ibid.

290

Dalton M. Op. cit. P. 326. Cp.: «… Измена может быть совершена воображением и решимостью исполнить или учинить какое-либо деяние, хотя бы оно и не было осуществлено… Намерение совершить фелонию или тяжкое убийство по общему праву настоящего королевства ненаказуемо до тех пор, пока не совершается деяние; однако в измене… намерение может быть наказуемо (курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Ibid. Р. 327, 348).

291

См.: Hale М. Op. cit. Р. 115.

292

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 79–80.

293

См. подр.: Hale М. Op. cit. Р. 115; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 79–80; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 221–222.

294

См. подр.: Hale М. Op. cit. Р. 115; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 79–80; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 222.

295

См.: Peacham’s Case, 2 How. St. Tr. 869 (1615).

См. подр.: Вагап К. High Treason in England Until the End of Stuart Era. Warszawa: Nakladem Uniwersytetu Jagielloriskiego, 1982. P. 33–35.

296

См.: Sidney’s Case, 9 How. St. Tr. 818 (1683).

297

Аналогичное принесение в жертву сиюминутным политическим интересам правовых принципов можно наблюдать и в XVI в., в правление Генриха VIII (15091547 гг.), когда практика применения законодательства о великой измене соподчинялась скорее с антикатолическими устремлениями монарха и его матримониальными делами, чем с буквой закона (см. подр.: Вагап К. Op. cit. Р. 23–29).

298

См.: Кенни К. Указ. соч. С. 292.

299

В затронутом аспекте можно обратиться к труду Давида Юма, в котором правовой анализ процессов о великой измене XVII в. достаточно удачно соединяется с политическим (см.: Юм Д. Англия под властью дома Стюартов. Т. 2 / Пер. с англ. А. А.Васильева. Под общ ред. С.Е. Федорова. СПб.: Алетейя, 2002. С. 388–396).

300

Соке Е. The Third Part… Р. 5.

Определённые основания к такой трактовке дают более ранние источники и, в частности, «Бриттон», появившийся в конце XIII в. В главе IX книги I этого сочинения, посвящённой изменам («De Tresouns»), не содержится никакого указания на необходимость подтверждения замышления смерти короля каким-либо отдельным действием, свидетельствующим о готовности претворить в жизнь такое намерение, что, таким образом, позволяет (хотя и с известной долей осторожности) высказать предположение о наказуемости самого по себе преступного намерения: «Graunt tresoun est а compasser nostre mort, ou de nous desheriter de noster reaume, ou de fauser noster seal, ou de countrefere nostre monee ou de retoundre» («Великая измена состоит в замышлении нашей (т. е. монаршей, поскольку изложение здесь ведётся от лица суверена. – Г.Е.) смерти или в лишении нас нашего королевства, или в подделке нашей печати, или в подделке нашей монеты, или в повреждении её») (цит. по: Britton. The French Text Carefully Revised, with an English Translation, Introduction and Notes, by Francis Morgan Nichols. Vol. I. Oxford: Clarendon Press, 1865. P. 40).

См. также: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 506–508; Baran K. Op. cit. P. 16–17, 19.

301

Coke E. The Third Part… P. 3; а также: Ibid. P. 5–6, 12–14, 37–38.

302

Hale М. Op. cit. Р. 115.

303

Foster М. Op. cit. Р. 194.

304

Ibid. Р. 200.

305

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 79.

306

Ibid. Р. 80.

307

См.: Russell on Crime… Volume I. P. 129–131; Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). P. 55–58; Кенни К. Указ. соч. С. 86, 290–292.

Ср. также: Hall J. General Principles… Р. 68–71; Вагап К. Op. cit. P. 16–17; Шульженко Н.А. Указ. дисс. С. 12, 121–122; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 217–224.

308

Coke Е. The Third Part… Р. 160; а также ср.: Ibid. Р. 4–6, 69, 160.

309

Dalton М. Op. cit. Р. 359; а также ср.: Ibid. Р. 363.

310

Ср.: «Ни воображение ума учинить злодеяние без совершения деяния, ни решимость учинить такое деяние, нереализованная лицом, не являются наказуемыми в нашем праве, но совершение деяния есть единственный пункт, который закон принимает во внимание; ибо до тех пор, пока деяние не совершено, оно не может быть правонарушением для мира, а когда деяние совершено, тогда оно и наказуемо», Hales V. Petit, 1 Plowden 253, 259а, 75 Eng. Rep. 387, 397 (С.В. 1563); «До тех пор, пока деяние заключается в простом намерении, оно ненаказуемо нашими законами», Rex V. Scofield, Cald. Mag. Cas. 397, 402 (1784) (per Lord Mansfield, C.J.).

311

Cp.: Hall J. General Principles… P. 62–67; Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 476–477 n. 5; Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 60; Шульженко Н.А. Указ. дисс.

C. 118–119; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 216–224, 572; Turner J.W.C. Attempts to Commit Crimes // The Modern Approach to Criminal Law / Collected Essays by

D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P.H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 273 etcet.] Sayre F.B. Mens Rea. P. 991–993.

312

Данная легальная максима постулируется по-разному; естественно, в ряде случаев в той или иной формулировке отлично от другой расставляются акценты, что может иметь определённое значение. Однако для целей настоящего исследования это не столь принципиально.

Кроме приведённого, можно сослаться ещё и на такие варианты: (1) ignorantia legis non excusat (незнание закона не извиняет); (2) ignorantia eorum, quae quis scire tenetur, non excusat (незнание того, что некто знать обязан, не извиняет); (3) ignorantia juris, quod quisque tenetur scire, neminem excusat (незнание права, которое каждый обязан знать, никого не извиняет); (4) ignorantia juris haud excusat (незнание права вовсе не извиняет).

313

Ср., напр.: незнание и ошибка «не подразумевают одинакового значения и не должны быть смешиваемы. Незнание подразумевает полное отсутствие знания относительно затронутого предмета. Ошибка допускает знание, но подразумевает неверный вывод», Hulton V. Edgerton, 6 S.C. 485, 489 (1875).

В разграничение этих понятий см., напр.: Cremona М. Op. cit. Р. 219–223; LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Criminal Law / Hornbook Series; Student Edition. 2nd ed. St. Paul (Minn.): West Publishing Co., 1986. P. 406, 412–420; Bassiouni M.C. Op. cit. P. 449–451; Simons K.W. Mistake and Impossibility, Law and Fact, and Culpability: A Speculative Essay // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1990. Vol. 81, № 1. P. 462–463; De Gregorio D. Comment, People v. Marrero and Mistake of Law // Brooklyn Law Review. Brooklyn (N.Y.), 1988. Vol. 54, № 1. P. 247–250.

314

Gross Н. Mistake // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1068.

315

Simons K.W. Mistake and Impossibility… P. 457.

316

Kelman M. Interpretive Construction in the Substantive Criminal Law // Stanford Law Review. Stanford, 1981. Vol. 33, № 4. P. 631.

317

Brett P. Mistake of Law as a Criminal Defence // Melbourne University Law Review. Melbourne, 1966. Vol. 5, № 2. P. 186.

318

Cp., напр.: Long v. State, 44 Del. (5 Terry) 262, 278–283 (1949) (юридическая ошибка относительно не-уголовного права исключает mens rea; основываясь на этом, суд счёл, что ошибка относительно легального статуса развода исключает mens rea, требуемую для образования преступления бигамии, хотя бы эта ошибка и была вызвана неверным советом частного поверенного), откоммент. в: Aikins L.R. Note, Cases, Criminal Law: Mistake of Law Based Upon Advice of Counsel as a Defense: Long v. State, 65 A. 2d 489 (Del. 1949) I I Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1950. Vol. 35, № 2. P. 415–420; Recent Cases, Criminal Law– Defenses– Reasonable Mistake of Law May Be a Defense to Bigamy Prosecution // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1949. Vol. 62, № 8. P. 1393–1394.

319

Simons K.W. Mistake and Impossibility… P. 500.

320

См.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 536–538, 720; ср.: Кенни К. Указ. соч. С. 74–75; Turner J.W.C. Attempts to Commit Crimes. P. 283.

См. подр. также: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 383; Hall J. General Principles… P. 364–372; Simons K.W. Mistake and Impossibility… P. 450–462, 482502 et cet.; Grace B.R. Ignorance of the Law as an Excuse 11 Columbia Law Review. N.Y., 1986. Vol. 86, № 7. P. 1393–1396; Kelman M. Interpretive Construction… P. 630–633; Ryu P.K., Silving H. Error Juris: A Comparative Study // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1957. Vol. 24, № 3. P. 435–438; Winfield P.H. Mistake of Law // The Law Quarterly Review. L, 1943. Vol. 59, № 236. P. 327 et seq.

321

См., напр.: Davies S.L. The Jurisprudence of Willfulness: An Evolving Theory of Excusable Ignorance // Duke Law Journal. Durham (N.C.), 1998. Vol. 48, № 3. P. 350–351; Ryu P.K., Silving H. Op. cit. P. 425–431.

В российской доктрине происхождение господствующего в отечественном уголовном праве учения о юридической ошибке также связывается либо (исходя из формально-юридических позиций) с римским правом и указанной презумпцией (см., напр.: Наумов А.В. Российское уголовное право. Общая часть: Курс лекций. 2- изд. перераб. и доп. М.: Издательство БЕК, 1999. С. 251–252; Фаткуллина М.В. Юридические и фактические ошибки в уголовном праве: проблемы квалификации: Автореф. дисс… канд. юрид. наук / Урал. гос. юрид. акад. Екатеринбург, 2001. С. 12–13), либо же (исходя из содержательно-теоретического обоснования) с тем, что «российское уголовное право последовательно придерживается принципа ignorantia legis neminem excusat», поскольку «закон не включает осознание противоправности совершаемого деяния в содержание умышленной формы вины» (см.: Рарог А.И. Субъективная сторона и квалификация преступлений. М.: ООО «Профобразование», 2001. С. 29).

322

Ryu Р.К., Silving Н. Op. cit. Р. 425.

323

См.: Brett Р. Op. cit. Р. 185; Ryu Р.К., Silving Н. Op. cit. Р. 425–427.

324

См.: Фельдштейн Г.С. Указ. соч. С. 543–550.

325

Там же. С. 550.

326

Там же.

327

Там же.

328

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 719 сн. 3.

Ср. библейский текст: «Eadem lex erit indigenae et colono, qui peregrinatur apud vos…», Liber Exodus, XII, 49 («Того же закона да не будет лишён и переселенец, который чужой для вас…», Исход, глава XII, стих 49); «/Equum iudicium sit inter vos, sive peregrinus sive civis peccaverit; quia ego sum Dominus Deus vester…», Liber Leviticus, XXIV, 22 («Равное решение будет между вами, будь то чужеземец или будь то соотечественник согрешит, ибо Я есть Господь Бог ваш…», Левит, глава XXIV, стих 22).

329

См., напр.: Ryu Р.К., Silving Н. Op. cit. Р. 427–430.

330

Blackstone W. Commentaries on the Laws of England: In Four Books / With Notes Selected from the Editions of Archbold, Christian, Coleridge, Chitty, Stewart, Kerr and Others, Barron Field’s Analysis, and Additional Notes, and a Life of the Author, by George Sharswood. In Two Volumes. Volume II: Books III & IV. Philadelphia: J.B. Lippincott Company, 1859. P. 348–349 n. 7 by Chitty (далее цит. как: Sharswood’s Blackstone… Volume II.).

331

Цит. no: Davies S.L. Op. cit. P. 352 n. 48.

332

Соке Е. The First Part of the Institutes of the Laws of England; Or, A Commentary Upon Littleton. Not the Name of the Author Only, but of the Law Itself. 19th ed., corr., by Charles Butler. Volume I. L.: Printed for J. & W.T. Clarke, 1832. P. xxxviii-xxxix.

333

См., напр.: «Что максима права Ignorantia juris non excusat означает для публики, так это то, что незнание не может пледироваться в извинение преступлений (т. е. в данном контексте выдвигаться в суде в оправдание какого-либо деяния. – Г.Е.), хотя в гражданских делах решение иное», Lansdown v. Lansdown, Mos. 364, 365 (Ch. 1730) (per Lord King, L.C.); Rex v. Bailey, Russ. & Ry. 1, 168 Eng. Rep. 651 (Cr. Cas. Res. 1800) (per Lord Eldon, J.) (незнание статута и объективная невозможность его узнать не исключают ответственности за его нарушение).

334

Hale М. Op. cit. Р. 42.

335

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 20.

336

Ibid. Р. 27.

337

См.: Ibid. Р. 27 п. а. Отметим, что Мэттью Хэйл в своей работе ссылки на Дигесты не делает.

338

См.: ibid. Р. 25 n. z. В свою очередь, эта ссылка встречается и у Мэттью Хэйла.

339

См.: Brett V. Rigden, 1 Plowden 340, 75 Eng. Rep. 516 (Q.B. 1568).

Из более ранних интересных прецедентов, не упоминаемых в блэкстоуновских комментариях, нельзя не отметить дело, разрешённое в 1338 г. на Осенней судебной сессии в двенадцатый год правления короля Эдуарда III (Y. В. Mich. 12 Edw. Ill, Rolls Series *67, pi. 29, A. D. 1338), в котором сказано, что обвиняемые в нарушении права (trespass) и нанесении побоев (battery) могли бы выдвинуть в своё оправдание ссылку на предполагавшееся ими наличие у другого права захватить силой скот истца; не выдвинув же этого довода, они были правомерно осуждены (цит. по: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XII and XIII. P. 66–67).

Также примечательно дело Вернона, разрешённое на Осенней судебной сессии в двадцатый год правления короля Генриха VII, т. е. в 1505 г. (Vernon’s Case, Y. В. Mich. 20 Hen. VII, fol. 2, pi. 4, A. D. 1505). Согласно его фактам, обвиняемые увезли жену истца, сопровождая её в Вестминстер, где она намеревалась добиться развода, и привели этот довод в своё оправдание. Истец попытался опровергнуть его, указав, что дела о разводе слушаются не в Вестминстерских королевских судах, а в церковных судах; однако суд поддержал доводы обвиняемых, отметив, что «они, возможно, не знали закон (курсив мой. – Г.Е.) в той его части, которая касается того, где следует предъявлять иск о разводе» (цит. по: Sharswood’s Blackstone… Volume II. Р. 348349 n. 7 by Chitty).

Конечно же, если придирчиво рассматривать оба данных дела со строго современных позиций, то они, как можно судить из их фактов, связаны с ошибкой относительно не-уголовного права.

340

Brett V. Rigden, 1 Plowden 340, 342, 75 Eng. Rep. 516, 520 (Q.B. 1568).

341

См.: Regina v. Barronet &Allain, Dears. 51, 169 Eng. Rep. 633 (Q.B. 1852). Хотя данное дело и выходит за временные рамки, условно поставленные для настоящей главы, в нём слишком ярко проявляется объективизация стандарта суждений о mens rea, чтобы им можно было пренебречь.

342

Любопытно, что в итоге, руководствуясь более чем мягким напутствием председательствовавшего судьи, лорда-главного судьи Кэмпбелла, присяжные признали подсудимых виновными всего лишь в простом убийстве; судом же они были приговорены к двухмесячному тюремному заключению, полностью отбытому ими к тому времени в рамках досудебного содержания под стражей.

343

Ср.: «Эти два человека находятся в точно такой же ситуации, как если бы они были прирождёнными подданными нашего королевства (курсив мой. – Г.Е.), и в отправлении правосудия к ним оно будет таким же, каким оно было бы в отправлении к прирождённым подданным… Лица, что прибывают в нашу страну как в убежище, должны повиноваться законам страны и довольствоваться таким же положением, что и прирождённые подданные», Regina v. Barronet & Allain, Dears. 51, 169 Eng. Rep. 633, 635 (Q.B. 1852) (per Lord Campbell, C.J.); «Незнание закона в случае с урождённым жителем не может быть принято как извинение за преступление и не может в какой-либо большей мере быть отстаиваемо в пользу иностранца», Ibid., 169 Eng. Rep. at p. 636 (per Coleridge, J.).

344

См.: Biackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 27.

345

Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 381.

Отчасти совпадает с изложенной, однако является менее разработанной и набросанной лишь в общих чертах позиция Петера Бретта, согласно которой от совершения преступления человека удерживает сила этических взглядов сообщества, к коему он принадлежит; так что и его утверждение о том, что он вообще не знал о запрещённости поведения уголовным законом, и его ошибка относительно точных границ указанной запрещённости не имеют никакого значения, поскольку изначально «он не может сказать и не скажет, что «я не знал, что грабить– это дурно» (см.: Brett Р. Op. cit. Р. 195–196).

Ср. также: Yochum M.D. The Death of a Maxim: Ignorance of Law is No Excuse (Killed by Money, Guns and a Little Sex) // St. John’s Journal of Legal Commentary. Jamaica (N.Y.), 1999. Vol. 13, № 3. P. 635–637; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 201–202.

346

Cp.: «… Подавляющее большинство древних преступлений были malum in se и как таковые были неразрывно переплетены с моралью времени, т. е. убивать, красть и сжигать дом своего соседа было настолько же греховно, насколько и преступно (курсив мой. – Г.Е.). Зло, сопутствовавшее этим деяниям, являлось самоочевидным, поскольку всякий человек не согласился бы быть убитым, а равно утратить свою собственность в результате хищения или потерять дом в результате пожара», People V. Studifin, 132 Mise. 2d 326, 329 (N.Y. Sup. Ct. 1986).

347

Всё же если подходить точнее к этому моменту, то понятие «конструктивное тяжкое убийство» является в основе своей более общим по отношению к понятию

«тяжкое убийство по правилу о фелонии», поскольку им охватывается не только последнее, но и упоминаемое далее тяжкое убийство при сопротивлении служителю правосудия. Однако весьма часто термин «конструктивное тяжкое убийство» используется как синоним тяжкого убийства по правилу о фелонии, хотя таковой подход распространён не столько в Соединённых Штатах, сколько в других странах семьи общего права, сохраняющих рассматриваемую разновидность тяжкого убийства (см., напр.: Regina v. Ng, [2002] VSC 561, [9] (per Teague, J.) (понятие «конструктивного тяжкого убийства» аналогично понятию «тяжкого убийства по правилу о фелонии»).

При этом, отмечается в одном из рабочих документов по составлению австралийского Примерного уголовного кодекса, в связи ограничением действия старой доктрины предпочтительнее использовать термин «конструктивное тяжкое убийство», нежели чем «тяжкое убийство по правилу о фелонии», поскольку совершение не всех фелоний, повлекших смерть человека, даёт сегодня основание для применения рассматриваемой нормы (см.: Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. Barton, 1998. P. 61). Аналогичная точка зрения высказывается и в австралийской судебной практике, считающей понятие «конструктивное тяжкое убийство» более предпочтительным в силу того, что законодательством замещены нормы общего права, в рамках которых существовало тяжкое убийство по правилу о фелонии (см.: Regina v. Spathis & Patsalis, [2001] NSWCCA 476, [209] (perCarruthers, A.J.)).

Исходя из сказанного, оговоримся, что в настоящем исследовании, если специально не означено иное, оба понятия будут условно использоваться как синонимы.

348

Tison V. Arizona, 481 U.S. 137, 159 (1987) (Brennan, J., diss. op.).

349

Note, Felony Murder: A Tort Law Reconceptualization // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1986. Vol. 99, № 8. P. 1919.

350

State v. Harrison, 90 N.M. 439, 442 (1977).

351

People v. Aaron, 409 Mich. 672, 689 (1980).

352

Note, Felony Murder as a First Degree Offense: An Anachronism Retained // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1957. Vol. 66, № 3. P. 428.

353

Givelber D. The New Law of Murder // Indiana Law Journal. Bloomington, 1994. Vol. 69, № 2. P. 385.

354

Roth N.E., Sundby S.E. The Felony-Murder Rule: A Doctrine at Constitutional Crossroads // Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1985. Vol. 70, № 3. P. 447.

355

См. подр.: Consultation Paper on Homicide: The Mental Element in Murder / LRC–CP 17 – 2001. Dublin: The Law Reform Commission, 2001. P. 7–9.

356

См.: Пересмотренные статуты Канады, глава С-46, 1985 г. (Revised Statutes of Canada, 1985, с. С-46).

Из теоретических работ эпохи господства доктрины конструктивного тяжкого убийства см., напр.: Tremeear’s Annotated Criminal Code. P. 290–292.

357

См. подр. отдел второй § 2 главы VI.

358

Нормы, образующие по своему содержанию тяжкое убийство по правилу о фелонии (с рядом ограничений) имеются в уголовном законодательстве Нового Южного Уэльса (ст. 18 Акта о преступлениях 1900 г., воспроизводящая в затронутом аспекте более ранние положения Акта об изменении уголовного права 1883 г.) и Южной Австралии (ст. 12А Акта о консолидации уголовного права 1935 г. в ред. 1994 г.). Судебная практика Нового Южного Уэльса рассматривает соответствующее установление как отражающее в статутной форме доктрину общего права (ср.: Regina v. Spathis & Patsalis, [2001] NSWCCA 476, [209] (per Carruthers, A.J.) («положения о «тяжком убийстве по правилу о фелонии» в ст. 18 (Акта о преступлениях 1900 г. – Г.Е.) замещают принципы общего права»)), а в Южной Австралии считается, что норма «общего права относительно тяжкого убийства по правилу о фелонии… отменена законом как следствие отмены концепций фелонии и мисдиминора (в 1994 г. – Г.Е.) и заменена более или менее эквивалентным положением», Regina v. R. & G., (1995) 63 S.A.S.R. 417, 420 (per King, C.J.).

Виктория, законодательно отменив в 1981 г. старую норму общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии, одновременно в сущности восстановила последнее, но уже в более ограниченном виде. Ст. ЗА Акта о преступлениях 1958 г. в ред. 1981 г. предусматривает следующее: «(1) Лицо, которое ненамеренно причиняет смерть другому лицу актом насилия, совершённым в ходе или в способствование преступления, необходимые элементы которого включают насилие и за которое лицо при первом осуждении может в соответствии или в силу какого-либо установления

В Куинсленде (ст. ст. 302.(1)(b)-(e), 302.(2)-(4) УК 1899 г.), Северной территории (ст. ст. 162.(1)(b)-(d), 162.(2)-(5) УК 1983 г.), Западной Австралии (ст. 279.(2)-(5) УК 1913 г.) и Тасмании (ст. 157.(1)(с) УК 1924 г.) формально нет института конструктивного тяжкого убийства, но, как сформулировал Высокий Суд Австралии применительно к УК Тасмании, «в условных терминах» восприняты нормы общего права (см.: Boughey V. The Queen, (1986) 161 C.L.R. 10, 35 (per Brennan, J.)).

Содержательно последние воспроизводят родственную рассматриваемой доктрину общего права о тяжком убийстве по правилу о неотъемлемой опасности (inherently dangerous rule). Истоки её прослеживаются к Джеймсу Ф. Стифену, судье и крупнейшему теоретику в области уголовного права в викторианской Англии. Рассматривая ещё на заре своей научной деятельности тяжкое убийство по правилу о фелонии, он крайне отрицательно отнесся к нему, указав, что «правило, по которому всякое намерение учинить фелонию считается злоумышленностью, достаточною для полноты понятия мэрдера, подлежит строгой критике» (см.: Стифенm Дж. Ф. Указ. соч. С. 153). В попытке смягчить изначальную суровость конструктивного тяжкого убийства, элиминирующего всякий вопрос о mens rea в отношении смерти, наступившей в ходе учинения фелонии, Джеймс Ф. Стифен в ст. ст. 174(d), 175 проекта уголовного кодекса, подготовленного им в 1878–1879 гг. совместно с Бароном Блэкбурном и судьями Бэрри и Нашем, изложил нормы, ставшие впоследствии основой доктрины о тяжком убийстве по правилу о неотъемлемой опасности.

Согласно данной доктрине в её самых общих чертах, тяжкое убийство образуется причинением смерти в ходе (а) совершения деяния, направленного к достижению неправомерной цели и ставящего в опасность жизнь человека, либо (б) совершения деяния (входящего в перечень специально поименованных преступлений), для цели учинения которого обвиняемый намеревался причинить тяжкий телесный вред другому человеку, использовать в отношении него усыпляющие препараты или преднамеренно остановить его дыхание. Соответственно, отсутствие намерения причинить смерть или отсутствие предвидения смерти (в ситуации (а)), а также отсутствие намерения причинить смерть или отсутствие знания об опасности действия для человеческой жизни (в ситуации (б)) не исключают ответственности за тяжкое убийство.

Как судья, аналогичную попытку Джеймс Ф. Стифен предпринял в 1887 г., председательствуя в Центральном уголовном суде Лондона на известном процессе по обвинению Леона Серне и его соучастника. Серне поджёг свой дом, застрахованный на сумму, значительно превышавшую его стоимость. В результате пожара погибло двое детей обвиняемого, которым он был заботливым отцом и которых он, естественно, не хотел убивать. В соответствии с доктриной тяжкого убийства по правилу о фелонии в её классическом виде, Серне как совершивший фелонию поджога был, несомненно, виновен в тяжком убийстве, несмотря на то, что дети погибли совершенно случайно.

Джеймс Ф. Стифен, инструктируя присяжных, подверг доктрину конструктивного тяжкого убийства резкой уничижительной критике, поставив под сомнение её юридическую силу как нормы английского права:

«В силу дефиниции тяжкое убийство есть противоправное человекоубийство со злым предумышлением; и слова «злое предумышление» являются техническими… Одно из их значений заключается в убийстве другого лица деянием, учинённым с намерением совершить фелонию. Другое значение заключается в деянии, учинённом со знанием о том, что деяние вероятно причинит смерть некоему лицу… Если вы сочтёте, что один из или оба этих человека на скамье подсудимых убили этого мальчика либо деянием, совершённым с намерением учинить фелонию, т. е. поджогом дома с целью обмануть страховую компанию, либо поведением, которое, исходя из их знания, вероятно причинит смерть и, следовательно, является очевидно опасным само по себе, то в обоих этих случаях обвиняемые виновны в предумышленном тяжком убийстве в ясном значении этого слова. Я скажу пару слов об одной части этой дефиниции, поскольку ей присуща способность быть применённой слишком жестоко в определённых случаях и поскольку, хотя я и пользуюсь правом в том виде, в каком я нахожу его существующим, я весьма сильно сомневаюсь, не является ли дефиниция, которую я дал– хотя это и обычная дефиниция– отчасти слишком широкой… Возьмём… весьма древний пример (см.: Соке Е. The Third Part… Р. 56. – Г.Е.): было сформулировано, что если человек выстрелил в домашнюю птицу с намерением похитить её и случайно убил человека, то он должен рассматриваться как виновный в тяжком убийстве, поскольку деяние было совершено при учинении фелонии. Я, однако, весьма сильно сомневаюсь, является ли это в реальности нормой права либо же решил бы так дело Суд для рассмотрения резервированных дел короны.

… По моему мнению, дефиниция права, которая объявляет тяжким убийством причинение смерти деянием в ходе совершения фелонии может и должна быть сужена, хотя на таковой части права в данном случае корона отстаивает позицию, что содеянное является тяжким убийством. Я полагаю, что вместо высказывания, по которому любое деяние, совершённое с намерением содеять фелонию и причиняющее смерть, образует тяжкое убийство, было бы обоснованнее сказать, что любое деяние, причинившее смерть и совершённое с целью содеяния фелонии, о котором известно, что оно опасно для жизни и вероятно само по себе причинит смерть, должно быть тяжким убийством (курсив мой. – Г.Е.)», Regina v. Seme & Goldfinch, 16 Сох С.С. 311, 312–313 (Cent. Crim. Ct. 1887) (per Stephen, J.).

Такое резюме практически отменяло доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии в целом. Примечательно, что оба обвиняемых были оправданы, хотя всего лишь через месяц Серне всё-таки был осуждён за поджог своего дома, и, как совершенно справедливо отмечает Кортни С. Кенни, «если он был виновен в поджоге, он, с точки зрения юридической, был, несомненно, виновен и в тяжком убийстве» (см.: Кенни К. Указ. соч. С. 148). Однако в дальнейшем столь существенному видоизменению старой доктрины Джеймс Ф. Стифен отказался придать правополагающее значение, предпочтя использовать в своих знаменитых «Дигестах уголовного права» классическую формулу конструктивного тяжкого убийства (см.: Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). P. 211–214).

Последнее обстоятельство, тем не менее, не помешало австралийским штатам, опиравшимся при кодификации своего уголовного законодательства в значительной мере на проект уголовного кодекса 1879 г., воспринять изложенную доктрину тяжкого убийства по правилу о неотъемлемой опасности, являющуюся, как отмечается в судебной практике, «реликтом старой нормы общего права о тяжком убийстве по правилу о фелонии», Regina v. Fitzgerald, [1999] QCA 109, [17] (per McPherson, J.A.).

359

И, наконец, в Австралийской столичной территории не восприняты ни та, ни другая доктрины (ст. 12 Акта о преступлениях 1900 г.).

Что касается новозеландского уголовного законодательства, то ст. ст. 167–168 Акта о преступлениях 1961 г. практически дословно воспроизводят положения ст. ст. 174(d), 175 английского проекта уголовного кодекса 1879 г., видоизменяющие тяжкое убийство по правилу о фелонии. Так, ср., напр.: «Ст. 168 (Акта о преступлениях 1961 г. – Г.Е.) отражает точку зрения, считающую виновными в тяжком убийстве лиц, когда они намеренно причиняют серьёзный вред с целью способствования совершению специально означенных правонарушений… Единственная в своём роде, здесь дефиниция тяжкого убийства не требует предвидения убийства… Согласно общему праву смерть, причинённая в ходе совершения фелонии, связанной с личным насилием, образовывала тяжкое убийство… Постольку, поскольку цепочка действий, включающих насилие, началась, исполнитель должен согласиться с последствиями и не может утверждать, что в некий момент они стали ненамеренными. В том виде, в каком она выражена в ст. 168, концепция (по сравнению с концепцией общего права. – Г.Е.) менее абсолютна, требуя… намерение причинить тяжкий телесный вред для способствования совершению специально означенного правонарушения. Подверженная данному улучшению, норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии… есть отражение законодательного намерения, согласно которому лица, готовые причинить тяжкий вред для способствования совершению тяжких преступлений, должны отвечать за последствия, если наступает смерть (курсив мой. – Г.Е.)», Regina v. Tuhoro, [1998] 3 N.Z.L.R. 568, 572–573 (per Eichelbaum, C.J.).

См. подр.: Roulston R.P. Op. cit. P. 83–85; Brett P., Waller P.L. Cases and Materials in Criminal Law. Melbourne; Sydney; Brisbane: Butterworths, 1962. P. 118–133; Carter R.F. Criminal Law of Queensland. Brisbane; Sydney; Melbourne: Butterworths, 1958. P. 152–153; Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. P. 59–65; Goff R. The Mental Element in the Crime of Murder // The Law Quarterly Review. L, 1988. Vol. 104, № 1. P. 33 n. 12.

359 People v. Burroughs, 35 Cal. 3d 824, 838, 840 (1984) (Bird, C.J., cone. op.).

360

Ср.: Генри де Брактон должен пониматься «как воспринимающий каноническую доктрину versanti in re… Следы такого подхода могут быть найдены в ныне существующей норме о тяжком убийстве по правилу о фелонии» (см.: DillofA.M. Op. cit. Р. 509–510).

В поддержку этой позиции см., напр.: Bassiouni М.С. Op. cit. Р. 247; Грюнхут М. Указ. соч. С. 306–307.

Ещё более отдалённо происхождение рассматриваемой доктрины возводится в исследованиях, связывающих её с англосаксонским уголовным правом донорманнской эпохи (см., напр.: Mueller G.O.W. Criminal Law and Administration // New York University Law Review. N.Y., 1959. Vol. 34, № 1. P. 98). Тем не менее, убедительные доводы в обоснование такого подхода едва ли могут быть приведены.

361

См.: Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. xxxviii-xliii.

362

См.: Никифоров А.С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. Комментарий. М.: Учебно-консультационный центр «ЮрИнфоР», 2000. С. 2425; Никифоров А. Ответственность за убийство в современном уголовном праве: простое убийство // Уголовное право. М., 1999. № 2. С. 63; Никифоров А.С. Уголовное право современной Англии… С. 142–143.

363

См.: Lord Dacres’ Case, Moore 86, 72 Eng. Rep. 458 (K.B. 1535).

В поддержку этой позиции см., напр.: Houck К.М. Note, People v. Dekens-. The Expansion of the Felony-Murder Doctrine in Illinois // Loyola University Chicago Law Journal. Chicago (III.), 1999. Vol. 30, № 2. P. 360 n. 32; Anooshian J.S. Op. cit. P. 454–455; Baxley R.C. Recent Cases, Felony-Murder– Surviving Cofelons are Punishable for First Degree Murder Under California Penal Code Section 189 for the Killing of a Confederate by the Owner of the Store Which They were Robbing (People v. Hand, Cal. 1963) // San Diego Law Review. San Diego (Cal.), 1964. Vol. 1. P. 111.

364

См.: Mansell & Herbert’s Case, 2 Dyer 128b, 73 Eng. Rep. 279 (Q.B. 1558).

В поддержку этой позиции см., напр.: Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 430–431 n. 23; Arent A.E., MacDonald J.W. Felony Murder Doctrine and Its Application Under the New York Statutes // Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1935. Vol. 20, № 3. P. 288–290.

365

Ср.: «Эдуард Коук считается обычно ответственным за рождение доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии…» (см.: Hilliard J.W. Felony Murder in Illinois: The «Agency Theory «vs. the «Proximate Cause Theory»: The Debate Continues // Southern Illinois University Law Journal. Carbondale (III.), 2001. Vol. 25, № 2. P. 332).

В поддержку этой позиции см., напр.: Brett Р., Waller P.L. Op. cit. Р. 118–119; Perkins R.M. Criminal Law. P. 33; Russell on Crime… Volume I. P. 534–535, 551; Gerber R.J. The Felony Murder Rule: Conundrum Without Principle // Arizona State Law Journal. Tempe (Ariz.), 1999. Vol. 31, № 3. P. 764–765; Stiles G.T. Comment, North Carolina’s Unconstitutional Expansion of an Ancient Maxim: Using DWI Fatalities to Satisfy First Degree Felony-Murder // Campbell Law Review. Buies Creek (N.C.), 1999. Vol. 22, № 1. P. 177179; Singer R., Husak D. Op. cit. P. 915–916 n. 178; Westling W.T. Manslaughter By Unlawful Act: The «Constructive» Crime Which Serves no Constructive Purpose // The Sydney Law Review. Sydney, 1974. Vol. 7, № 2. P. 211–212; Recent Developments, Criminal Law: Felony-Murder Rule – Felon’s Responsibility for Death of Accomplice // Columbia Law Review. N.Y., 1965. Vol. 65, № 8. P. 1496 n. 2.

Верховный Суд Канады отразил её в одном из своих решений (см.: Regina v. Vaillancourt, [1987] 2 S.C.R. 636, 647–648 (per Lamer, J.) (Эдуард Коук ответственен за рождение тяжкого убийства по правилу о фелонии)).

366

Цит. по: Roth N.E., SundbyS.E. Op. cit. P. 449.

Ср. также: «… До Фостера нет недвусмысленного авторитетного источника – как в лице комментаторов, так и в лице судей – в поддержку нормы. Все предполагаемые более ранние источники подвержены различным истолкованиям, т. е. характер нормы, предлагаемой ими, неясен» (см.: Tomkovicz J.J. The Endurance of the Felony-Murder Rule: A Study of the Forces that Shape Our Criminal Law // Washington and Lee Law Review. Lexington (Va.), 1994. Vol. 51, № 4. P. 1442).

Отчасти именно такая (со ссылкой на Джорджа П. Флетчера) версия происхождения тяжкого убийства по правилу о фелонии высказана в решении по одному из дел Высоким Судом Австралии (см.: Wilson v. The Queen, (1992) 174 C.L.R. 313, 320–328).

367

Фрагмент этот (в более полном виде он уже цитировался в § 2 главы I) заключается в следующем: «Casu, sicut per infortunium, cum aliquis proicit lapidem ad avem vel animal et alius transiens ex insperato percutitur et moritur, vel si quis arborem incident, et per casum arboris aliquis opprimatur, et huiusmodi. Sed hie erit distinguendum utrum quis dederit operam rei Iicitae vel illicitae (курсив мой. – Г.Е.). Si illicitae, ut si lapidem proiciebat quis versus locum per quern consueverunt homines transitum facere… et huiusmodi, hie imputatur ei. Si vero Iicitae rei operam dabat, ut si magister causa disciplinae discipulum verberat… et huiusmodi, hie si adhibuit diligentiam quam potuit… non imputatur ei» («Случайно (имеется в виду учиняется убийство. – Г.Е.), как, например, per infortunium, когда кто-то бросает камень в птицу или животное, и другой, проходящий мимо, неожиданно поражён и умирает, либо если некто срубает дерево и случайно дерево в падении давит кого-то, и тому подобное. Но здесь мы должны различать, было ли его деяние надлежащим либо же ненадлежащим (курсив мой. – Г.Е.). Если ненадлежащее, как если некто сбросил камень на место, где обычно проходят люди… и тому подобное, то оно вменяется ему. Но если его деяние было правомерным, как если учитель порол ученика в качестве дисциплинарной меры… и тому подобное, и если здесь он проявил всю возможную внимательность, то оно не вменяется ему»),

368

68 Никифоров А.С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. С. 25; см. также: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 252–258; Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. xxxviii-xliii; Никифоров А. Ответственность за убийство в современном уголовном праве: простое убийство. С. 63.

369

Что, кстати говоря, признаётся сторонниками оспариваемой точки зрения (см.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 25–26, 210–215), и позволяет задаться вопросом: если трактат практически не использовался, то как могли его идеи попасть в действующее право Англии?

370

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 575.

371

См.: Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume II. P. 479 n. 3.

372

Так, cp.: «Item crimen homicidii, sive sit casuale sive voluntarium (курсив мой. – Г.Е.), licet eandem poenam non contineant quia in uno casu rigor et in alio misericordia», fol. 104b («Таково же преступление убийства, будь оно случайно или намеренно (курсив мой. – Г.Е.), хотя и не влекут они одного и того же наказания, так как в одном случае суровость, а в другом милосердие [имеют место]»); «Tenetur etiam aliquando de gratia concedere ei vitam, ut si per infortunium vel se defendendo hominem interfecerit (курсив мой. – Г.Е.)», fol. 134-134b («Он (т. e. монарх. – Г.Е.) иногда обязан даровать жизнь человеку как знак милости, как если последним случайно или в самообороне был убит человек (курсив мой. – Г.Е.)»); «Item non tenetur si per infortunium et non animo et voluntate occidendi…», fol. 155 («Также [человек] не обязан (т. е. не несёт ответственности. – Г.Е), если убивает per infortunium и не душой и не волей…»).

373

Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. xxxix.

374

См.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 204, 213, 215, 569.

375

Там же. С. 213.

376

Дело было разрешено в 1498 г. на Зимней судебной сессии в тринадцатый год правления короля Генриха VII (Y. В. НП. 13 Hen. VII, f. 14, pi. 5, A. D. 1498) (цит. по: Sayre F.B. Mens Rea. P. 991).

377

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 229.

378

Если и считать данный прецедент как правополагающий источник, то связывать его скорее следует не с тяжким убийством по правилу о фелонии, а с совершенно иной концепцией общего права, так называемым «перемещённым» намерением (transferred intent), которой и разрешаются случаи с отклонением действия (см. подр. далее, сн. 398).

379

См. подр.: Oberer W.E. The Deadly Weapon Doctrine– Common Law Origin // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1962. Vol. 75, A1° 8. P. 1566–1572; Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 569–601.

380

См.: Lord Dacres’ Case, Moore 86, 72 Eng. Rep. 458 (K.B. 1535).

381

Ibid.

382

Cp.: «Сеньор Дакрес и прочие согласились вторгнуться в парк и охотиться там, и убить всех, кто будет им сопротивляться…» («Le Seignor Dacres & auters accord de enteren un pke, & de hunter la, & de tuer touts que eux resisteront…»), Ibid.

В поддержку ударения на этом моменте см., напр.: Recent Developments, Criminal Law: Felony-Murder Rule… P. 1496 n. 2; Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 430–431 n. 23.

383

См.: Mansell & Herbert’s Case, 2 Dyer 128b, 73 Eng. Rep. 279 (Q.B. 1558).

Точная датировка данного прецедента до сих пор не ясна. Иногда его относят к

1536 г. (см.: Tomkovicz J.J. Op. cit. Р. 1442; Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 430–431 n. 23; Arent A.E., MacDonald J.W. Op. cit. P. 289). Один из судей, разрешавших дело, сэр Джеймс Дайэ, на чей сравнительно краткий отчёт о нём часто ссылаются, приписывает его Зимней судебной сессии второго года правления короля Филиппа и королевы Марии, т. е. 1556 г. Однако, как справедливо отмечает Дж. М. Кэй, исходя из состава суда более обоснованно считать, что дело рассматривалось на Пасхальной или Троицыной судебной сессии 1558 г. (см.: Kaye J.M. Op. cit. Part II. Р. 577–578 п. 63).

384

Mansell & Herbert’s Case, 2 Dyer 128b, 73 Eng. Rep. 279 (Q.B. 1558).

385

Цит. no: Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 578.

386

См.: Ibid. P. 579.

Cp. отражение схожей мысли у Генри де Брактона: «Item si cum levius credidit percussisse, gravius percusserit et occiderit, tenetur. Debet enim quilibet modum et mensuram adhibere in suo facto», fol. 155 («Также если [человек], хотя и полагая слабо ударить, тяжко ударяет и убивает, он обязан (т. е. несёт ответственность. – Г.Е.). Ибо кто угодно должен придерживаться меры и взвешенности в своём действии»).

387

Цит. no: Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 580.

388

Цит. по: Ibid. Р. 582.

389

См.: Ibid. Р. 581–587.

390

Цит. по: Ibid. Р. 578.

391

Цит. по: Ibid. Р. 592.

392

Цит. по: Ibid. Р. 593.

393

Цит. по: Ibid.

394

См. подр.: Ibid.

395

Цит. по: Ibid. Р. 592.

396

Salisbury & Others’ Case, 1 Plowden 100, 75 Eng. Rep. 158 (Shropshire Assiz. 1553).

397

Ibid, at p. 100b, 75 Eng. Rep. at p. 159.

398

Saunders & Archer’s Case, 2 Plowden 473, 75 Eng. Rep. 706 (Warwick Assiz. 1573).

Со временем рассматриваемый прецедент стал считаться отправной точкой в истории доктрины так называемого «перемещённого» намерения (transferred intent), сущность которой сводится к следующему: «В её классической форме доктрина перемещённого намерения применяется тогда, когда обвиняемый намеревается убить одно лицо, но ошибочно убивает другого. Намерение убить намеренную цель считается перемещающимся на ненамеренного потерпевшего, и, как следствие, обвиняемый виновен в тяжком убийстве», People v. Bland, 28 Cal. 4th 313, 317 (2002). Обоснованием здесь служит представление о том, что «при таких обстоятельствах обвиняемый считается настолько же виновным, а обществу причинён такой же ущерб, насколько то было бы, если бы обвиняемый достигнул того, что он намеревался изначально; и правосудие достигается наказанием обвиняемого за преступление той же серьёзности, что он пытался совершить против намеренного потерпевшего», People v. Scott, 14 Cal. 4th 544, 549 (1996). Cp. также отражение схожей мысли у Генри де Брактона: «Item si quis unum percusserit et occiderit cum alium percutere vellet in felonia, tenetur… Debet enim quilibet modum et mensuram adhibere in suo facto», fol. 155 («Так-

399

же если кто ударит и убьёт одного, хотя бы и желал ударить другого с намерением учинить фелонию, он обязан (т. е. несёт ответственность. – Г.Е.)… Ибо кто угодно должен придерживаться меры и взвешенности в своём действии»).

400

На настоящий момент данная доктрина воспринята английской практикой (хотя и весьма ограниченно), а также законодательством и судебной практикой многих американских штатов, будучи, как то часто имеет место, серьёзно критикуема на теоретическом уровне.

См. подр.: Dillof А.М. Op. cit. Р. 501 et seq.; Husak D.N. Transferred Intent // Notre Dame Journal of Law, Ethics & Public Policy. Notre Dame (Ind.), 1996. Vol. 10, № 1. P. 65 et seq.; Hall C. A Defence of the Doctrine of Transferred Malice: Its Place in the Nigerian Criminal Code // International and Comparative Law Quarterly. L., 1985. Vol. 34, № 4. P. 805–818.

399 Saunders & Archer’s Case, 2 Plowden 473, 474a, 75 Eng. Rep. 706, 707 (Warwick Assiz. 1573).

400 Ibid, at p. 474b, 75 Eng. Rep. at p. 708.

401

Ibid., 75 Eng. Rep. at p. 708.

402

См.: Coke E. The Third Part… P. 54–57; Dalton M. Op. cit. P. 349–350; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 191–192.

Cp. также: Oberer W.E. Op. cit. P. 1566–1569; Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 584–601; Sayre F.B. Mens Rea. P. 996–998.

403

Все мнения цит. по: Kaye J.M. Op. cit. Part II. Р. 593–594 п. 14, 599–600.

404

Dalton М. Op. cit. Р. 346–347.

405

Ibid. Р. 351. Несколькими абзацами далее Майкл Далтон формулирует свою позицию в не столь абсолютных терминах. Так, ср.: «… Если человек совершает неправомерное деяние, хотя и без какого-либо дурного намерения (without any evil intent), и ему доводится случайно убить человека, содеянное является фелонией, /л. е. простым убийством по крайней мере, если не тяжким убийством (курсив мой. – Г.Е.), поскольку то, что он совершал, являлось неправомерным» (см.: Ibid. Р. 352). Сомнение в том, является ли в данном случае содеянное тяжким либо же лишь простым убийством, можно приписать, по всей видимости, несогласованности данного отрывка с соображениями, излагаемыми несколькими страницами ранее, т. е. несогласованности, которая в общем и в целом является едва ли не самым большим недостатком доктринальных работ XVIl-XVIII вв.

406

Потому вызывает сомнение справедливость встречающегося в литературе утверждения о том, что Майкл Далтон отвергал возможность вменения как тяжкого убийства смерти лица, последовавшей в результате совершения неправомерного деяния (см., напр.: Tomkovicz J.J. Op. cit. Р. 1443 n. 59).

407

Coke Е. The Third Part… Р. 56.

408

Приведённая характеристика принадлежит Джеймсу Ф. Стифену (см.: Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). P. 476).

409

См.: Dalton M. Op. cit. P. 346.

410

См.: Ibid. P. 347, 352.

411

Ср.: «Безотносительно к тому, можно ли утверждение Коука правильно рассматривать как первое формальное выражение нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, оно тем не менее послужило центральной точкой анализа и критицизма доктрины», People v. Burroughs, 35 Cal. 3d 824, 841 (1984) (Bird, C.J., cone. op.).

412

Цит. по: Roth N.E., SundbyS.E. Op. cit. P. 449.

413

См.: Coke E. The Third Part… P. 56 n. m (marginal).

Стоит отметить, что в далтоновском «Местном правосудии» в аспекте затронутого вопроса не встречается отсылки к труду Генри де Брактона. При этом последний используется Майклом Далтоном достаточно часто при изложении иных вопросов, что служит лишним подтверждением отстаиваемой в настоящем исследовании позиции.

414

Ср.: «Пассаж из Брактона, к которому обычно обращаются, говорит только о том, что убийство, которое произрастает из неправомерного деяния, также неправомерно, но не о том, что такое убийство является тяжким убийством… К тому же, пример неправомерного деяния, использованный Брактоном (сбрасывание камня на используемую всеми дорогу), вполне доказуемо образует то, что сегодня рассматривалось бы эквивалентом неосторожного (reckless) психического состояния, отдельно достаточного для установления реального злого умысла, необходимого в тяжком убийстве», People v. Burroughs, 35 Cal. 3d 824, 842 n. 11 (1984) (Bird, C.J., cone. op.).

415

См. ранее, сн. 372.

416

Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 256.

417

Там же. С. 583.

418

См., напр.: Sir John Chichester’s Case, Aleyn 12, 82 Eng. Rep. 888 (K.B. 1647) (хозяин, убивший слугу в ходе тренировки на шпагах, не виновен в тяжком убийстве, ибо не проявил злого умысла; тем не менее, содеянное не может быть сочтено и убийством per infortunium, поскольку, хотя происшедшее и было случайностью, сама по себе тренировка на шпагах была делом незаконным, так что смерть, воспоследовавшая как её итог, образует простое убийство).

419

Hale М. Op. cit. Р. 475.

420

Rex V. Keate, Comb. 406, 409, 90 Eng. Rep. 557, 560 (K.B. 1697) (per Holt, C.J.).

421

Ibid.

422

Цит. по: Russell on Crime… Volume I. P. 623.

423

Foster М. Op. cit. Р. 258.

424

См.: Rex V. Plummer, Kelyng, J. 109, 117, 84 Eng. Rep. 1103, 1107 (K.B. 1701) (per Holt, C.J.).

425

См.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 300–302; Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. xxxix.

426

См.: Никифоров А.С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. С. 25.

427

Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. xxxix.

428

Никифоров А.С. Ответственность за убийство в современном уголовном праве. С. 25.

429

Единственно доктрина и судебная практика весьма неопределённо подошли к восприятию прослеживаемой, в свою очередь, к мысли Мэттью Хэйла (см. подр.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 283 сн. 2, С. 620–622) оговорки Майкла Фостера о том, что содеянное должно быть фелонией malum in se.

Возможно, объяснять это следует тем, что, как было показано ранее применительно к error juris, английское уголовное право рассматривало в XVIII в. все фелонии как фелонии mala in se. Тем самым в этой оговорке не было необходимости, и, что вполне естественно, с течением времени она стала либо практически забытой, либо неопределённо воспринятой, хотя, конечно же, впоследствии появились и фелонии mala prohibita.

430

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 198–201.

431

На языке судебных прецедентов, разновременно создававшихся в уголовноправовых системах различных стран семьи общего права, рассматриваемая доктрина (классическая суровость которой, как можно заметить из цитируемых казусов, отчасти смягчена требованием доказать как опасность неправомерного деяния для жизни или здоровья человека, так и, в ряде случаев, осознанность такой опасности) звучит следующим образом:

в Англии: «Если деяние, учиняемое лицом, является неправомерным, и если оно одновременно является опасным деянием, т. е. деянием, которое вероятно причинит вред другому лицу, и совершенно неожиданно совершающий деяние причиняет смерть такому другому лицу таким деянием, тогда первый виновен в простом убийстве», Rex V. Larkin, (1943) 29 Cr. App. Rep. 18, 23 (per Humphreys, J.); «… Неправомерное деяние, причиняющее смерть другому, не может просто в силу своей неправомерности сделать неизбежным вердикт о просто убийстве. Для того, чтобы такой вердикт последовал с неизбежностью, неправомерное деяние должно быть таково, чтобы все здравомыслящие и разумные люди с необходимостью осознавали бы, что другое лицо подвергается, по крайней мере, риску некоего вреда, происходящего от него, хотя и не серьёзного вреда», Regina v. Church, [1966] 1 Q.B. 59, 69–70 (per Edmund-Davies, J.); «Лицо виновно в непроизвольном простом убийстве, если оно намеревается совершить неправомерное деяние, которое вероятно причинит вред личности, и причиняет смерть, которая не была ни предвиденной, ни намеренной. Виновным в простом убийстве его делает случайность смерти…», Regina v. Creamer, [1966] 1 Q.B. 72, 82C-D (per Lord Parker, C.J.);

в Канаде: Regina v. Creighton, [1993] 3 S.C.R. 3 (простое убийство по правилу о неправомерном деянии требует, по меньшей мере, объективной предвидимости (т. е. предвидимости со стороны «разумного человека) риска – и здесь суд разделился в своей позиции – для человеческой жизни, Ibid, at р. 23 (per Lamer, C.J.), или для здоровья человека, Ibid, at р. 57 (per McLachlin, J.));

в Австралии: «… Ныне для образования простого убийства по общему праву причинения смерти человеку в ходе неправомерного деяния любого рода недостаточно. Для того, чтобы ненамеренное и неожиданное причинение смерти стало преступлением по общему праву, оно должно быть, говоря в общем, результатом неправомерного и опасного деяния…», Mamote-Kulang v. The Queen, (1964) 111 C.L.R. 62, 79 (per Windeyer, J.); «Касательно доктрины неправомерного опасного деяния пред-

432

ставляется ясным, что неправомерное деяние должно заключаться в нарушении уголовного права… Обстоятельства должны быть таковы, чтобы разумный человек в положении обвиняемого, учиняющий точно такое же деяние, что и обвиняемый, осознавал бы, что он подвергает другого или других ощутимому риску реально серьёзного вреда… Хотя в соответствии с доктриной простого убийства посредством неправомерного опасного деяния mens rea необходима, это требование… удовлетворяется доказанностью намерения совершить нападение или другое уголовно наказуемое неправомерное деяние…», Regina v. Holzer, [1968] V.R. 481,482 (perSmith, J.);

в Соединённых Штатах: «Когда ненамеренное убийство случается в ходе учинения деяния, являющегося изначально противозаконным, тогда совершение базисного malum in se мисдиминора восполняет mens rea непроизвольного простого убийства», People V. Datema, 448 Mich. 585, 599–600 (1995).

Из доктринальных работ различных стран семьи общего права см. подр.: английские источники: Legislating the Criminal Code: Involuntary Manslaughter (1996) / Law Com. No. 237. L.: The Stationery Office, 1996. P. 12–14, 23, 46; Cremona M. Op. cit. P. 117–119; Кенни К. Указ. соч. С. 128–134; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 348361,431–444; Clarkson C.M.V. Context and Culpability in Involuntary Manslaughter: Principle or Instinct? // Rethinking English Homicide Law / Edited by Andrew Ashworth and Barry Mitchell. Oxford: University Press, 2000. P. 135, 156–163; Buxton R.J. By Any Unlawful Act // The Law Quarterly Review. L., 1966. Vol. 82, № 326. P. 174–195; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 224 et sec/.; Note, Death resulting from act amounting only to civil wrong // The Law Quarterly Review. L, 1931. Vol. 47, № 186. P. 167–168; Никифоров A.C. Уголовное право современной Англии… С. 143;

канадские источники: Tremeear’s Annotated Criminal Code. P. 283–284; австралийские источники: Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. P. 145–149; Roulston R.P. Op. cit. P. 105–107; Wes-tlingW.T. Op. cit. P. 211–223;

и американские источники: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 675–683; Wharton F. Wharton’s Criminal Law and Procedure / By Ronald A. Anderson. Volume I. Rochester (N.Y.): The Lawyers Co-Operative Publishing Co., 1957. P. 549–551 (далее цит. как: Wharton’s Criminal Law.); Perkins R.M. Criminal Law. P. 56–60.

432 Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 192–193.

433

Harring F.T. Note, The Misdemeanor-Manslaughter Rule: Dangerously Alive in Michigan // The Wayne Law Review. Detroit (Mich.), 1996. Vol. 42, № 4. P. 2180.

434

Perkins R.M. Criminal Law. P. 34.

Cp.: «Концепция фелонии в общем праве… значительно отличается от фелонии в том виде, в каком последняя предстаёт в современных статутных кодексах. В общем праве термин ограничивался несколькими весьма серьёзными преступлениями, почти все из которых были сопряжены с насильственным поведением либо с угрозой физического вреда», People v. Burroughs, 35 Cal. 3d 824, 838 n. 5 (1984) (Bird, C.J., cone. op.).

435

433 См.: Regina v. Horsey, 3 F. & F. 287, 176 Eng. Rep. 129 (Kent Assiz. 1862) (per Bramwell, B.).

436

См.: Ibid.

437

Goff R. Op. cit. P. 33.

438

См. подр. также отдел третий настоящего параграфа.

439

См.: Соке Е. The Third Part… Р. 47.

440

См.: Sayre F.B. Mens Rea. Р. 997; Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 430–431 n. 23.

441

См.: Coke E. The Third Part… P. 51–52.

442

См.: Ibid. P. 56.

443

Ibid. P. 47.

444

См.: Biackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 200–201.

445

На языке судебных прецедентов, разновременно создававшихся в уголовноправовых системах различных стран семьи общего права, изложенное звучит (или звучало, утратив ныне свою юридическую ценность) следующим образом:

в Англии: «Когда обвиняемый в ходе совершения фелонии причиняет смерть человеческому существу, содеянное является тяжким убийством, хотя бы она и была ненамеренной им», Regina v. Horsey, 3 F. & F. 287, 288, 176 Eng. Rep. 129, 129 (Kent Assiz. 1862) (per Bramwell, B.);

Rex v. Jarmain, [1946] 1 K.B. 74, 80 (per Wrottesley, J.) (смерть, наступившая вследствие случайного выстрела в ходе вооружённого грабежа, образует тяжкое убийство, поскольку, как счёл суд, «цель и охват данной области права (о конструктивном тяжком убийстве. – Г.Е.) заключается, по крайней мере, в том, что тот, кто использует насильственные средства при совершении фелонии, связанной с насилием над личностью, действует так на свой риск и виновен в тяжком убийстве, если таковые насильственные методы даже случайно приводят к смерти потерпевшего»), откоммент. в: Notes on Recent Cases, Criminal Law– Murder– Felony involving personal violence – Use of loaded firearm a violent measures – Death of victim caused by inadvertent discharge of firearm held to be murder. R. v. Jarmain. [1946] 1 K.B. 74 // The Cambridge Law Journal. L, 1946. Vol. 9, № 2. P. 243–244; Regina v. Spence, (1957) 41 Cr. App. Rep. 80 (случайное причинение смерти другому человеку при покушении виновного на фелонию самоубийства образует тяжкое убийство), откоммент. в: Murder in the Course of Committing Suicide – R. v. Spence, Quarterly Summary // The Journal of Criminal Law. No. 82. L, 1957. Vol. 21, № 2. P. 192;

в Австралии: «Относительно статутного убийства (в штате Южная Австралия данным понятием охватывается статутный вариант доктрины конструктивного тяжкого убийства. – Г.Е.) нет необходимости в том, чтобы обвиняемый намеревался причинить смерть или тяжкий телесный вред», Regina v. NJA, [2002] SASC 113, [32] (per Prior, J.);

в Канаде: «Положение (УК 1892 г., инкорпорировавшее конструктивное тяжкое убийство в канадское статутное право. – Г.Е.) настолько широко, что в соответствии с ним лицо может быть признано виновным в тяжком убийстве, даже если смерть стала результатом случайности», Regina v. Vaillancourt, [1987] 2 S.C.R. 636, 665 (per La Forest, J.);

в Соединённых Штатах: «Всякий раз, когда некто, действуя с замыслом на совершении фелонии, отнимает жизнь у другого, даже случайно, это образует тяжкое убийство», People v. De La Roi, 36 Cal. App. 2d 287, 291–292 (1939); «Эффект доктрины (тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.) заключается в признании намерения учинить базисную фелонию самого по себе как достаточной mens rea для тяжкого убийства», People v. Aaron, 409 Mich. 672, 717 (1980); People v. Dekens, 182 III. 2d 247, 255 (1998) (Bilandic, J., diss. op.) (в соответствии с доктриной тяжкого убийства по правилу о фелонии «обвиняемому нет необходимости ни намереваться, ни даже ожидать причинения смерти кому-либо»).

446

См.: Young’s Case, 4 Со. Rep. 40а (Q.B. 1586).

447

См.: Соке Е. The Third Part… Р. 52.

448

См.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 200–201.

449

Dickey J.S. Culpable Homicides in Resisting Arrest // Cornell Law Quarterly. Ithaca (N.Y.), 1933. Vol. 18, № 3. P. 376.

450

На языке судебных прецедентов, разновременно создававшихся в уголовноправовых системах различных стран семьи общего права, изложенное звучит (или звучало, утратив ныне свою юридическую ценность) следующим образом:

в Англии: Regina v. Porter, 12 Сох С.С. 444 (Hertford Assiz. 1873) (per Brett, J.) (нанесение удара ногой с намерением сопротивляться правомерному аресту, хотя бы и без намерения причинить тяжкий вред здоровью, образует тяжкое убийство, если удар явился причиной смерти; если же удар был нанесён в пылу борьбы ненамеренно, то смерть, последовавшая от него, является лишь простым убийством);

в Ирландии: The State v. M’Mullen, [1925] 2 I.R. 9, 22 (per Kennedy, C.J.) (убийство полицейского при задержании с целью сопротивления аресту образует тяжкое убийство, хотя бы обвиняемый и не намеревался причинить смерть, что есть «настолько же правильное изложение действующего права по этому вопросу, настолько оно было таковым в древности»);

в Соединенных Штатах: Dilger v. Commonwealth, 88 Ку. (6 Hines) 550, 561 (1889) («нападение на него (офицера полиции. – Г.Е.) во время надлежащего исполнения им его обязанности…, совершённое лицом, знающим о том, что он является офицером, образует тяжкое убийство, хотя бы действующий и не имел какого-либо конкретного злого умысла»).

Из доктринальных работ см. подр.:

английские источники: Russell on Crime… Volume I. P. 544–551; Кенни К. Указ, соч. С. 150; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 367–370; Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 591–592; Prevezer S. The English Homicide Act: A New Attempt to Revise the Law of Murder // Columbia Law Review. N.Y., 1957. Vol. 57, № 5. P. 626, 633–636; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 242–247;

и американские источники: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 641–642; Wharton’s Criminal Law. P. 532–536; Perkins R.M. Criminal Law. P. 37–38; Dickey J.S. Op. cit. P. 373–379, 387–390.

451

The Queen v. Reynhoudt, (1962) 107 C.L.R. 381,403 (per Menzies, J.).

452

Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). P. 475.

453

Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 455–456.

454

См. также: Кенни К. Указ. соч. С. 147–150; Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 430–431 n. 23–24.

455

Напомним, что в настоящем исследовании, если иное не оговорено особо, эти два понятия условно используются как синонимы намерения совершить фелонию и тяжкого убийства по правилу о фелонии соответственно.

456

Stephen J.F. A Digest of the Criminal Law (Indictable Offences). P. 211–213; cp. также: Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 147–156.

457

Так, ср.: «Различие между подразумеваемым злым умыслом и тяжким убий

ством по правилу о фелонии заключается в том, что в соответствии с теорией подразумеваемого злого умысла когда обвиняемый убивает человека в ходе совершения деяния, которое в силу его природы вызывает высокую вероятность того, что наступит смерть, субъект, устанавливающий факты (trier of fact) (специфический термин, обозначающий присяжных или судью, заседающего без присяжных. – Г.Е.), может сделать вывод о том, что обвиняемый совершил убийство со злым предумышлением, в то время как в соответствии с теорией тяжкого убийства по правилу о фелонии, если изначально опасное деяние является фелонией, обвиняемый в силу закона рассматривается как убивший со злым предумышлением», People v. Sanchez, 86 Cal. App. 4th 970, 976 (2001).

458

Turner J.W.C. The Mental Element… P. 214.

459

Соке Е. The Third Part… Р. 211.

460

В поддержку этой позиции см., напр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 622 n. 4; Bassiouni M.C. Op. cit. P. 247; Houck K.M. Op. cit. P. 361; Gerber R.J. The Felony Murder Rule… P. 765, 769; Roman M.J. Comment, «Once More Unto the Breach, Dear Friends, Once More»: A Call to Re-Evaluate the Felony-Murder Doctrine in the Wake of State v. Oimen and State v. Rivera H Marquette Law Review. Milwaukee (Wis.), 1994.

461

го/. 77, № 4. Р. 787–790; Albrecht К.L. Note, Iowa’s Felony-Murder Statute: Eroding Malice and Rejecting the Merger Doctrine // Iowa Law Review. Iowa City (Iowa), 1994. Vol. 79, № 4. P. 942–943; Anooshian J.S. Op. cit. P. 454–455; Prevezer S. The English Homicide Act… P. 634.

В особенности данная точка зрения распространена в судебной практике, где прецеденты, её отражающие, поистине бесчисленны (см., напр.: Powers v. Commonwealth, 110 Ку. 386, 413 (1901); Commonwealth v. Redline, 391 Pa. 486, 494 (1958); Jenkins v. State, 230 A.2d 262, 268 (Del. 1967); State v. Harrison, 90 N.M. 439, 441 (1977); State v. Thompson, 88 Wash. 2d 13, 20 (1977) (en banc) (Utter, J., diss. op.); People v. Aaron, 409 Mich. 672, 695–696 (1980); State v. O’Blasney, 297 N.W.2d 797, 798 (S.D. 1980); Commonwealth v. Matchett, 386 Mass. 492, 503 n. 12 (1982); State v. Doucette, 143 Vt. 573, 577–578 (1983); Tison v. Arizona, 481 U.S. 137, 159 (1987) (Brennan, J., diss. op.); State v. Branson, 487 N.W.2d 880, 881–882 (Minn. 1992) (en banc)-, cp. также канадское решение: Regina v. Vaillancourt, [1987] 2 S.C.R. 636, 648 (per Lamer, J.)).

461 См.: Singer R. The Model Penal Code and Two (Possibly Only One) Ways Courts Avoid Mens Rea // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 179–180 n. 108; Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1445–1446; Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 450.

462

Понятие «утверждающей защиты» в американском уголовном праве связано с выдвижением обвиняемым в суде в свою защиту некоего материально-правового довода (приложимого ко всем преступлениям в целом или только к одному либо некоторым), оправдывающего или извиняющего его поведение либо же иным образом препятствующего осуждению.

463

Может возникнуть вопрос, почему понятие «подразумеваемой правом mens rea», являющееся собственно материально-правовым, рассматривается в данном отделе, который посвящён, как сказано ранее, освещению института, носящего смешанный материально-процессуальный характер. Связано это с тем, что презумпция mens rea произошла именно из первого понятия, и его необходимо рассмотреть прежде неё.

464

Coke Е. The Third Part… Р. 47. Ср. также: Dalton М. Op. cit. P. 343–344; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 198–200.

465

Coke E. The Third Part… P. 50. Ср. также: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 199.

466

Coke E. The Third Part… P. 52. Ср. также: Dalton M. Op. cit. P. 343–344; Blackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 200–201.

467

См.: Coke E. The Third Part… P. 52.

468

Ibid. Р. 51. Ср. также: «Так, когда один убивает другого без какой-либо провокации, право подразумевает и рассматривает это как происшедшее из злого предумышления…» (см.: Dalton М. Op. cit. Р. 343); «… Если человек убивает другого внезапно, без какой-либо или без значительной провокации, право подразумевает злой умысел…» (см.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 200).

469

См.: Mackalley’s Case, 9 Со. Rep. 65b, 77 Eng. Rep. 828 (K.B. 1611).

Следует отметить, что само по себе понятие «подразумеваемого злого умысла»

используется ещё в сочинениях докоуковского периода. К примеру, отсылка к «malice implye», связанному, в частности, с убийством в отсутствие какого-нибудь явствующего из обстоятельств основания защиты, встречается в труде «Служба и полномочия мировых судей» Ричарда Кромптона (см.: Kaye J.M. Op. cit. Part II. P. 591 n. 6). С соответствующими положениями в «Институтах» Эдуарда Коука практически дословно совпадают соображения, высказанные в конце XVI в. Уильямом Ламбардом в работе «Эйринарха, или о службе мировых судей» (см.: Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 241–245). Таким образом, лишь доктринальная значимость коуковских «Институтов» предопределяет в данном случае их выбор в качестве отправной точки в исследовании понятия «подразумеваемого злого умысла».

470

Mackalley’s Case, 9 Со. Rep. 65b, 67b, 77 Eng. Rep. 828, 833 (K.B. 1611).

471

Coke E. The Third Part… P. 62.

472

Ibid. P. 66.

473

См.: Halloway’s Case, Cro. Car. 131,79 Eng. Rep. 715 (K.B. 1628).

474

Ibid.

475

См.: Legg’s Case, Kelyng, J. 27, 84 Eng. Rep. 1066 (Newgate Sess. 1674).

476

Ibid.

477

Hale M. Op. cit. P. 455.

Следует отметить, что хотя и Майкл Далтон (см.: Dalton М. Op. cit. Р. 343), и Эдуард Коук (см.: Coke Е. The Third Part… Р.66) используют понятие «презумпции» в соединении с mens rea, однако оно не получает у них того универсального значения, которое ему придаст Мэттью Хэйл.

478

Hale М Op. cit. Р. 451.

479

См.: Rex v. Oneby, 2 Ld. Raym. 1485, 92 Eng. Rep. 465 (K.B. 1727).

480

Ibid, at p. 1497, 92 Eng. Rep. at p. 473.

481

Mawgridge’s Case, Kelyng, J. 119, 127, 84 Eng. Rep. 1107, 1111 (Q.B. 1706) (per Holt, C.J.).

482

Foster M. Op. cit. P. 255.

483

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 201.

484

Francis v. Franklin, 471 U.S. 307, 314 n. 2 (1985).

485

Ibid.

486

Ibid, at p. 314.

О презумпциях см. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 158–165; Brett P., Waller P.L. Op. cit. P. 63; Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 700–706; Кенни К. Указ. соч. С. 368–369; Уилшир А.М. Уголовный процесс / Пер. с англ. О.Ф. Левиной; Под ред. и с предисл. М.С. Строговича. М.: Гос. изд. иностр. лит., 1947. С. 146148; Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. Тула: Автограф, 2000. С. 149–161; Denning А.Т. Presumptions and Burdens // The Law Quarterly Review. L., 1945. Vol. 61, № 244. P. 379–383; Aron G. Les presumptions «juris et de jure» et leur origine historique // Nouvelle Revue historique de droit frangais et etranger. P., 1896. 20e аппёе. P. 500–513; а также их анализ в: Tot v. United States, 319 U.S. 463, 466–472 (1943); Ulster County Court v. Allen, 442 U.S. 140, 157–160 (1979); Sandstrom v. Montana, 442 U.S. 510, 517–518 (1979); Francis v. Franklin, 471 U.S. 307, 313–315 (1985).

487

Когда им это право было предоставлено Законом об уголовных доказательствах 1898 г. (Criminal Evidence Act, 61 &62 Vic., с. 36).

488

Blackstone W. Commentaries … Volume IV. P. 200.

489

Приведена данная сентенция как аргумент адвоката одной из тяжущихся сторон в деле, разрешённом на Троицыной судебной сессии в тридцать пятый год правления короля Эдуарда I, т. е. в 1307 г. (Y. В. Trin. 35 Edw. I, Rolls Series *533, A. D. 1307) (цит. no: Year Books of the Reign of King Edward the First. Michaelmas Term, Years XXXIII, and Years XXXIV and XXXV / Edited and Translated by Alfred J. Horwood. L: Longman & Co., Triibner & Co. & c., 1879. P. 532–533).

490

Здесь имеется в виду первое жизнеспособное поселение англичан на территории современных Соединённых Штатов. До того в 1587 г. группа колонистов высадилась на островке Роуноук (нынешняя Северная Каролина), однако их судьба неизвестна: вернувшиеся на остров через несколько лет английские корабли не нашли там ни одного человека.

491

Pound R. The Development of American Law and Its Deviation from English Law // The Law Quarterly Review. L, 1951. Vol. 67, № 265. P. 55.

492

Ibid. P. 57.

493

Ibid.

494

Bassiouni М.С. Op. cit. Р. 19.

495

Ibid. Р. 20, 25.

496

Далее Примерный уголовный кодекс будет цитироваться, как правило, по аббревиатуре заглавных букв его названия на языке оригинала– Model Penal Code – как М.Р.С. (перевод отрывков из кодекса везде мой. – Г.Е.).

497

См. посвящённую уголовному законодательству ст. 27 Кодекса Мэриленда.

498

См. Титул 18 Консолидированных статутов Пенсильвании, являющийся уголовным кодексом штата.

499

Одним из них является, например, наказуемое как мисдиминор подстрекательство (solicitation) другого лица к совершению фелонии. Так, «является преследуемым по обвинительному акту правонарушением по общему праву для кого-либо советовать другому совершить или подстрекать другого к совершению фелонии или другого тяжкого правонарушения, хотя бы подстрекательство и не имело эффекта, и насоветованное преступление не было совершено в реальности», Commonwealth v. Flagg, 135 Mass. (21 Lath.) 545, 549 (1883), что подтверждено недавними судебными решениями (см., напр.: Commonwealth v. Barseil, 424 Mass. 737, 738 (1997) (подстрекательство к совершению тяжкого убийства наказуемо по общему праву как мисдиминор); Commonwealth v. Hamel, 52 Mass. App. 250, 2001 Mass. App. LEXIS 765, *21-23

500

УК Нью-Гэмпшира («Никакое поведение или бездействие не образует правонарушения, если оно не является преступлением или нарушением в соответствии с настоящим кодексом или другим статутом»),

501

См. §§ 750.316–750.317 УК Мичигана. Ср.: «Чтобы доказать тяжкое убийство, народ (имеется в виду сторона обвинения. – Г.Е.) должен продемонстрировать, что обвиняемый действовал со злым умыслом, причиняя смерть другому… Злой умысел определяется как (1) намерение убить; (2) намерение причинить тяжкий телесный вред или (3) необдуманное и преднамеренное игнорирование вероятности того, что естественным стремлением поведения обвиняемого явится причинение смерти или тяжкого телесного вреда», People v. Dumas, 454 Mich. 390, 396 (1997).

502

См. § 35-42-1-1 УК Индианы. Ср.: «Осуждение за тяжкое убийство по правилу о фелонии требует доказанности намерения совершить базисную фелонию…, но не намерения причинить смерть», Luna v. State, 758 N.E.2d 515, 2001 Ind. LEXIS 1014, *4 (Ind. 2001).

503

Данное обстоятельство иногда «забывается» в отечественной науке (см., напр.: Козочкин И.Д. Реформа американского уголовного права // Государство и право. М., 1993. № 9. С. 142).

504

Pound R. The Development of American Law… P. 50–51; cp. также: Давид P., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 283–285; Цвайгерт К., Кётц X. Указ. соч. Том I. С. 373–376.

505

Packer H.L. The Model Penal Code and Beyond // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 594.

506

Ср.: Берман Г.Дж. Указ. соч. С. 50; Dubber M.D. Penal Panopticon: The Idea of a Modern Model Penal Code // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 53–55 et seq.

507

О значении данного дела (см.: Regina v. Tolson, (1889) L.R. 23 Q.B.D. 168) для теории mens rea более подробно речь пойдёт далее.

508

Токвиль Алексис де. Демократия в Америке: Пер. с франц. / Предисл. Гарольда Дж. Ласки. М.: Издательство «Весь Мир», 2000. С. 46.

509

См.: Calvin v. Smith, 7 Со. Rep. 1а, 77 Eng. Rep. 377 (K.B. 1608). О данном деле см. подр.: Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 270; Houston M.R.W. Birthright Citizenship in the United Kingdom and the United States: A Comparative Analysis of the Common Law Basis for Granting Citizenship to Children Born of Illegal Immigrants // Vanderbilt Journal of Transnational Law. Nashville (Tenn.), 2000. Vol. 33, № 3. P. 698–701.

510

Заслуживает внимания, что применимость принципов решения по делу Кальвина к американским колониям оспаривалась Уильямом Блэкстоуном. Согласно его позиции, поселения в Северной Америке представляют собой такую разновидность колоний, которые были завоёваны или уступлены метрополии, и, как следствие, «общее право Англии, как таковое, не принимается во внимание… там; они (североамериканские колонии. – Г.Е.) являются не частью страны-матери, а отдельными (хотя и зависимыми) доминионами» (см.: Blackstone W. Commentaries… Volume I. P. 105; a также: Ibid. P. 104–106).

Едва ли не лишь за этот вывод Уильям Блэкстоун подвергся в Соединённых Штатах наибольшей критике. Так, Джозеф Стори в своё время писал: «Доктрина м-ра судьи Блэкстоуна… очевидно ошибочна постольку, поскольку она применяется к колониям и плантациям, составившим наш Союз. В хартиях, в соответствии с которыми все наши колонии были основаны… имеется… прямое указание на то, что… все законы Англии в той мере, в какой они применимы, должны быть в силе здесь; и не должны приниматься законы, которые не соответствуют законам Англии, но первые должны соответствовать последним настолько, насколько то может быть пригодно» (см.: Story J. Commentaries on the Constitution of the United States; With a Preliminary Review of the Constitutional History of the Colonies and States, Before the Adoption of the Constitution: In Three Volumes. Volume I. Boston: Hilliard, Gray and Company; Cambridge (Mass.): Brown, Shattuck, and Co., 1833. P. 139; а также: Ibid. P. 132–142).

Последовательно отвергается позиция Уильяма Блэкстоуна и в судебной практике: «Общее право Англии не должно приниматься как американское общее право во всех отношениях. Наши предки принесли с собой его общие принципы и утвердили их как своё наследие; но они принесли с собой и восприняли только ту часть, которая была применима к их ситуации», Van Ness v. Pacard, 27 U.S. (2 Pet.) 137, 144 (1829); «Эти статуты (т. e. английские статуты. – Г.Е.), будучи приняты перед эмиграцией наших предков, применимые к нашей ситуации и изменяющие право, составляют часть нашего общего права», Doe v. Winn, 30 U.S. (5 Pet.) 233, 241 (1831); «Наши суды следовали и следуют английскому общему праву настолько, насколько оно обоснованно само по себе, соответствует условиям и занятиям нашего народа и согласуется с буквой и духом конституций и статутов нашей федерации и штата, так что можно сказать, что оно образует часть общего права Огайо», Bloom v. Richards, 2 Ohio St. (1 War.) 387, 390 (1853); «Американцы отстаивают общее право как своё естественное наследие и щит… Принципы и нормы организованного сообщества, имеющиеся в общем праве Англии, настолько, насколько они применимы к нашим условиям, были и продолжают оставаться в силе, если они не отменены или не изменены прямыми конституционными или статутными положениями. Конституция и статуты должны быть толкуемы с отсылкой к доктрине общего права», Waters & Со. v. Gerard, 189 N.Y. (27 Bedell) 302, 308–309 (1907).

См. также: Blackstone W. Commentaries on the Laws of England: In Four Books / With Notes Selected from the Editions of Archbold, Christian, Coleridge, Chitty, Stewart, Kerr and Others, Barron Field’s Analysis, and Additional Notes, and a Life of the Author, by George Sharswood. In Two Volumes. Volume I: Books I & II. Philadelphia: J.B. Lippincott Company, 1859. P. 81–83 n. 11–12 (далее цит. как: Sharswood’s Blackstone… Volume I.); Blackstone W. Blackstone’s Commentaries: with Notes of Reference, to the Constitution and Laws of the Federal Government of the United States; and of the Commonwealth of Virginia: In Five Volumes / With an Appendix to each Volume, containing, Short Tracts upon such Subjects as appeared necessary to form a connected View of the Laws of Virginia, as а Member of the Federal Union, by St. George Tucker. Volume I. Philadelphia: Published by William Young Birch, and Abraham Small, 1803. Note E, P. 372 et sec/.; Никифоров Б.С. Юридические источники уголовного права Соединенных Штатов Америки // Советское государство и право. М., 1947. № 3. С. 71–72.

511

См. подр.: Bassiouni М.С. Op. cit. Р. 17; Story J. Op. cit. Volume I. P. 44–48, 83, 93, 98, 104, 107–111, 118, 128–129; Pound R. The Development of American Law… P. 51.

512

К нему относятся Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие.

513

Заметки о штате Вирджиния Томаса Джефферсона, Вопрос XVII, воспроизв. в: Шелдон Г.У. Политическая философия Томаса Джефферсона: Пер. с англ. / Вступ. ст. и общ. ред. Н.Е. Покровского. М.: Республика, 1996. С. 234.

514

Правда, в Массачусетском корпусе свобод 1641 г. (о нём речь пойдёт далее) на этот счёт содержится противоположное указание.

515

См. подр.: Токвиль Алексис де. Указ. соч. С. 49–51; Story J. Op. cit. Volume I. P. 42–43, 58, 67–68, 76–78, 84–85, 88, 102–103.

Следует отметить, что в более южных колониях и в Род-Айленде (входящем в состав Новой Англии) как следствие большей религиозной свободы уголовное право в рассматриваемое время не претерпело столь сильного влияния теологической доктрины, оставаясь преимущественно английским по содержанию.

516

См., напр.: Соке Е. The Third Part… Р. 58–59 (где излагаются подробнейшим образом условия ответственности за содомию); Dalton М. Op. cit. Р. 383–385 (где содержится двадцать два пункта, охватывающих различные разновидности колдовства и способы доказывания последнего).

517

К примеру, столкновение между короной Англии и Массачусетсом, возникшее отчасти вследствие духа религиозной нетерпимости, царившего в колонии, и порождённого им законодательства, привело к отзыву континентальной хартии Массачусетса, дарованной 4 марта 1629 г., приказом quo warranto Высокого суда канцлерства от 18 июня 1684 г. Новая хартия была пожалована 7 октября 1691 г., и ею была радикально изменена структура управления колонией. Вслед за этим реформируется и массачусетское уголовное законодательство, основой которому послужило английское право, поскольку хартия 1691 г. прямо запрещала принятие законов, не соответствующих последнему.

518

Так, из биографических данных о Томасе Джефферсоне известно следующее: «Юридические тетради Джефферсона обнаруживают отнюдь не поверхностное знакомство с классической литературой по истории английского обычного (следовало бы перевести общего. – Г.Е.) права. Здесь представлены почти все крупные работы в этой области – как традиционные, так и современные. Большие выписки сделаны из следующих работ: «Институты» Кока (1671); «Процессы в суде Королевской Скамьи в период 1689–1712 гг». Солкида (1717–1718); «Трактаты об исторических законах» лорда Кеймса (1758);…»Комментарии к законам Англии» сэра Уильяма Блэкстона (1765–1768)… И хотя Джефферсон называл сэра Эдуарда Кока «старым занудой», в его «Тетрадях» с выписками из юридической литературы широко представлена версия истории английского обычного (см. оговорку ранее. – Г.Е.) права, разработанная Коком» (см.: Шелдон Г.У. Указ. соч. С. 57–58, 57).

519

Pound R. The Development of American Law… P. 51.

520

В подтверждение можно было бы привести бесчисленное множество судебных прецедентов; ограничимся лишь сравнительно недавними: Commonwealth v. Lopez, 433 Mass. 722, 2001 Mass. LEXIS 193, *8–9 (2001) (для решения вопроса о релевантности фактической ошибки, касающейся согласия потерпевшей, дефиниция изнасилования по общему праву заимствуется исключительно из трактата Уильяма Блэкстоуна); People v. Nowack, 462 Mich. 392, 404–410 (2000) (определение mens rea в поджоге по общему праву основывается лишь на «Комментариях»); Montana v. Egelhoff, 518 U.S. 37, 43–45 (1996) (в качестве одного из авторитетных источников относительно юридического значения по общему праву для целей уголовной ответственности опьянения, вызванного сознательными действиями виновного, приводится работа Уильяма Блэкстоуна); Commonwealth v. Redline, 391 Ра. 486, 492–494 (1958) (нормы общего права относительно общих условий ответственности за преступное причинение смерти другому человеку в целом и за тяжкое убийство в частности заимствуются из «Комментариев»),

521

Pound R. The Development of American Law… P. 56.

522

Ibid.

Итогом восприятия общего права на американской почве является в какой-то мере восторженная оценка его, данная Джозефом Стори: «Общий принцип (и практика, соподчинённая ему) заключается в том, что общее право принадлежит нам по праву рождения и наследования, и что наши предки, эмигрируя, принесли с собой сюда всё из него, применимое к их ситуации. Вся структура нашей существующей юриспруденции покоится на изначальных базисах общего права… Ограниченное и определённое таким образом, оно стало стражем наших гражданских и политических свобод; оно защитило наши зарождавшиеся свободы; оно охраняло наш более зрелый рост; оно росло с нашими притязаниями; оно воспитало тот дух независимости, который препятствовал первым попыткам произвола; оно облегчило наш триумф среди трудностей и опасностей, угрожавших нашему политическому существованию, и, милостью Божией, мы объединены сегодня под его отчётливыми и мужественными принципами благами свободного, независимого и объединённого правительства» (см.: Story J. Op. cit. Volume I. P. 140–141; а также: Ibid. P. 132–142).

523

Согласно поправке X к Конституции Соединённых Штатов, ратифицированной в 1791 г., «полномочия, не предоставленные настоящей Конституцией Соединённым Штатам и не запрещённые для отдельных штатов, сохраняются соответственно за штатами или за народом».

524

В соответствии с Конституцией Соединённых Штатов Конгресс имеет право «устанавливать наказания за подделку ценных бумаг и находящейся в обращении монеты Соединённых Штатов» (абз. 6 разд. 8 ст. I), «определять и карать морской разбой, фелонии, совершённые в открытом море, и преступления против международного права» (абз. 10 разд. 8 ст. I), «определять наказание за измену» (абз. 2 разд. 3 ст. Ill) и «осуществлять во всех случаях исключительную законодательную власть в предоставленном каком-либо из штатов округе (не превышающем десяти квадратных миль), который с одобрения Конгресса станет местопребыванием Правительства Соединённых Штатов, и осуществлять подобную же власть на всех территориях, приобретённых с согласия Законодательного собрания штата, где они расположены, для возведения фортов, складов, арсеналов, доков и других необходимых сооружений» (абз. 17 разд. 8 ст. I). Кроме того, «Конгресс вправе распоряжаться территорией или иной собственностью, принадлежащей Соединённым Штатам, и издавать в связи с этим все необходимые правила и постановления» (абз. 2 разд. 3

ст– IVL

525

Конгресс имеет право «издавать все законы, которые будут необходимы и подходящи для осуществления как вышеуказанных прав, так и всех других прав, которыми настоящая Конституция наделяет Правительство Соединённых Штатов, любой его департамент или должностное лицо» (абз. 18 разд. 8 ст. I).

526

Patterson v. New York, 432 U.S. 197, 201 (1977). В последующем Верховный Суд Соединённых Штатов дал следующую оценку приведённому положению: «Там (имеется в виду решение по цитированному делу. – Г.Е.) мы подчеркнули несопоставимую ни с чем роль штатов в предотвращении и борьбе с преступностью и сдержанность Суда (имеется в виду Верховный Суд Соединённых Штатов. – Г.Е.) в ниспровержении решения штата, касающегося дефиниции уголовно-наказуемого поведения и процедур, которыми уголовные законы должны претворяться в жизнь в судах», Martin V. Ohio, 480 U.S. 228, 232 (1987).

Ср. также: «Полномочия общего правительства составлены из уступок от нескольких штатов, так что всё, что прямо не передано первому, определённо сохраняют за собой последние», United States v. Hudson, 11 U.S. (7 Cranch) 32, 33 (1812); «Хотя конституция не содержит общего или специального разрешающего полномочия конгрессу предусматривать наказание за преступления, за исключением пиратств и фелоний в открытом море, преступлений против международного права, измены и подделки ценных бумаг и находящейся в обращении монеты Соединённых Штатов, несомненно полномочие конгресса предусматривать наказание за все преступления и правонарушения против Соединённых Штатов, совершены ли они в пределах одного из штатов союза либо же внутри территории, над которой конгресс имеет полную и исключительную юрисдикцию», Logan v. United States, 144 U.S. 263, 283 (1892); «Главное бремя в отправлении уголовного правосудия лежит на судах штатов», Irvine V. California, 347 U.S. 128, 134 (1954); «Штаты обладают широкой свободой в определении элементов уголовно-наказуемых правонарушений», Montana v. Egelhoff, 518 U.S. 37, 58 (1996) (Ginsburg, J., conc. op.).

527

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 115–138; Bassiouni M.C. Op. cit. P. 3–14; Уголовное законодательство зарубежных стран (Англии, США, Франции, Германии, Японии): Сборник законодательных материалов / Под ред. И.Д. Козочкина. М.: Издательство «Зерцало», 1999. С. 54–57; Noyes H.S. Felony-Murder Doctrine Through the Federal Looking Glass // Indiana Law Journal. Bloomington, 1994. Vol. 69, № 2. P. 540–541 n. 35–36.

528

Cm. cootb.: ct. VI главы VI части 2 Конституции Массачусетса от 2 марта 1780 г., ст. Ill Декларации прав в Конституции Мэриленда от 11 ноября 1776 г., ст. XXII Конституции Нью-Джерси от 2 июля 1776 г., ст. XXXV Конституции Нью-Йорка от 20 апреля 1777 г., ст. XXIX Конституции Южной Каролины от 26 марта 1776 г. и ст. XXXIV Конституции Южной Каролины от 19 марта 1778 г.

Ср. также: Commonwealth v. Webster, 59 Mass. (5 Cush.) 295, 303–304 (1850) (поскольку тяжкое убийство не определяется в статуте, следует использовать дефиниции общего права Англии, которое можно с полной обоснованностью называть «общим правом Массачусетса»; «постольку, следовательно, поскольку нормы и принципы общего права приложимы к применению уголовного права и не изменены и не преобразованы актами колониального или провинциального правительств либо легислатурой штата, они обладают той же силой и действием, что и законы, принятые формально»).

529

См. подр.: Цвайгерт К., Кётц X. Указ. соч. Том I. С. 361–362; Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 271–272; Bassiouni М.С. Op. cit. Р. 20–22; Решетников Ф.М. Правовые системы стран мира. Справочник. М.: Юридическая литература, 1993. С. 168–170; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 7–8; Kadish S.H. The Model Penal Code’s Historical Antecedents / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 522526, 534–537; Pound R. The Development of American Law… P. 56–57; Никифоров Б.С. Юридические источники… С. 77–78.

530

Аналогичное положение содержится в ст. XL Конституции Южной Каролины от 19 марта 1778 г.

531

Бентамъ I. Основныя начала уголовнаго кодекса // Избранныя сочинены / Пер. с англ, и франц. А.Н. Пыпина и А.Н. Неведомскаго; Съ предисл. Ю.Г. Жуковскаго. Т. 1. СПб., 1867. С. 677.

532

Бентамъ I. Введете въ основаны нравственности и законодательства // Избранныя сочинены / Пер. с англ, и франц. А.Н. Пыпина и А.Н. Неведомскаго; Съ предисл. Ю.Г. Жуковскаго. Т. 1. СПб., 1867. С. 313.

533

т

Там же.

534

Бентамъ I. Основныя начала уголовнаго кодекса. С. 473.

535

Ср., напр., характеристику § 25 калифорнийского Закона касательно преступлений и наказаний 1850 г. как законодательно воспроизводящего постулаты общего права относительно тяжкого убийства по правилу о фелонии в People v. Dillon, 34 Cal. 3d 441,465 (1983).

Точно также уголовное законодательство Мэриленда 1809 г. применительно к тяжкому убийству (впоследствии ещё в XIX в. оно было кодифицировано без изменения содержания) может быть истолковано как просто фиксирующее нормы общего права: «“Тяжкое убийство” здесь (в акте 1809 г. – Г.Е.) признаётся за общее наименование, включающее правонарушения, отличающиеся одно от другого по степени своей жестокости, но не по своей природе или виду; здесь не сделано попытки объяснить или изменить его значение либо урезать его область. Его смысл по общему праву оставлен незатронутым… Этот Акт Ассамблеи…не создаёт нового преступления; он не добавляет и не уменьшает круг ситуаций, которыми образуется тяжкое убийство по общему праву… (курсив мой. – Г.Е.)», Davis v. State, 39 Md. (13 Stockett) 355, 374 (1874).

536

Относительно перевода см. ранее, сн. 518. – Г.Е.

537

Заметки о штате Вирджиния Томаса Джефферсона, Вопрос XIV, воспроизв. в: Шелдон Г.У. Указ. соч. С. 227.

538

См., напр.: «… Человек может быть осуждён за преступление, когда у него не было намерения нарушить закон и когда его целью было совершить акт благотворительности, соответствующий закону. Это нарушало бы максиму, согласно которой преступное намерение существенно для образования преступления», Myers v. State, 1 Conn. 502, 504 (1816); «Мы (т. е. суд. – Г.Е.) не знаем случая, когда бы позитивное действие признавалось преступным в отсутствие намерения, сопутствующего деянию…», Birney V. State, 8 Ohio (8 Ham.) 230, 238 (1837); «Священный принцип уголовной юриспруденции заключается в том, что намерение совершить преступление является сущностью преступления, и решить, что человек должен быть уголовно ответственен за преступление, о совершении которого он не узнал своевременно, было бы нетерпимой тиранией», Duncan v. State, 26 Tenn. (7 Humph.) 148, 150 (1846); «Теория права заключается в том, что преступное намерение является необходимым ингредиентом каждого преследуемого по обвинительному акту преступления. Максима состоит в том, что Actus non facit reum nisi mens sit rea», Stein v. State, 37 Ala. (17 Shep.) 123, 131 (1861); «Сущность легального преступления заключается во вредоносном намерении, объединённом со вредоносным деянием», People v. Parker, 38 N.Y. (11 Tiff.) 85, 86 (1868).

539

Из других появившихся в Соединённых Штатах в первой половине XIX в. переизданий четвёртого тома «Комментариев» Уильяма Блэкстоуна отметим обстоятельное филадельфийское издание 1803 г. под ред. Джорджа Такера (см.: Blackstone

540

W. Blackstone’s Commentaries: with Notes of Reference, to the Constitution and Laws of the Federal Government of the United States; and of the Commonwealth of Virginia: In Five Volumes / With an Appendix to each Volume, containing, Short Tracts upon such Subjects as appeared necessary to form a connected View of the Laws of Virginia, as a Member of

541

the Federal Union, by St. George Tucker. Volume V. Philadelphia: Published by William Young Birch, and Abraham Small, 1803).

542

Cm. cootb.: Sharswood’s Blackstone 348 n. 4–5, 352–356.

543

См.: Ibid. – P. 450–470 & 467–468 n. 26.

544

См.: Sharswood’s Blackstone… Volume I. Р. v-xxi.

Для примера можно привести один фрагмент из данной биографии: «Есть один английский правовед, чья судьба в этом отношении (т. е. в том отношении, что им, помимо официального и политического, с которыми связана профессия юриста, оставлено нечто в виде бесценных трудов по праву. – Г.Е.) особенна. Им написана элементарная работа, но написана со столь основательной систематичностью и аккуратностью, стилем и языком столь простыми и элегантными, что она не только сразу же заняла и с тех самых пор сохраняет место Первого Источника в правовом образовании всех тех, кто сделал общее право Англии предметом своих специальных изысканий, но стала книгой-руководством и книгой-увлечением для учёных и джентльменов всех занятий, что и стало той причиной, по которой она переведена на множество других языков. Этим юристом был сэр Уильям Блэкстоун» (см.: Ibid. Р. vii).

545

Нелишне отметить, что, в отличие от иных отраслей права, уголовное право Соединённых Штатов вплоть до середины XIX в. не имело своих крупных теоретических трудов, в то время как, к примеру, до Гражданской войны 1861–1865 гг. конституционное право, контрактное право, право собственности, доказательственное право были изложены в целом ряде собственно американских работ (см. подр.: Pound R. The Development of American Law… P. 51).

546

См.: Bishop J.P. A Treatise on Criminal Law: In Two Volumes. 9th ed., edited by John M. Zane and Carl Zollman. Volume I: General and Elementary. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1923; Bishop J.P. A Treatise on Criminal Law: In Two Volumes. 9th ed., edited by John M. Zane and Carl Zollman. Volume II: The Specific Offences. Indianapolis: The Bobbs-Merrill Company Publishers, 1923.

Первое издание данного труда вышло в 1856 г.; последующие– в 1858, 1865, 1868, 1872, 1877, 1882 и 1892 гг. Для целей настоящего исследования будет использоваться текст девятого издания, который в теоретическом плане не претерпел серьёзных изменений.

547

Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 50.

548

Напомним, что используется текст девятого издания работы, вышедший в 1923 г.; соответственно, в 1865 г. ни о каких Уголовно-апелляционных отчётах не могло идти и речи. Однако выход в этом моменте за пределы поставленной в настоящем параграфе временной рамки исследования не имеет существенного значения, поскольку сама суть подхода Джоэля П. Бишопа остаётся неизменной.

549

См.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 50–52.

550

См.: Ibid. P. 52–54.

551

См.: Ibid. P. 54–56. Cp. также: «Непривычно, но иногда желательно распространять наши правовые изыскания в книги, написанные в период, предшествовавший написанию книг лорда Коука» (см.: Ibid. Р. 54).

552

Ibid. Р. 56.

553

См., напр., материал, связанный с общим правом в Соединённых Штатах или освещающий разделение тяжкого убийства на степени (см. соотв.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 125–132; Ibid. Volume II. P. 549–559).

554

Cm. cootb.: Bishop J.P. Op. cit. Volume II. P. 471–474; Biackstone W. Commentaries… Volume IV. P. 178–188.

555

См.: «В общем, каждое лицо презюмируется знающим законы страны, в которой оно живёт… Ignorantia juris non excusat является, следовательно, как и в нашей юриспруденции, нормой в римском праве, откуда она заимствована» (см.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 197–198).

Cp. с этим: «Ибо ошибка в положении права, которое каждое лицо, могущее быть ответственным за свои поступки, не только может, но обязано знать и презюмируется знающим, в уголовных делах не является видом основания защиты. Ignorantia juris, quod quisque tenetur scire, neminem excusat, является настолько же максимой нашего собственного права, насколько она была таковой в римском» (см.: Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 27).

556

См.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 231 n. 11–16.

557

См.: Ibid. Р. 135.

558

Ibid. Р. 192.

559

Ibid. Р. 309.

560

См.: Ibid. Р. 195, 309.

561

См.: Pound R. The Need of a Sociological Jurisprudence // The Green Bag. Boston (Mass.), 1907. Vol. 19, № 10. P. 609.

562

См.: Hall J. General Principles… P. 8.

563

См., напр.: Respublica v. Betsey, 1 U.S. (1 Dali.) 469, 479 (Pa. 1789) (Bryan, J., cone, op.) (рабовладелец, пренебрегший регистрацией своих рабов, вследствие чего они стали свободными и приобрели право добиваться освобождения в силу habeas corpus, не может «желать, чтобы незнание закона извинило его»); The Ann, 1 Fed. Cas. 926 (C.C.D. Mass. 1812) (No. 397) (неосведомлённость об акте, устанавливающем эмбарго и уголовное наказание за нарушение последнего, является нерелевантной); United States v. Smith, 18 U.S. (5 Wheat.) 153, 182 (1820) (Livingston, J., diss. op.) («как тяжкое убийство, так и грабёж с поджогом, бёрглэри и некоторыми другими преступлениями определяются авторитетами общего права, которое является частью права каждого штата в союзе и относительно которого, по наиболее очевидным причинам, никакому лицу не дозволяется утверждать о своём неведении в извинение за любое преступление, которое оно может совершить»); Barlow v. United States, 32 U.S. (7 Pet.) 404, 411 (1833) («общая максима, привычная всем умам, заключается в том, что незнание закона не извинит какое-либо лицо…»).

564

См.: The Cotton Planter, 6 Fed. Cas. 620 (C.C.D.N.Y. 1810) (No. 3270).

565

Ibid, at p. 622.

566

Ibid.

567

См.: The Ann, 1 Fed. Cas. 926 (C.C.D. Mass. 1812) (No. 397).

568

См., напр.: «Считается, что незнание не извиняет; что каждый человек обязан или, по крайней мере, презюмируется знающим право… Суд не оспаривает корректности какого-либо из этих принципов», The Cotton Planter, 6 Fed. Cas. 620, 621 (C.C.D.N.Y. 1810) (No. 3270); United States v. Smith, 18 U.S. (5 Wheat.) 153, 182 (1820) (Livingston, J., diss. op.) (максима ignorantia juris не создаёт трудности, поскольку «большая часть сообщества в состоянии ознакомиться с уголовным кодексом, в соответствии с которым они живут»); State v. Boyett, 32 N.C. (10 Ire.) 336, 343 (1849) («каждый, компетентный действовать сам за себя, презюмируется знающим право»; «в уголовных делах презумпция чаще всего соответствует истине, ибо касательно преступлений mala in se каждый имеет врождённое знание о правом и неправом, что даёт ему возможность осознать то, что им нарушается закон…»; что же до преступлений mala prohibita, то они публикуются и могут быть познаны каждым); State v. Goodenow, 65 Me. (1 Pulsifer) 30, 33 (1876) (каждый неопровержимо презюмируется знающим право в применении к его случаю).

569

См., напр.: «Ни один человек не имеет права полагаться на истолкование права, данное им самим, и затем ссылаться на это в оправдание своего нарушения права», United States v. Learned, 26 Fed. Cas. 893, 896 (E.D. Mich. 1870) (No. 15580).

570

См., напр.: Reynolds v. United States, 98 U.S. 145, 161–167 (1878) (вторичная женитьба мормона при живом первом супруге, основанная на его вере в то, что уголовные законы, карающие двоежёнство, приниматься не должны, является нерелевантной юридической ошибкой). Суд счёл в данном деле, что «допустить это (релевантность error juris. – Г.Е.) значило бы сделать исповедуемые доктрины религиозной веры вышестоящими по отношению к праву и в действительности позволить каждому гражданину стать законом для самого себя. При таких обстоятельствах правительство могло бы существовать лишь на словах… Незнание факта может иногда допускаться как доказательство отсутствия преступного намерения, но не незнание права. Единственное основание защиты обвиняемого в данном деле заключается в его вере в то, что закон не должен был быть принят. Не имеет значения, что его вера была частью исповедуемой им религии: она остаётся, тем не менее, верой и только ею… Было бы опасно считать, что правонарушитель мог бы избегнуть наказания вследствие его религиозной веры в то, что закон, который им нарушен, никогда не должен был бы быть принят», Ibid, at р. 167.

571

См., напр.: State v. Armington, 25 Minn. (5 Young) 29, 38–39 (1878) (уверенность в действительности судебного решения о разводе, основанная на заверении адвоката о последнем факте, не является релевантной error juris); Weston v. Commonwealth, 111 Pa. 251,274 (1886) (если, полагаясь на совет адвоката о границах дозволенного в защите предполагаемого правового титула, обвиняемый совершил тяжкое убийство, то такой совет «не отягчает и не смягчает его преступление в какой-либо степени и, как следствие, нерелевантен»),

572

См., напр.: «… Незнание чиновником обычаев относительно правильного истолкования закона не может изменить закон и сделать законным и действительным акт, который иначе был бы недействителен. Как бы ни очевидно суров мог быть данный принцип, таков есть и должен быть закон. Каждый презюмируется знающим закон, понимающим его следствия, и каждый, следовательно, должен подчиняться ему; и любая ошибка любого должностного лица, в силу которой сторона нарушила его, не может быть использована для оправдания или извинения, когда она вызвана отвечать за своё нарушение», The Sarah В. Harris, 21 Fed. Cas. 441, 442 (D. Me. 1867) (No. 12344); Gardner v. People, 62 N.Y. (17 Sick.) 299, 303–305 (1875) (ошибка в истолковании закона, основанная на совете о законности действий, не является релевантной); «.. Грубое неведение мирового судьи не извиняет их (обвиняемых, добросовестно полагавшихся на его совет о законности действий. – Г.Е.). Последовав его совету, они проявили виновность в небрежности и необдуманности», State v. Goodenow, 65 Me. (1 Pulsifer) 30, 33 (1876).

573

См., напр.: «Вряд ли существует какое-нибудь право, которое не допускает некоторого искусного сомнения, и существовали бы постоянные соблазны нарушить законы, если бы люди не были обременены постоянной бдительностью в избежание их», Barlow V. United States, 32 U.S. (7 Pet.) 404, 411 (1833).

574

См., напр.: State v. Boyett, 32 N.C. (10 Ire.) 336, 343 (1849) (допущение утверждения о незнании закона к выдвижению в опровержение обвинения породило бы запутанность в процессе вследствие противоречивости доказательств по этому вопросу; как следствие, правосудие не могло бы отправляться надлежащим образом); Marmont v. State, 48 Ind. (19 Black) 21, 31 (1874) (положение о нерелевантности error juris требуется «с целью практически отправлять правосудие среди людей»).

575

Так, ср. первые, ещё не получившие должной разработки шаги в направлении новой теоретической рационализации максимы ignorantia juris в плане преступлений mala prohibita: «Эта норма (ignorantia juris. – Г.Е.), необходимая для правильного отправления правосудия, сурова, когда применяется к тому, что является лишь malum prohibitum. Но в целом в уголовном праве это не особенно проявляется, поскольку наибольшее число преследуемых по обвинительному акту правонарушений являются mala in se…» (см.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 198).

576

Перевод трёх понятий основывается на близком к рассматриваемому статуту по времени их судебном истолковании в Пенсильвании (см.: Commonwealth v. Drum, 58 Ра. (8 Smith) 9, 16 (1868)). – Г.Е.

577

См., напр.: Grainger v. State, 13 Tenn. (5 Yerg.) 459 (1830), где, определяя злое предумышление, суд избрал фостеровскую дефиницию последнего, описав его как коренящееся в «сердце, потерянном для всякого социального порядка и непреоборимо склонном к злодеянию», Ibid, at р. 462; M’Whirt’s Case, 44 Va. (3 Gratt.) 594 (1846), где в обсуждение вопроса о тяжком и простом убийстве суд привлёк фостеровско-блэкстоуновско-истовскую характеристику данных преступлений, Ibid, at р. 604–607, сочтя предложенные указанными авторами принципы «решающими относительно характера рассматриваемого (в данном деле. – Г.Е.) убийства», ibid, at р. 607; Smith v. State, 33 Me. (3 Red.) 48 (1851), где суд, разграничивая тяжкое убийство по правилу о фелонии и простое убийство по правилу о мисдиминоре, прибегнул к фостеровской мысли: «Когда смерть воспоследует в ходе осуществления неправомерного замысла, без какого-либо намерения убить, содеянное будет или тяжким убийством, или простым, что зависит от того, было ли намеренное правонарушение фелонией или только мисдиминором», Ibid, at р. 55.

578

Ср.: «Они (эти законы. – Г.Е.) не изменяют границ преступления тяжкого убийства и не создают какое-то тяжкое убийство, которого не существовало прежде. Они просто проводят разделяющую линию через старую область и дают новые имена двум частям» (см.: Bishop J.P. Op. cit. Volume II. P. 551).

Ср. также: «… Этот акт (пенсильванский 1794 г. – Г.Е.) не определяет преступление тяжкого убийства, но отсылает к нему как к известному правонарушению; не меняет он – постольку, поскольку это касается тяжкого убийства первой степени – наказания, которое всегда заключалось в смертной казни. Всё, что он делает, так это определяет различные виды тяжкого убийства, которые должны быть ранжированы в различные классы и подвергаться различным наказаниям», White v. Commonwealth, 6 Binn. 179, 182–183 (Pa. 1813); «Статут, установивший степени тяжкого убийства, не создал какого-либо нового преступления или изменил дефиницию «тяжкого убийства», существовавшую в том виде, в каком она понималась общим правом…», Green

V. Commonwealth, 94 Mass. (12 Allen) 155, 170 (1866); Davis v. Utah Territory, 151 U.S. 262, 266–270 (1894) (аналогично); Bergemann v. Backer, 157 U.S. 655, 656–658 (1895) (аналогично).

Cp. уже более современную оценку: «… В 1794 г. Пенсильвания попыталась ослабить оковы права, сохранив смертную казнь лишь за «тяжкое убийство I степени»…», McGautha v. California, 402 U.S. 183, 198 (1971); «Из зафиксированной истории пенсильванского статута 1794 г. очевидно явствует, что… правильно охарактеризовать его скорее как способ фиксации степени (имеется в виду степени тяжкого убийства. – Г.Е.)… Пенсильванский статут 1794 г. толкуется в таком плане пенсильванскими судами…, и… сходные статуты в других штатах рассматриваются подобным же образом лишь как способы фиксации степени», People v. Dillon, 34 Cal. 3d 441, 464, 464 n. 9 (1983); «Акт 1809 г. (в Мэриленде, воспринявший пенсильванскую модель. – Г.Е.) не отменил концепции тяжкого убийства по общему праву, а просто разделил его на степени для целей наказания», Hardy v. State, 301 Md. 124, 137 (1984); «… В соответствии с правом Северной Каролины существует только одно преступление тяжкого убийства по общему праву, которое статутом (принятым первоначально в 1893 г. по пенсильванскому образцу. – Г.Е.) разделено на две степени», Hartman v. Lee, 283 F.3d 190, 2002 U.S. App. LEXIS 3448, *22 (4th Cir. 2002).

579

См.: Commonwealth v. Campbell, 89 Mass. (7 Allen) 541 (1863). В данном деле, согласно его фактам, в ходе подавления восстания воинскими подразделениями были сделаны ружейные залпы в собравшийся народ; в завязавшейся перестрелке был убит посторонний наблюдатель, причём осталось невыясненным, выстрел с какой стороны оказался фатальным. Один участник восстания был обвинён в тяжком убийстве этого прохожего, однако при инструктировании присяжных судьи Верховного Суда Массачусетса (Supreme Judicial Court), рассматривавшего дело по первой инстанции, указали, что осуждение за тяжкое убийство не может иметь места, если погибший был убит не восставшими, а воинским подразделением. Соответственно, присяжные оправдали обвиняемого.

580

Ibid, at р. 544.

Ср. современное формулирование агентской теории: «В соответствии с доктриной тяжкого убийства по правилу о фелонии совершающий фелонию не виновен в тяжком убийстве, когда убийство совершается лицом иным, нежели чем совершающий фелонию или его соучастники», Campbell v. State, 293 Md. 438, 443 (1982).

581

См., напр.: Pennsylvania v. Honeyman, Add. 147 (Pa. Allegh. Cty. Ct. 1793), где в решении вопроса о том, является ли содеянное тяжким убийством либо же простым, суд обратился к фостеровско-блэкстоунской характеристике mens rea первого: «Prima facie, каждое убийство является тяжким убийством, поскольку злой умысел презюмируется, если обвиняемый не докажет смягчающие обстоятельства, которые опровергают презумпцию злого умысла… Каждое волимое причинение смерти или каждое деяние, которое очевидно должно причинить вред, совершено с намерением причинить вред и без провокации и следствием которого является смерть, является тяжким убийством, поскольку презюмируется не провокация, а злой умысел. Право подразумевает злой умысел и обвиняемый должен доказать провокацию для опровержения презумпции злого умысла», Ibid, at р. 147–148; Commonwealth v. York, 50 Mass. (9 Met.) 93 (1845), где в обоснование распределения бремени доказывания в преступлении тяжкого убийства суд прибегнул к презумпции mens rea, сформировавшейся в общем праве Англии, которое «наши английские предки по изначальном основании колонии здесь… принесли… с собой…», Ibid, at р. 109–110; Commonwealth v. Drum, 58 Pa. 9 (1868), где суд указал, что «можно постановить как общее правило всякое убийство презюмирующимся злоумышленным…, доколе противное не выявится из доказательств. Как следствие, бремя смягчения преступления с тяжкого на простое убийство по доказанности учинения подсудимым деяния лежит на нём. Он должен доказать все обстоятельства смягчения или извинения…», Ibid, at р. 18.

582

Sharswood’s Blackstone. Volume II. P. 467–468 n. 26 by Sharswood.

583

См., напр.: Miller v. People, 5 Barb. 203, 204 (N.Y. 1849) («общий принцип заключается в том… что человек должен считаться намеревающимся относительно того, что он делает, или того, что является непосредственными и естественными последствиями его действия»); Commonwealth v. Drum, 58 Ра. (8 Smith) 9, 17 (1868) (человек «должен презюмироваться намеревающимся относительно смерти, которая является возможным и обычным последствием такого деяния»);»… То, что каждый должен считаться намеревающимся относительно известных последствий своего намеренного действия, есть признанный канон моральной ответственности…», Hadley V. State, 55 Ala. (11 Jones) 31,37 (1876).

Схожий процесс можно наблюдать в рассматриваемое время и в английской судебной практике (так, ср., напр.: «Всеобщий принцип заключается в том, что когда человек обвиняется в совершении деяния, возможное последствие которого может быть весьма вредным, намерение является правовым выводом, производимым из совершения деяния (курсив мой. – Г.Е.)», Rex v. Dixon, 3 М. & S. 11, 11, 105 Eng. Rep. 516, 517 (K.B. 1814) (per Lord Ellenborough, C.J.)).

584

См., напр.: «… Когда факт убийства доказан удовлетворительными доказательствами, и не открыты обстоятельства, склонные показать оправданность или извинительность, тогда ничто не опровергает естественную презумпцию злого умысла (т. е. презумпцию mens rea в целом; курсив мой. – Г.Е.). Эта норма основывается на ясном и очевидном принципе, согласно которому лицо должно презюмироваться намеревающимся совершить то, что оно фактически добровольно и преднамеренно совершает, и должно намереваться относительно всех естественных, возможных и обычных последствий своих собственных действий (курсив мой. – Г.Е.)», Commonwealth v. Webster, 59 Mass. (5 Cush.) 295, 305 (1850); Commonwealth v. Drum, 58 Pa. (8 Smith) 9, 17–18 (1868) (человек «должен презюмироваться намеревающимся относительно смерти, которая является возможным и обычным последствием такого деяния» и «всякое убийство презюмируется злоумышленным…, доколе противное не выявится из доказательств»); «Злой умысел, замысел и мотив являются, как правило, только выводимыми фактами. Они получаются только путём выведения из фактов и обстоятельств, доказанных позитивно. Если бы требовалось доказывать их позитивно, это редко можно было бы сделать. Тем не менее, мы знаем, что они существуют… То, что каждый должен считаться намеревающимся относительно известных последствий своего намеренного действия, есть признанный канон моральной ответственности… Следовательно, когда жизнь взята посредством прямого применения смертоносного оружия, канон, установленный выше, приходит нам на помощь, и, если ничего более нет в деле…, то неизбежен вывод, что убийство было совершено в соответствии со сформировавшимся замыслом; другими словами, со злым предумышлением… (курсив мой. – Г.Е.)», Hadley v. State, 55 Ala. (11 Jones) 31,37 (1876).

585

См., напр.: Bishop J.P. Op. cit. Volume I. P. 204; Bishop J.P. Op. cit. Volume II. P. 510–512, 516–520.

586

Так, ср.: «Возмездие более не является доминирующей целью уголовного права. Исправление и реабилитация правонарушителей стали важными целями уголовной юриспруденции», Williams v. New York, 337 U.S. 241,248 (1949).

См. также: Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 39–51; Sayre F.B. Mens Rea. P. 1017–1018.

587

Право объявлять определённые деяния, опасные для общества, преступными, принадлежавшее изначально Суду Звёздной палаты, перешло с её упразднением к Суду королевской скамьи, провозгласившему себя custos тогит (см.: Rex v. Sidley, 1 Sid. 168, 82 Eng. Rep. 1036 (K.B. 1663) (появление обнажённым в публичном месте является мисдиминором); ср. также: Rex v. Curl, 2 Stra. 788, 93 Eng. Rep. 849 (K.B. 1727) (опубликование неприличной клеветы наносит ущерб подданным короля, так что объявление такого действия преступным соответствует роли суда как custos тогит)). Тем не менее, к концу XIX в. оно практически перестало считаться действующей прерогативой судов.

Однако в 1933 г. Уголовно-апелляционный суд счёл возможным воспользоваться своим почти забытым полномочием и объявил уголовно противоправным деянием ложное сообщение полиции о преступлении (см.: Rex v. Manley, [1933] 1 K.B. 529). И хотя это решение подверглось теоретической критике (см., напр.: Грюнхут М. Указ, соч. С. 247; Recent Cases, Criminal Law– Jurisdiction– An Agreement To Commit a Crime in Another Country Is Not an Indictable Conspiracy. Board of Trade v. Queen (H.L. 1957) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1957. Voi.71, № 2. P. 373–374] Prevezer S. Notes of Cases, Conspiracy and Public Mischief// The Modern Law Review. L., 1954. Vol. 17, № 1. P. 72–74), вопрос о правотворческой роли судов вновь обострился.

В 1961 г. Палата Лордов в аналогичной манере расширила область преступного поведения, объявив уголовно наказуемым сговор о нарушении публичных нравов и обосновав это тем, «что у судов остаётся остаточное полномочие воплощать в жизнь высшую и основную цель права – т. е. сохранять не только безопасность и порядок, но также и моральное благополучие государства…», Shaw v. Director of Public Prosecutions, [1962] A.C. 220, 267 (per Viscount Simonds, J.). Волна критицизма поднялась и по вынесении этого решения (см., напр.: Recent Cases, Criminal Law– In General – Courts Have Power as Custodes Morum To Punish Conspiracy To Do Acts Newly Defined as Corruptive of Public Morals. Shaw v. Director of Public Prosecutions (H.L. 1961) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1962. Vol. 75, № 8. P. 1652–1655; Goodhart A.L. The Shaw Case: The Law and Public Morals // The Law Quarterly Review. L., 1961. Vol. 77, № 308. P. 563–564, 566–567).

В итоге в 1975 г. Палата Лордов совершенно определённо заявила, «что сегодня суды не вправе как создавать новые правонарушения, так и расширять существующие правонарушения таким образом, чтобы делать наказуемым поведение, которое до того не подвергалось наказанию», Withers v. Director of Public Prosecutions, [1975] A.C. 842, 863 (per Lord Simon of Glaisdale, J.).

См. подр.: Pradel J. Op. cit. P. 91–92; Шульженко Н.А. Указ. дисс. С. 50–53, 58–59; Smith A.T.H. Judicial Law Making in the Criminal Law // The Law Quarterly Review. L., 1984. Vol. 100, № 1. P. 54–56, 67–76.

588

Привнесение в научный оборот данного термина следует приписать одному из основоположников указанного теоретического направления в развитии учения о mens rea, Францису Б. Сэйру.

589

Достаточно тесно в странах семьи общего права со строгой ответственностью связан институт так называемой «субститутивной» или «замещающей ответственности» (vicarious liability), охватывающий случаи ответственности работодателя за действия его работников. Тем не менее, несмотря на отмеченную взаимосвязь двух институтов, подробное рассмотрение последнего находится за рамками настоящего исследования.

См. подр. доктрину различных стран семьи общего права: Dine J., Gobert J. Op. cit. P. 101–104; Pradel J. Op. cit. P. 272–274; Cremona M. Op. cit. P. 62–64; La Fave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 250–256; Tremeear’s Annotated Criminal Code. P. 25–28; Koзочкин И.Д. Строгая ответственность в уголовном праве Англии и США // Известия высших учебных заведений. Правоведение. СПб., 2000. № 1. С. 148–149.

590

Blackstone W. Commentaries… Volume IV. Р. 21.

591

Hall J. General Principles… Р. 280. См. также: Michaels А.С. Constitutional Innocence И Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1999. Vol. 112, № 4. P. 830–831 n. 11, 838–840; Simons K.W. When is Strict Liability Just? // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1997. Vol. 87, № 4. P. 1079–1080.

Cp., напр., также: «Уголовная ответственность в отсутствие намерения, веры, неосторожности либо небрежности обычно именуется строгой или абсолютной ответственностью», Commonwealth v. Samuels, 566 Ра. 109, 2001 Ра. LEXIS 1854, *10 (2001) (Saylor, J., cone. op.).

Иной вариант в понимании строгой ответственности заключается в определении её посредством использования терминологии неопровержимой презумпции. Согласно данному подходу, относительно человека, совершившего запрещённое деяние, «закон презюмирует некоторый уровень виновного намерения, оправдывающий наказание» (см.: Levenson L.L. Good Faith Defenses: Reshaping Strict Liability Crimes 11 Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1993. Vol. 78, № 3. P. 404; а также: Ibid. P. 417–418; cp. также сравнительно-правовой анализ строгой ответственности у Жана Праделя под заглавием «презюмируемая вина» (la faute presumed) (см.: Pradel J. Op. cit. P. 265–270)).

Всё же такое презумпционное истолкование строгой ответственности в настоящее время спорно ввиду, во-первых, общей нерасположенности Верховного Суда Соединённых Штатов к трактовке вопросов mens rea на языке неопровержимой презумпции (см. далее, § 1 главы VI) и, во-вторых, в силу сомнительной истинности последней в значительном числе случаев. Так что более приемлемым видится определение строгой ответственности, данное Джеромом Холлом.

592

Понятие «строгой ответственности» иногда используется применительно к англосаксонскому уголовному праву, в котором субъективная составляющая содеянного не имела юридического значения (ср.: Winfield Р.Н. The Myth of Absolute Liability. P. 37–38, 51). Следует оговориться, что далее данный термин будет использоваться лишь соотносительно суголовным правом XIX–XXI вв.

Стоить отметить, что преступлениями строгой ответственности в современной трактовке этой концепции являются так называемые «моральные преступления» (к примеру, бигамия, супружеская измена), в которых, как правило, считаются не имеющими юридического значения ошибочные заблуждения виновного лица относительно семейного статуса противоположной стороны отношений. Иными словами, через нерелевантность фактической ошибки законодательство в таких случаях в строго уголовно-правовом смысле (не касаясь ряда процессуальных вопросов, связанных с бременем доказывания) исключает mens rea относительно одного из объективных элементов преступления, т. е. устанавливает строгую ответственность (см., напр.: Commonwealth v. Elwell, 43 Mass. (2 Met.) 190 (1840) (лицо виновно в супружеской измене, хотя бы оно и могло разумно полагать, что женщина, являющаяся его любовницей, не замужем); Commonwealth v. Mash, 48 Mass. (7 Met.) 472 (1844) (добросовестная вера в смерть исчезнувшего первого мужа не исключает осуждения за бигамию)).

Под этим углом зрения зарождение концепции строгой ответственности можно соотнести с ещё более ранним периодом, а если присовокупить сюда тяжкое убийство по правилу о фелонии, являющееся не менее классическим примером строгой ответственности в аспекте нерелевантности mens rea относительно причинения смерти, то тогда вообще c XVI–XVIl вв. (см. подр.: Kelman М. Strict Liability: An Unorthodox View // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 1. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1513–1514; Michaels A.C. Op. cit. P. 838–840). Тем не менее, спор о датах представляется в данном случае излишним, поскольку, во-первых, указанные прецеденты основываются на сравнительно неразвитой по сравнению с современностью теорией mens rea и, во-вторых, традиционно рождение строгой ответственности связывается именно с промышленной революцией XIX в.

593

См. подр.: Hall J. General Principles… Р. 281–286; Кенни К. Указ. соч. С. 41–51; Jackson R.M. Absolute Prohibition in Statutory Offences // The Modem Approach to Criminal Law / Collected Essays by D. Seaborne Davies, R.M. Jackson, C.S. Kenny, & c.; Preface by P.H. Winfield. (English Studies in Criminal Science / Edited by L. Radzinowicz and J.W.C. Turner. Volume IV). L.: MacMillan and Co., Ltd., 1945. P. 262–272; Sayre F.B. Public Welfare Offenses // Columbia Law Review. N.Y., 1933. Vol. 33, № 1. P. 56–62; Козочкин И.Д. Строгая ответственность… С. 137–138.

594

См. подр.: Hall J. General Principles… P. 281–286; Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 62–67.

595

Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 62.

596

До того случаи осуждения за преступления без доказывания mens rea были весьма редки и ограничивались исключительно незначительными мисдиминорами в основном из области, охватываемой понятием «ньюснса» (nuisance) (или, используя достаточно условный перевод, «нарушения общественного порядка»); при этом в тех же самых преступлениях, которые в будущем стали рассматриваться как преступления строгой ответственности, до второй половины XIX в. почти единообразно судебной практикой требовалось наличие mens rea.

597

97 См.: Regina v. Woodrow, 15 М. & W. 404, 153 Eng. Rep. 907 (Exch. 1846).

598

Ibid, at p. 412–413, 153 Eng. Rep. at p. 911 (per Pollock, C.B.).

599

Ibid, at p. 417, 153 Eng. Rep. at p. 913 (per Parke, B.).

600

См.: Regina v. Stephens, (1866) L.R. 1 Q.B. 702.

601

См.: Ibid, at р. 708–710 (perMellor, J.).

602

См.: Barnes v. State, 19 Conn. 398 (1849).

603

См., напр.: State v. Presnell, 34 N.C. 103, 106 (1851) (продажа спиртного рабу образует преступление, даже если продавец обоснованно верил, что раб покупает спиртное по приказанию хозяина для него, поскольку «деяние направлено против благосостояния, и в силу буквы закона оно может стать невиновным только по доказывании фактов, которые по закону оправдывают его, но не по доказывании просто вероятности ошибочной веры стороны в существование таких фактов»); State v. Baltimore and Susqu. Steam Co., 13 Md. (11 Mill.) 181, 187 (1857) (перевозчик ответствен за перевозку раба в отсутствие письменного согласия собственника, хотя бы он не знал о том, что перевозимое лицо является рабом; такой подход может повлечь несправедливость в ряде случаев, однако негативные последствия для общества будут значительно серьёзнее, если требовать в каждом деле доказательств знания перевозчика о наличии негров на борту, поскольку тем самым право навряд ли предоставит рабовладельцам пригодное средство правовой защиты).

Отметим, что ни в первом коннектикутском решении 1849 г., ни в северокаро-линском 1851 г., ни в мэрилендском 1857 г. нет ссылок на прецеденты в поддержку тезиса о строгой ответственности, и связано это, бесспорно, с новизной формулируемой судами идеи.

Ещё более интересно, что чуть ранее, в 1846 г., в Теннеси было разрешено дело, факты которого идентичны упомянутому мэрилендскому казусу 1857 г. Теннесийский суд решил, что осуждение перевозчика в отсутствие доказательств его знания о рабстве перевозимого им лица «шокировало бы здравый смысл», и указал при этом, что «священный принцип уголовной юриспруденции заключается в том, что намерение совершить преступление является сущностью преступления, и решить, что человек должен быть уголовно ответствен за преступление, о совершении которого он не узнал своевременно, было бы нетерпимой тиранией» (см.: Duncan v. State, 26 Tenn. (7 Humph.) 148, 150 (1846)).

604

См.: Commonwealth v. Boyton, 84 Mass. (2 Allen) 160, 160 (1861) (торговля спиртным в отсутствие знания об опьяняющих свойствах напитков образует преступление, поскольку «если обвиняемый целенаправленно продавал напиток, который фактически являлся алкогольным, он был обязан на свой риск установить природу товара»); Commonwealth v. Goodman, 97 Mass. (1 Browne) 117, 119 (1867) (хранение спиртного для продажи наказуемо «безотносительно к какому-либо знанию с его (обвиняемого. – Г.Е.) стороны о том, что напитки, хранимые им, были спиртными… Это лицо обязано знать или установить на свой риск»),

605

См.: Commonwealth v. Barren, 91 Mass. (9 Allen) 489 (1864) (является преступной продажа разбавленного молока несмотря на отсутствие знания об этом факте); Commonwealth v. Nichols, 92 Mass. (10 Allen) 199 (1865) (аналогично); Commonwealth v. Waite, 93 Mass. (11 Allen) 264 (1865) (аналогично).

606

См., напр.: Commonwealth v. Raymond, 97 Mass. (1 Browne) 567, 569 (1867) (закалывание телёнка возраста менее четырёх недель от роду с целью продажи образует соответствующее статутное преступление даже в отсутствие знания о возрасте телёнка, поскольку «в соответствии с данной нормой, как и в соответствии с законами, направленными против продажи спиртного или разбавленного молока и множеством иных предписаний в сфере управления, здравоохранения и взимания налогов, обвиняемый обязан знать факты и соблюдать закон на свой риск. Таково общее правило, когда действия, которые не являются mala in se, объявляются mala prohibita из соображений общественной пользы, а не в силу их моральной подлости или преступного намерения, с которым они совершаются»); Commonwealth v. Emmons, 98 Mass. (2 Browne) 6, 8 (1867) (допущение несовершеннолетнего на бильярдную игру в отсутствие знания о его возрасте влечёт, тем не менее, уголовную ответственность, поскольку «знание или виновное намерение не являются существенной составляющей в его (т. е. данного преступления. – Г.Е.) совершении и не нуждаются в доказывании»).

607

См.: HallJ. General Principles… Р. 282–283.

608

Доводы эти приведены в одном из первых массачусетских решений о строгой ответственности (см.: Commonwealth v. Farren, 91 Mass. (9 Allen) 489 (1864)).

609

Hall J. General Principles… P. 281.

610

См.: Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 67–70, 78–84.

611

Ibid. P. 68.

612

«Истинными преступлениями», по мысли Франциса Б. Сэйра, являются все те, что сохраняют mens rea в качестве обязательной составляющей в структуре преступления. В свою очередь, преступления строгой ответственности названы им «преступлениями против общественного благосостояния», каковой «термин… используется для обозначения группы преступлений против управления и преступных ньюснсов, наказуемых безотносительно к состоянию ума действующего, которые получили развитие в Англии и Америке в течение последних трёх четвертей столетия (напомним, что написано это было в 1933 г. – Г.Е.)…» (см.: Ibid. Р. 56 п. 5).

613

Ibid. Р. 68.

614

Ibid. Р. 69.

615

Ibid.

616

Ibid. Р. 70.

Ср. отражение схожей мысли в судебной практике: «… Общественное неудобство было бы намного больше, если в каждом случае представители власти были бы обязаны доказать знание. Они были бы весьма редко в состоянии сделать это», Regina V. Woodrow, 15 М. & W. 404, 417, 153 Eng. Rep. 907, 913 (Exch. 1846) (per Parke, B.); In re Marley, 29 Cal. 2d 525, 528–531 (1946) (ел banc) (в деяниях, разрушительных для социального порядка, доказывание виновного намерения может быть затруднительно, если вообще возможно; таким образом, легислатура вполне обоснованно избирает в таких ситуациях подход строгой ответственности).

617

Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 79.

618

Ibid. Р. 68.

619

См.: Ibid. Р. 79–83.

620

Ср. также: Hall J. General Principles… Р. 298 et seq.\ Wechsler H. Codification of Criminal Law in the United States: The Model Penal Code // Columbia Law Review. N.Y., 1968. Vol. 68, № 8. P. 1439.

621

Так, ср.: «Преступление основывается и всегда будет основываться на требуемом психическом состоянии как одном из своих первенствующих факторов. Действия сами по себе часто бесцветны; в психическом состоянии заключено всё различие между невиновностью и преступностью… В общем, mens rea столь же жизненно необходима для истинного преступления, как понимание необходимо для добродетели. Применение реального наказания к тому, кто морально всецело невиновен, кто причинил вред вследствие обоснованной ошибки или чистой случайности, было бы таким надругательством над чувствами сообщества, которое лишило бы последнее принадлежащей ему власти принуждения» (см.: Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 55–56).

622

См.: Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 48.

623

Так, cp.: «… В деяниях mala in se намерение играет предопределяющую роль, в то время как в деяниях mala prohibita единственный вопрос заключается в том, было ли нарушено право», Gardner v. People, 62 N.Y. (17 Sick.) 299, 304 (1875); «Существует хорошо признанное различие между деяниями mala in se и mala prohibita. Касательно последних обоснованно установлено, что преступное намерение не формирует части или элемента преступления», People v. D’Antonio, 150 App. Div. 109, 111 (N.Y. App. Div. 1912); «Относительно намерения как конституирующего элемента правонарушения существует хорошо признанное различие между статутами, объявляющими преступлениями деяния mala in se, и статутами, объявляющими преступлениями деяния mala prohibita. В первых, говоря в общем, намерение является необходимым элементом, в то время как в последних – нет», State v. Lindberg, 125 Wash. 51,59 (1923) (ел banc).

624

См. подр.: Wharton’s Criminal Law. P. 31–32; Burdick W.L. The Law of Crime. Vol. 1. Albany (N.Y.): Matthew Bender & Company Inc., 1946. P. 166–168; Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 70–73.

625

См.: Sayre F.B. Public Welfare Offenses. P. 72–73.

626

Ibid. Р. 72.

627

Gainer R.L. Op. cit. Р. 577.

Ср. также: Hall J. General Principles… P. 284–286.

628

В предлагаемом в настоящем исследовании дословном переводе mens rea означает «виновная мысль». В данном случае Джеймс Ф. Стифен, как и многие другие авторы использует, в качестве английского аналога выражения mens rea слова «guilty mind», наиболее точный перевод которых на русский язык– «виновный ум». При этом не исключается и вариант их перевода как «виновная мысль». Так что используя при изложении стифеновской мысли слова «виновный ум», автор настоящего исследования лишь не хотел далеко отходить от точного значения использованного Джеймсом Ф. Стифеном английского выражения, сохраняя тем самым неизменным предложенный ранее подразумеваемый перевод слов mens rea. – Г.Е.

629

Regina v. Tolson, (1889) L.R. 23 Q.B.D. 168. 185–186 (per Stephen. J.).

Решение по делу Толсон, связанному с ошибочным добросовестным заблуждением женщины, вступившей во второй брак, в том, что её первый супруг умер, и обвинённой на этом основании в бигамии, получило весьма широкую известность и авторитетность в американской теории и практике в силу двух причин: во-первых, потому что им была сочтена релевантной как основание защиты от данного обвинения обоснованная уверенность в смерти супруга и, во-вторых, благодаря цитируемому obiter dictum Джеймса Ф. Стифена.

630

Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 105.

631

Там же. С. 105–106.

632

Sayre F.B. The Present Signification of Mens Rea in the Criminal Law // Harvard Legal Essays / Written in Honour of and Printed to Joseph Beale and Samuel Williston, by Morton Carlisle Campbell, Zechariah Chafee, Jr., Edwin Merrick Dodd, Jr., & c. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1934. P.402, 404; см. также: Sayre F.B. Mens Rea. P. 1016–1026.

633

Cp.: «… Психические элементы различных преступлений разнятся широко… В самом деле, имея в виду разнообразные состояния ума, которые в различных преступлениях достаточны для образования психического элемента (курсив мой. – Г.Е.), едва ли возможно определить преступное намерение более узко, чем сказав, что это есть специальное состояние ума, различающееся в разных преступлениях, которое, в силу дефиниции отдельного преступления, должно совпадать с преступным действием» (см.: Clark, Jr., W.L. Handbook of Criminal Law / 3rd ed., by William E. Mikell. St. Paul (Minn.): West Publishing Co., 1915. P. 49–50); «… Mens rea отличается от преступления к преступлению… Психический элемент преступления иногда рассматривается так, как будто существует одно состояние ума, общее преступлению в целом и достаточное для большинства преступлений, хотя некоторый дополнительный психический элемент и необходим для определённых преступлений… Должно проявить осторожность, чтобы быть уверенным, что в такую формулу не включается слишком многого» (см.: Perkins R.M. A Rationale of Mens Rea // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1939. Vol. 52, № 6. P. 908; а также: Perkins R.M. Criminal Law. P. 655–656); «Каждое преступление требует преступного намерения… Некоторые преступления требуют дополнительно специального намерения и некоего особого состояния ума, обозначенного в их дефинициях» (см.: Burdick W.L. Op. cit. P. 155; а также: Ibid. P. 132, 149, 162).

634

Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 252 (1952).

635

См.: Hall J. General Principles… Р. 225–235; ср. также: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 82–98; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 207–211.

636

См. подр.: Turner J.W.C. The Mental Element… P. 224–242; Note, Manslaughter and dangerous driving 11 The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 306–307; Dean P. Manslaughter and Dangerous Driving // The Law Quarterly Review. L., 1937. Vol. 53, № 211. P. 380 et sec/.; Riesenfeld S.A. Negligent Homicide. A Study in Statutory Interpretation // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1936. Vol. 25, № 1. P. 1 et seq.

637

См. подр. далее, § 1 главы VI.

638

Holmes, Jr., О. И/. The Common Law. Р. 50. В этой своей работе Оливер У. Холмс-мл. первым среди американских правоведов попытался, придерживаясь подхода от-преступления-к-преступлению, проанализировать mens rea в психологических терминах, сведя её к понятиям намерения, знания, неосторожности и небрежности (см.: Ibid. Р. 39–76 etcet).

639

См., напр.: Holmes, Jr., O.W. Op. cit. P. 47–49; Clark, Jr, W.L. Op. cit. P. 87–90; Burdick W.L. Op. cit. P. 127, 235–237; Hall J. General Principles… P. 343 et sec/.; Perkins R.M. Criminal Law. P. 806 et seq.

640

См., напр.: «… Незнание права не будет обстоятельством, исключающим виновность», Shevlin-Carpenter Со. v. Minnesota, 218 U.S. 57, 68 (1910); State v. O’Neil, 147 Iowa 513, 519 (1910) («тому, кто обязан подчиняться праву, не должно быть позволено говорить, что он не знал о нём»); Needham v. State, 55 Okla. Crim. 430, 434 (1934) («каждое лицо, обвинённое в правонарушении, должно знать, что есть право, и действует оно на свой собственный риск»); «Норма о том, что «незнание права не извиняет»… серьёзна в нашем праве», Lambert v. California, 355 U.S. 225, 228 (1957).

641

Так, ср. ироничное высказывание вполне в духе рассматриваемого времени: «Хотя апокрифическая максима в том смысле, что «каждый презюмируется знающим закон», является популярной, никто не безрассуден настолько, чтобы применять её к юристу» (см.: Isaacs N. Liability of the Lawyer for Bad Advice I I California Law Review. Berkeley (Cal.), 1935. Vol. 24, № 1. P. 39).

642

Однако на практике суды продолжали её придерживаться (см., напр.: Weeks V. State, 24 Ala. App. 198, 199 (1931) («каждое лицо презюмируется знающим право»)).

При этом рассматриваемая презумпция часто формулировалась как обязательная окончательная (или неопровержимая) (см., напр.: Commonwealth v. Jellico Coal Со., 96 Ky. (14 Hines) 373, 375 (1895) («в реальности, это не столь фактическая презумпция, сколь неопровержимый вывод или правовая презумпция»); Pisar v. State, 56 Neb. (3 °Campb.) 455, 458 (1898) (обвиняемый «неопровержимо презюмируется знающим закон…»); State v. Woods, 107 Vt. 354, 356 (1935) («каждый неопровержимо презюмируется знающим право»)), однако в теории подобный подход к юридическому характеру её встречал уже всё большую критику (см., напр.: Perkins R.M. Criminal Law. Р. 808–809; Barnes Н. Op. cit. P. 233–234).

Ср. также одно из известнейших английских суждений относительно данной презумпции: «В нашей стране (т. е. в Англии. – Г.Е.) нет презумпции, что каждый человек знает право: это противоречило бы здравому смыслу и фактам, если бы это было так», Martindale v. Faulkner, 2 С.В. 706, 719, 135 Eng. Rep. 1124, 1129 (С.В. 1846) (per Maule, J.).

643

Ср.: «Что право могло бы быть познаваемо всеми теми, кто обязан соблю

дать его предписания, или что право должно бы быть познаваемо всеми теми, кто обязан соблюдать его предписания, – «finitum et posit esse et debeat», – является, я склонен полагать, истинным. Но что какая-либо реальная система является настолько познаваемой или что какая-либо реальная система когда-либо была настолько познаваемой, есть столь общеизвестно и столь нелепо ложно, что я не буду занимать ваше время доказыванием противоположного» (см.: Austin J. Lectures on

Jurisprudence, or, The Philosophy of Positive Law. 5th ed., revised and edited by Robert Campbell. Volume I. L.: J. Murray, 1911. P. 481–482).

644

Ibid. P. 482–483.

645

Ibid. P. 482.

Ср. также отражение схожих соображений в судебной практике на родине Джона Остина: «Каждый человек должен рассматриваться как знающий закон; иначе невозможно сказать, до какой степени может выдвигаться извинительное незнание. Оно бы отстаивалось в почти каждом случае», Bilbie v. Lumley, 2 East 469, 472, 102 Eng. Rep. 448, 449–450 (K.B. 1802) (per Lord Ellenborough, J.).

646

Ibid. Р. 483.

647

Цит. по: Davies S.L. Op. cit. Р. 342.

648

См., напр.: Ryu Р.К., Silving Н. Op. cit. Р. 470–471.

Но ср.: «Остин определённо поставил вопросы, которые заслуживают серьёзного рассмотрения… Следует заключить, что, по крайней мере, как практический момент, Остин основывался на твёрдом основании», и его «теория заслуживает большего внимания, чем она получила» (см.: Hall J. General Principles… Р. 347, 349–350). Тем самым Джером Холл отмечает, что определённый смысл в остиновских сомнениях относительно возможности в судебном процессе установить вопрос знания или незнания обвиняемого наличествует; вместе с тем, им же указывается и на то, что Джон Остин не достигнул сердцевины проблемы в формулировании основания максимы (см.: Ibid. Р. 346–351).

649

6“ Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 48.

650

Ibid. Р. 48.

651

Ibid. Как судья, Оливер У. Холмс-мл. не менее строго придерживался максимы ignorantia juris (см., напр.: Ellis v. United States, 206 U.S. 246, 257 (1907) (довод, согласно которому «слово «намеренно» в статуте требует знания закона», безоснователен, поскольку «если человек намеренно действует определённым образом в определённых обстоятельствах, известных ему, и такое поведение запрещено законом при данных обстоятельствах, то он намеренно нарушает закон в том единственном смысле, в котором закон когда-либо рассматривал намерение»); «Он (обвиняемый. – Г.Е.) не намеревался нарушить закон, а только подойти так близко, как только он мог, к линии…, но если его поведение… пересекло линию, то факт, что он желал удержаться за ней, не поможет ему. Это означает только то, что он неправильно понял право», Horning v. District of Columbia, 254 U.S. 135, 137 (1920)).

Холмовский взгляд поддержал в своё время один из крупнейших английских криминалистов Глэнвилл Л. Уильямс (см.: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 385–387).

652

Cp.: «Они (т. e. стандарты права. – Г.Е.) не только внешние…, но они и всеобщего применения. Они не просто требуют, чтобы каждый человек достиг так близко, как он сможет, наилучшего поведения, возможного для него, – они требуют от него на его собственный риск достигнуть определённой высоты. Они не принимают во внимание неспособность человека, если недостаток не обозначен столь сильно, что подпадает под хорошо известные исключения, такие как несовершеннолетие или безумие. Они полагают, что каждый человек так же способен, как и любой другой, вести себя так, как они предписывают. Если они обрушиваются на какой-либо один класс тяжелее, чем на другой, это приходится на слабейших, и именно так происходит с теми, для которых угрозы права наиболее опасны, потому что они наиболее вероятно должны ошибаться в силу темперамента, незнания или глупости (курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Holmes, Jr, О.И/. The Common Law. Р. 50–51).

653

Кант И. Основоположения метафизики нравов // Сочинения. В 8-ми т. Том 4. М.: Чоро, 1994. С. 204.

654

6 4 Ср. также: Hall J. General Principles… Р. 346–351; Kahan DM. Ignorance of Law is an Excuse – But Only for the Virtuous // Michigan Law Review. Ann Arbor (Mich.), 1997. Vol. 96, № 1. P. 127–130 et cet.\ Brett P. Op. cit. P. 195–196; Ryu P.K., Silving H. Op. cit. P. 433–434.

655

См.: Wharton’s Criminal Law. P. 390–391; Perkins R.M. Criminal Law. P. 811–812; Burdick W.L. Op. cit. P. 235–236; Barnes H. Op. cit. P. 233–234.

Ср.: «Норма основывается на публичной необходимости. Благосостояние общества, безопасность государства зависят от её применения. Если лицо, обвинённое в преступлении, могло бы спрятаться за щитом основания защиты, сводящегося к его неосведомлённости в праве, которое им нарушено, то результатом был бы иммунитет от наказания в большинстве ситуаций. Ни одна система уголовного правосудия не могла бы поддержать такой элемент в себе самой, не повредив своей деятельности. Процессуальное утверждение (о незнании права. – Г.Е.) делалось бы повсеместно и вело бы к бесконечным вопросам, не могущим найти своего разрешения», People v. O’Brien, 96 Cal. (24 Pomeroy) 171, 176 (1892); «Без неё (т. е. максимы ignorantia juris. – Г.Е.) суд был бы бессилен поддерживать сколь-нибудь эффективное и ценное применение уголовного кодекса», Commonwealth v. Jellico Coal Со., 96 Ky. (14 Hines) 373, (1895).

Ср. также схожие английских суждения: Regina v. Barronet & Allain, Dears. 51, 169 Eng. Rep. 633, 636 (Q.B. 1852) (per Earle, J.) (признание релевантности юридической ошибки было бы весьма опасной практикой, поскольку «делом громадной важности является единообразное отправление правосудия»); Blackpool Corporation v. Locker, [1948] 1 K.B. 349, 361 (per Scott, L.J.) (максима ignorantia juris есть «работающая гипотеза, на которой покоится правление закона в британской демократии»),

656

Hall J. General Principles… Р. 357.

657

Ibid. Р. 353.

658

Ibid.

659

Ibid.

660

Ibid. Р. 355, 357.

661

Ibid. Р. 355.

662

Ibid. Р. 374; ср. также: Ibid. Р. 372–376.

663

Fletcher G.P. Paradoxes in Legal Thought // Columbia Law Review. N.Y., 1985. Vol. 85, № 6. P. 1271.

664

См.: United States v. Murdock, 290 U.S. 389 (1933).

665

См.: Ibid, at p. 391.

666

Ibid, at р. 394, 398.

667

См.: Ibid, at р. 396.

668

Ibid.

669

См. подр.: Yochum M.D. Op. cit. Р. 640–650; Travers M.L. Mistake of Law in Mala Prohibita Crimes // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1995. Vol. 62, № 3. P. 1303–1305.

670

Схожие принципы легли в основу ряда решений судов штатов, посвящённых релевантности юридической ошибки в сфере предпринимательской деятельности (так, см., напр.: Commonwealth v. Benesch, 290 Mass. 125 (1935) (на основе ряда прецедентов судов иных штатов можно утверждать, что в преступлении malum prohibitum от обвинения требуется доказать знание о неправомерном характере действий или, иначе, знание о существовании права и намерение его нарушить; соответственно, отсутствие знания о нелегальном характере действий в области выпуска ценных бумаг исключает уголовную ответственность)).

671

См.: Lambert v. California, 355 U.S. 225 (1957), откоммент. в: Mueller G.O.W. Op. cit. P. 90.

672

Lambert v. California, 355 U.S. 225, 227 (1957).

673

Cp.: «Осведомлённость требуется в мириадах ситуаций, где можно претерпеть наказание или конфискацию за простое пренебрежение действием», Ibid, at

р. 228.

674

Ibid, at р. 229. Таким образом, в основу решения было положено два довода: во-первых, требование известности правового запрета и, во-вторых, недопустимость в случае с бездействием строгой ответственности.

675

Так, судьи, оставшиеся при особом мнении в вынесении данного решения, сочли, что оно, слишком схематично обращаясь с проблемой ответственности за бездействие, тем самым ставит под сомнение громадный массив аналогичного законодательства, и выразили в итоге свою надежду на то, что решение «окажется единичным отклонением от весомой линии прецедентов – брошенным командой судном на водах права», Ibid, at р. 232 (Frankfurter, J., diss. op.).

Дальнейшее подтвердило правоту такой точки зрения в частности, хотя и не в целом: несмотря на то, что тезисы решения по делу Ламберта ныне пришли в забвение (так, см., напр.: Texaco, Inc. v. Short, 454 U.S. 516, 537–538 n. 33 (1982) (время показало правоту судьи Ф. Франкфуртера в его «красочном предсказании»)), сам по себе принцип недопустимости наказания морально невиновных лиц за нарушение неизвестного им правового запрета не только сохранился, но и укрепился на практике.

676

В историческом аспекте см. подр.: Parry J.T. Culpability, Mistake, and Official Interpretations of Law // American Journal of Criminal Law. Austin (Tex.), 1997. Vol. 25, № 1. P. 5–13.

677

См., напр.: Needham v. State, 55 Okla. Crim. 430, 434 (1934) («обвиняемый не может доказывать в качестве основания защиты, что он действовал по совету адвоката (в данном случае атторнея округа. – Г.Е.) при совершении вменяемого ему деяния, поскольку если бы таков был закон, это поместило бы совет адвоката выше самого закона»); Hopkins v. State, 193 Md. 489, 498–499 (1950) («совет, данный публичным должностным лицом, даже атторнеем штата, согласно которому предполагаемое деяние не явится преступным, не извинит правонарушителя, если, как вопрос права, совершённое деяние всё-таки образует нарушение закона», поскольку «если бы обвиняемый мог освободиться от наказания за преступление в силу совета адвоката, таковой совет стал бы выше закона»; «другими словами, лицо, которое совершает деяние, которое закон объявляет преступным, не может быть освобождено от наказания в силу той теории, что оно неправильно истолковало или неправильно применило закон»),

А fortiori, нерелевантность юридической ошибки в ситуации с советом, исходящим от официального лица, не ответственного за правоприменение, либо частного поверенного, также признаётся судами в рассматриваемое время (см., напр.: Jones v. State, 32 Тех. Cr. App. 533, 534 (1894) (незнание об уголовной наказуемости открытия салуна в день выборов, хотя бы и после окончания голосования, не является релевантной юридической ошибкой, даже если совет о законности именно таких действий был дан мэром); State v. Downs, 116 N.C. (5 Gray) 1064, 1066 (1895) («если незнание адвоката извиняло бы нарушения уголовного закона, то более невежественный адвокат смог бы во многих случаях стать более высокооплачиваемым и востребуемым, чем того заслуживал бы его совет»); Hunter v. State, 158 Tenn. (5 Smith Tenn.) 63, 6970 (1928) («совет адвоката не образует для лица извинения за нарушение закона, и на него нельзя полагаться как на основание защиты от уголовного обвинения», поскольку это «породило бы бедственные результаты, открыв лазейку для бегства от обвинения для склонных к преступлениям через дверь, удерживаемую приоткрытой необразованными, пристрастными или подкупаемыми адвокатами»)).

678

См., напр.: State v. Pearson, 97 N.C. (6 Davidson) 434 (1887) (местные власти, разрешившие помилованному осуждённому проголосовать, как он, добросовестно полагаясь на их совет, и сделал, не могут впоследствии преследовать его за незаконное голосование); People v. Ferguson, 134 Cal. App. 41, 52–53 (1933) (совет о законности действий по выпуску ценных бумаг без разрешения, данный лицензирующим органом, компетентным давать соответствующее разрешение, является релевантной юридической ошибкой в силу усложнённости текста закона, бремя истолкования которого практически полностью лежит на указанном органе); People v. Settles, 29 Cal. App. 2d Supp. 781, 785 (1938) (может быть релевантной лишь такая юридическая ошибка, которая сводится к истолкованию права, данному лицом, «прямо обязанным применять закон»). Что касается предпоследнего дела, то ранее ошибка в аналогичной ситуации в другом штате была сочтена нерелевантной (см.: State v. Foster, 22 R.l. (3 Stiness) 163 (1900)).

679

См., напр.: Hunter v. State, 158 Tenn. (5 Smith Tenn.) 63 (1928) (собственная вера в неконституционность закона не является релевантной юридической ошибкой).

680

Данное ограничение максимы ignorantia juris прослеживается к концу XVIII в., когда в одном из английских прецедентов было сформулировано, что «было бы жестоко по отношению не только к обвиняемому, но также и к тем, кто очутится в схожей с ним ситуации, если бы мы сейчас должны были наказать его за совершение деяния, о котором настоящий суд публично объявил множество лет тому назад, что оно может учиняться безнаказанно, и которое множество лиц учиняли еженедельно все эти годы», Rex V. Younger, 5 T.R. 449, 450, 101 Eng. Rep. 253, 254 (K.B. 1793) (per Lord Kenyon, C.J.).

681

См., напр.: State v. O’Neil, 147 Iowa 513 (1910) (юридическая ошибка является релевантной, если действующий основывался на судебном решении, которым конкретный закон признан неконституционным, хотя бы это решение и было впоследствии пересмотрено с восстановлением конституционности закона).

Определённые сомнения в практике рассматриваемого времени вызывают лишь случаи, когда обвиняемый руководствуется в своём поведении решениями судов промежуточных уровней судебной системы: здесь встречаются прецеденты как pro (см., напр.: State ex rel. Williams v. Whitman, 116 Fla. 196 (1934) (является релевантной юридическая ошибка, заключающаяся в базировании поведения на решении нижестоящего суда, которое впоследствии отменено вышестоящим судом)), так и contra релевантности юридической ошибки (см., напр.: State v. Striggles, 202 Iowa 1318 (1926) (ссылка на постановление муниципального суда, согласно которому установленное обвиняемым в магазине устройство не является игровым автоматом, постановка коих в общественных местах уголовно наказуема, не является релевантной error juris, поскольку обоснованно обвиняемый мог полагаться лишь на решение Верховного Суда штата)).

682

Ср.: «Преднамеренное и заранее обдуманное намерение совершить фелонию переносится с данного правонарушения на в действительности совершенное убийство», State v. Thorne, 39 Utah 208, 217 (1911).

683

Cp.: Wharton’s Criminal Law. P. 539–543, 569–572; Clark, Jr., W.L Op. cit. P. 5657, 211–213.

684

См.: Burdick W.L. Op. cit. Р. 135; Recent Developments, Criminal Law: FelonyMurder Rule… P. 1497; Baxley R.C. Op. cit. P. 112.

Cp.: «В таких случаях (тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.) закон неопровержимо презюмирует предумышление», так что содеянное образует тяжкое убийство первой степени, People v. Anderson, 1 Cal. 2d 687, 689 (1934) (ел banc)-, Commonwealth v. Redline, 391 Pa. 486, 493–494 (1958) (аналогично).

685

Так, к сравнению с калифорнийским прецедентом из предшествующей сноски можно сослаться на более поздние решения того же суда, в которых использование неопровержимой презумпции в соединении с тяжким убийством по правилу о фелонии подвергается критике: «Попытки объяснить статут присяжным в терминах несуществующих «неопровержимых презумпций» скорее приводит к замешательству, чем к просвещению присяжных, непривычных к неаккуратной практике формулирования материального права в терминах норм о доказательствах», People v. Valentine, 28 Cal. 2d 121, 136 (1946) (ел banc)] People v. Bernard, 28 Cal. 2d 207, 211–212 (1946) (ел banc) (аналогично).

686

См.: Hall J. General Principles… P. 279–281; Wechsler H. Codification of Criminal Law… P. 1439.

Cp.: Ray v. State, 10 Okla. Crim. 403, 406 (1913) («предумышленный замысел причинить смерть не является элементом тяжкого убийства, совершённого при учинении грабежа»); People v. Cabaltero, 31 Cal. App. 2d 52, 57 (1939) (в тяжком убийстве по правилу о фелонии тяжкое убийство образуется «безотносительно к любому вопросу о намерении»),

687

Ср. также ранее, сн. 685.

688

People v. Dillon, 34 Cal. 3d 441,474–475 (1983).

689

См.: People v. Pavlic, 227 Mich. 562, 565 (1924) (потерпевший, выпив купленное спиртное, умер, замёрзнув на морозе; суд отказался применить не только норму о тяжкому убийстве по правилу о фелонии, но даже норму о простом убийстве по правилу о неправомерном деянии, указав на то, что «несмотря на тот факт, что статут объявил совершённое (продажу спиртного. – Г.Е.) фелонией, данное деяние само по себе не является прямо и вполне естественно опасным для жизни»),

690

См.: Wilson V. State, 188 Ark. 846, 849–852 (1934) (служащий банка, использованный грабителем в качестве щита, был убит офицером полиции в ходе возникшей перестрелки; суд счёл содеянное тяжким убийством, применив норму о тяжком убийстве по правилу о фелонии).

691

См.: Commonwealth v. Bolish, 391 Ра. 550, 553 (1958) (осуждённый виновен в тяжком убийстве в силу нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии за смерть соучастника, последовавшую хотя и исключительно от действий последнего, но в итоге вследствие намеренно совершённого ими обоими поджога, и тот «факт, что потерпевшим был соучастник, не меняет ситуации, поскольку деяние, которое причинило ему смерть, совершалось в способствование фелонии»).

692

См.: Powers v. Commonwealth, 110 Ку. 386, 416 (1901) (обсуждая вопрос о применимости доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии к ситуациям с причинением смерти человеку при совершении статутных фелоний, суд ответил на него отрицательно; приведя в пример гипотетическую ситуацию с убийством одного из соучастников камнем, вынутым им совместно с другим из угла здания, суд указал, что хотя «в соответствии с нашим статутом изъятие углового камня наказуемо коротким сроком заключения в исправительном учреждении и является, следовательно фелонией», ни один «христианский суд» не счёл бы содеянное в такой ситуации тяжким убийством).

693

Так, ср.: «Определённые фелонии столь часто сопровождались в прошлом смертью или тяжким телесным вредом, что они на настоящий момент могут быть классифицированы как «опасные». Общеизвестный опыт отмечает наличие непосредственного человеческого риска в простом совершении таких неправомерных деяний, как поджог, бёрглэри, изнасилование или грабёж. Намерение избежать всякого вреда личности, сформировавшееся в уме правонарушителя в тот момент, когда он приступает к совершению таких фелоний, не является разумной гарантией того, что смерть не последует…» (см.: Perkins R.M. Criminal Law. Р. 34).

Ср. также: Jackson R.M. Moot Case on Murder and Arson 11 The Cambridge Law Journal. L, 1946. Vol. 9, № 2. P. 154–158; Barnes H. Op. cit. P. 225–227.

694

Ср., напр.: People v. Krauser, 315 III. 485 (1925) (вооружённый грабитель мог вполне обоснованно ожидать, что офицер полиции застрелит сам себя в борьбе за оружие); Carle v. State, 34 Okla. Crim. 24, 32–33 (1926) («когда двое или более лиц вступают в сговор на совершение фелонии при таких обстоятельствах, которые, исходя из человеческого опыта, с вероятностью повлекут отобрание человеческой жизни, тогда презюмируется, что все они понимают последствия (курсив мой. – Г.Е.), и если смерть происходит при осуществлении такого предприятия, все они в равной мере виновны в убийстве (имеется в виду в тяжком убийстве. – Г.Е.)»); People V. Payne, 359 III. 246, 255 (1935) («обоснованно может быть ожидаемо, что покушающийся на совершение грабежа столкнётся с сопротивлением (курсив мой. – Г.Е), в ходе которого потерпевший либо сам может застрелиться, либо может быть застрелен кем-нибудь ещё в попытке предотвратить грабёж…»).

695

Perkins R.M. Criminal Law. Р. 34.

Ср. также: Recent Cases, Homicide – In General – Defendant Not Guilty of Felony Murder for Death of Cofelon Justifiably Shot by Policeman. Commonwealth v. Redline (Pa. 1958) // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1958. Vol. 71, № 8. P. 1565; ArentA.E., MacDonald J.W. Op. cit. P. 290–291,298, 301–303.

696

См. подр.: ArentA.E., MacDonald J.W. Op. cit. P. 294–295.

Частичный обзор законодательства по состоянию на 1950—е гг. см. подр. в: Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 427.

697

Cp., напр.: «Так часто, как легислатура создаёт новые фелонии… новый класс тяжких убийств создаётся применением этого принципа (нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии. – Г.Е.) к случаям убийства человеческого существа лицом, совершающим новую созданную фелонию», People v. Enoch, 13 Wend. 159, 174 (N.Y. 1834).

698

См., напр., прецеденты, цит. ранее, в сн. 689 и в сн. 692.

699

Такая практика сложилась, к примеру, в Род-Айленде и Пенсильвании, где причинение смерти при учинении иных фелоний, кроме перечисленных в норме о тяжком убийстве первой степени, могло в рассматриваемый период стать основой к осуждению за тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии (см., напр.: State V. Miller, 52 R.l. 440, 443–444 (1932) (причинение смерти охраннику в тюрьме в ходе попытки бегства из неё может образовать тяжкое убийство второй степени по правилу о фелонии, поскольку фелония бегства не предусмотрена в перечне базисных фелоний тяжкого убийства первой степени);

700

См., напр.: People v. Harrison, 176 Cal. App. 2d 330, 345 (1959) (потерпевший в ходе отражения грабежа убил другого потерпевшего, что образует тяжкое убийство для совершавших изначальную фелонию).

Из более современных прецедентов см., напр.: People v. Allen, 56 III. 2d 536, 545 (1974) (совершающий фелонию ответствен за тяжкое убийство, если полицейский был убит другим полицейским); People v. Hickman, 59 III. 2d 89, 94 (1974) (аналогично; полицейский был убит другим полицейским, и такая смерть являлась «прямым и предвидимым последствием (курсив мой. – Г.Е.) действий обвиняемых»); State v. Blackmon, 587 S.W.2d 292, 293 (Mo. App. 1979) (аналогично; потерпевший убит полицейским); Palmer V. State, 704 N.E.2d 124, 1999 Ind. LEXIS 3, *1–2, 4–7 (Ind. 1999) (аналогично; соучастник убит полицейским).

701

См., напр.: Wilson v. State, 188 Ark. 846, 849–852 (1934) (служащий банка, использованный грабителем в качестве щита, был убит офицером полиции в ходе возникшей перестрелки; суд счёл содеянное тяжким убийством, применив норму о тяжком убийстве по правилу о фелонии); Commonwealth v. Almeida, 362 Ра. 596, 610 (1949) (в ходе перестрелки, возникшей при задержании вооружённых грабителей, офицер полиции убил другого офицера полиции, находившегося не при исполнении обязанностей; суд счёл содеянное образующим тяжкое убийство, поскольку «была ли фатальная пуля выпущена одним из головорезов или одним из полицейских, исполнявших их обязанность по отражению бандитского нападения и защищавших себя, а также пытавшихся предотвратить бегство совершавших фелонию, не имеет значения»).

Из более современных прецедентов см., напр.: State v. Oimen, 184 Wis. 2d 423, 428 (1994) (обвиняемому может «быть предъявлено обвинение в тяжком убийстве по правилу о фелонии за смерть соучастника, когда убийство было совершено потерпевшим…»); People v. Dekens, 182 III. 2d 247, 248–254 (1998) (соучастник ответственен за смерть другого соучастника, причинённую действиями потерпевшего, в силу нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии); Jenkins v. State, 726 N.E.2d 268, 2000 Ind. LEXIS 247, *2–5 (Ind. 2000) (аналогично).

Commonwealth v. Redline, 391 Ра.

702

См., напр.: People v. Krauser, 315 III. 485 (1925) (вооружённый грабитель мог вполне обоснованно ожидать, что офицер полиции застрелит сам себя в борьбе за оружие); Commonwealth v. Bolish, 391 Ра. 550, 553 (1958) (осуждённый виновен в тяжком убийстве в силу нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии за смерть соучастника, последовавшую исключительно от действий последнего в ходе намеренно совершавшегося ими обоими поджога, и тот «факт, что потерпевшим был соучастник, не меняет ситуации»).

Из более современных прецедентов см., напр.: State v. Hoang, 243 Kan. 40, 4246 (1988) (лицо может быть осуждено на базе нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии за смерть соучастника, последовавшую исключительно от действий последнего в ходе намеренно совершавшегося ими поджога).

703

См., напр.: Taylor v. State, 41 Тех. Cr. App. 564, 570–574 (1900) (грабитель поезда ответственен за любую смерть в ходе ограбления, независимо от того, причинена ли она его соучастником или пассажиром); Keaton v. State, 41 Тех. Cr. App. 621, 632–634 (1900) (аналогичное решение на основе тех же самых фактов, что и в предыдущем прецеденте), а также иллинойские и арканзасский прецеденты, цит. ранее, в сн. 702 и в сн. 701 соотв.

704

См.: Commonwealth v. Moyer, 357 Ра. 181 (1947).

705

Ibid, at p. 189–191.

706

См.: Commonwealth v. Almeida, 362 Pa. 596 (1949).

707

Ibid, at р. 603–604, 634.

708

См.: Commonwealth v. Thomas, 382 Ра. 639 (1955). Ср.: совершающий фелонию «ответственен за любую смерть (курсив оригинала. – Г.Е.), которая прямым и почти неизбежным следствием (курсив мой. – Г.Е.) срезультировалась из изначального преступного деяния», Ibid, at р. 642.

709

См.: Commonwealth v. Redline, 391 Ра. 486 (1958), откоммент. в: Mueller G.O.W. Op. cit. Р. 97–98; Recent Cases, Homicide– In General– Defendant Not Guilty of Felony Murder… P. 1565–1567.

710

Commonwealth v. Redline, 391 Pa. 486, 495 (1958).

711

Ibid, at р. 496.

712

См.: People v. Wood, 8 N.Y.2d 48 (1960).

713

См.: Ibid, at p. 52–53.

714

См.: People v. Hernandez, 82 N.Y.2d 309 (1993).

715

См.: Ibid, at р. 316–318.

Ср. также: State v. Jones, 859 P.2d 514, 515 (Okla. Crim. App. 1993) (в решении вопроса о том, ответствен ли обвиняемый согласно норме о тяжком убийстве по правилу о фелонии за смерть соучастника, убитого потерпевшим, суд связан текстом закона, ясно дающим отрицательный ответ на этот вопрос); State v. Sophophone, 270 Kan. 703, 2001 Kan. LEXIS 149, *22–29 (2001) (Abbott, J., diss. op.) (многие штаты восприняли агентскую теорию вследствие ясного текста закона, в то время как другие использовали молчание закона и восприняли теорию непосредственной причины; в любом случае, если текст закона ясен в принятии той или иной теории, его следует придерживаться независимо от того, является ли диктуемая им позиция позицией большинства или меньшинства штатов).

См. подр.: Arougheti P.J. Imposing Homicide Liability on Gun Battle Participants for the Deaths of Innocent Bystanders // Columbia Journal of Law and Social Problems. N.Y., 1994. Vol. 27, № 4. P. 490 n. 112, 494–495.

716

Ср.: «Цель нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии заключается в сдерживании совершающих фелонии от убийств по небрежности или случайных посредством рассматривания их как строго ответственных за убийства, ими совершённые», People V. Washington, 62 Cal. 2d 777, 781 (1965) (ел banc)] State v. Brantley, 236 Kan. 379, 380–381 (1984) («цель доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии заключается в сдерживании совершающих фелонии от убийств по небрежности или случайных»).

717

Tomkovicz J.J. Op. cit. Р. 1450.

718

Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 451.

Cp. также: Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. P. 63.

719

Так, cp.: «… Одна цель нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии заключается в сдерживании совершающих фелонии от небрежного или случайного причинения смерти. Тем не менее, другая в равной мере убедительная цель заключается в сдерживании их от совершения неотъемлемо опасных фелоний…», People v. Washington, 62 Cal. 2d 777, 790 (1965) (ел banc) (Burke, J., diss. op.).

720

Cp.: «Тем не менее утверждается, что другая цель нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии заключается в предотвращении совершения грабежей. Ни обоснование, данное общим правом, ни уголовный кодекс не поддерживают этого

721

утверждения. В каждом грабеже существует возможность того, что потерпевший будет сопротивляться и будет убит. Грабитель недостаточно контролирует такое причинение смерти… Налагать дополнительное наказание за убийство означало бы проводить дискриминацию между грабителями не на основе какого-либо различия в их собственном поведении, а исключительно на основе ответа других, вызванного поведением грабителя (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Washington, 62 Cal. 2d 777, 781 (1965) (ел banc).

Cp. также: Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 452.

72 Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 58.

722

В поддержку этой позиции см., напр.: Hilliard J.W. Op. cit. Р. 347–348; Houck KM. Op. cit. P. 387–388; Roman M.J. Op. cit. P. 822–823; Arougheti P.J. Op. cit. P. 495496; GivelberD. Op. cit. P. 385.

723

Cp., напр.: People v. Lowery, 178 III. 2d 462, 469 (1997) (нормой о тяжком убийстве по правилу о фелонии законодатель защищает население и сдерживает «преступников от актов насилия»); People v. Belk, 203 III. 2d 187, 2003 III. LEXIS 9, *7 (2003) («цель статута о тяжком убийстве по правилу о фелонии заключается в ограничении насилия, что сопутствует совершению насильственных фелоний…»).

724

Ср., напр.: People v. Viser, 62 III. 2d 568, 580 (1975) (цель легислатуры в создании нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии «заключалась в предотвращении

совершения любой из перечисленных [в законе] насильственных фелоний… посредством признания действующего ответственным за тяжкое убийство в случае наступления смерти»),

725

В поддержку этой позиции см., напр.: Model Criminal Code. Chapter 5. Fatal Offences Against the Person: Discussion Paper. P. 63; Baier D. Note, Arizona Felony Murder: Let the Punishment Fit the Crime // Arizona Law Review. Tucson (Ariz.), 1994. Vol. 36, № 3. P. 712–713; Recent Developments, Criminal Law: Felony-Murder Rule… P. 1499.

726

Cp.: Taylor v. State, 41 Tex. Cr. App. 564, 576 (1900) (Davidson, P.J., cone, op.) (обвиняемые, поместившие погибшего «в положение, при котором он мог быть убит, зная или полагая, что существует опасность того, что он будет застрелен», в равной мере несут ответственность за его смерть, была ли она причинена ими самими либо де третьим лицом); Keaton v. State, 41 Тех. Cr. App. 621, 634 (1900) (обвиняемый «должен быть ответственен за разумный, естественный и возможный исход своего действия (курсив мой. – Г.Е.), т. е. за помещение погибшего в опасное место, где он с вероятностью потеряет свою жизнь»); People v. Podolski, 332 Mich. 508 (1952) (совершающий фелонию ответствен за любую смерть, явившуюся прямым следствием изначального преступного действия, которое привело в движение цепочку событий, в своём исходе приведших к гибели человека, бывшую или должную быть в границах его ожидания); «Когда разумно могло быть или должно было быть предвидимо (курсив мой. – Г.Е.) обвиняемым, что совершением или покушением на совершение намеренной фелонии будет, вероятно, создание ситуации, в которой другой подвергнется опасности гибели от рук не участвующего в совершении фелонии, тогда создание такой ситуации является непосредственной причиной смерти, а такое убийство является тяжким убийством первой степени, совершённым обвиняемым», People v. Harrison, 176 Cal. App. 2d 330, 345 (1959).

См. подр.: Hilliard J.W. Op. cit. P. 346–349.

727

Commonwealth v. Moyer, 357 Ра. 181, 190–191 (1947).

728

Commonwealth v. Almeida, 362 Pa. 596, 634 (1949).

729

Commonwealth v. Thomas, 382 Pa. 639, 642 (1955).

730

Cp.: «… Если результат (смерть человека. – Г.Е.) предвидим, злой умысел вменим, поскольку совершающий фелонию нарушил свою обязанность внимательности в совершении фелонии» (см.: Baxley R.С. Op. cit. Р. 113).

731

Ср.: «Когда убийство совершается не грабителем (или его сообщником), а его потерпевшим, злое предумышление не приписываемо грабителю, ибо убийство не

совершается им при совершении или покушении на совершение грабежа. Недостаточно, чтобы убийство являлось риском, разумно предвидимым, и чтобы грабёж мог, следовательно, рассматриваться как непосредственная причина смерти (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Washington, 62 Cal. 2d 777, 781 (1965) (ел banc).

732

См. подр.: Hilliard J.W. Op. cit. P. 344–348; Arougheti P.J. Op. cit. P. 493–499; Anooshian J.S. Op. cit. P. 459–462 etcet.

733

См.: подр.: Arougheti P.J. Op. cit. P. 499–500, 506; Anooshian J.S. Op. cit. P. 459–462.

734

В историческом аспекте см., напр., техасские и арканзасский прецеденты, цит. ранее, в сн. 703, 726 и в сн. 701 соотв.

735

Ср., напр., мэрилендскую практику: Jackson v. State, 286 Md. 430, 441–443 (1979) (убийство полицейским потерпевшего, использованного в качестве щита при бегстве после совершения грабежа, образует для обвиняемого тяжкое убийство по правилу о фелонии); Campbell v. State, 293 Md. 438, 451 n. 3 (1982) (агентская теория, принятая в судебной практике штата, не исключает ответственности совершающего фелонию за гибель потерпевшего, использованного в качестве щита при учинении

736

.: Commonwealth v. Redline, 391 Ра. 486, 507–508 (1958) (ситуации с причинением смерти потерпевшему, используемому в качестве «щита», отличаются в своём разрешении от обычных случаев применения агентской теории); People v. Washington, 62 Cal. 2d 777, 781–782 (1965) (ел banc)-, Commonwealth v. Balliro, 349 Mass. 505, 513 (1965) (аналогично); State v. Canola, 73 N.J. 206, 218–219 (1977) (аналогично).

737

Taylor V. State, 41 Тех. Cr. App. 564, 572 (1900).

738

См.: Commonwealth v. Redline, 391 Pa. 486, 507 (1958).

739

Pizano v. Superior Court, 21 Cal. 3d 128, 136 (1978).

740

См., напр.: Perkins R.M. Criminal Law. Р. 659–660; Burdick W.L. Op. cit. P. 125, 136, 140, 171–173; Clark, Jr., W.L. Op. cit. P. 49, 52–55, 210, 214–215; Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 105–109, 151, 156.

Ср. также: Mayes v. People, 106 III. 306, 314 (1883) («презумпция заключается в том, что ум согласен с тем, что делает рука, а также со всеми последствиями, проистекающими из этого»); Harrison v. Commonwealth, 79 Va. (4 Hansb.) 374, 377 (1884) («человек должен считаться намеревающимся относительно того, что он делает, или того, что является необходимым и естественным последствием его собственного действия»); «… Добротное право и добротные нравы заключаются в том, что люди презюмируются намеревающимися относительно естественных и разумных последствий их действий и что намерение убить возникает из акта убийства, если обстоятельства не создают разумных сомнений, существует ли такой замысел в реальности», Wadsworth v. State, 9 Okla. Crim. 84, 93 (1913); Dunlap v. United States, 70 F.2d 35, 37 (7th Cir. 1934) («каждый презюмируется намеревающимся относительно естественных и возможных последствий своего деяния»); Banovitch v. Commonwealth, 196 Va. 210, 216 (1954) («… когда лицо без какой-либо провокации поражает другого смертоносным оружием или выплёскивает в его лицо разъедающую кислоту и посредством этого увечит или обезображивает его, то он презюмируется намеревающимся изувечить или обезобразить, поскольку это являлось естественным и возможным последствием его действия»),

741

См., напр.: «… Закон презюмирует, что лицо намеревается относительно естественных и возможных последствий своего собственного деяния и что обвинённая сторона должна показать отсутствие намерения. Следовательно, когда доказано, что один забрал жизнь другого без оправдания или извинения, закон подразумевает злой умысел безотносительно к тому, что в реальности происходило в уме обвиняемого в момент совершения им убийства (курсив мой. – Г.Е.)», State v. Levelle, 34 S.C. 120, 132 (1891).

Cp. также: Clark, Jr., W.L. Op. cit. P. 52–53, 214–215; Oberer W.E. Op. cit. P. 15731574.

742

Более того, время от времени встречаются казусы, в которых презумпция намерения рассматривается как обязательная окончательная презумпция, т. е. как не допускающая представления любой стороной опровергающих её доказательств. Так, ср., напр.: «Обоснованно считается, что когда орудие, использованное при совершении неправомерного убийства, является смертоносным оружием per se, то намерение убить презюмируется как вопрос права (курсив мой; им отображается сущность неопровержимой презумпции, являющейся не столько презумпцией, сколько нормой права. – Г.Е.). Следовательно, в таких ситуациях не требуется напутствия присяжным касательно намерения убить: и это должно быть так, хотя бы обвиняемый и свидетельствовал об отсутствии намерения убить», Baylor v. State, 151 Тех. Cr. App. 365, 370 (1948); State v. Cunnigham, 173 Ore. 25, 41 (1944) (законом создаётся неопровержимая презумпция «намерения тяжкого убийства из обдуманного использования смертоносного оружия»),

743

Отметим, что в американской практике в рассматриваемое время окончательно сформировываются весьма значимые в правоприменительной практике сегодняшних дней, во-первых, различные аспекты бремени доказывания (бремя доказывания per se или бремя убеждения и бремя предоставления доказательств) и, во-вторых, различные степени убеждённости субъекта уголовного процесса, устанавливающего факты, в их доказанности (стандарт «вне разумных сомнений» (beyond reasonable doubt) и стандарт «перевеса доказательств» (preponderance of evidence)).

См. подр.: Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 49–63; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Defenses, Presumptions, and Burden of Proof in the Criminal Law // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1979. Vol. 88, № 7. P. 1328–1333 et cet.-, Underwood B.D. The Thumb on Scales of Justice: Burdens of Persuasion in Criminal Cases // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1977. Vol. 86, № 7. P. 1302–1305 et cet.-, Fletcher G.P. Two Kinds of Legal Rules… P. 880–893, 899–912 et cet.-, McNaughton J.T. Burden of Production of Evidence: A Function of a Burden of Persuasion // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1955. Vol. 68, № 8. P. 1382–1391.

744

Так, ср.: «… Если доказано, что обвиняемый сознательным действием убил человека, и более ничего не явствует из дела, то это является доказательством, на основе которого присяжные могут, но не обязаны (курсив мой; им отображается сущность фактической презумпции. – Г.Е.) признать его виновным в тяжком убийстве… Но хотя обвинение должно доказать виновность (guilt) обвиняемого, на последнем не лежит подобного бремени по доказыванию его невиновности, и для него достаточно возбудить сомнение относительно его виновности… Чрез всю паутину английского уголовного права всегда должно видеть одну золотую нить, заключающуюся в том, что обязанность обвинения состоит в доказывании виновности обвиняемого…», Woolmington v. Director of Public Prosecutions, [1935] A.C. 462, 480–481 (per Viscount Sankey, L.C.); Rex v. Steane, [1947] K.B. 997, 1003–1004 (per Lord Goddard, C.J.) (инструктирование относительно презумпции намеренности естественных последствий определённого деяния не может сводиться к постулированию обязательной опровержимой презумпции намерения, а должно содержать указание на право присяжных констатировать такое намерение).

См. подр.: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 77–81, 703–706; Russell on Crime… Volume I. P. 25–29; Кенни К. Указ. соч. С. 150–152; Note, Burden of proving accident: the golden thread in the rivy Council // The Law Quarterly Review. L., 1970. Vol. 86, № 344. P. 433–435; Note, Intention and foresight // The Law Quarterly Review. L., 1957. Vol. 67, № 267. P. 283–284; Edwards J.LI.J. The Criminal Degrees of Knowledge // The Modern Law Review. L, 1954. Vol. 17, № 4. P. 295–298; Barnes H. Op. cit. P. 233; DenningA.T. Op. cit. P. 381–383; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 211.

745

См. подр.: Tremeear’s Annotated Criminal Code. P. 21, 289–290.

746

Так, ср.: «Выдвижение максимы или утверждения, по которому человек презюмируется намеревающимся разумных последствий его действия, редко полезно и всегда опасно, поскольку она или не более чем устанавливает самоочевидное фактическое положение, или производит неправомерное перемещение бремени доказывания реального вопроса о намерении на лицо, отрицающее процессуальное утверждение [о таком намерении]», Stapleton v. The Queen, (1952) 86 C.L.R. 358, 365; Smyth v. The Queen, (1957) 98 C.L.R. 163, 166–167 (аналогично).

См. подр.: Roulston R.P. Op. cit. P. 8–14; Brett P., Waller P.L. Op. cit. P. 64–65.

747

См. подр.: Perkins R.M. Criminal Law. P. 659–660; Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 79–80; Oberer W.E. Op. cit. P. 1573–1576.

748

Так, cp.: Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 275 (1952) (презумпция намерения, будь она неопровержима, опровержима или даже фактическая, «конфликтует с основной презумпцией невиновности, которой право наделяет обвиняемого и которая распространяется на каждый элемент преступления»); Woolmington v. Director of Public Prosecutions, [1935] A.C. 462, 480–482 (per Viscount Sankey, L.C.) (презумпция невиновности весьма весома в уголовном праве, а использование обязательной опровержимой презумпции подрывает её).

749

State V. Levelle, 34 S.C. 120, 132 (1891).

750

В отечественной литературе относительно общей оценки М.Р.С. и в особенности его положений о виновности см. подр.: Примерный уголовный кодекс (США). Официальный проект Института американского права / Пер. с англ. А.С. Никифорова; Под ред. и с предисл. Б.С. Никифорова. М.: Издательство «Прогресс», 1969. С. 5–30; Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Указ. соч. С. 110–143; ЛяссН.В. Проблемы вины и уголовной ответственности в современных буржуазных теориях. Л.: Изд-во Ленингр. унив-та, 1977. С. 91–118; Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 112–115; Козочкин ИД. 35-летие со дня принятия Примерного уголовного кодекса США // Юрист. М., 1998. № 3. С. 51–55.

В американской уголовно-правовой литературе наиболее полный перечень ведущих работ касательно М.Р.С. см. в: Model Penal Code Selected Bibliography// Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 627–639.

751

Gainer R.L. Op. cit. Р. 575.

752

Shevlin-Carpenter Со. v. Minnesota, 218 U.S. 57, 70 (1910).

753

Chicago, В. & Q. R. Co. v. United States, 220 U.S. 559, 578 (1911).

754

См.: United States v. Balint, 258 U.S. 250, 251–254 (1922).

755

См. также: United States v. Dotterweich, 320 U.S. 277, 280–281 (1943) (законодательство может обходиться в интересах общей пользы без требования доказать осведомлённость лица о совершаемом им правонарушении; на последнее тем самым (в силу занимаемого им ответственного положения по отношению к общественной опасности) возлагается бремя несения риска за действия, могущие оказаться невиновными).

756

Данная фраза является переводом заглавия статьи, появившейся в 1936 г. и выдержанной в соответствующей тональности (см.: Stallybrass W.T.S. The Eclipse of Mens Rea H The Law Quarterly Review. L, 1936. Vol. 52, № 205. P. 60).

Cp. также английский судейский пессимизм первой половины XX в. относительно идеи mens rea: «Я смотрю с некоторой тревогой на любую тенденцию преуменьшать важность нормы касательно mens rea… Несомненно, существуют случаи, где статут делает очевидным, что правонарушение создано без преступного намерения на стороне обвинённого лица, но эти случаи… являются для моего ума сами по себе аномальными, и я воздержался бы от увеличения их числа, не будучи удовлетворён аргументами, что этот (имеется в виду связанный с делом, по которому вынесено цитируемое решение. – Г.Е.) является одним из них», Mahmoud v. Ispahani, [1921] 2 К.В. 716, 731–732 (per Lord Atkin, J.).

757

См.: Stallybrass W.T.S. Op. cit. P. 66. Cp. также: «… Мы должны очистить наши умы от предвзятых идей (т. е. идеи mens rea в данном контексте. – Г.Е.) и признать право в том виде, в каком оно существует сейчас» (см.: Ibid. Р. 67).

758

Так, по мнению одного из наиболее последовательных критиков института строгой ответственности, Джерома Холла, писавшего в середине XX в., из собственно теоретических вопросов касательно mens rea лишь два – проблема небрежности и генерализации понятийного аппарата mens rea– представляют собой барьер к систематизации в области уголовного права. Последней же, по его мнению, «преградой к организации уголовного права», является именно строгая ответственность (см.: Hall J. General Principles… Р. 279).

759

Sayre F.B. Mens Rea. Р. 1017.

760

Sayre F.B. Book Review, Glueck: Mental Disorder and the Criminal Law // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1926. Vol. 39, A1° 4. P. 521.

761

HaiiJ. General Principles… P. 167.

762

Единственным примером обобщения терминологии mens rea в рассматриваемое время может служить Уголовный кодекс Луизианы 1942 г. (Титул 14 Пересмотренных статутов Луизианы), где в §§ 10, 12 даны дефиниции «преступного намерения», распадающегося на «специальное преступное намерение» и «общее преступное намерение», и «преступной небрежности» соответственно.

Критику концепции mentes reae в этом моменте см. подр.: Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 9–10; Hall J. General Principles… P. 138 et sec/.; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 205–206.

763

Схожее положение вещей можно наблюдать сегодня в английском уголовном праве, где отсутствие уголовного кодекса, переплетённость статутных положений с нормами прецедентного права создают «консервирующие» условия для сохранения остатков подхода от-преступления-к-преступлению.

Так, в современной английской уголовно-правовой доктрине прямо указывается следующее: «Рассуждать о mens rea абстрактно… означает впадать в заблуждение. Применительно к любому отдельному преступлению необходимо справиться в статутной дефиниции преступления или дефиниции общего права с целью определить mens rea рассматриваемого преступления… Обобщённо говорить о mens rea трудно, поскольку существует весьма много различных психических состояний, которые можно увидеть в праве» (см.: Dine J.; GobertJ. Op. cit. P. 136, 143).

Согласна с этим и судебная практика. К примеру, в одном из сравнительно недавних решений Палаты Лордов лорды подразумеваемо единогласно согласились с утверждением автора их решения, лорда Стэйна, о сомнительности и неприемлемости утверждения, по которому «“намерение” с необходимостью имеет одинаковое значение в любом контексте в уголовном праве», Regina v. Woollin, [1998] 4 All E.R. 103, 108 (per Lord Steyn, J.). Несколько десятилетий до того в Палате Лордов ещё более отчётливо была озвучена аналогичная точка зрения: «Основная трудность… заключается в хаотичной терминологии… Воля, хотение, мотив, цель, стремление, взгляд, намеренность, намерение, специальное намерение или намеренность, пожелание, желание… – эти термины, что в реальности частично совпадают в определённых контекстах, часто, по-видимому, используются взаимозаменяемо, без определения и безотносительно к тому, что в некоторых случаях легальное словоупотребление есть искусственный приём, отличающийся от популярного словоупотребления», Director of Public Prosecutions for Northern Ireland v. Lynch, [1975] A.C. 653, 688 (per Lord Simon of Glaisdale, J.).

Глэнвилл Л. Уильямс ещё в середине XX в. совершенно обоснованно увязывал такое положение вещей с «эмпирическим» подходом английских судей, склонных «сторониться общих дефиниций и просто использовать слова, обозначающие правовые концепции» (см.: Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 9). Согласиться c ним можно и в том, что основным практическим базисом этой «номинализации» терминологии в прецедентом праве является отмеченное состояние уголовного законодательства: как справедливо отмечается им, «до тех пор, пока парламент ограничивается узаконением отдельных преступлений, общие принципы будут оставаться неясными» (см.: Ibid. Р. 120–121).

См. подр. также: Criminal Law: Report on the Mental Element in Crime / Law Com. No. 89. L.: Her Majesty’s Stationery Office, 1978. P. 3–12.

764

См., напр.: State v. Douglas, 28 W.Va. (4 Cald.) 297. 299–300 (1886) («злой умысел не ограничен только отдельной злой волей по отношению к погибшему, но подразумеваемо обозначает… действие, вырастающее из испорченного и развращённого мотива…, злобность, которая проистекает из извращённого сердца, равнодушного к социальной обязанности и непреоборимо склонного к злодеянию»); State v. Levelle, 34 S.C. 120, 128 (1891) («если деяние, которое повлекло смерть, сопровождалось такими обстоятельствами, которые показывают злобный, извращённый и зловредный дух, право будет подразумевать злой умысел…»); State v. Bowers, 178 Minn. 589, 591 (1929) («преднамеренно» обозначает, что деяние было совершено «с плохой целью или дурным намерением»); Owen v. State, 188 Tenn. 459, 468 (1947) (злой умысел образуется высокой степенью сознательной и преднамеренной неосторожности, образующей «злобность сердца»).

765

См.: Robinson Р.Н., Grail J.A. Element Analysis in Defining Criminal Liability: The Model Penal Code and Beyond // Stanford Law Review. Stanford, 1983. Vol. 35, № 4. P. 688.

766

См. подр.: Ibid. P. 688–691.

767

Пожалуй, можно даже сказать о том, что косвенно со слабым развитием теории mens rea в первой половине XX в. было связано распространение в американской криминологии концепций, объединённых под общим наименованием «криминологического позитивизма» (никоим образом последний не следует смешивать с «юридическим позитивизмом») и рассматривавших mens rea как излишний в структуре преступления элемент (такой, к примеру, являлась позиция Альберта Морриса, Элеоноры и Шелдона Глюк, Натаниэля Кантора и ряда других криминологов).

Их критика, имевшая место в отечественной науке (см., напр.: Решетников Ф.М. Уголовное право буржуазных стран. Вып. Ill: Современные буржуазные уголовноправовые теории. М.: Унив. дружбы народов им. Патриса Лумумбы, 1967. С. 44–62; Шаргородский М.Д. Современное буржуазное уголовное законодательство и право. М.: Гос. изд. юрид. лит-ры, 1961. С. 5–50; Гришаев П.И. Уголовно-правовые теории и уголовное законодательство буржуазных государств. М.: ВЮЗИ, 1959. С. 25–71), неадекватна даже не столько в силу её очевидной политико-идеологической ангажированности, сколько вследствие того, что на доктрину американского уголовного права в строго теоретическом аспекте mens rea эти криминологические построения в действительности не оказали сколь-нибудь заметного влияния.

В затронутом аспекте см. подр.: Wasserstrom R.A. H.L.A. Hart and the Doctrines of Mens Rea and Criminal Responsibility // The University of Chicago Law Review. Chicago, 1967. Vol. 35, № 1. P. 106–125; Hart H.L.A. Changing Conception of Responsibility // Hart H.L.A. The Morality of the Criminal Law: Two Lectures / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1964. P. 12–29; Hart, Jr., H.M. The Aims of the Criminal Law // Law and Contemporary Problems. Durham (N.C.), 1958. Vol. 23, № 3. P. 406–411.

768

В отечественной литературе встречается весьма спорная мысль о том, что М.Р.С. порекомендовал «прежде всего отказаться от малопонятного и запутывавшегося столетиями средневекового термина “mens rea”», предложив вместо него «иной термин, более точно выражающий сущность общего понятия субъективного элемента преступления– виновность…» (см.: Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Указ. соч. С. 123; а также: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 131; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 44–50).

Данное утверждение неверно. Действительно, в тексте М.Р.С. не используется термин mens rea (равно как этого не делал и не делает любой иной американский уголовный кодекс, прибегающий к иным обозначениям субъективной составляющей преступления), однако это не означает отказа от него на теоретическом уровне. Иными словами, термин mens rea не только был сохранён составителями М.Р.С. для теоретического анализа последнего (см., напр.: Wechsler Н. Codification of Criminal Law… P. 1434–1439; Packer H.L. Op. cit. P. 594 et seq.), но и ныне широко используется в научной литературе, где от него предпочитают не отказываться, дабы не прерывать связь времён (см., напр.: Edgar Н. Mens Rea // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1029–1030).

769

Здесь и далее по тексту М.Р.С. его составители уравнивают понятие «абсолютной ответственности» с понятием «строгой ответственности». – Г.Е.

770

Wechsler Н. Codification of Criminal Law… P. 1439.

771

См. § 1.04(5) М.Р.С.: «Правонарушение, определённое настоящим кодексом либо любым иным статутом этого штата, образует нарушение, если оно определено таким образом в настоящем кодексе либо в законе, определяющем правонарушение, или если по осуждении (за него. – Г.Е.) не разрешён никакой иной приговор, кроме как штраф либо штраф и конфискация, либо иное гражданское наказание (civil penalty), или если оно определяется не настоящим кодексом, а иным статутом, который в настоящее время предусматривает, что правонарушение не образует преступления. Нарушение не образует преступления, и осуждение за нарушение не должно являться основанием к какой-либо неправоспособности или ущемлению правового положения, основанным на осуждении за преступное правонарушение».

772

Cp.: Wechsler Н. The Challenge of a Model Penal Code // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1952. Vol. 65, № 7. P. 1109; Wechsler H. Codification of Criminal Law… P. 1439; PackerH.L. Op. cit. P. 595–596.

773

Цит. по: Binder G. Felony Murder and Mens Rea Default Rules: A Study in Statutory Interpretation // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol.4, № 1. P. 408410 n. 9.

774

Packer H.L. Op. cit. P. 596.

775

В отечественной литературе широко распространено общее наименование приводимых далее элементов виновности как «форм вины» (см., напр.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 131–134; Нерсесян В.А. Указ. соч. С. 81, 105–106; Малиновский АЛ. Указ. соч. С. 56; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 46–47; Пясс Н.В. Указ. соч. С. 100–105; Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Указ. соч. С. 110 и сл.; Примерный уголовный кодекс (США)… Предисл. Б.С. Никифорова. С. 22–23; Никифоров А. Ответственность за убийство в современном уголовном праве: простое убийство. С. 62–63; Козочкин И.Д. 35-летие со дня принятия Примерного уголовного кодекса США. С. 53). Представляется, что менее удачного термина для перевода обобщающего названия данных элементов трудно было бы подобрать. Критические соображения здесь заключаются в следующем.

Во-первых, категория «форма вины» имеет в российском уголовном праве совершенно иные теоретико-концептуальные основы, а также абсолютно самостоятельное и, что более важно, несопоставимое с американской терминологией содержательное наполнение, и любое перемещение её на американскую уголовноправовую почву неизбежно создаст последующие (хотя бы и неосознанные) некорректные параллели. Так, это можно увидеть на примере работы Н.В. Лясс, где она, именуя элементы виновности «формами вины», указывает, что первые два из них (цель и знание) соответствуют умыслу, а оставшиеся два– неосторожности (см.: Лясс Н.В. Указ. соч. С. 100). В подтверждение данного тезиса приводится ссылка на § 2.02(8) М.Р.С., который, однако, говорит не об умысле, а о преднамеренности (wilfulness). Иными словами, некорректность изначального перевода общего наименования элементов виновности привела к дальнейшим неверным параллелям. Аналогичным образом, отталкиваясь от категории «форма вины», трактует mens rea в соучастии В.А. Нерсесян, полагающий, что «соучастие предполагает умышленную вину, точнее, прямой умысел» и что «в американском уголовном праве допускается соучастие и при неосторожной форме вины (разумеется, речь может идти только о таком ее виде, как преступное легкомыслие)» (см.: Нерсесян В.А. Указ. соч. С. 183). Столь механический перенос терминологии не учитывает всех тонкостей американской уголовно-правовой материи и никоим образом не может вызывать одобрения.

Во-вторых, перевод обобщающего наименования приводимых далее терминов именно как «элементы виновности» представляется оправданным и с точки зрения самого по себе текста М.Р.С., говорящего именно об «элементах правонарушения» в общем плане (см. § 1.13(9) М.Р.С.), к числу которых, уже на частном уровне, относятся и четыре рассматриваемых понятия.

Таким образом, как видится, наиболее обоснованно использовать при переводе термина, обобщающего созданные М.Р.С. понятия, словосочетание «элементы виновности», не сопряжённое, во-первых, с привнесением в чуждую уголовно-правовую материю одной из ведущих категорий высокого уровня теоретической абстракции из российского уголовного права и отражающее, во-вторых, непосредственно дух поло-

776

жений кодекса. И, соответственно, куда как менее опасным (в плане только что приведённых соображений) представляется использование понятия «формы mens rea», не несущего в себе угрозы потенциального смешения терминологии.

7 6 Продолжая далее анализ корректности перевода раскрываемых терминов в отечественной науке, отметим, что в единственном издании русского перевода текста М.Р.С. термин «знание» переведён как «заведомо» (см.: Примерный уголовный кодекс (США). С. 47, 49). Опять-таки, такой вариант перевода данного понятия не совсем удачен, поскольку им разрушается единообразие в первом: так, при переводе § 1.13(13) М.Р.С. в указанном источнике для обозначения трёх однокоренных слов, образованных от английского слова «знание» (knowledge), совершенно необоснованно используются два русских аналога – «заведомо» и «со знанием».

777

В упомянутом русском переводе текста М.Р.С. данный термин предлагается обозначать как «опрометчивость» (см.: Там же). Другой вариант перевода здесь («неосторожность») более соответствует природе охватываемого анализируемым понятием субъективного состояния, в силу какового обстоятельства он и используется в настоящем исследовании.

Относительно возможного упрёка в непоследовательности, сводящейся к отказу в отчасти схожей ситуации в пред пред шествую щей сноске использовать понятие из российского уголовного права, то в ответ на него можно сказать о том, что если категория «форма вины» несёт в себе слишком большую теоретическую нагрузку, изначально (пусть даже неосознанно) предопределяющую дальнейшую структуру перевода и рассмотрения вопроса, так что её употребление может вводить в заблуждение, то понятие «неосторожности» связано более с практикой, нежели чем с теорией, и его использование, таким образом, менее вероятно может привести к исходным ошибкам, искажающим все последующие теоретические построения.

778

Следует отметить, что всё, изложенное в предшествующей сноске, в равной мере применимо и к переводу понятия, описывающего данный элемент виновности.

Кроме того, следует сказать о том, что Джордж П. Флетчер и А.В. Наумов предлагают переводить термины recklessness и negligence на русский язык как «осознанная неосторожность» и «неосознанная неосторожность» соответственно (см.: Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 18, 283 и сл.; относительно «неосознанной неосторожности» см. также: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 32 сн. ***). В принципе, серьёзных возражений против такого перевода выдвинуть нельзя. При этом отметим, что, как представляется, если смысл термина можно адекватно передать одним словом, то так и следует поступать; и что включение прилагательных «осознанный-неосознанный» в перевод рассматриваемых понятий может затемнить то обстоятельство, что под negligence в судебной практике ряда штатов понимается также и, используя терминологию Джорджа П. Флетчера и А.В. Наумова, «осознанная неосторожность» (о последнем моменте см. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 235–237, 669–672).

779

В М.Р.С. выделяются два понятия: «элемент правонарушения» (§ 1.13(9) М.Р.С.) и «материальный элемент правонарушения» (§ 1.13(10) М.Р.С.), причём соотносятся они как целое и часть соответственно.

Так, в § 1.13(9) М.Р.С. указывается следующее:

«Элемент правонарушения» означает (i) такое поведение либо (ii) такие сопутствующие обстоятельства, либо (ш) такой результат поведения, который:

(a) включён в описание запрещённого поведения в дефиниции правонарушения; или

(b) устанавливает требуемый вид виновности; или

(c) отрицает обстоятельство, исключающее виновность, либо обстоятельство, исключающее противоправность, относительно такового поведения; или

(d) отрицает основание защиты в силу давности; или

(e) устанавливает юрисдикцию либо территориальную подсудность».

И, далее, согласно § 1.13(10) М.Р.С., «материальный элемент правонарушения» означает элемент, который не относится исключительно к давности, юрисдикции, территориальной подсудности или любому иному предмету, также не связанному с (i) присущим поведению вредом либо злом, предотвращения которого добивается закон, определяющий правонарушение; или (ii) существованием обстоятельств, исключающих противоправность либо виновность за такое поведение».

Соответственно, элементы виновности в М.Р.С. определяются относительно указанных материальных элементов правонарушения, получивших также вполне соответствующее их характеру наименование «объективные». Однако из всех них М.Р.С. определил лишь поведение: согласно § 1.13(5) М.Р.С., «“поведение” означает действие или бездействие и сопутствующее ему состояние ума либо… серию действий или бездействий», а согласно § 1.13(2) М.Р.С., «“действие” или “деяние” означает телесное движение произвольное или непроизвольное».

Отсутствие определений иных объективных элементов в тексте М.Р.С. является его серьёзным недостатком (см. также далее, сн. 789).

780

См., напр.: Fletcher G.P. Dogmas of the Model Penal Code // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 2, № 1. P. 6–8.

В отечественной литературе также встречаются критические утверждения подобного рода, когда говорится, что элементам виновности в М.Р.С. «дано определение, но довольно нечеткое, запутанное» и сложное и «в результате получились… порою… явно громоздкие… конструкции» (см. соотв.: Козочкин И.Д. 35-летие со дня принятия Примерного уголовного кодекса США. С. 53; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 47).

781

Kuh R.H. A Prosecutor Considers the Model Penal Code 11 Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 621.

782

См.: Fletcher G.P. Dogmas of the Model Penal Code. P. 6–7.

783

Cp.: Robinson P.H. In Defense of the Model Penal Code: A Reply to Professor Fletcher // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 2, № 1. P. 26–36.

784

См.: Robinson Р.Н., Grail J.A. Op. cit. P. 687.

785

В одном австралийском прецеденте данное обстоятельство было весьма точно подмечено следующим образом: «С одной стороны, «деяние»… означает некое телесное движение. Иногда это более точно называется мускульным сокращением. С другой стороны, говорится, что слово «деяние» охватывает всё то, что иногда называется явными действиями обвиняемого, а иногда описывается как «внешние элементы вменённого правонарушения» в противоположность любым внутренним, /77. е. психическим атрибутам, которые необходимо добавить для того, чтобы действующий был виновен (курсив мой. – Г.Е.)», Timbu Kolian v. Regina, [1969] Argus L.R. 143, 154 (per Windeyer, J.).

786

См. подр.: Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 691 et seq.

787

Использованному в первоисточнике обороту– «who has sexual intercourse»– и в настоящем исследовании, и в имеющемся переводе текста М.Р.С. на русский язык (см.: Примерный уголовный кодекс (США). С. 136) предлагается именно такой перевод. Нельзя не отметить его непривычность для нормальной русской речи, однако иной вариант найти было бы достаточно сложно. – Г.Е.

788

См. начало настоящего параграфа.

789

Следует отметить, что в понимании объективного элемента поведения в приложении к отдельным элементам виновности (т. е. к цели и знанию) составители М.Р.С. оказались непоследовательны, определяя первый не просто как физическое движение, а в соединении с его характером, каковой, конечно же, следовало бы относить к объективному элементу сопутствующего обстоятельства.

В конечном счёте подобная рассогласованность норм М.Р.С., равно как и объединение в едином термине при описании преступления двух или даже всех трёх объективных элементов, также практикующееся по тексту кодекса, негативно сказываются на теории виновности в преломлении конкретных элементов виновности.

См. подр.: Robinson Р.Н. Reforming the Federal Criminal Code: A Top Ten List // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1997. Vol. 1, № 1. P. 235–239; Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 706–712, 719–723.

790

Цит. по: Wechsler Н. Symposium on the Model Penal Code: Forward // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, № 4. P. 592.

791

Относительно элементного анализа см. соотв.:

американскую литературу: Simons K.W. Rethinking Mental States // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1992. Vol. 12, № 3. P. 535–538; Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 691 et sec/.;

и английскую литературу: Criminal Law: Report on the Mental Element in Crime. P. 13–15; Dine J., Gobert J. Op. cit. P. 72–74, 136, 140, 164–165; Cremona M. Op. cit. P. 25–26; Sullivan G.R. Intent, Subjective Recklessness and Culpability// Oxford Journal of Legal Studies. Oxford, 1992. Vol. 12, № 3. P. 384–385 et cet; Marston G. Contemporaneity of Act and Intention in Crimes // The Law Quarterly Review. L., 1970. Vol. 86, № 342. P. 208–211; Smith J.C. The Guilty Mind in the Criminal Law. P. 80–85; Smith J.C. Two Problems in Criminal Attempts // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1957. Vol. 70, № 3. P. 422–429.

792

См. подр.: Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 700–704.

793

Остатки анализа правонарушения, кроме того, встречаются и в других положениях кодекса, равно как на элементный анализ указывают не только §§ 2.02(1), 2.02(3) М.Р.С., но и другие нормы (см. подр.: Ibid. Р. 715–719).

794

См., напр.: Wechsler Н. Codification of Criminal Law… P. 1437.

Герберт Уэкслер, кроме того, попытался в обоснование § 2.02(4) М.Р.С. отвергнуть теоретическую здравость элементного анализа в целом, указав на спорность такого резкого различения между элементами виновности в одном преступлении (см.: Ibid.). В отсутствие дальнейших доводов в опровержение элементного анализа в его позицию, как видится, нет необходимости углубляться.

См. также: Holley D. The Influence of the Model Penal Code’s Culpability Provisions on State Legislatures: A Study of Lost Opportunities, Including Abolishing the Mistake of Fact Doctrine // Southwestern University Law Review. Los Angeles (Cal.), 1997. Vol. 27, № 1. P. 246–247; Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 714–715.

795

На это же обстоятельство обращает внимание Джордж П. Флетчер (см.: Fletcher G.P. Mistake in the Model Penal Code: A False False Problem / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 655–656.

796

См. подр.: Simons K.W. Mistake and Impossibility… P. 492–497; Grace B.R. Op. cit. P. 1393–1396; Ryu P.K., Silving H. Op. cit. P. 435–438.

797

Цит. no: United States v. Freed, 401 U.S. 601, 615–616 (1971) (Brennan, J., cone.

op.).

798

См., напр., решения по делам судна «Котн Плантэ» (см.: The Cotton Planter, 6 Fed. Cas. 620 (C.C.D.N.Y. 1810) (No. 3270)) и судна «Анн» (см.: The Ann, 1 Fed. Cas. 926 (C.C.D. Mass. 1812) (No. 397)), рассматривавшиеся в § 2 гл. III.

799

В свою очередь, о проблемах с возможным преломлением нормы на практике см. подр.: Packer H.L. Op. cit. Р. 597–598.

Здесь же уместно отметить, что в американской литературе применительно к рассматриваемой ситуации весьма лестную оценку в своё время получило решение 1947 г. по одному отечественному делу, связанному с применением усиливающего наказание уголовного закона, который на момент совершения обвиняемыми преступления не был получен в месте событий в печатной форме, а был известен лишь из сводки новостей по радио. По рассмотрении дела в вышестоящей судебной инстанции Верховный Суд Союза ССР решил, что закон, если он объявлен исключительно по радио, не может считаться вступившим в силу в месте событий в момент совершения преступления, поскольку «радиопередача для населения, воспринимаемая на слух, не может быть наделена официальным свойством, приравнивающим ее к опубликованию закона» (см.: Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР по делу Старикова и Усольцева // Социалистическая законность. М., 1948. № 1. С. 14).

Представляется, что едва ли можно привести более убедительный пример не просто совпадения доктринальных взглядов, но именно самоочевидности разрешения затронутой группы случаев в пользу признания релевантности error juris: как было отмечено применительно к рассматриваемому решению, оно «иллюстрирует стремление судей, с которым также столкнулось наше собственное (имеется в виду американское. – Г.Е.) право: в определении даты вступления в силу закона суды обычно подчиняются интересам индивидуальной справедливости…» (см.: Recent Cases, Comparative Law – U. S. S. R. – Radio Broadcast Held Not to Be a Publication for Purpose of Determining when Statute Goes into Effect // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1949. Vol. 62, № 4. P. 693).

800

См.: Fletcher G.P. Two Kinds of Legal Rules… P. 928–929.

С этим же согласны и сторонники позиции, занятой М.Р.С. (см.: Packer H.L. Op. cit. Р. 597–598).

801

На это же обращает внимание в ряде своих работ и Джордж П. Флетчер, являющийся последовательным критиком всего комплекса норм М.Р.С. об ошибке (см.: Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 377–384; Fletcher G.P. Dogmas of the Model Penal Code. P. 21–24; Fletcher G.P. Mistake in the Model Penal Code… P. 650 et sec/.; Fletcher G.P. Two Kinds of Legal Rules… P. 928–929).

Касательно pro et contra норм М.Р.С. о юридической ошибке см. также: Robinson Р.Н. In Defense of the Model Penal Code… P. 37–38.

802

Note, Felony Murder as a First Degree Offense… P. 427.

803

Commonwealth v. Redline, 391 Pa. 486, 514 (1958) (Bell, J., diss. op.).

804

Этой нормой устанавливается ответственность за простое убийство, т. е. в данном конкретном случае – за причинение смерти другому человеку «под влиянием исключительного психического или эмоционального смятения, для которого есть разумное объяснение или извинение». – Г.Е.

805

См.: Zimring F.E., Hawkins G. Murder, the Model Code, and the Multiple Agendas of Reform / Symposium «The 25th Anniversary of the Model Penal Code» // Rutgers Law Journal. Camden (N.J.), 1988. Vol. 19, № 3. P. 782–783; Packer H. Op. cit. P. 598–599.

806

В русском переводе текста М.Р.С. фраза «закон признаёт» (the law declares) трактуется как «закон гласит» (см.: Примерный уголовный кодекс (США). С. 45), что является, по меньшей мере, некорректным вариантом, затемняющим и даже не способным раскрыть юридический характер презумпции, созданной М.Р.С. Как представляется, использованный в тексте вариант перевода более корректно отражает смысл нормы, и это ещё будет выявлено в дальнейшем при анализе юридического характера данной презумпции. – Г.Е.

807

См.: Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 473–475.

808

См.: Wechsler H. Codification of Criminal Law… P. 1446–1447.

См. также: Givelber D. Op. cit. P. 386 n. 49; Zimring F.E., Hawkins G. Op. cit. P. 778; Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 475–477.

809

Cp. комментарий к M.P.C.: «Презумпция, конечно, может быть опровергнута обвиняемым или ей просто могут не последовать присяжные (курсив мой. – Г.Е.). В обоих из этих случаев обвиняемый может понести ответственность за простое убийство или небрежное убийство…» (цит. по: Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 472). Слова, выделенные курсивом, отражают сущность фактической презумпции.

См. также: Binder G. Felony Murder… Р. 412–413; Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 477–478; Packer H. Op. cit. P. 598–599.

810

Wechsler Н. Codification of Criminal Law… P. 1446; cp. также: Zimring F.E., Hawkins G. Op. cit. P. 777–778, 782–783; Packer H. Op. cit. P. 598–599.

Что до упомянутой Гербертом Уэкслером английской практики, то в 1957 г. в Англии были отменены обе разновидности конструктивного тяжкого убийства, т. е. и тяжкое убийство по правилу о фелонии, и тяжкое убийство при сопротивлении служащему правопорядка. И в той, и в другой ситуации cm. 1 Закона об убийстве 1957 г. (Homicide Act, 5 & 6 Eliz. II, с. 11) потребовала устанавливать злое предумышление в виде намерения причинить смерть или намерения причинить тяжкое телесное повреждение, очевидно влекущее смерть, по отношению к последней:

«(1) Когда лицо убивает другое в ходе или в способствование некоторому другому правонарушению, убийство не будет образовывать тяжкое убийство, если оно не совершено с тем же самым злым предумышлением (точно выраженным или подразумеваемым), которое требуется для образования тяжкого убийства в убийстве, не совершённом в ходе или в способствование другому правонарушению.

(2) Для целей предшествующей под-статьи убийство, совершённое в ходе или с целью сопротивления офицеру правопорядка либо сопротивления или избежания, или предотвращения законного ареста, либо осуществления или помощи в бегстве либо освобождении из законного заключения должно рассматриваться как убийство в ходе или в способствование правонарушению».

См. подр.: Goff R. Op. cit. Р. 33–34; Prevezer S. The English Homicide Act… P. 624 etseq.; Чигринец O.M. Указ. соч. С. 81.

811

См., напр.: PackerН. Op. cit. Р. 598–599.

812

В поддержку тезиса о том, что М.Р.С., строго говоря, отказался от нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии см., напр.: Binder G. Felony Murder… Р. 405408; Козочкин И.Ц. Реформа американского уголовного права. С. 146.

И, напротив, преобладающий подход, который, повторимся, представляется не вполне обоснованным, заключается в том, что М.Р.С. сохранил норму о тяжком убийстве по правилу о фелонии, ограничив её созданием презумпции неосторожности и безразличия. См., напр.: Примерный уголовный кодекс (США)… Предисл. Б.С. Никифорова. С. 18–19; Zimring F.E., Hawkins G. Op. cit. P. 777–778, 782–783; Wechsler H. Codification of Criminal Law… P. 1446–1447; Packer H. Op. cit. P. 598–599.

813

Так, cp.: «Некоторые презумпции должны дозволяться против того, кто незваный вторгается в здание в поздний час ночи, поскольку иначе совершающий бёрглэри и схваченный без добычи мог бы избежать санкций права. У людей нет привычки вторгаться в ночное время в дома других, когда последние спят, с невиновными целями. Обычная цель– кража, и этот вывод обычно делается в отсутствие объяснения ночного взлома и вторжения (курсив мой. – Г.Е.), когда они сопровождаются борьбой при обнаружении, хотя бы ничто и не было взято», Nichols v. State, 207 Miss. 291, 296-97 (1949); Brown v. State, 799 So. 2d 870, 872 (Miss. 2001) (обвиняемый, вторгнувшийся ночью в магазин, совершает бёрглэри, поскольку «очевидный и логичный вывод заключается в том, что Браун (обвиняемый. – Г.Е.) вторгнулся в магазин с намерением украсть…, так как он вломился в поздний час и не представил разумного объяснения своему вторжению без позволения собственника»).

814

Так, cp.: In re М, 99 N.Y.2d 92, 2002 N.Y. LEXIS 3577, *5–6 (2002) (использование автомобиля без согласия собственника в форме нахождения в нём и управления им даёт разумное основание презюмировать знание виновным об отсутствии согласия собственника).

815

См. § 2.08 М.Р.С.:

«(1)… Опьянение действующего не является основанием защиты, если оно не отрицает элемента правонарушения.

(2) Когда неосторожность устанавливает элемент правонарушения, то если действующий вследствие самопроизвольного опьянения неосведомлён о риске, о котором он был бы осведомлён, будь он трезв, такая неосведомлённость не имеет значения».

816

См. подр.: Robinson Р.Н. Causing the Conditions of One’s Own Defense: A Study in the Limits of Theory in Criminal Law Doctrine // Virginia Law Review. Charlottesville (Va.), 1985. Vol. 71, № 1. P. 59–60.

817

См.: WechslerН. Symposium on the Model Penal Code… P. 590–591.

818

См.: Kuh R.H. Op. cit. P. 621–623.

819

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 3–6; Bassiouni M.C. Op. cit. P. 2025; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 18–38; Козочкин И.Д. Реформа американского уголовного права. С. 142–151; Никифоров В.С. Реформа уголовного законодательства в США// Социалистическая законность. 1976. № 11. С. 76–79.

820

Dubber M.D. Op. cit. Р. 53.

821

См. подр. таблицу в приложении I.

822

Но ср. contra: «… По меньшей мере, относительно одного из его наиболее значимых нововведений – его ключевых инноваций в области виновности – влияние

Примерного уголовного кодекса на легислатуры штатов представляется убывающим» (см.: Holley D. Op. cit. Р. 258).

823

См., напр.: State v. Ferguson, 302 S.C. 269, 271 (1990) (требуемое психическое состояние для отдельного преступления может быть целью (намерением), знанием, неосторожностью или преступной небрежностью); State v. Jefferies, 316 S.C. 13, 18 (1994) (хотя mens rea и понимаема в общем как «дурно означенный ум», тем не менее применительно к отдельным преступлениям она может быть сведена в иерархию виновных состояний ума в следующей нисходящей последовательности виновности: цель, знание, неосторожность и небрежность).

824

См., напр.: People v. Calban, 65 Cal. App. 3d 578, 584 (1976) («слово «зная», как оно используется в уголовном законе, подразумевает только осведомлённость о фактах (курсив мой; cp. с § 2.02(2)(b)(i) М.Р.С. – Г.Е.), которые помещают запрещённое деяние в рамки текста закона»); State v. Elzie, 343 So. 2d 712, 714 (La. 1977) («общее намерение» относительно результата имеет место тогда, когда результат был разумно ожидаемым последствием действий обвиняемого (ср. с §§ 2.02(2)(с), 2.02(2)(d) М.Р.С.)); People v. Wood, 416 Mich. 581, 626 (1982) (термин «злой умысел» имеет столь много различных значений, что его использование при инструктировании присяжных может ввести их в заблуждение; соответственно, с целью сделать такие инструкции «аккуратными, беспристрастными и понятными для обывателя» применительно к преступлению тяжкого убийства следует использовать термины, носящие более психологичный характер); State v. Johnson, 158 Vt. 508, 519 (1992) (аналогично); People v. Nowack, 462 Mich. 392, 408–409 (2000) (для целей определения «злого умысла» в преступлении поджога по общему праву не следует далеко отходить от трактовки «злого умысла» в преступлении тяжкого убийства; соответственно, «злой умысел» в поджоге означает «1) намерение сжечь жилой дом другого или 2) совершение деяния при обстоятельствах, в которых существует очевидная и существенная вероятность такого сожжения», а в подтверждение такого злого умысла «обвинение должно доказать одно из следующего: 1) обвиняемый намеревался совершить физическое деяние, образующее actus reus поджога, т. е. зажечь огонь или совершить деяние, которое срезультируется в воспламенении огня (намеренный поджог); или 2) обвиняемый намеренно совершил деяние, создавшее весьма высокий риск сожжения жилого дома, и, совершая деяние, обвиняемый знал о риске и пренебрёг им (курсив мой; ср. с § 2.02(2)(с) М.Р.С. – Г.Е.) (необдуманный поджог)»).

825

Batey R. Judicial Exploitation of Mens Rea Confusion, at Common Law and under the Model Penal Code // Georgia State University Law Review. Atlanta (Ga.), 2001. Vol. 18, № 2. P. 341.

826

См. подр.: Ibid. P. 341–343, 414.

827

См.: Козочкин И.Д. 35-летие со дня принятия Примерного уголовного кодекса США. С. 53; Козочкин И.Д. Реформа американского уголовного права. С. 149.

828

Contra отмеченной позиции см. также, напр.: Holley D. Op. cit. Р. 236 et sec/.; Robinson P.H., Grail J.A. Op. cit. P. 691 et seq.

829

См. подр.: Fletcher G.P. The Fall and Rise of Criminal Theory // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 1, № 2. P. 218–211.

830

Так, ср.: «… Я не могу согласиться с тем, что возмездие является конституционно недопустимой составляющей в налагаемом наказании. Инстинкт мести есть часть природы человека, и направлять этот инстинкт в русло отправления уголовного правосудия служит важной цели укрепления стабильности общества, управляемого правом. Когда люди начинают верить, что организованное общество не готово или не в состоянии подвергнуть совершивших преступления тому наказанию, которого они «заслуживают», тогда они сеют семена анархии: самопомощи, правосудия бдительности (данный американский специфический исторический термин в общем плане означает самосуд с применением линчевания. – Г.Е.) и суда линча», Furman v. Georgia, 408 U.S. 238, 308 (1972) (Stewart, J., cone, op.); «Считается, что смертная казнь служит двум принципиальным социальным целям: возмездию и удерживанию от совершения преступлений, наказуемых ею, потенциальных правонарушителей», Gregg V. Georgia, 428 U.S. 153, 183 (1976); «… Возмездие являет собой главное оправдание смертной казни (курсив мой. – Г.Е.)… Я отмечаю сохраняющуюся трудность в оправдании смертной казни в постулатах её способности предотвращать преступления, ограждения от правонарушителей или исправлять преступников. Изучения превенции являются, по большей части, неубедительными… Что до ограждения, то малое число правонарушителей, приговорённых к пожизненному заключению без возможности освобождения под честное слово (как альтернативе смертного приговора), совершают в дальнейшем преступления… И исправление, очевидно, вне обсуждения», Ring v. Arizona, 536 U.S. 584, 2002 U.S. LEXIS 4651, *54–56 (2002) (Breyer, J., cone. op.).

831

Dubber M.D. Op. cit. P. 53.

832

См. подр.: Binder G. Punishment Theory: Moral or Political? // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2002. Vol. 5, № 2. P. 321 et sec/.; Markei D. Are Shaming Punishments Beautifully Retributive? Retributivism and the Implications for the Alternative Sanctions Debate // Vanderbilt Law Review. Nashville (Tenn.), 2001. Vol. 54, № 6. P. 2158 et sec/.; Binder G. Review Essay, Meaning and Motive in the Law of Homicide 11 Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 761–766; Simons K.W. The Relevance of Community Values to Just Deserts: Criminal Law, Punishment Rationales, and Democracy 11 Hofstra Law Review. Hempstead (N.Y.), 2000. Vol. 28, № 3. P. 641–649; Robinson P.H., Darley J.M. The Utility of Desert // Northwestern University Law Review. Chicago (III.), 1997. Vol. 91, № 2. P. 454 et seq.

833

33 О них см. подр.: Fletcher G.P. The Fall and Rise… P. 277–278.

834

Cp.: «М.Р.С. прекратил быть (в 1970-80-х гг. – Г.Е.) стимулом для нового законодательства и стал взамен догматическим ресурсом для преподавания уголовного права. Кодекс заключил в себе дефинитивные положения относительно значения цели, знания, неосторожности и небрежности, природы необходимости и самообороны, а также релевантности ошибок как фактических, так и юридических. С данными проблемами, показавшимися разрешёнными в кодифицированных напечатанных текстах, наличествовал малый импульс размышлять об этих вопросах заново» (см.: Ibid. Р. 278).

835

Вместе с тем, нельзя не упомянуть об отмечаемом Джорджем П. Флетчером повышении интереса к теоретическим исследованиям в области уголовного права в конце 1990—х гг. в условиях, когда, по его мнению, главным врагом здравой и развивающейся доктрины уголовного права является безразличие, проявляемое к её идеям законодателями и судьями и выливающееся в отвратительное состояние современного американского прецедентного права (см.: Ibid. Р. 278 et seq.).

836

Не следует смешивать содержательную наполненность взглядов, разделяемых большинством общества, с самим по себе их существованием и – что является более частой ошибкой – проецировать взгляды одной общности на другую, пытаясь оценивать первые с меркой вторых.

Здесь же имеет место и другое распространённое заблуждение, сводящееся к попытке увязать в духе образа мыслей Иеремии Бентама и Джона Стюарта Милля ценности, отстаиваемые той или иной общностью, с некоей якобы существующей «универсальной» системой ценностей и отвергающее, как следствие, ту или иную частную систему при её несовпадении с умозрительной универсальной. Конечно же, по каким-то проблемам взгляды различных сообществ совпадают, но строить некую общечеловеческую систему ценностей пока ещё слишком рано (см. подр.: Hart H.L.A. The Enforcement of Morality // Hart H.L.A. The Morality of the Criminal Law: Two Lectures / The Hebrew University of Jerusalem: Lionel Cohen Lectures. Jerusalem: At the Magnes Press The Hebrew University, 1964. P. 36–38).

Избежав этих крайностей, будет нетрудно понять, что каннибализм – при всей его порицаемости с европейской точки зрения – был не меньшим представлением народа маори в Новой Зеландии о благе социума, чем, к примеру, сожжение вдов на костре вместе с умершим мужем в Индии или запрет смешанных негритянско-белых браков в южных штатах Соединённых Штатов, существовавший вплоть до середины XX в.

837

См. подр.: Ashworth A. Is the Criminal Law a Lost Cause? // The Law Quarterly Review. L, 2000. Vol. 116, № 2. P. 240–244, 253–254.

838

Блакстонъ. Истолкованы Аглинскихъ законовъ… Книга I. С. 314.

839

Stephen J.F. A History of the Criminal Law of England… Vol. I. P. ix.

840

HallJ. General Principles… Р. 297.

841

Ср. также: Kadish S.H. Excusing Crime. Р. 264–265; Hart H.L.A. The Enforcement of Morality. P. 39 et cet.\ Fitzgerald P.J. Crime, Sin and Negligence // The Law Quarterly Review. L, 1963. Vol. 79, № 315. P. 351–361.

842

Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness… P. 6. Стоит отметить, что приведённое весьма точное высказывание принадлежит ныне занимающему пост английского лорда-канцлера лорду Ирвинг-Лэйргскому.

843

Holloway V. United States, 148 F.2d 665, 666–667 (D.C. Cir. 1945).

Ср. также: «Преступление… обозначает действие не только запрещённое законом, но и возмущающее нравственное чувство в обществе» (см.: СтифенъДж. Ф. Указ. соч. С. 4).

См. также: Brett Р., Waller P.L. Op. cit. Р. 56–58; Robinson Р.Н., Darley J.M. Op. cit. P. 468–471, 479–482 et cet.-, Kadish S.H. Complicity, Cause and Blame: A Study in the Interpretation of Doctrine // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1985. Vol. 73, № 2. P. 329–333; Note, Negligence and the General Problems of Criminal Responsibility // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1972. Vol. 81, № 5. P. 951–952; Hart H.L.A. Postscript: Responsibility and Retribution И Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 234–235; Hart, Jr., H.M. Op. cit. P. 404–406.

844

Coker v. Georgia, 433 U.S. 584, 598 (1977).

845

См.: Saunders & Archer’s Case, 2 Plowden 473, 75 Eng. Rep. 706 (Warwick Assiz. 1573).

846

См.: Levett’s Case, Cro. Car. 538, 79 Eng. Rep. 1064 (K.B. 1638).

847

См.: Regina v. Dudley & Stephens, (1884) L.R. 14 Q.B.D. 273 (per Lord Coleridge,

C.J.).

848

См.: Smith v. State, 46 Тех. Cr. App. 267 (1904).

849

Изложение фактов данного дела на промежуточной апелляции в Апелляционном Суде Нью-Йорка см.: People v. Goetz, 68 N.Y.2d 96, 99-102 (1986).

850

Конечно же, в деле Б. Гётца такого вреда нет, но если допустить, что он наличествует, то дальнейшая теоретическая оценка ситуации от этого не изменится.

851

51 Ср.: «Всякий раз, когда обстоятельства убийства не образуют тяжкое убийство, доказательства даже точно выраженного злого умысла не делают его таковым. Некто может испытывать наисильнейшую ненависть к другому; он может добиваться возможности отобрать у него жизнь; может наслаждаться, обагряя свои руки кровью его сердца; и, тем не менее, если факты свидетельствуют, что ради спасения своей собственной жизни он с полным оправданием убил своего противника, его злой умысел не должен приниматься во внимание», Golden v. State, 25 Ga. (5 Mart. Ga.) 527, 532 (1858). Иное, добавим, означало бы ренессанс суровой канонической доктрины voluntas reputabitur pro facto.

852

Hart H.L.A. Postscript: Responsibility and Retribution. P. 218.

853

Ibid.

Cp. также: Simons K.W. Book Review: Self-Defense, Mens Rea, Goetz// Columbia Law Review. N.Y., 1989. Vol. 89, № 5. P. 1191–1197.

854

HartH.L.A. Postscript: Responsibility and Retribution. P. 230.

855

Fletcher G.P. Mistake in the Model Penal Code… P. 656.

856

Необходимо оговориться, что в категорию mens rea часто включается элемент волимости совершённого деяния (см., напр.: Note, Negligence… Р. 966–969; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 198–205).

Данный подход представляется непродуктивным, поскольку, как справедливо отмечает Герберт Л.А. Харт, «фактически дефиниция mens rea в терминах волимого поведения плюс предвидения последствий приводит… к серьёзной непоследовательности в подразделении элементов преступления между mens rea и actus reus» (см.: Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility // Hart H.L.A. Punishment and Responsibility. Essays in the Philosophy of Law. Oxford: Clarendon Press, 1968. P. 144).

Таким образом, элемент волимости предпочтительнее относить к actus reus совершённого преступления (в поддержку данной позиции см., напр.: DineJ., Gobert J. Op. cit. P. 81, 140; LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 197–199; Perkins R.M. Criminal Law. P. 660–661; Ashworth A.J. Reason, Logic and Criminal Liability. P. 106; Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility. P. 140–145). Тем не менее его схожесть по природе с содержательным наполнением mens rea позволяет некоторым авторам говорить о том, что «психические элементы преступления в их полном объёме выходят за пределы традиционных элементов mens rea, включая момент волимости, который обычно рассматривается как подпадающий в рамки концепции actus reus» (см.: Sendor В.В. Op. cit. Р. 1421).

857

Kadish S.H. Excusing Crime. Р. 257.

858

Как справедливо отмечает Джером Холл, исходное решение о преступности-непреступности деяния не зависит от моральности либо же аморальности мотива человека. Последнее влияет лишь на окончательное суждение о мере моральной порицаемости, которое может быть сформулировано лишь после оценки, во-первых, mens rea самой по себе и, во-вторых, мотивов действовавшего (см. подр.: Hall J. General Principles… Р. 138 et seq.). Так что следует весьма осторожно подходить к встречающимся в отечественной науке утверждениям, согласно которым англоамериканские «авторы полностью отрицают значение мотива для уголовной ответственности» (см.: Наумов А.В. Понятие мотива преступления по уголовному праву Англии и США // Известия высших учебных заведений. Правоведение. Л., 1967. № 3. С. 136).

Что же до социально положительных мотивов и корректности так именовать мотивы преступления в его оценке как морально упречного поступка, то, представляется, можно согласиться с Джеромом Холлом в том, что различие здесь, по большей мере, лишь словесное (см.: Hall J. General Principles… Р. 158 n. 71).

859

Cp.: Hall J. General Principles… P. 129–137; Hart H.L.A. Intention and Punishment. P. 125–131.

860

Cp.: Hall J. General Principles… P. 15; Fletcher G.P. The Fall and Rise… P. 286.

861

См.: Hall J. General Principles… P. 215–246; Hall J. Negligent Behavior Should Be Excluded from Penal Liability // Columbia Law Review. N.Y., 1963. Vol. 63, A1° 4. P. 632–644.

Среди работ других авторов, в которых отражена аналогичная (или аналогичная, но с рядом изъятий) точка зрения, можно указать, к примеру, следующие: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 87–88, 98-100; Кенни К. Указ. соч. С. 40; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 207–211.

862

См.: Hall J. Negligent Behavior… P. 634.

863

См.: Hall J. General Principles… Р. 225–235; Hall J. Negligent Behavior… P. 634–635.

864

См.: Hall J. General Principles… P. 235–239; Hall J. Negligent Behavior… P. 635–642.

Критику данного философского обоснования см. в: Huigens К. Virtue and Criminal Negligence // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 1998. Vol. 1, A1° 2. P. 439–457; Fitzgerald P.J. Op. cit. P. 366–367.

865

См.: Hall J. Negligent Behavior… P. 642–643.

866

См.: HallJ. General Principles… P. 235–246.

867

Ср.: «В сущности, уголовно наказуемое причинение смерти по небрежности связано с пренебрежением осознанием риска в ситуации, в которой правонарушитель имеет легальную обязанность осведомлённости», People v. Haney, 30 N.Y.2d 328, 334 (1972).

Ср. также: Moore M.S. Prima Facie Moral Culpability // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1996. Vol. 76, № 1–2. P. 325–328; Huigens K. Virtue and Inculpation. P. 1473–1476; Note, Negligence… P. 953–960, 974–979; Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility. P. 136 et seq.; Fitzgerald P.J. Op. cit. P. 365 et seq.

868

Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility. P. 146.

869

Об объективном стандарте небрежности см. подр.: Dine J., Gobert J. Op. cit. P. 138–140, 183–184; Флетчер Дж., Наумов А.В. Указ. соч. С. 304–308; LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 234–237; Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 8285; Hall J. General Principles… P. 178–180, 215–225; Stuart D. Supporting General Principles for Criminal Responsibility in the Model Penal Code with Suggestions for Reconsideration: A Canadian Perspective // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 4, № 1. P. 23–33; Kadish S.H. Excusing Crime. P. 274–278; Note, Negligence… P. 953–957 etcet.; Hart H.L.A. Negligence, Mens Rea and Criminal Responsibility. P. 152–157; Fitzgerald P.J. Op. cit. P. 363–365; Edgerton H.M. Negligence, Inadvertence, and Indifference; The Relation of Mental States to Negligence // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1926. Vol. 39, № 7. P. 855–859, 862–870.

870

В судебной практике стран семьи общего права объективный стандарт небрежности (с определёнными вариациями, допускающими в ряде случаев привнесение даже субъективных моментов оценки) формулируется следующим, к примеру, образом:

в Англии: McCrone v. Riding, [1938] 1 All E.R. 157, 157–158 (per Lord Hewart, C.J.) (для осуждения за вождение без должной осторожности и внимательности применяемый стандарт оценки меры небрежности в поведении обвиняемого «является объективным стандартом, безличностным и всеобщим «…; «он никоим образом не связан с мерой умелости или мерой опытности, присущими индивидуальному водителю», и «неверно предполагать, что может быть один стандарт для обычного водителя и другой стандарт для кого-нибудь ещё…»);

в Канаде в сравнительно недавней серии прецедентов объективный стандарт небрежности (с некоторыми субъективными вкраплениями) воспринимается совершенно однозначно: «… Тест для небрежности является объективным тестом, требующим заметного отклонения от стандарта осторожности разумного человека. Нет необходимости в установлении намерения отдельного обвиняемого. Вопрос, на который следует ответить в соответствии с объективным тестом, заключается в том, что обвиняемый «должен был бы» знать», Regina v. Hundal, [1993] 1 S.C.R. 867, 883 (per Cory, J.); Regina v. Creighton, [1993] 3 S.C.R. 3, 18, 25–33 (per Lamer, C.J.), 58–74 (per McLachlin, J.) (аналогично); Regina v. Gosset, [1993] 3 S.C.R. 76, 93–99 (per Lamer, C.J.) (аналогично); Regina v. Finlay, [1993] 3 S.C.R. 103, 113–117 (per Lamer, C.J.) (аналогично);

в Австралии: «Для цели констатации простого убийства, совершённого с преступной небрежностью, будет достаточно, если обвинение докажет, что деяние, причинившее смерть, было совершено обвиняемым сознательно и волимо, без какого-либо намерения причинить смерть или тяжкий телесный вред, но при обстоятельствах, сопряжённых с таким пренебрежением стандартом осторожности, которого разумный человек придерживался бы (курсив мой. – Г.Е.)…», Nydam v. Regina, [19771 V.R. 430, 445.

871

См.: Commonwealth v. Pierce, 138 Mass. (24 Lath.) 165 (1884).

872

Ibid, at р. 174, 176–178, 180.

873

Ср., напр.: «… Даже если конкретный обвиняемый настолько глуп [или] настолько невнимателен… что фактически не осознавал серьёзность опасности, он не может избежать обвинения в легкомысленном или неосторожном (как отмечалось ранее, в уголовном праве Массачусетса под неосторожностью (recklessness) в известной мере понимается небрежность (negligence). – Г.Е.) поведении по отношению к его опасному действию или бездействию, если обычный нормальный человек при тех же обстоятельствах осознавал бы серьёзность опасности. Человек может быть неосторожен по смыслу закона хотя бы он сам и полагал, что он осторожен (курсив мой. – Г.Е.)», Commonwealth v. Welansky, 316 Mass. 383, 398–399 (1944); State v.

Ohnstad, 359 N.W.2d 827, 835–836, 842–843 (N.D. 1984) (небрежность не требует субъективной осведомлённости о преступном поведении).

874

См., напр.: Hall J. Negligent Behavior… Р. 642–643.

В отечественной литературе относительно критики объективного стандарта небрежности см., напр.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 132–133; Нерсесян В.А. Указ. соч. С. 114–116; Никифоров А.С. Уголовное право современной Англии… С. 142.

875

Holmes, Jr., О. И/. The Common Law. Р. 108–109; см. также: Ibid. Р. 50–51.

876

См.: Morissette v. United States, 342 U.S. 246 (1952).

877

Ibid, at p. 250–252.

878

Сопоставимую, хотя и меньшую известность получило решение по другому делу, делу Джипсэм Ко., вынесенное в 1978 г. и подтвердившее принципы, положенные в основу решения по делу Мориссетта (см.: United States v. United States Gypsum Co., 438 U.S. 422, 436–438 (1978)).

879

См.: Montana v. Egelhoff, 518 U.S. 37 (1996).

880

Цит. из: Powell v. Texas, 392 U.S. 514, 545 (1968) (Black, J., cone. op.). – Г.Е.

881

Montana v. Egelhoff, 518 U.S. 37, 58 (1996) (Ginsburg, J., cone. op.).

882

Ibid, at р. 71 (O’Connor, J., diss. op.).

883

Singer R., Husak D. Op. cit. P. 906.

Cp. также: «Этот правовой массив (упомянутых решений Верховного Суда Соединённых Штатов. – Г.Е.) оставил неразрешённым вопрос о том, какую роль принцип mens rea играет в нашем конституционном праве… Насколько конституционный статус принципа mens rea не может быть окончательно определён, настолько же он не может быть игнорируем. Прецеденты (Верховного Суда Соединённых Штатов. – Г.Е.) вопреки их нечёткой природе несут в себе ясное послание, согласно которому существует сохраняющаяся конституционная значимость принципа mens rea», United States v. Cordoba-Hincapie, 825 F. Supp. 485, 505, 515 (E.D.N.Y. 1993).

884

См. подр. таблицу в приложении I.

885

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 242–250.

886

Cp.: «Принцип mens rea может обладать некоторым конституционным статусом, но куда как более трудно ясно определить, какой облик конституционная доктрина mens rea может принять, и точно установить, как далеко легислатура позволительно может зайти в исключении психического элемента преступления… Почти невозможно предсказать, как Верховный Суд сегодня разрешил бы дело, если бы он столкнулся лицом к лицу с таким вопросом», United States v. Cordoba-Hincapie, 825 F. Supp. 485, 517 (E.D.N.Y. 1993); «Проблема определения степени виновности, требуемой для образования элементов уголовных правонарушений в отсутствие точного законодательного предписания, является для судов, что уже подтверждено, трудной проблемой», Commonwealth v. Samuels, 566 Ра. 109, 2001 Ра. LEXIS 1854, *9 (2001) (Saylor, J., cone. op.).

887

См., напр.: United States v. Park, 421 U.S. 658, 673 (1975) (строгая ответственность является привычным институтом уголовного права, и «обязанность судов заключается в придании им (т. е. нормам, устанавливающим строгую ответственность. – Г.Е.) силы настолько, насколько они не нарушают конституции»); «Хотя правонарушения строгой ответственности известны уголовному праву и не нарушают неизбежно конституционные требования (курсив мой. – Г.Е.)… суженные обстоятельства, в которых Конгресс создавал, а настоящий Суд признавал такие правонарушения, свидетельствуют об их в общем-то непоощрительном статусе», United States v. United States Gypsum Co., 438 U.S. 422, 437–438 (1978).

888

Ср. ранее, § 1 главы III.

889

Ср.: «Конгресс обошёлся без требования намерения (в конкретном законе. – Г.Е.)…, так как это необходимо для эффективного применения статута», United States v. Freed, 401 U.S. 601,616 (1971) (Brennan, J., cone, op.); People v. Travers, 52 Cal. App. 3d 111, 114–115 (1975) (базис строгой ответственности заключается в необходимости эффективного правоприменения, исключающем возможность для истинно виновных лиц избежать осуждения там, где доказать mens rea затруднительно; соответственно, данные интересы перевешивают риск возможного осуждения невиновного).

Ср. также точку зрения английской судебной практики: «Когда Легислатура считает чрезмерно важным предотвратить совершение отдельного деяния, она абсолютно воспрещает его совершение; и если оно совершается, то правонарушитель подвергается наказанию независимо от того, обладал ли он какой-либо mens rea либо же нет и намеревался ли он либо же нет нарушить закон», Pearks, Gunston & Tee, Ltd. v. Ward, [1902] 2 K.B. 1,11 (per Channell, J.).

Связан с этим обоснованием и довод, в силу которого установлением строгой ответственности законодатель подчёркивает социальное неприятие определённых форм поведения и свою готовность наказывать безотносительно к намерениям действовавшего (см.: Levenson L.L. Op. cit. Р. 422; Jackson R.M. Absolute Prohibition in Statutory Offences. P. 262–263). В таком случае всё уголовное право должно бы стать областью строгой ответственности, поскольку всякое поведение, попадающее в его орбиту, социально неприемлемо.

890

Ср.: «Всегда должно помнить, что первая цель уголовного права заключается в предотвращении совершения определённых деяний, которые им рассматриваются как направленные против публичного интереса, а не наказание или исправление правонарушителя. Следовательно, необходимо может быть предусмотреть строгую ответственность тогда, когда она является единственным практическим способом охранить от совершения вредоносного деяния (курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Note,

891

Mens rea in criminal statutes // The Law Quarterly Review. L., 1958. Vol. 74, № 295. P. 343).

Cp. также: «Я согласен, что, как правило, не может быть преступления без преступного намерения, но это никоим образом не является всеобщей нормой… Множество статутов… налагают уголовные наказания безотносительно к какому-либо намерению нарушить их с целью добиться для защиты общества такой степени усердия, которая сделает нарушение невозможным (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Roby, 52 Mich. 577, 579 (1884); «Его (т. e. закона, налагающего строгую ответственность. – Г.Е.) очевидная цель заключается в требовании от каждого лица, имеющего дело с наркотиками, установить на свой риск (курсив мой. – Г.Е.), подпадает ли то, что оно продаёт, под запрещение статута, и, если оно продаёт запрещённый наркотик в неведении о его характере, наказать его. Конгресс взвесил возможную несправедливость в подвержении невиновного продавца наказанию против зла подвержения невиновных покупателей наркотической опасности и решил, что последнее является результатом, которого предпочтительнее было бы избежать», United States v. Balint, 258 U.S. 250, 254 (1922); Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 253–256 (1952) (принятием статутов строгой ответственности законодатель стремится добиться большей эффективности в правоприменении и предотвратить потенциально возможный вред обществу).

Ср. также точку зрения английской судебной практики: «… Презумпция mens rea (т. е. презумпция предположительного включения mens rea в структуру преступления при умолчании о том закона (или, говоря словами, другого прецедента, «утвердившаяся презумпция общего права, согласно которой психический элемент, традиционно обозначаемый как mens rea, является существенным ингредиентом [правонарушения], если парламент не обозначил противоположного намерения или прямо, или с необходимостью косвенно», В (A Minor) v. Director of Public Prosecutions, [2000] 2 A.C. 428, 460 (per Lord Nicholls of Birkenhead, J.)). – Г.Е.) сохраняется, если невозможно доказать, что создание строгой ответственности будет эффективно в достижении целей статута через поощрение большей бдительности в предотвращении совершения запрещённого деяния (курсив мой. – Г.Е.)», Gammon (Hong Kong) Ltd. v. Attorney-General of Hong Kong, [1985] A.C. 1, 14 (per Lord Scarman, J.).

См. также: Levenson L.L. Op. cit. P. 419; Robinson P.H. Imputed Criminal Liability // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1984. Vol. 93, № 4. P. 658, 669–670.

891 См.: Levenson L.L. Op. cit. P.421; Robinson P.H. Imputed Criminal Liability. P. 654, 669–670; Kelman M. Interpretive Construction… P. 605–611.

Иной вариант выражения приведённого аргумента заключается в том, что обвинители в пределах своих дискреционных полномочий выбирают среди тех, кого можно преследовать в уголовном порядке, лишь реально виновных. Как справедливо отмечается, более обманчивого и аморального положения, замещающего моральные представления сообщества, представленного присяжными, моральными представлениями обвинителей, едва ли можно представить (см.: Hart, Jr., Н.М. Op. cit. Р. 424).

892

См.: Wechsler Н. Codification of Criminal Law… P. 1439; Packer H.L. Op. cit. P. 595–596; Wechsler H. The Challenge of a Model Penal Code. P. 1109.

К этому же доводу тесно примыкает другой, согласно которому в преступлениях строгой ответственности, связанных с высокотехнологичными рисками, необходимо единообразие судебной практики, чего нельзя достигнуть, если в каждом деле требовать доказывания mens rea, поскольку тогда, во-первых, присяжные должны быть специалистами в той или иной сфере производственной деятельности и, во-вторых, на их решение могут повлиять симпатии или антипатии в конкретном деле (см.: Levenson L.L. Op. cit. Р. 421).

Вторую часть приведённого тезиса, как представляется, можно отвергнуть ab initio, поскольку она означает, в конце концов, не что иное, как отмену суда присяжных. Что же касается первой, то присяжные и в обычных процессах часто вынуждены исследовать объёмные доказательства специально-научного характера.

893

Ср.: «… Наказания (в случаях со строгой ответственностью. – Г.Е.) обычно сравнительно мягкие, и осуждение не запечатлевается негативно на репутации нарушителя», Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 256 (1952).

См. также: Bassiouni M.C. Op. cit. P. 187–188; Wechsler H. The Challenge of a Model Penal Code. P. 1109.

894

См.: Hart, Jr., НМ. Op. cit. P. 422–423.

895

См.: Hall J. General Principles… P. 298–299.

896

См.: Hart, Jr., H.M. Op. cit. P. 423–424.

897

Cp. также: «Тот факт, что апеллянту вынесен мягкий приговор, не имеет последствий для определения того, требуется ли mens rea в соответствии со статутом, поскольку очевидно, что бремя доказывания виновности, лежащее на штате, не может определяться уровнем приговора… (курсив мой. – Г.Е.)», In re C.R.M., 611 N.W.2d 802, 810 n. 14 (Minn. 2000) (en banc).

См. также: Swanson K.A. Case Notes, Criminal Law: Mens Rea and Well: Limiting Public Welfare Offenses– In Re C.R.M. I I William Mitchell Law Review. St. Paul (Minn.), 2002. Vol. 28, № 3. P. 1279–1280.

898

О ней см ранее, сн. 890.

899

В (A Minor) V. Director of Public Prosecutions, [2000] 2 A.C. 428, 464 (per Lord Nicholls of Birkenhead, J.).

900

Cp.: Hall J. General Principles… Р. 298–308; Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1075–1077, 1085–1093 et cet.\ Levenson L.L. Op. cit. P. 425–427; Kadish S.H. Excusing Crime. P. 267–269; Smith J.C. The Guilty Mind in the Criminal Law. P. 96–99; Hart, Jr., HM. Op. cit. P. 422–425.

901

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 242–243; Johnson Ph.E. Strict Liability: The Prevalent View // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 3. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 1518; Michaels A.C. Op. cit. P. 838–840; Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1081–1082 etcet.-, Parker J.S. Op. cit. P. 785–799; Levenson L.L. Op. cit. P. 418 n. 90.

902

Так, ср. напр.: State v. Olson, 356 N.W.2d 110, 112–114 (N.D. 1984) (оставление места дорожно-транспортного происшествия является преступлением строгой ответственности, не требующим доказывания mens rea по отношению ко всем его объективным элементам); State v. Glass, 620 N.W.2d 146, 2000 N.D. LEXIS 259, *9-14 (N.D. 2000) (вождение автомобиля в состоянии опьянения является преступлением строгой ответственности, поскольку его существенными элементами являются лишь, во-первых, управление автомобилем на публичной трассе и, во-вторых, нахождение в состоянии опьянения в этот момент, a mens rea, в свою очередь, по отношению ни к одному из данных элементов не требуется).

903

9 3 См., напр., § 13А-2-3 УК Алабамы: «Минимальное требование для уголовной ответственности – осуществление лицом поведения, которое включает добровольное действие или бездействие в совершении действия, которое он физически способен осуществить. Если такое поведение есть всё, что требуется для совершения отдельного правонарушения или если правонарушение либо его определённый материальный элемент (курсив мой. – Г.Е.) не требуют виновного психического состояния на стороне действующего, правонарушение является правонарушением «строгой ответственности». Если виновное психическое состояние на стороне действующего требуется относительно любого материального элемента (курсив мой. – Г.Е.) правонарушения, правонарушение является правонарушением “психической виновности”».

Как правило, mens rea не требуется в такой ситуации по отношению к одному из «ключевых» компонентов actus reus. Так, ср., напр.: United States v. Freed, 401 U.S. 601,612 (1971) (Brennan, J., cone, op.) (статут требует лишь знания лица о владении и знания того, что находящиеся во владении предметы являются оружием; требования знания того, что указанные предметы являются незарегистрированными, статут не содержит; следовательно, статут «не создаёт преступления строгой ответственности по отношению ко всем его элементам (курсив мой. – Г.Е.)»)] Commonwealth v. Lopez, 433 Mass. 722, 2001 Mass. LEXIS 193, *12 (2001) (отсутствие какой-либо mens rea относительно элемента согласия не превращает изнасилование в преступление строгой ответственности, поскольку в его дефиниции сохраняется общее намерение совершить половое сношение посредством силы).

904

А также, пожалуй, в преступлениях, связанных с оборотом наркотических средств и с нападениями на лиц, пользующихся особой защитой закона, в которых исключается mens rea относительно разновидности и количества наркотика и статуса потерпевшего соответственно, так что обвиняемый может быть осуждён за более серьёзное преступление, хотя бы он и обоснованно предполагал, что совершает менее серьёзное либо вообще не совершает никакого. Так, ср., напр.: United States v. Feola, 420 U.S. 671, 685 (1975) (преступление нападения на федерального агента при исполнении им своих обязанностей не требует осведомлённости обвиняемого о статусе потерпевшего, поскольку нападающий «с самого начала знает, что планируемый им образ действий неправомерен»; как следствие, «эта интерпретация не создаёт риска несправедливости по отношению к обвиняемым»); State v. Brown, 140 Wash. 2d 456, 465–468 (2000) (ел banc) (для осуждения за нападение на офицера полиции не требуется доказывать знание обвиняемым статуса потерпевшего как полицейского).

См. подр.: SingerR. The Model Penal Code… P. 179–192, 209–216.

905

Основной формально-юридический приём здесь сводится к прямому законодательному недопущению как основания защиты релевантной фактической ошибки относительно возраста потерпевшей, что в строго уголовно-правовом смысле (оставляя в стороне ряд процессуальных тонкостей, связанных с бременем доказывания) de facto означает исключение mens rea относительно такого компонента actus reus, как возраст потерпевшей, т. е. установление «смешанной» строгой ответственности (см., напр.: § 6-2-308(b) УК Вайоминга, § 939.43(2) УК Висконсина, §§ 42(A)(4), 80(C), 80.1(C) УК Луизианы, § 163.325(1) УК Орегона, § 3102 УК Пенсильвании, § 12.1-20-01(1) УК Северной Дакоты, §§ 14-190.16(c), 14-190.17(c) и др. УК Северной Каролины, § 76-2-304.5 УК Юты). В своё время этому же подходу последовали и составители М.Р.С. (см. § 213.6(1) М.Р.С.).

Кроме того, при неопределенности текста закона суды некоторых штатов толкуют положения уголовных кодексов как исключающие релевантность фактической ошибки относительно возраста потерпевшей. Так, см., напр.: People v. Tober, 241 Cal. App. 2d 66, 72–73 (1966) (обоснованная ошибка относительно возраста потерпевшей не является основанием защиты от обвинения в распутном или непристойном поведении); Garnett v. State, 332 Md. 571, 584–588 (1993) (аналогичная позиция в отношении изнасилования).

Стоит отметить, что истоки подобного судейского формулирования нормы строгой ответственности прослеживаются к знаменитому английскому решению 1875 г. по делу Принса. Обвиняемый, добросовестно заблуждаясь относительно возраста девушки и полагая, что ей 18 лет (фактически ей было менее 16 лет), похитил последнюю (с её согласия) из-под опеки отца. Содеянное образовывало мисдиминор, однако, будь факты такими, как их полагал обвиняемый, преступление не имело бы места. Суд для резервированных дел короны, рассмотрев дело, решил, что фактическая ошибка (хотя бы и добросовестная) относительно возраста девушки не исключает уголовной ответственности (см.: Regina v. Prince, (1875) L.R. 2 C.C.R. 154, 13 Cox C.C. 138).

О решении по делу Принса см. подр.: Cross R. Centenary Reflections on Prince’s Case // The Law Quarterly Review. L, 1975. Vol. 91, № 364. P. 540–553.

906

Cp.: «Намеревался ли обвиняемый совершить преступление без согласия потерпевшей не является релевантным, поскольку центральный вопрос заключается в том, была ли потерпевшая фактически согласна. Это подразумевает её психическое состояние, а не обвиняемого», People v. Witte, 115 III. App. 3d 20, 26 n. 2 (1983); «Осведомлённость обвиняемого о предполагаемом отсутствии согласия потерпевшей от сексуального злоупотребления не является элементом сексуального злоупотребления третьей степени… Из этой предпосылки следует, что фактическая ошибка обвиняемого относительного такового согласия не должна отрицать элемент преступления», State V. Christensen, 414 N.W.2d 843, 845–846 (Iowa 1987); «От штата не требуется доказать, что обвиняемый намеревался совершить половое сношение без согласия или что он был реально осведомлён об отсутствии согласия потерпевшей», Commonwealth v. Cordeiro, 401 Mass. 843, 851 n. 11 (1988); Commonwealth v. Fischer, 721 A.2d 1111, 1998 Pa. Super. LEXIS 3812, *6-24 (Pa. Super. 1998) (основание защиты вследствие ошибки относительно согласия потерпевшей не является допустимым, поскольку предполагает, что вера в наличие согласия является элементом преступления, что на самом деле не так).

О проблемах элемента согласия в сексуальных преступлениях и связанной с ним error facti см. подр.: Kinports К. Rape and Force: The Forgotten Mens Rea // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2001. Vol. 4, № 2. P. 757–759; Bryden D.P. Redefining Rape // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 324–355 et cet.; Berger V. Rape Law Reform at the Millennium: Remarks on Professor Bryden’s Non-Millennial Approach // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 520–525; Thomas, III, G.C. Realism About Rape Law: A Comment on «Redefining Rape» I I Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 533–555; Berliner D. Note, Rethinking the Reasonable Belief Defense to Rape // The Yale Law Journal. New Haven (Conn.), 1991. Vol. 100, № 8. P. 2687 et seq.

907

См. ранее, сн. 905.

908

Стоит отметить, что решение по делу Принса ныне потеряло прецедентную ценность в английском уголовном праве, будучи подразумеваемо отвергнуто в сравнительно недавних решениях Палаты Лордов (см.: В (A Minor) v. Director of Public Prosecutions, [2000] 2 A.C. 428, 465–466 (per Lord Nicholls of Birkenhead, J.), 475–476 (per Lord Steyn, J.), 482 (per Lord Hutton, J.); Regina v. K., [2002] 1 A.C. 462, [2001] UKHL 41, [21] (per Lord Bingham of Cornhill, J.), [30] (per Lord Steyn, J.)).

Тем не менее, утратив свою прецедентную ценность в приложении к фактам, по которым оно было вынесено, и схожим с ними, указанное решение не лишилось, как представляется, здравости анализа принципов, на которых может быть построена согласующаяся с теорией mens rea концепция «смешанной» строгой ответственности. Последнее обстоятельство было специально отмечено лордом Хаттоном при вынесении решения Палаты Лордов по делу Б. (см.: В (A Minor) v. Director of Public Prosecutions, [2000] 2 A.C. 428, 479–480, 482 (per Lord Hutton, J.)).

909

Regina v. Prince, (1875) L.R. 2 C.C.R. 154, 13 Cox C.C. 138, 141–143 (per Bramwell, B.).

910

Спустя десятилетие с небольшим после вынесения решения по делу Принса теория «морального проступка» получила подтверждение в уже упоминавшемся в § 1 главы III решении по делу Толсон, связанному с ошибочным добросовестным заблуждением женщины, вступившей во второй брак, в смерти её первого супруга и обвинённой на этом основании в бигамии. Отвергая возможность осуждения Толсон, судьи отметили именно моральную безупречность её поступка, указав, что «виновное намерение не является с необходимостью намерением относительно того совершённого деяния или поступка, которое запрещено общим или статутным правом, но оно должно быть, по крайней мере, намерением учинить нечто опасное (курсив мой. – Г.Е.)», Regina v. Tolson, (1889) L.R. 23 Q.B.D. 168, 172 (per Wills, J.). Иными словами, будь совершённое деяние морально порицаемым, неведение Толсон относительно обстоятельства, влияющего на признание деяния преступным, не оказало бы никакого влияния на её ответственность.

911

См.: Regina v. Prince, (1875) L.R. 2 C.C.R. 154, 13 Cox C.C. 138, 155–156 (per Brett, J.).

912

Ср.: «… Не может быть осуждения за преступление в Англии в отсутствие преступного ума или mens rea.… Я не сомневаюсь, что она (mens rea. – Г.Е.) существует тогда, когда обвиняемый осознанно совершает действия, которые образовали бы преступление, если бы результат был таков, как им ожидается, но в которых результат может также вероятно привести к подведению правонарушения под более серьёзную разновидность преступления… Фактическая ошибка на разумных основаниях в той мере, в какой действия обвиняемого (будь факты таковы, как он в них верил) не привели бы к его виновности в каком-либо преступном правонарушении, является обстоятельством, исключающим виновность… (курсив мой. – Г.Е.)», Ibid, (per Brett, J.).

913

В силу старой «традиции» это весьма и весьма заметно в отечественной науке, относящейся к институту строгой ответственности с более-менее плохо скрываемым априорным критицизмом (см., напр.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 129; Малиновский А.А. Указ. соч. С. 58–60; Лунеев В.В. Субъективное вменение. М.: Спарк, 2000. С. 57–58; Крылова Н.Е., Серебренникова А.В. Указ. соч. С. 86; Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 50–53; Лясс Н.В. Указ. соч. С. 98–100; Власов И.С., Гуценко К.Ф., Решетников Ф.М., Штромас А.Ю. Указ. соч. С. 39–43).

914

Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1137; ср. также: Ibid. P. 1134–1137.

915

Так, ср. pro: People v. Tober, 241 Cal. App. 2d 66, 73 (1966) (само по себе игнорирование реального возраста потерпевшей уже характеризует виновного с негативной стороны); People v. Olsen, 36 Cal. 3d 638, 649 (1984) (обоснованная ошибка относительно возраста потерпевшей не является основанием защиты от обвинения в распутном или непристойном поведении, поскольку соображения здравой политики подталкивают к особой защите малолетних, так что тот, кто совершает указанные действия в отношении ребёнка, «даже добросовестно веря, что ребёнок старше

14 лет, действует так на свой риск»); Garnett v. State, 332 Md. 571, 581 (1993) («обвиняемый, действующий без mens rea, тем не менее заслуживает наказания…за нарушение моральных предписаний, которые запрещают сексуальные отношения вне брака (курсив мой. – Г.Е.)»); Commonwealth v. Lopez, 433 Mass. 722, 2001 Mass. LEXIS 193, *15 (2001) (допущение основания защиты в виде error facti относительно согласия потерпевшей означало бы введение требования к потерпевшим применять силу для отражения нападения по сексуальным мотивам, что несовместимо со взглядами общества). Ср. также обоснование, предложенное для строгой ответственности в данных случаях составителями М.Р.С. (см. ранее, § 2 главы V).

Ср. позицию contra: «Если обвиняемый обоснованно и bona fide верит, что потерпевшая добровольно согласилась сопровождать его и вступить с ним в половые отношения, тогда очевидно, что у него нет дурного намерения…», People v. Mayberry,

15 Cal. 3d 143, 155 (1975) (ел banc).

Pro et contra см. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 410–412; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 635–646; Johnson Ph.E. Strict Liability… P. 1518–1519; Singer R. The Model Penal Code… P. 179–192; Thomas, III, G.C. Op. cit. P.539 et sec/.; Bryden D.P. Reason and Guesswork in the Definition of Rape // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 586–587; Michaels A.C. Op. cit. P. 893–894; Simons

K. W. When is Strict Liability Just? P. 1092–1093; Parker J.S. Op. cit. P. 788–793; Levenson

L. L. Op. cit. P. 424–425; Grace B.R. Op. cit. P. 1395 n. 15; Kelman M. Interpretive Construction… P. 606–608; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1371–1376.

916

См. подр. таблицу в приложении II. Конечно же, то или иное содержательное наполнение уголовного законодательства не исключает его особого истолкования судебной практикой, так что молчание закона относительно error juris не следует рассматривать как предрешающее вопрос о её нерелевантности.

917

См., напр.: United States v. Bishop, 412 U.S. 346, 359–361 (1973) (пока Конгресс не установит иное, любое налоговое преступление должно рассматриваться как совершённое преднамеренно, т. е., помимо прочего, и со знанием о нарушаемой правовой обязанности); United States v. Pomponio, 429 U.S. 10, 12 (1976) (per curiam) (преднамеренность в налоговом контексте «просто означает волимое, намеренное нарушение известной правовой обязанности (курсив мой. – Г.Е.)»).

См. подр.: Tromble K.R. Note, Humpty Dumpty on Mens Rea Standards: A Proposed Methodology for Interpretation // Vanderbilt Law Review. Nashville (Term.), 1999. Vol. 52, Аl°2. P. 527–529; Singer R., Husak D. Op. cit. P. 867–876.

918

Касаясь проблемы перевода английского выражения «entrapment by estoppel», отметим, что точный юридико-терминологический вариант первого здесь мог бы звучать как «искусственное создание преступления из действий лица, которое он совершил бы только будь все значимые факты известны ему (entrapment), посредством лишения его права прибегать в оправдание поступка к чему-либо (estoppel) (в данном случае подразумевается отказ на основе максимы ignorantia juris в праве ссылаться на истолкование закона, казавшееся лицу верным, но в реальности бывшее ошибочным, данное должностным лицом, ответственным за правоприменение. – Г.Е.)». Громоздкость такого выражения, помноженная на его мало что проясняющее значение, позволяют предложить сохранить при переводе английский термин, придав последнему русскоязычное звучание.

919

См., напр.: Raley v. Ohio, 360 U.S. 423, 426 (1959) (осуждение за отказ отвечать на вопросы специальной комиссии легислатуры штата после того, как её председатель неверно проинформировал о возможности прибегнуть к привилегии от самообвинения, несовместимо с оговоркой о надлежащей правовой процедуре; подтвердить законность обвинительного приговора «означало бы санкционирование ловушки (entrapment; обоснование предлагаемого перевода см. ранее. – Г.Е.) непростительного сорта со стороны штата – осуждения гражданина за пользование привилегией, о которой штат ясно проинформировал, что она доступна ему»); Сох v. Louisiana, 379 U.S. 559, 571 (1965) (участники пикетирования не могут быть осуждены за организацию последнего «около» здания суда с намерением оказать воздействие на отправление правосудия, если они добросовестно полагались на разрешение шефа полиции, истолковавшего для них понятие “около” как 101 фут от ступенек здания суда, поскольку «фактически апеллянту был дан совет, что демонстрация в том месте, где она состоится, не будет демонстрацией «около» здания суда в смысле статута», и это является релевантной юридической ошибкой); United States v. Pennsylvania Industrial Chemical Corp., 411 U.S. 655, 670–675 (1973) (официальное административное истолкование нормативного акта, оказавшееся ошибочным, создаёт, тем не менее, релевантную юридическую ошибку, поскольку обвиняемая корпорация была введена в заблуждение ответственным за правоприменение агентством).

См. подр.: Parry J.T. Op. cit. Р. 36–47 et cet.; Morrison T.W. Fair Warning and the Retroactive Judicial Expansion of Federal Criminal Statutes // Southern California Law Review. Los Angeles (Cal.), 2001. Vol. 74, № 2. P. 491–498; Billimack S.D. Note, Reliance on an Official Interpretation of the Law: The Defense’s Appropriate Dimensions // University of Illinois Law Review. Champaign (III.), 1993. № 3. P. 565–588.

920

См., напр.: «… Знание, требуемое для знаемого (knowing) нарушения статута, есть фактическое знание, отличное от знания закона. Я не думаю, что Суд намеревался сказать, что если апеллянт ничего не знал о существовании такого нормативного акта, его незнание образовало бы основание защиты», Boyce Motor Lines, Inc. v. United States, 342 U.S. 337, 345 (1952) (Jackson, J., diss. op.); United States v. International Minerals & Chemical Corp., 402 U.S. 558, 562–563 (1971) (незнание закона не является основанием защиты).

921

См.: Liparota v. United States, 471 U.S. 419 (1985).

922

Ibid, at p. 425.

923

Примечательно, что судья У. Бреннан, изложивший мнение большинства суда, отказался охарактеризовать созданное исключение как релевантную юридическую ошибку, прибегнув к его некорректному сравнению с ошибкой относительно неуголовного права (см.: Ibid, at р. 425 п. 9).

Однако, как бесспорно справедливо отметили оставшиеся в меньшинстве при вынесении решения судьи, именно так– т. е. как связанную с релевантностью error juris– и следует характеризовать позицию большинства (см.: Ibid, at р. 436, 439, 441 (White, J., diss. op.)).

924

Liparota v. United States, 471 U.S. 419, 426 (1985).

925

См.: Cheek v. United States, 498 U.S. 192 (1991).

926

При этом Дж. Л. Чик был осведомлён о существовании федерального налогового законодательства; более того, он изучил его весьма прилежно (см.: Ibid, at р. 196, 204–207).

927

Ср.: «Председательствующий судья проинструктировал присяжных, что для того, чтобы доказать “преднамеренность”, правительство должно доказать добровольное и намеренное нарушение известной правовой обязанности… Судья далее проинструктировал присяжных, что объективно обоснованное добросовестное неверное понимание закона опровергает преднамеренность, но простое несогласие с законом– нет (курсив мой. – Г.Е.)… Районный судья ответил (на вопрос присяжных. – Г.Е.) дополнительной инструкцией, содержавшей следующие положения: “Мнение лица о том, что налоговые законы нарушают его конституционные права, не образует добросовестное неверное понимание закона. Более того, несогласие лица с правительственной системой сбора налогов и налоговой политикой не образует добросовестное неверное понимание закона”», Ibid, at р. 196–197.

928

См.: Ibid, at р. 199–200.

929

См.: Ibid, at р. 201–207. Вместе с тем Верховный Суд оговорил, что релевантной error juris может быть в данном деле лишь неверная интерпретация обвиняемым самой по себе его обязанности платить налоги и связанных с нею вопросов, но не вера в неконституционность налоговых законов, поскольку последняя предполагает тщательное изучение законодательства, несовместимое, таким образом, с юридической ошибкой.

930

См.: Ratzlafv. United States, 510 U.S. 135 (1994).

931

См.: Ibid, at р. 137–138, 140.

932

Ibid, at р. 144.

933

Ср.: «Чтобы доказать, что обвиняемый “преднамеренно нарушил” закон, направленный против структурирования, правительство должно доказать, что обвиняемый действовал со знанием о том, что его поведение неправомерно», Ibid, at р. 137.

В следующем из рассматриваемых казусов суд, цитируя в обоснование своей позиции приведённый отрывок из решения по делу В. Рацлафа, опустил слова «направленный против структурирования», придав ему, таким образом, более обобщённый смысл (ср.: «Другими словами, с целью доказать “преднамеренное” нарушение статута, “правительство должно доказать, что обвиняемый действовал со знанием о том, что его поведение неправомерно” (цитируя приведённый отрывок из решения по делу В. Рацлафа. – Г.Е.)», Bryan v. United States, 524 U.S. 184, 191–192 (1998)).

934

См.: Bryan v. United States, 524 U.S. 184 (1998).

935

Cp.: «Другими словами, с целью доказать “преднамеренное” нарушение статута… присяжные должны установить, что обвиняемый действовал с дурно означенным умом, т. е. что он действовал, зная о неправомерности своего поведения», Ibid, at р. 191–193.

936

Ibid, at р. 194.

937

Как решил суд, «знание, что поведение неправомерно, есть всё, что требуется» для осуждения здесь, Ibid, at р. 196.

938

См.: Yochum M.D. Op. cit. Р. 654–656, 663–664; Davies S.L. Op. cit. P. 343–347 etcet.; Travers M.L. Op. cit. P. 1311–1316; Grace B.R. Op. cit. P. 1412–1416.

939

Да и сам Верховный Суд во всех приведённых решениях неоднократно прибегал к отсылке к классической максиме ignorantia juris, проявляя тем самым вполне понятную осторожность (см., напр.: Liparota v. United States, 471 U.S. 419, 441 (1985) (White, J., diss. op.) («незнание права не извиняет»); Cheek v. United States, 498 U.S. 192, 199 (1991) («общее правило, согласно которому незнание закона или ошибка в праве не является основанием защиты от уголовного обвинения, глубоко укоренено в американской правовой системе»); Ratzlaf v. United States, 510 U.S. 135, 149 (1994) («мы не отказываемся от освящённого веками принципа, согласно которому незнание закона обычно не является основанием защиты от уголовного обвинения»); Bryan v. United States, 524 U.S. 184, 195 (1998) («незнание права не извиняет» является традиционной нормой)).

940

Liparota v. United States, 471 U.S. 419, 426 (1985).

941

Ср.: «… Почти каждый осведомлён, что тяжкое убийство и насильственное изнасилование, а также очевидные формы кражи есть зло… Любой член сообщества, совершающий эти поступки без знания о том, что они уголовно наказуемы, порицаем настолько же за отсутствие у него знания, насколько и за его реальное поведение. Это… и есть существенное обоснование максимы Ignorantia legis neminem excusat… Заниматься со знанием или неосторожно поведением, являющимся вредоносным в силу его природы и фактически осуждаемым обществом как преступление, является либо пренебрежением постигнуть принятые моральные ценности сообщества, либо, более того, прямым вызовом им. Максима Ignorantia legis neminem excusat выражает всецело защитимый и в реальности сущностный принцип, заключающийся в том, что деяние в любом случае является упречным» (см.: Hart, Jr., HM. Op. cit. P. 413, 419).

942

т —

То, что единственный источник моральной упречности может иногда лежать только в знании уголовного закона, подчёркивалось и Верховным Судом Соединённых Штатов.

Так, в решении по делу В. Рацлафа это было сформулировано следующим образом: «Мы не убеждены аргументом, что структурирование является настолько очевидным “злом” или внутренне “дурно”, что требование “преднамеренности” удовлетворяется безотносительно к знанию обвиняемого о незаконности структурирования», Ratzlaf V. United States, 510 U.S. 135, 146 (1994).

Судьи, оставшиеся в меньшинстве, не согласились с таким утверждением, признав осознание угрозы социальным ценностям характеристикой, неотъемлемо присущей самим по себе действиям обвиняемого вне аспекта знания об их уголовной наказуемости: «Справедливо, что суд время от времени привносил требование знания-о-незаконности в уголовные статуты, чтобы удостовериться в том, что обвиняемый действовал с вредной целью… Тем не менее, я не могу согласиться, что привнесение такого требования необходимо здесь. Во-первых, рассматриваемое поведение – раздробление платежей объёмом десятки тысяч долларов наличными со специальной целью избавления банка от обязанности декларирования – едва ли является разновидностью невиновной деятельности… Далее, индивид, осуждённый за структурирование, является, по определению, осведомлённым о том, что наличные платежи регулируются, и он не может серьёзно аргументировать, что он не знал о том, что право вторгается в отдельную сферу деятельности… По моему мнению, это (избежание декларирования. – Г.Е.) не является настолько очевидно невиновной целью, чтобы оправдать прочтение в статуте дополнительного элемента знания о незаконности», Ibid, at р. 154–155 (Blackmun, J., diss. op.).

Аналогичным образом в решении по делу С. Брайана Верховный Суд счёл необходимым для констатации морально упречной mens rea знания об уголовной противоправности поступка: «Опасность осуждения индивидов, занимающихся очевидно невиновной деятельностью… отсутствует здесь, поскольку присяжные нашли, что апеллянт знал о неправомерности своего поведения», Bryan v. United States, 524 U.S. 184, 195 (1998).

943

См.: Austin J. Op. cit. Volume I. P. 482–483.

944

См.: Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 48; Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 385–387.

945

Hall J. General Principles… P. 355.

946

См.: Tromble K.R. Op. cit. Р. 544–545.

947

См.: Davies S.L. Op. cit. Р. 343.

948

Hart, Jr., H.M. Op. cit. P.418; cp. также: Robinson P.H., Darley J.M. Op. cit. P. 474–477.

949

Liparota v. United States, 471 U.S. 419, 426 (1985).

В поддержку частичной релевантности error juris в свете теории mens rea см., напр.: Kahan DM. Op. cit. P. 128–130, 140–144 et cet.-, Travers M.L. Op. cit. P. 13221324; Kadish S.H. Excusing Crime. P. 267–269; Grace B.R. Op. cit. P. 1393–1394, МОЭМЫ; Fletcher G.P. Paradoxes in Legal Thought. P. 1270–1272; Hart, Jr., H.M. Op. cit. P. 417–422; Ryu P.K., Silving H. Op. cit. P. 423–424, 466–471.

950

Cp.: «Когда уголовный статут запрещает и наказывает на вид невиновное или безвредное поведение, которое само по себе не даёт оснований к выдвижению презумпции знания обвиняемым того, что его действия должны быть неправомерны (курсив мой. – Г.Е.), тогда осуждение без некоей иной, внешней доказанности упречности или виновного психического состояния запрещается оговоркой и надлежащей процедуре», Stanley v. Turner, 6 F.3d 399, 404 (6th Cir. 1993).

951

State V. Boyett, 32 N.C. (10 Ire.) 336, 343 (1849).

952

См., напр.: State v. Patten, 353 N.W.2d 30, 33 (N.D. 1984) (совет должностного лица, ответственного за правоприменение, о законности и уголовной ненаказуемости действий не образует релевантной юридической ошибки, поскольку поведение обвиняемого, выразившееся в вывозе его детей за пределы штата в нарушение запретительного ордера суда, было «вопиюще правонарушительно»).

953

См., напр.: Robinson Р.Н., Darley J.M. Op. cit. P. 475–476; Kahan DM. Op. cit. P. 129–130, 150–152; Travers M.L. Op. cit. P. 1324–1327; Hart, Jr., H.M. Op. cit. P. 417422.

954

Cp., напр.: State v. Fox, 124 Idaho 924, 925–926 (1993) (закон, запрещающий владение веществом, оборот которых находится под контролем, не требует знания о том, что вещество включено в список контролируемых и что его оборот нелегален; как следствие, лицо, утверждающее о том, что оно не знало об указанной нелегальности, допускает нерелевантную юридическую ошибку).

955

§ 2С:2–4.с.(3) УК Нью-Джерси.

956

Так, именно по этому вопросу и разделился Верховный Суд Соединённых Штатов, вынося решение по делу С. Брайана.

Большинство судей сочло, что самое общее знание о незаконности поведения является достаточной основой для констатации моральной упречности в преступлении закона (см.: Bryan v. United States, 524 U.S. 184, 189, 193–196 (1998)).

Меньшинство же суда, в свою очередь, подошло к этой проблеме по-иному: правильно подметив, что «вопрос заключается в том, является ли такое общее знание о незаконности поведения достаточным для поддержания осуждения либо же “преднамеренное” нарушение лицензирующих положений требует доказанности того, что обвиняемый знал о том, что его поведение неправомерно в частности, поскольку у него отсутствует необходимая лицензия», Ibid, at р. 200 (Scalia, J., diss. op.), судьи решили, что «общее» знание о незаконности хотя и не требует от обвиняемого назвать точную ссылку на закон, им нарушаемый, всё же подразумевает знание о запрещённое™ именно конкретного поведения во всех его составных частях, т. е. и относительно существования лицензирующего требования (знания о котором, как утверждал С. Брайан, у него не было) (см.: Ibid, at р. 200–205 (Scalia, J., diss. op.)).

957

Ср., напр.: People v. Marrero, 69 N.Y.2d 382, 385–392 (1987) (обвиняемый, самостоятельно решивший, что закон разрешает ему ношение оружия, не вправе прибегнуть к ссылке на error juris, если такое его толкование оказалось ошибочным, хотя бы норма уголовного кодекса до того момента не получала официального прецедентного толкования и он добросовестно полагался на своё понимание последней), от-коммент. в: Kahan D.M. Op. cit. Р. 131–137; De Gregorio D. Op. cit. P. 229 et seq.

Примечательно, что в обоснование решения по данному делу Апелляционный Суд Нью-Йорка подразумеваемо заложил (помимо строго легальных) соображения исключительно утилитарного плана: «Если принять аргументацию обвиняемого (о релевантности допущенной им error juris. – Г.Е.), тогда исключение поглотило бы правило. Скорее, были бы поощрены ошибки относительно закона, чем уважение к нему и приверженность ему. Имели бы место бесчисленные защиты вследствие юридической ошибки, которые изобретались бы из добросовестной и, возможно, обоснованной, но ошибочной интерпретации уголовных статутов, многие из которых признанно комплексны», People v. Marrero, 69 N.Y.2d 382, 391–392 (1987). Тем не менее нельзя отрицать и применимости к рассматриваемой ситуации аргументации о моральной упречности действий обвиняемого: как образно выразился в своё время Оливер У. Холмс-мл. в решении по делу, факты которого с юридической точки зрения во многом аналогичны приведённому, «он (обвиняемый. – Г.Е.) не намеревался нарушить закон, а только подойти так близко, как только он мог, к линии…, но если его поведение… пересекло линию, то факт, что он желал удержаться за ней, не поможет ему. Это означает только то, что он неправильно понял право», Horning v. District of Columbia, 254 U.S. 135, 137 (1920). Contra такого тезиса в деле X. Марреро см.: De Gregorio D. Op. cit. P. 271–282.

Ср. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire as Affected by Recent Criminal Law Decisions in the United States Supreme Court // Buffalo Criminal Law Review. Buffalo (N.Y.), 2000. Vol. 3, № 2. P. 736–752.

958

Ср., напр.: State v. King, 257 N.W.2d 693, 697–698 (Minn. 1977) (en banc) (незнание обвиняемой о запрещённости владения определённым веществом не извиняет её поведение, поскольку «все члены в упорядоченном обществе презюмируются или знающими закон, или, по крайней мере, ознакомленными с теми законами, которые с вероятностью затрагивают их обычную деятельность»; «приложи обвиняемая хоть какие-нибудь усилия к установлению того, является ли её владение данным наркотиком без медицинского разрешения правомерным, она, как и любой другой член сообщества… добилась бы адекватного предупреждения»).

959

Ср., напр.: Bouie v. City of Columbia, 378 U.S. 347, 349–355 (1964) (данное Верховным Судом штата сверхрасширительное истолкование закона, явно выходящее за пределы его содержательного текстуального наполнения, не может стать основанием к осуждению обвиняемых, полагавшихся на текст закона); «Для штата преследовать кого-либо за невиновную деятельность вследствие… ошибочного совета (имеется в виду вследствие ошибочного совета ответственного должностного лица о законности поведения. – Г.Е.) сродни выливанию воды на человека и аресту его за то, что он мокрый… Очевидно, что принятием § 15.20(2) (УК Нью-Йорка, соответствующим § 2.04(3)(b) М.Р.С. – Г.Е.) легислатура стремилась предоставить основание защиты законопослушным гражданам, которые предприняли все, что можно было разумно ожидать от них, но были введены в заблуждение… (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Studifin, 132 Mise. 2d 326, 330, 332 (N.Y. Sup. Ct. 1986); Kipp v. State, 704 A.2d 839, 1998 Del. LEXIS 29, *6–9 (Del. 1998) (молчание официальных властей штата в то время, как они были обязаны сообщить лицу о его будущих правоограничениях, что привело обвиняемого в заблуждение и повлекло последующее совершение им преступления, образует релевантную юридическую ошибку).

Ср. также: «Основание защиты (вследствие “ловушки на истопле”. – Г.Е.) наиболее глубоко коренится в моральных теориях уголовной ответственности, запрещающих констатацию виновности в случае, если штат вмешался в или подействовал на способность обвиняемого соподчиниться релевантному закону, а характер, мотивы и действия обвиняемого были желательны при данных обстоятельствах… Если правительство ошиблось, тогда правительство должно нести ответственность за такую ошибку и её бремя» (см.: Parry J.T. Op. cit. Р. 36, 39; см. также: Ibid. Р. 17–36, 66–73).

См. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire… P. 736–752; Billimack S.D. Op. cit. P. 577–578.

960

Ср., напр.: United States v. International Minerals & Chemical Corp., 402 U.S. 558, 565 (1971) (незнание закона не является основанием защиты, поскольку вероятность правового регулирования в сфере обращения опасных веществ настолько велика, что каждый, обращающийся в данной сфере, должен презюмироваться знающим законодательство).

См. также: Singer R.G. The Proposed Duty to Inquire… P. 707–711,736-752.

961

Несколько иной вариант культурного основания защиты (не имеющий отношения к error juris и потому не рассматриваемый в настоящем исследовании) имеет место тогда, когда человек, преступивший известный ему уголовный закон, ссылается на некие субкультурные факторы, которые настолько сильно повлияли на его поведение, что он не мог избрать иной вариант действий, кроме как нарушить закон.

962

Note, The Cultural Defense in the Criminal Law // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1986. Vol. 99, № 6. P. 1299.

963

9ёз См.: State v. Kargar, 679 A.2d 81 (Me. 1996).

964

См.: Ibid, at p. 83–86.

965

Ibid, at р. 85 п. 5.

966

См.: People v. Wu, 286 Cal. Rptr. 868 (Ct. App. 1991).

967

См.: Ibid, at p. 887. При этом Верховный Суд Калифорнии, отказываясь пересмотреть решение апелляционной инстанции, запретил его публикацию в официальном сборнике решений судов штата (см.: ibid, at р. 868 п. *).

968

См. подр.: Wanderer N.A., Connors C.R. Culture and Crime: Kargar and the Existing Framework for a Cultural Defense // Buffalo Law Review. Buffalo (N.Y.), 1999. Vol. 47, A/p 2. P. 829 et seq.-, Fischer M. Note, The Human Rights Implications of a «Cultural Defense» 11 Southern California Interdisciplinary Law Journal. Los Angeles (Cal.), 1998. Vol. 6, № 3. P. 663 et seq.; Kim N.S. The Cultural Defense and the Problem of Cultural Preemption: A Framework for Analysis // New Mexico Law Review. Albuquerque (N.M.), 1997. Vol. 27, № 1. P. 101 et seq.; Note, The Cultural Defense… P. 1298–1304, 1308–1311.

969

Pisarv. State, 56 Neb. (3 °Carripb.) 455, 458 (1898).

970

Согласно законодательству штата, тяжкое убийство может образовать одну из трёх категорий: либо тяжкое убийство, за совершение которого может быть назначена смертная казнь (§ 630:1 УК Нью-Гэмпшира), либо тяжкое убийство первой степени (§ 630:1-а УК Нью-Гэмпшира), либо тяжкое убийство второй степени (§ 630:1 —b УК Нью-Гэмпшира).

Причинение смерти в ходе совершения фелонии образует тяжкое убийство второй степени и определяется в § 630:1 —b(l) УК Нью-Гэмпшира следующим образом: «Лицо виновно в тяжком убийстве второй степени, если:… (Ь) оно причиняет такую смерть (другому человеку. – Г.Е.) неосторожно при обстоятельствах, свидетельствующих об исключительном безразличии к ценности человеческой жизни. Такая неосторожность и безразличие презюмируются, если действующий причиняет смерть посредством использования смертоносного оружия при совершении или покушении на совершение, или непосредственном бегстве после совершения или покушения на совершение любой фелонии класса А».

Что до легального характера презумпции, то норма, установленная в § 626:7(11) УК Нью-Гэмпшира, дословно повторяет § 1.12(5) М.Р.С. и означает скорее допустимый вывод, чем обязательную опровержимую презумпцию.

971

См. §§ 707–701,707-701.5 УК Гавайев, § 507.020 УК Кентукки.

972

People V. Aaron, 409 Mich. 672, 733 (1980).

973

§ 750.316(1)(b) УК Мичигана предусматривает, что тяжким убийством первой степени является «тяжкое убийство, совершённое при совершении или покушении на совершение поджога, преступного сексуального поведения первой, второй или третьей степени, дурного обращения с ребёнком, серьёзного преступления с контролируемыми веществами, грабежа, угона автомобиля, взлома и вторжения в жилое помещение, вторжения в дом первой или второй степени, хищения любого вида, вымогательства или похищения человека».

974

People V. Aaron, 409 Mich. 672, 728 (1980).

975

Ibid, at p. 729–730.

976

До того судебная практика Вермонта придерживалась применительно к тяжкому убийству по правилу о фелонии доктрины конструктивного злого умысла, считая, что «норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии действует как неопровержимая презумпция, автоматически вменяющая необходимые элементы тяжкого убийства первой степени (т. е. злое предумышление. – Г.Е.)», State v. Battick, 133 Vt. 558, 561 (1975).

Cp. также с классическим формулированием доктрины конструктивного тяжкого убийства следующий пассаж: «По общему праву, если обвиняемый стреляет в птиц своего соседа и случайно убивает собственника, он виновен в тяжком убийстве, хотя бы он и намеревался совершить не тяжкое убийство, а хищение», State v. Tatro, 50 Vt. (6 Rowell) 483, 492–493 (1878).

977

§ 2301 УК Вермонта предусматривает следующее: «Тяжкое убийство, совершённое посредством отравления, или из засады, или посредством преднамеренного, обдуманного и заранее обдуманного убийства, или совершённое при учинении или покушении на учинение поджога, сексуального нападения, отягчённого сексуального нападения, грабежа либо бёрглэри, должно считаться тяжким убийством первой степени. Любые другие разновидности тяжкого убийства должны считаться тяжким убийством второй степени».

978

State V. Doucette, 143 Vt. 573, 581 (1983).

979

Ibid, at р. 582.

980

Ibid.

981

Ibid.

982

До этого судебная практика штата придерживалась той точки зрения, что «… mens rea того, кто совершает фелонию, которая исходно или предвидимо опасна для человеческой жизни, достаточна для оправдания осуждения обвиняемого за тяжкое убийство по правилу о фелонии и вынесения ему смертного приговора или приговора к пожизненному заключению», State v. Harrison, 90 N.M. 439, 442 (1977).

983

§ 30-2-1 (А) УК Нью-Мексико предусматривает, что «тяжкое убийство первой степени есть убийство одного человеческого существа другим без правомерного оправдания или извинения любым средством, каким может быть причинена смерть:… (2) при совершении или покушении на совершение любой фелонии…»

984

См.: «В дополнение к доказательствам того, что обвиняемый совершил убийство (или помогал либо подстрекал к нему), должны наличествовать доказательства того, что обвиняемый намеревался убить (или был сознательно невнимателен относительно возможности наступления смерти от его поведения). Ненамеренного или случайного убийства не будет достаточно», State v. Ortega, 112 N.M. 554, 563 (1991); cp. также: «Доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии в Нью-Мексико не отменяет требования mens rea для тяжкого убийства и не создаёт презумпции того, что обвиняемый намеревался убить, хотя бы убийство и происходило в ходе фелонии», State V. Campos, 122 N.M. 148, 154 (1996).

985

People v. Dumas, 454 Mich. 390, 397 (1997).

Cp. также терминологию современных вермонтских, нью-мексиканских и мичиганских судебных решений, отражающую второе следствие доктрины тяжкого убийства по правилу о фелонии: «… Простая демонстрация того, что лицо намеревалось совершить одну из фелоний… недостаточна для осуждения лица за тяжкое убийство по правилу о фелонии (курсив мой. – Г.Е.)…», State v. Bacon, 163 Vt. 279, 291 (1995); «Доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии (курсив мой. – Г.Е.)» повышает до тяжкого убийства первой степени тяжкое убийство, происшедшее в ходе учинения фелонии», State v. Campos, 122 N.M. 148, 154 (1996); «Элементы тяжкого убийства по правилу о фелонии (курсив мой. – Г.Е.) следующие: (1) причинение смерти человеческому существу; (2) с намерением убить, причинить тяжкий вред здоровью или создать очень высокий риск смерти или тяжкого вреда здоровью со знанием о том, что смерть или тяжкий вред здоровью являются вероятным последствием (т. е. злой умысел); (3) в ходе совершения, покушения на совершение или помощи в совершении какой-либо фелонии из специально перечисленных» в законе, People v. Cannes, 470 Mich. 750, 758–759 (1999).

986

См. подр. таблицу в приложении III.

987

Ср., напр.: State v. Chambers, 524 S.W.2d 826, 829 (Mo. 1975) (ел banc) (в тяжком убийстве по правилу о фелонии намерение, необходимое для образования тяжкого убийства, явствует из совершения или покушения на совершение фелонии, так что намерение учинить фелонию «создаёт окончательную презумпцию того, что обвиняемый обладал намерением относительно фелонии, необходимым для обоснования осуждения за происшедшее убийство»); «Как только установлено, что обвиняемый обладает требуемым намерением, достаточным для констатации виновности в базисной фелонии, тогда норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии действует как неопровержимая презумпция, в силу которой обвиняемый считается обладающим намерением, необходимым для тяжкого убийства», State v. Thompson, 88 Wash. 2d 13, 20 (1977) (ел banc) (Utter, J., diss. op.); «В типичном тяжком убийстве по правилу о фелонии нет злого умысла “фактически”, точно выраженного или подразумеваемого; злой умысел подразумевается “законом”. Что есть – так это намеренная фелония и ненамеренное убийство», Ex parte Bates, 461 So. 2d 5, 7 (Ala. 1984); «Порочность, связанная с сексуальным нападением, занимает место намерения убить или злого предумышления, и цель причинить смерть неопровержимо презюмируется из преступного намерения, требуемого для сексуального нападения», State v. Reeves, 234 Neb. 711, 752 (1990) (per curiam)] «В соответствии с традиционной доктриной тяжкого убийства по правилу о фелонии, злой умысел, необходимый для того, чтобы сделать убийство тяжким, конструктивно вменяется из mens rea, присущей совершению базисной фелонии… Основной догмат ответственности за тяжкое убийство по правилу о фелонии заключается в том, что mens rea базисной фелонии вменяется действующему, ответственному за убийство… Под действием такой легальной фикции перемещённое намерение позволяет закону характеризовать причинение смерти, хотя и ненамеренное…, как намеренное убийство», People v. Hernandez, 82 N.Y.2d 309, 315, 317 (1993); «… Базисная фелония достаточна как доказательство намерения забрать человеческую жизнь, так что предумышленный замысел обвиняемого причинить смерть доказан тогда, когда штат доказал его намерение совершить ограбление…», Freeman v. State, 876 P.2d 283, 287 (Okla. Crim. App. 1994); «Требуемые элементы тяжкого убийства первой степени – предумышленность, обдуманность и злой умысел – вменяются в тяжком убийстве по правилу о фелонии посредством неопровержимой презумпции», Jansen v. State, 892 P.2d 1131, 1138 (Wyo. 1995).

988

Cp., напр.: State v. Lankford, 116 Idaho 860, 867 (1989) (в тяжком убийстве по правилу о фелонии намерение совершить фелонию образует злое предумышление); «В контексте тяжкого убийства по правилу о фелонии намерением совершить базисную фелонию замещается злое предумышление, требуемое для тяжкого убийства», Commonwealth v. Roderick, 429 Mass. 271, 277 (1999); tollman v. State, 116 Nev. 687, 2000 Nev. LEXIS 93, *51 (2000) (ел banc) (в тяжком убийстве по правилу о фелонии «в силу закона злой умысел, требуемый для тяжкого убийства, замещается намерением совершить… фелонию»); «… Хотя тяжким убийством по правилу о фелонии… не предусматривается, чтобы требование mens rea соотносилось с убийством, преступление тяжкого убийства по правилу о фелонии всё-таки требует доказанности виновного психического состояния; виновным же психическим состоянием является mens rea, связанная с вменяемой базисной фелонией», State v. Honie, 57 P.3d 977, 2002 Utah LEXIS 5, *18 (Utah 2002).

989

Cp., напр.: «Осуждение за тяжкое убийство по правилу о фелонии требует доказанности намерения совершить базисную фелонию…, но не намерения причинить смерть», Luna v. State, 758 N.E.2d 515, 2001 Ind. LEXIS 1014, *4 (Ind. 2001); «В отличие от злоумышленного тяжкого убийства, тяжкое убийство по правилу о фелонии не требует намерения убить; скорее, обвиняемый должен только намереваться совершить базисную фелонию», Oliver v. State, 274 Ga. 539, 2001 Ga. LEXIS 865, *4 (2001); State v. Miller, 96 Ohio St. 3d 384, 2002 Ohio LEXIS 2411, *14 (2002) (смерть, последовавшая в результате увечий, причинённых нападением на потерпевшего, образует тяжкое убийство по правилу о фелонии «независимо от… цели» действовавшего).

990

Ср., напр.: «… Опасность, исходно присущая фелонии самой по себе, позволяет ей служить в качестве предпосылки к тяжкому убийству по правилу о фелонии… Не существует различия, намеревалась ли обвиняемая убить потерпевшего после его похищения либо лишь причинить ему вред – достаточно того, что она знала о том, что деяние является опасным», Hockersmith v. State, 926 P.2d 793, 796–797 (Okla. Crim. App. 1996) (Lumpkin, J., diss. op.): «Оправданием для тяжкого убийства по правилу о фелонии служит то, что насильственные фелонии настолько «внутренне опасны», что смерть, случающаяся в их ходе, является весьма и весьма вероятной», People V. Dekens, 182 III. 2d 247, 255 (1998) (Bilandic, J., diss. op.); «Если поведение, заключающееся в учинении фелонии, делало смерть предвидимым последствием, для права разумно выводить из совершения фелонии при таких обстоятельствах злой умысел, квалифицирующий причинение смерти как тяжкое убийство», Fisher v. State, 367 Md. 218, 2001 Md. LEXIS 946, *67 (2001); «Поведение, запрещаемое статутом о тяжком убийстве по правилу о фелонии, включает непосредственный риск для человеческой жизни, общий всем другим формам злоумышленного убийства: с намерением убить, с намерением причинить тяжкий телесный вред или с исключительной неосторожностью, демонстрирующей полное безразличие к человеческой жизни», Cotton V. Commonwealth, 35 Va. App. 511, 2001 Va. App. LEXIS 277, *4 (2001).

Cp. также: «Доктрина (тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.) предполагает, что характер лежащего в её основе правонарушения настолько серьёзен, что само его совершение изначально опасно для человеческой жизни, а доказанность намерения учинить лежащее в основе правонарушение исключает необходимость дополнительного установления некоторого злого умысла в убийстве. В суде дурное намерение, внутренне присущее совершению одной из базисных фелоний, предоставляет злой умысел, являющийся предпосылкой к установлению того, что убийство было тяжким» (см.: Holcomb

R. B. Note, Predicate Offenses for First Degree Felony Murder in Virginia // Washington and Lee Law Review. Lexington (Va.), 2000. Vol. 57, № 2. P. 569–570).

991

См.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 622.

Иные выделяемые в литературе направления развития см. в: Weinreb L.L. Homicide: Legal Aspects // Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 2. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. 860; Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1467–1469; Albrecht K.L. Op. cit. P. 943–945; Roth N.E., Sundby S. E. Op. cit. P. 446–447; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1383–1387.

992

Этому подходу, например, последовало законодательство Аляски, Аризоны, Вайоминга, Индианы, Невады, Северной Дакоты.

993

Этому подходу, например, последовало законодательство Алабамы (см. § 13А-6-2(а)(3) УК Алабамы – специально перечисленные фелонии плюс любая иная фелония, «явно опасная для человеческой жизни»), Монтаны (см. § 45—5—102(1)(Ь) УК Монтаны – специально перечисленные фелонии плюс любая иная насильственная фелония), Северной Каролины (см. § 14–17 УК Северной Каролины– специально перечисленные фелонии плюс любая иная фелония, которая совершается или на совершение которой виновный покушается, используя при этом смертоносное оружие).

994

People V. Hansen, 9 Cal. 4th 300, 309 (1994).

995

People V. Burroughs, 35 Cal. 3d 824, 830 (1984).

996

См.: Sheriff, Clark County v. Morris, 99 Nev. 109, 118 (1983) (лишь фелония, являющаяся in abstracto опасной, может обосновать применение нормы о тяжком убийстве второй степени по правилу о фелонии)).

997

Jenkins V. State, 230 A.2d 262, 269 (Del. 1967).

998

Fisher v. State, 367 Md. 218, 2001 Md. LEXIS 946, *68 (2001).

999

Так, cp.: «Современная версия нормы нацелена на сдерживание опасного поведения посредством наказуемости как тяжкого убийства причинения смерти, сре-зультировавшегося из опасного поведения в совершении фелонии, даже если обвиняемый не намеревался убить», Ibid, at *66–67.

1000

См.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 624–625; Rauseo K.P. Criminal Law– The Felony-Murder Rule Encompasses a Conviction Predicated upon Allowing a Child to Habitually Suffer– State v. Stewart, 663 A.2d 912 (R.l. 1995) // Suffolk University Law Review. Boston (Mass.), 1997. Vol. 30, № 2. P. 564–568.

1001

См.: Hobson C.L. Reforming California’s Homicide Law // Pepperdine Law Review. Malibu (Cal.), 1996. Vol. 23, № 2. P. 511–513, 530–532.

1002

Этому подходу, например, последовало законодательство Айовы, Иллинойса, Канзаса, Колорадо, Теннеси.

1003

Этому подходу, например, последовало законодательство Вирджинии (перечень фелоний не ограничен), Массачусетса (соответственно, ограничен), Мэриленда (ограничен), Калифорнии (ограничен), Оклахомы (не ограничен), Флориды (не ограничен).

1004

Этому подходу последовало законодательство Айдахо, Арканзаса, Канзаса, Луизианы, Небраски и Огайо.

1005

См. § 5-10-104(a)(4)(B) УК Арканзаса.

1006

См.: State v. Myers, 760 So. 2d 310, 2000 La. LEXIS 982, *13 (La. 2000) («поскольку статут определяет простое убийство по правилу о фелонии как включающее только те убийства, которые совершены тем, кто действует в способствование фелонии, он исключает уголовную ответственность за смерти, наступившие не от рук обвиняемого или его соучастников»),

1007

См.: State v. Chambers, 53 Ohio App. 2d 266 (1977) (в намерение легислатуры входило воспринять применительно к непроизвольному простому убийству по правилу о фелонии теорию непосредственной причины); ср. также: State v. Lovelace, 137 Ohio App. 3d 206, 1999 Ohio App. LEXIS 6027, *15–29 (1999) (непроизвольное простое убийство по правилу о фелонии имеет место и тогда, когда смерть потерпевшему была причинена офицером полиции в результате столкновения автомашин в ходе преследования виновного).

1008

State V. Shock, 68 Mo. (4 Skinker) 552, 561–562 (1878).

1009

См.: Jewell v. Territory, 4 Okla. 53, 54 (1896) (тяжкое убийство по правилу о фелонии предполагает фелонию «иную, чем сама по себе фелония убийства»); People V. Hüter, 184 N.Y. (22 Bedell) 237, 244 (1906) (фелония нападения не может служить основой к применению нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, поскольку, для целей последнего, «хотя насилие и может образовывать часть убийства, всё же другие элементы, образующие фелонию… должны так отличаться от элементов убийства, чтобы не быть ингредиентом убийства…»).

1010

Доктрину слияния в изложенном варианте не следует смешивать с идентичным по названию правилом, применяющимся в ряде штатов при назначении наказания за тяжкое убийство по правилу о фелонии и сводящимся к запрету параллельного назначения наказания и за тяжкое убийство, и за базисную фелонию.

1011

См., напр.: State v. Essman, 98 Ariz. 228, 235 (1965) (ел banc) («действия по нападению сливаются в наступающей смерти и не могут считаться отдельным и независимым правонарушением, которое могло бы стать основанием к осуждению за тяжкое убийство по правилу о фелонии»); State v. Branch, 244 Ore. 97, 99-101 (1966) (ел banc) (аналогично); People v. Ireland, 7 °Cal. 2d 522, 539 (1969) (ел banc) (поскольку фелония нападения со смертоносным оружием образует фактически составную часть подавляющего большинства убийств, то её использование в качестве базисной фелонии для применения нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии «не находит поддержки ни в логике, ни в праве», так как необоснованно и искусственно превращает такое большинство в тяжкое убийство по правилу о фелонии); Commonwealth v. Gunter, 427 Mass. 259, 270–275 (1998) (аналогично); State v. Jones, 353 N.C. 159, 170 n. 3 (2000) (аналогично); Barnett v. State, 783 So. 2d 927, 928–930 (Ala. Crim. App. 2000) (аналогично); In re Andress, 147 Wash. 2d 602, 2002 Wash. LEXIS 661, *12–14 (2002) (ел banc) (аналогично).

1012

См., напр.: Sullingerv. State, 675 P.2d 472, 473 (Okla. Crim. App. 1984) («насилие, сопутствовавшее базисной фелонии (нападению и нанесению побоев офицеру исправительного учреждения. – Г.Е.), являлось… ведущим компонентом убийства, так что первая сливается с последним»); People v. Morgan, 197 III. 2d 404, 2001 III. LEXIS 1428, *57–64 (2001) (нанесение побоев, бывшее составной частью убийства, не может служить в качестве базисной фелонии для целей нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии).

1013

См., напр.: People v. Morgan, 197 III. 2d 404, 2001 III. LEXIS 1428, *57–64 (2001) (стрельба из оружия, являвшаяся способом совершения убийства, не может служить в качестве базисной фелонии для целей нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии).

1014

См., напр.: People v. Wilson, 1 Cal. 3d 431,437–442 (1969) (ел banc) (бёрглэри с целью учинить внутри помещения фелонию нападения со смертоносным оружием не может служить основой к применению нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, поскольку такое нападение является фактически составной частью убийства); Williams v. State, 818 A.2d 906, 2002 Del. LEXIS 805, *11–21 (Del. 2002) (бёрглэри c целью убийства не может образовать тяжкого убийства по правилу о фелонии, поскольку совершение бёрглэри не имело самостоятельной преступной цели и как таковое было необходимым шагом в предпринятом убийстве).

1015

1015 People V. Moran, 246 N.Y. 100, 102 (1927).

Ср. также: State v. Fisher, 120 Kan. 226, 230 (1926) (в отсутствие доктрины слияния любое причинение смерти, которое в силу закона является, по меньшей мере, фелонией простого убийства, образовывало бы тяжкое убийство по правилу о фелонии, и «не могло бы… существовать такого понятия, как какая-нибудь меньшая степень убийства, чем тяжкое убийство первой степени»); People v. Taylor, 11 Cal. App. 3d

1016

62 (1970) (обоснование доктрины слияния заключается в том, «что если фелония нападения на личность потерпевшего пригодна для образования базисной фелонии, то тогда статутные формулировки относительно злого умысла, предумышленности или обдуманности должны бы стать излишними»),

101ег Ср., напр.: «Когда лицо вторгается в здание с намерением напасть на потерпевшего со смертоносным оружием, оно не удерживается нормой о тяжком убийстве по правилу о фелонии. Данная доктрина может служить своей цели только тогда, когда она применяется к фелонии, независимой от убийства», People v. Wilson, 1 Cal. 3d 431,440 (1969) (ел banc).

1017

State V. Bouser, 17 S.W.3d 130, 139 (Mo. App. 1999); см. также: State v. Williams, 24 S.W.3d 101, 109–117 (Mo. App. 2000) (аналогично).

1018

См., напр.: Cotton v. Commonwealth, 35 Va. App. 511, 2001 Va. App. LEXIS 277, *5–7 (2001) (доктрина слияния никогда не применялась в Вирджинии в силу того, что базисной для целей тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии может стать любая фелония).

1019

101^ См., напр.: Rodriguez v. State, 953 S.W.2d 342, 354 (Tex. App. 1997) (исключая лишь простое убийство из списка возможных базисных фелоний, легислатура тем самым ясно выразила своё намерение не инкорпорировать доктрину слияния в статут, ибо в силу максимы expresio unius est exclusio alterius «включение в статут специального ограничения исключает все другие ограничения подобного типа»).

1020

См., напр.: State v. O’Blasney, 297 N.W.2d 797, 798–800 (S.D. 1980) (указание на любую фелонию в дефиниции тяжкого убийства по правилу о фелонии исключает применение доктрины слияния).

1021

См., напр.: Baker v. State, 236 Ga. 754, 755–758 (1976).

1022

Этому подходу последовало законодательство Арканзаса, Делавэра и Мэна.

1023

Ср.: Binder G. Felony Murder… Р. 430–437; Jeffries, Jr, J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1386 n. 188.

1024

О понятии «утверждающей защиты» см. ранее, сн. 462.

1025

Стоит отметить, что применительно к утверждающим защитам возложение на обвиняемого бремени их выдвижения (но не бремени доказывания их обоснованности) с бременем их опровержения вне разумных сомнений, покоящимся на обвинении, соответствует нормам М.Р.С. (§ 1.12(1)-(3)).

1026

Этому подходу последовало законодательство Аляски, Арканзаса, Вашингтона, Колорадо, Коннектикута, Мэна, Нью-Джерси, Нью-Йорка, Орегона и Северной Дакоты.

1027

См.: Baier D. Op. cit. Р. 708–709; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1387.

Cp. также: People v. Bornholdt, 33 N.Y.2d 75, 86 (1973) (утверждающие защиты позволяют обвиняемому показать, «что его виновность сравнительно незначительна и что он не должен нести ответственность по обвинению в тяжком убийстве по правилу о фелонии»).

1028

Возложение на обвиняемого бремени доказывания утверждающей защиты конституционно в том случае, если она «не служит к отрицанию каких-либо фактов преступления, которые штат должен доказать с целью осудить за тяжкое убийство», а «образует отдельный вопрос, относительно которого от обвиняемого требуется нести бремя убеждения»; соответственно, штат не «должен опровергнуть вне разумных сомнений каждый факт, образующий любую и все утверждающие защиты, относящиеся к виновности обвиняемого», Patterson v. New York, 432 U.S. 197, 207, 210 (1977).

Таким образом, поскольку утверждающие защиты в случае с тяжким убийством по правилу о фелонии удовлетворяют этим критериям, не опровергая ни один из элементов данного преступления, их существование конституционно допустимо.

Ср. также: People v. Bornholdt, 33 N.Y.2d 75, 82–86 (1973) (утверждающие защиты в тяжком убийстве по правилу о фелонии ничего не изменяют в дефиниции преступления и не нарушают привилегию от самообвинения, так что возложение бремени их доказывания на обвиняемого конституционно).

См. подр. также отдел третий настоящего параграфа.

1029

People V. Aaron, 409 Mich. 672, 707 (1980).

1030

См. подр.: Никифоров Б.С., Решетников Ф.М. Указ. соч. С. 110–112; Stiles G.T. Op. cit. Р. 189–190; BaierD. Op. cit. P. 714–715.

1031

См.: Fletcher G.P. The Fall and Rise… P. 282–284.

1032

Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1461–1462.

1033

Ibid. P. 1463; а также: Ibid. P. 1460–1465.

1034

Ibid. Р. 1459; а также: Ibid. Р. 1458–1460.

1035

Holmes, Jr., O.W. The Path of the Law. P. 708.

1036

На этом моменте следует особо заострить внимание. В материальноправовом плане исследуемый институт рассматривает, в общем и целом, mens rea относительно причинения смерти как нерелевантную. В процессуальном же плане mens rea относительно причинения смерти не является требуемым к доказыванию обвинением элементом преступления (ср., напр.: State v. Clark, 204 Kan. 38, 43 (1969) (тяжкое убийство по правилу о фелонии «освобождает штат от бремени доказывания предумышления и злого умысла, когда смерть потерпевшему причиняется убийцей в ходе совершения им иной фелонии»); Wade v. State, 581 P.2d 914, 916 (Okla. Crim. App. 1978) (аналогично)).

То, что mens rea реально может наличествовать (так, ср., напр.: State v. Mann, 355 N.C. 294, 2002 N.C. LEXIS 332, *28–31 (2002) (признание присяжными обвиняемого виновным в тяжком убийстве первой степени в соответствии с нормой о тяжком убийстве по правилу о фелонии не эквивалентно установлению отсутствия у него виновного намерения)), никоим образом не меняет исходного положения об отсутствии её достоверной доказанности.

Иными словами, для целей дальнейшего анализа вполне можно прибегнуть к теоретической фикции, полагая тяжкое убийство по правилу о фелонии a priori связанным с вменением человеку случайно причинённой им в ходе совершения фелонии смерти другого. Во всяком случае, примеры подобного рода имели место в сравнительно недавней судебной практике. Так, см., напр.: People v. Stamp, 2 Cal. App. 3d 203, 210 (1969) (смерть потерпевшего от сердечного приступа, последовавшего за пережитым ограблением, может быть вменена виновным в силу нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии, хотя бы в ходе грабежа никто непосредственно и не пострадал, так как именно страх, вызванный фелонией, стал непосредственной причиной смерти, а предвидение или непредвидение рокового исхода не имеют юридического значения; как решил суд, постольку, поскольку заболевание потерпевшего стало не единственной причиной его гибели, то «такое состояние и незнание грабителя о нём никоим образом не влияет на его уголовную ответственность за смерть»); State V. Thompson, 280 N.C. 202, 213 (1972) («убийство одного человека другим, учиняющим или покушающимся на учинение фелонии… является тяжким убийством первой степени, хотя бы выстрел из пистолета и был ненамереннен»),

1037

См. ранее, § 1 настоящей главы.

1038

В поддержку этой позиции см., напр.: Note, Felony Murder: A Tort Law Reconceptualization. P. 1923–1924; Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 485–491.

1039

Lockett v. Ohio, 438 U.S. 586, 602 (1978).

Собственно говоря, и решение по делу Мориссетта предполагает допущение определённых изъятий в отношении принципа mens rea в преступлениях по общему праву, каковым в историческом плане является и тяжкое убийство по правилу о фелонии. Так, ср.: «… Некоторые исключения (в преступлениях по общему праву в отношении mens rea. – Г.Е.)… стали признанными», Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 251 (1952).

Cp. также: «Уэйд (обвиняемый. – Г.Е.), кроме того, аргументирует, что статут Западной Вирджинии о тяжком убийстве по правилу о фелонии должен бы быть интерпретирован как требующий того, что обвиняемый совершил убийство со злым умыслом. Он утверждает, что если статут о тяжком убийстве по правилу о фелонии интерпретировать не так, то он неконституционен по причине того, что им предусматривается суровое наказание без требования доказанности mens rea (курсив мой. – Г.Е.)… Мы не убеждены этими прецедентами (т. е. решениями Верховного Суда Соединённых Штатов по делам Мориссетта и Джипсэм Ко. (см. ранее, § 1 настоящей главы). – Г.Е.) и мы отказываемся возвращаться к (этому. – Г.Е.) вопросу… Наша норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии не требует злого умысла или намерения убить…», State v. Wade, 200 W. Va. 637, 644 n. 8 (1997).

1040

Hilliard J.W. Op. cit. P. 349.

1041

Ibid.

1042

Ibid. P. 350.

Cp.: «Легислатура, в сущности, выразилась в том плане, что эта сдерживающая цель (тяжкого убийства по правилу о фелонии. – Г.Е.) перевешивает нормальную законодательную тактику оценки индивидуального психического состояния каждого лица, причинившего неправомерную смерть, для определения того, было ли убийство совершено со злым умыслом либо же нет, обдуманно или случайно, и для определения нашего обращения с лицом соответственно с этим. Раз лицо совершает или покушается на совершение одной из перечисленных фелоний, то, по мнению Легислатуры, оно более не вправе рассчитывать на такую тонкую судейскую оценку… (курсив мой. – Г.Е.)», People v. Burton, 6 Cal. 3d 375, 388 (1971) (ел banc).

1043

См. подр. отдел третий настоящего параграфа.

1044

В соответствии с разд. 1 поправки XIV к Конституции Соединённых Штатов «ни один штат не должен лишать какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры…».

В поддержку этой позиции см., напр.: Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 460–478.

1045

См., напр.: Gore v. Leeke, 261 S.C. 308, 315 (1973) (неопровержимая презумпция злого умысла в тяжком убийстве по правилу о фелонии не является неконституционной, поскольку не связана с процессуальным перемещением бремени доказывания, а является, скорее, нормой материального права, согласно которой «закон сам по себе подразумевает злой умысел из доказанности фелонии»); State v. Reeves, 234 Neb. 711, 751–753 (1990) (per curiam) (тезисы решения по делу Д. Сэндстрома не применимы к неопровержимой презумпции в тяжком убийстве по правилу о фелонии, поскольку в последнем обвинение не освобождается от бремени доказывания намерения учинить базисную фелонию, которое является единственным элементом mens rea, подлежащим доказыванию; иными словами, в деле Д. Сэндстрома обвинение освобождалось от бремени доказывания единственного элемента mens rea, а в тяжком убийстве по правилу о фелонии оно обязано доказать такой единственный элемент, хотя из него и презюмируется неопровержимо цель причинить смерть).

1046

См. напр.: Drew v. State, 771 P.2d 224, 228 (Okla. Crim. App. 1989) (штат, доказывая базисную фелонию, обязан доказать, что «действия были совершены в преднамеренной или злоумышленной манере», так что mens rea фелонии включается в структуру тяжкого убийства, и mens rea последнего не презюмируется); Cotton v. Commonwealth, 35 Va. App. 511, 2001 Va. App. LEXIS 277, *4–5 (2001) (в тяжком убийстве по правилу о фелонии не существует презумпции mens rea, поскольку образующие его элементы всегда неразрывно сопряжены со злоумышленностью в причинении смерти).

1047

См., напр.: State v. Wanrow, 91 Wash. 2d 301, 311–312 (1978) (ел banc) (поскольку намерение причинить смерть не является элементом тяжкого убийства по правилу о фелонии, вопрос о неконституционности его презумпции некорректен); People V. Dillon, 34 Cal. 3d 441, 476 (1983) («поскольку норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии… в реальности не создаёт “презумпции” существования элемента преступления (т. е. злого предумышления как mens rea тяжкого убийства. – Г.Е.), она не нарушает оговорки о надлежащей процедуре»; иными словами, злой умысел не является элементом данной разновидности тяжкого убийства и поэтому его нет необходимости «презюмировать» из намерения учинить фелонию).

Стоит отметить, что в последнем, калифорнийском, деле суд допустил возможную неконституционность презумпции злого предумышления в контексте тяжкого убийства по правилу о фелонии в свете решений Верховного Суда Соединённых Штатов, Ibid, at р. 472–476, но избежал логически следующего из этого тезиса вывода о неконституционности нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии в целом, охарактеризовав её как конституционное преступление строгой ответственности, Ibid. (см. подр.: Sudduth Т. Comment, The Dillon Dilemma: Finding Proportionate FelonyMurder Punishments // California Law Review. Berkeley (Cal.), 1984. Vol. 72, № 6. P. 1301–1302).

1048

Cp.: «Обвиняемый аргументирует, что норма Вермонта о тяжком убийстве по правилу о фелонии неконституционна, потому что она вменяет злой умысел из намерения совершить базисную фелонию. Так как мы нашли, что § 2301 УК Вермонта требует от обвинения доказать тяжкое убийство и, как следствие, злой умысел вне разумных сомнений, мы отвергаем аргумент обвиняемого», State v. Doucette, 143 Vt. 573, 582 (1983); State v. Ortega, 112 N.M. 554, 560–566 (1991) (в целом аналогично).

1049

Cp.: «Вопрос…, скорее, заключается в том, превышает ли увеличение наказания (в тяжком убийстве по правилу о фелонии. – Г.Е.)… настолько какую-либо доказанную моральную упречность обвиняемого, чтобы это можно было рассматривать как явно непропорциональное и исключительное наказание» (см.: Jeffries, Jr, J.C., Stephan, III, PB. Op. cit. P. 1384–1385).

1050

Так, ср.: «Лицо, покушающееся на совершение или совершающее фелонию, заслуживает упрёка не только за точно выраженный злой умысел, но также и за проявление извращённой злобности, раскрывающей развращённый ум и невнимание к человеческой жизни (курсив мой. – Г.Е.), и если, ведя себя таким образом, оно причиняет смерть человеку, хотя бы и ненамеренно, легислатура считает подходящим… объявить это тяжким убийством первой степени…», People v. Hüter, 184 N.Y. (22 Bedell) 237, 243 (1906); «Обоснование доктрины или принципа тяжкого убийства по правилу о фелонии очевидно во дни Блэкстоуна также, как и сегодня: оно прочно укоренилась как мудрая и абсолютно необходимая норма для защиты общества», Commonwealth V. Redline, 391 Ра. 486, 519 (1958) (Bell, J., diss. op.); «Отвратительный характер фелонии считается оправдывающим (курсив мой. – Г.Е.) опущение требований предумышленности и обдуманности», требуемых в иной ситуации для констатации тяжкого убийства, Payne v. State, 81 Nev. 503, 506 (1965); «Так как злобная цель установлена доказанностью иной фелонии, учинённой обвиняемым, злой умысел относительно убийства излишен», State v. Branch, 244 Ore. 97, 100 (1966) (en band); «Теоретический базис тяжкого убийства по правилу о фелонии заключается в том, что общий злой умысел (а не намерение убить) может быть выведен из злоумышленного намерения учинить фелонию…», State v. Wanrow, 91 Wash. 2d 301, 306 (1978) (ел banc)] «Каждое тяжкое убийство по правилу о фелонии включает не одно, а два насильственных преступления. По отношению к правопослушному обществу оно является преступлением безрассудных и отвратительных хищников и признано легислатурой за таковое (курсив мой. – Г.Е.)», Osborn v. State, 672 P.2d 777, 794 (Wyo. 1983); «Доктрина тяжкого убийства по правилу о фелонии… действует как замена намерению в случаях, когда совершение обвиняемым фелонии причиняет смерть другому человеку. Принцип здрав тогда, когда смерть в реальности результируется из действия, предпринятого обвиняемым (курсив мой. – Г.Е.)», People V. Dekens, 182 III. 2d 247, 259 (1998) (Heiple, J., diss. op.); «Нашим правом воспринимается легальная фикция, согласно которой причинение смерти в ходе фелонии морально одинаково с причинением смерти намеренно или заранее обдуманно (курсив мой. – Г.Е.). Таким образом, тяжкое убийство по правилу о фелонии является деянием, причиняющим смерть, с тем самым уровнем моральной виновности, что требуется для образования тяжкого убийства первой или второй степени», State v. Tamalini, 134 Wash. 2d 725, 742 (1998) (ел banc) (Sanders, J., diss. op.); «Психическое состояние, требуемое для совершения тяжкого убийства по правилу о фелонии, есть намерение совершить базисную фелонию… На языке виновности оно приравнено к намерению, требуемому для совершения заранее обдуманного тяжкого убийства… Другими словами, когда смерть наступает вследствие совершения или покушения на совершение фелонии, тогда психическое состояние, требуемое для совершения фелонии, рассматривается как более виновное психическое состояние, чем знание, неосторожность или небрежность (курсив мой. – Г.Е.)», State v. Ely, 48 S.W.3d 710, 2001 Tenn. LEXIS 600, *27–28 (Tenn. 2001).

1051

См. подр.: Кенни К. Указ. соч. С. 147–150; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 369370; Prevezer S. The English Homicide Act… P. 633–636; Turner J.W.C. The Mental Element… P. 248–249.

1052

Так, cp.: «Норма о тяжком убийстве по правилу о фелонии… размывает связь между уголовной ответственностью и моральной виновностью», People v. Washington, 62 Cal. 2d 777, 783 (1965) (ел banc); «Градации уголовной ответственности должны соответствовать степени моральной виновности поведения действующего», State V. Canola, 73 N.J. 206, 226 (1977); «Основной порок тяжкого убийства по правилу о фелонии лежит в пренебрежении корреляцией, хотя бы в какой-нибудь степени, уголовной ответственности с моральной виновностью (курсив мой. – Г.Е.). Здесь допускается наказание человека за убийство (обычно с наибольшей суровостью, известной праву) без требования доказать какое-либо (курсив оригинала. – Г.Е.) психическое состояние относительно убийства. Это несоответствие является просто больше, чем мы готовы позволить сохранять нашей юриспруденции», People v. Aaron, 409 Mich. 672, 744 (1980) (Ryan, J., conc. & diss. op.).

1053

См.: Bryant M.J. Criminal Fault as Per the Lamer Court and the Ghost of William McIntyre // Osgoode Hall Law Journal. Toronto, 1995. Vol. 33, № 1. P. 87–93.

1054

Касательно отмены доктрины конструктивного тяжкого убийства в Канаде см. подр.: Stuart D. Op. cit. Р. 17, 27–28; Fletcher G.P. The Meaning of Innocence // The University of Toronto Law Journal. Toronto, 1998. Vol. 48, № 2. P. 168–172.

1055

Regina v. Vaillancourt, [1987] 2 S.C.R. 636, 653–654 (per Lamer, J.).

1056

Regina v. Martineau, [1990] 2 S.C.R. 633, 645–646 (per Lamer, C.J.).

1057

См. подр.: Hatchett J.D. Kansas Felony Murder: Agency or Proximate Cause? // Kansas Law Review. Lawrence (Kan.), 2000. Vol. 48, № 5. P. 1050–1051; Hobson C.L. Op. cit. P. 531, 534.

Оценки противоположного плана см., напр., в: Finkei N.J. Commonsense Justice, Culpability, and Punishment// Hofstra Law Review. Hempstead (N.Y.), 2000. Vol. 28, № 3. P. 690–691, 693–696.

1058

Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1471–1473; cp. также: Ibid. P. 1470–1479.

Cp. также: Kealy S.J. Hunting the Dragon: Reforming the Massachusetts Murder Statute // Boston University Public Interest Law Journal. Boston (Mass.), 2001. Vol. 10, № 2. P. 237–241, 254–255; Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1122–1123.

1059

Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 459.

Во многом аналогичную позицию см., напр., в: Weinreb L.L. Op. cit. Р. 860; Gerber R.J. On Dispensing Injustice // Arizona Law Review. Tucson (Ariz.), 2001. Vol. 43, № 1. P. 147–151; Binder G. Review Essay, Meaning and Motive… P. 760, 770; Wilson W. Murder and the Structure of Homicide // Rethinking English Homicide Law / Edited by Andrew

Ashworth and Barry Mitchell. Oxford: University Press, 2000. P. 27; Roman M.J. Op. cit. P. 825–826; Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1433–1441, 1448; Baier D. Op. cit. P. 710–711; Note, Felony Murder: A Tort Law Reconceptualization. P. 1930–1931; Sudduth T. Op. cit. P. 1321.

1060

Hall J. General Principles… P. 455.

1061

Cp.: «Каждая истинная вариация нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии в определённой мере не согласуется с… современными представлениями о виновности и вине (culpability and fault)… Такая норма… нелояльна по отношению к принципу, согласно которому некоторый уровень психической виновности (mental fault) требуется для каждого существенного элемента (преступления; курсив мой. – Г.Е.)» (см.: Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 1438–1439).

1062

Cp.: Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1134–1136; Buxton R.J. Op. cit. P. 186–188.

1063

People v. Shaw, 186 III. 2d 301,322 (1998).

Cp. также: «Единственная рациональная функция нормы о тяжком убийстве по правилу о фелонии заключается в предоставлении дополнительного средства предотвращения фелоний, которые в силу их природы или в силу сопутствующих обстоятельств, создают предвидимый риск смерти», Jenkins v. State, 230 A.2d 262, 268–269 (Del. 1967); «Доктрина тяжкого убийства второй степени по правилу о фелонии выполняет ценную функцию в сдерживании совершения преступлений, которые хотя и не связаны с точно выраженным или подразумеваемым злым умыслом, тем не менее настолько внутренне опасны, что оправдывают обвинение в тяжком убийстве, когда в ходе их совершения причиняется смерть», People v. Patterson, 49 Cal. 3d 615, 627 (1989) (Lucas, C.J., cone. & diss. op.); «Историческое оправдание для нормы (о тяжком убийстве по правилу о фелонии. – Г.Е.) заключается в том, что она служит как общий сдерживатель от совершения насильственных преступлений… Обоснование же здесь заключается в том, что если потенциальные преступники осознают, что они будут виновны в тяжком убийстве за смерть, случившуюся в ходе совершения фелонии, то они менее вероятно пойдут на совершение фелонии», State v. Martin, 119 N.J. 2,20 (1990).

1064

People v. Hansen, 9 Cal. 4th 300, 315 (1994).

1065

См.: Binder G. Review Essay, Meaning and Motive… P. 770–771, 773; а также: Singer R. The Model Penal Code… P. 179–180 n. 108; Simons K.W. When is Strict Liability Just? P. 1121–1125; Hobson C.L. Op. cit. P. 530–532; Tomkovicz J.J. Op. cit. P. 14391440 n. 39; Baier D. Op. cit. P. 706–708; Dickey W., Schultz D., Fullin, Jr., J.L. The Importance of Clarity in the Law of Homicide: The Wisconsin Revision // Wisconsin Law Review. Madison (Wis.), 1989. № 6. P. 1331, 1365–1367.

Cp. также: Robinson P.H. Imputed Criminal Liability. P. 624–625, 663–665; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1384–1386; Barnes H. Op. cit. P. 225–227.

1066

См. подр.: Stiles G.T. Op. cit. Р. 169 et seq.; Bailey G. Death by Automobile as First Degree Murder Utilizing the Felony Murder Rule // West Virginia Law Review. Morgantown (West Va.), 1998. Vol. 101, № 1. P. 235 et seq.

1067

State v. Jones, 353 N.C. 159, 167, 169 (2000).

Ср. также: In re Andress, 147 Wash. 2d 602, 2002 Wash. LEXIS 661, *24 (2002) (en banc) (фелония, совершённая небрежно, не может стать базисной для целей тяжкого убийства по правилу о фелонии).

1068

См.: Enmund v. Florida, 458 U.S. 782 (1982), откоммент. в: Schwartz D.W. Note, Imposing the Death Sentence for Felony Murder on a Non-Triggerman 11 Stanford Law Review. Stanford, 1985. Vol. 37, № 3. P. 857 et seq.-, Jenkins M.C. Intent After Enmund v. Florida: Not Just Another Aggravating Circumstance // Boston University Law Review. Boston (Mass.), 1985. Vol. 65, № 4. P. 809 et seq.-, Konn, III, R. Case Note, Constitutional Law– Imposition of the Death Penalty is Violative of the Eight and Fourteenth Amendments Where One Neither Took Life, Attempted to Take Life, Nor Intended to Take Life: Enmund v. Florida // Howard Law Journal. Washington, 1983. Vol. 26, № 4. P. 1679 et seq. -, Wickert J.H. Eighth Amendment– The Death Penalty and Vicarious Felony Murder: Non-triggerman May Not Be executed Absent a Finding of an Intent to Kill: Enmund v. Florida, 102 S. Ct. 3368 (1982) // Journal of Criminal Law & Criminology. Baltimore (Md.), 1982. Vol. 73, № 4. P. 1553 et seq.

Интересно, что четырьмя годами ранее Верховный Суд уже сталкивался с проблемой допустимости вынесения смертного приговора в аналогичных делу Э. Энмунда обстоятельствах (см.: Lockett v. Ohio, 438 U.S. 586 (1978)). Хотя большинство суда и избегло её разрешения, отменив смертный приговор по иным соображениям, несколько судей при этом вступили obiter dictum в резкую полемику по данному вопросу.

Так, судья Б.Р. Уайт (впоследствии ставший автором решения по делу Э. Энмунда) счёл «вынесение смертного приговора без установления того, что обвиняемая обладала целью причинить смерть потерпевшему», нарушающим запрет жестокого и необычного наказания в VIII поправке к Конституции Соединённых Штатов, Ibid, at р. 624 (White, J., cone. & diss. op.). С ним согласился и судья Т. Маршалл, указавший, что смертный приговор здесь «не проводит различия между преднамеренным и злоумышленным убийцей и соучастником вооружённого грабежа, в ходе которого ненамеренно произошло убийство», Ibid, at р. 620 (Marshall, J., cone. op.). Более осторожен был в своих оценках судья Х.А. Блэкмун, который допустил лишь возможность неконституционности смертного приговора в ситуациях такого плана и предложил, как следствие, «чтобы субъект, выносящий приговор, обладал полномочием принимать во внимание степень участия обвиняемого в действиях, приведших к убийству, и характер mens rea обвиняемого», ibid, at р. 615–616 (Blackmun, J., cone. op.). И, напротив, судья У.Х. Ренквист отвергнул приведённые соображения своих коллег, посчитав, что «с принятием такого взгляда должны были бы быть отвергнуты столетия доктрины общего права, постулирующие доктрину тяжкого убийства по правилу о фелонии…», Ibid. atp. 635 (Renquist, J., cone. & diss. op.).

1069

Cp.: «Сам Энмунд не убивал и не покушался на убийство; и, как истолковано Верховным Судом Флориды, протокол перед нами не гарантирует установления того, что у Энмунда наличествовало какое-либо намерение участия в тяжком убийстве или его способствованию», Enmund v. Florida, 458 U.S. 782, 798 (1982).

1070

Enmund v. State, 399 So. 2d 1362, 1371 (Fla. 1981).

1071

Cp.: «Мы совершенно не убеждены в том… что угроза вынесения смертного приговора в значительной мере удержит того, кто не убивает и не имеет намерения или цели отобрать жизнь», Enmund v. Florida, 458 U.S. 782, 798–799 (1982).

1072

Ibid, at р. 800.

1073

Ibid, at р. 799.

1074

Ibid, at р. 801.

1075

Ibid.

1076

Ibid, at p. 823 (O’Connor, J., diss. op.).

1077

ibid, at p. 825 (O’Connor, J., diss. op.).

1078

Ibid, at р. 826 (O’Connor, J., diss. op.).

1079

См.: The Supreme Court, 1986 Term // Harvard Law Review. Cambridge (Mass.), 1987. Vol. 101, № 1. P. 139; Wicked J.H. Op. cit. P. 1571.

1080

Roth N.E., Sundby S.E. Op. cit. P. 485.

1081

Schwadz D. W. Op. cit. P. 861.

1082

О ней см. подр.: Ibid. Р. 866–882.

1083

См.: Tison v. Arizona, 481 U.S. 137 (1987), откоммент. в: Friedman А.Н. Note, Tison v. Arizona: The Death Penalty and the Non-Triggerman: The Scales of Justice Are Broken // Cornell Law Review. Ithaca (N.Y.), 1989. Vol. 75, № 1. P. 123 et sec/.; Wittenbrink L.D. Note, Overstepping Precedent? Tison v. Arizona Imposes the Death Penalty on Felony Murder Accomplices // Nodh Carolina Law Review. Chapel Hill (N.C.), 1988. Vol. 66, № 4. P. 817 etseq.] The Supreme Court, 1986 Term. P. 138–149.

1084

Ср.: «Ни один из них не утверждал, что они ожидали того, что произойдут убийства… Оба, напротив, выразили чувства удивления, беспомощности и сожаления», Tison V. Arizona, 481 U.S. 137, 166 (1987) (Brennan, J., diss. op.).

1085

Ibid, at p. 150.

1086

Ibid, at p. 151–152.

1087

Ibid, at p. 151.

1088

При этом суд оговорил, что хотя он и рассматривает данные два требования раздельно, они могут частично совпадать, и часто «активный участник с необходимостью проявляет неосторожное безразличие к ценности человеческой жизни», Ibid, at р. 158 п. 12.

1089

Ibid. at p. 167.

1090

Hopkins V. Reeves, 524 U.S. 88, 102 (1998) (Stevens, J., diss. op.).

1091

Разграничение между непосредственными исполнителями преступления и соучастниками для целей вынесения смертного приговора за тяжкое убийство по правилу о фелонии впервые с определённостью проявилось в решении по делу Э. Энмунда, где Верховный Суд принципиально отделил непосредственное совершение убийства от соучастия в нём, создаваемого в силу соучастия в базисной фелонии, сочтя, что в первом случае устанавливать mens rea относительно причинения смерти конституционно не требуется: «Энмунд не убивал и не намеревался убить и, таким образом, его виновность явно отличается от виновности грабителей, которые совершили убийство; тем не менее, штат обошёлся с ними одинаково и приписал Энмунду виновность тех, кто совершил убийство…», Enmund v. Florida, 458 U.S. 782, 798 (1982), так что «принципы пропорциональности, заключённые в VIII поправке (к Конституции Соединённых Штатов о запрете жестокого и необычного наказания. – Г.Е.), препятствуют вынесению смертного приговора группе лиц, которые, тем не менее, могут быть виновны в преступлении тяжкого убийства, за совершение которого может быть назначена смертная казнь… т. е. классу убийц, которые сами не совершили убийство, покушение на убийство или не намеревались убить (курсив мой. – Г.Е.)», Cabana v. Bullock, 474 U.S. 376, 385 (1986).

1092

См.: Hopkins v. Reeves, 524 U.S. 88 (1998).

1093

Примечательно, что такую же расширительную интерпретацию стандарта Энмунда-Тисона поддержал и судья П. Стивенс, единолично оставшийся в меньшинстве при вынесении решения по данному делу (см.: Ibid, at р. 101–102 (Stevens, J., diss. op.)).

1094

1004 /Ь/с/, at р. 100.

Данный момент требует своего пояснения. Иными словами, последняя оговорка означает, что в судебном процессе не обязательно предлагать присяжным решить вопрос о том, проявил ли виновный неосторожное безразличие к ценности человеческой жизни; они по-прежнему вправе осудить лицо за тяжкое убийство, основываясь на доктрине тяжкого убийства по правилу о фелонии, в отсутствие отдельного доказывания mens rea относительно причинения смерти. Конституционно допустимо делать вывод о проявленном виновном неосторожном безразличии к ценности человеческой жизни на последующих этапах процесса, т. е. председательствующим судьёй на стадии вынесения смертного приговора или на апелляционном слушании дела.

Эта позиция была выработана Верховным Судом в 1986 г., в промежутке между решениями по делу Э. Энмунда и братьев Тисонов. Формулируя её, суд счёл следующее: «… Вывод, согласно которому присяжные могли не установить того, что обвиняемый совершил убийство, покушение на убийство или намеревался в отношении убийства либо применения летальной силы, не закрывает вопрос о том, преграждает ли Энмунд (имеется в виду стандарт, установленный делом Э. Энмунда. – Г.Е.) смертный приговор; скорее, это только первый шаг… Решение, является ли приговор настолько непропорциональным, что нарушает VIII поправку (к Конституции Соединённых Штатов о запрете жестокого и необычного наказания. – Г.Е.)… в течение долгого времени рассматривалось как решение, которое всецело компетентен сделать председательствующий судья или апелляционный суд… Если лицо, приговорённое к смертной казни, фактически совершило убийство, покушение на убийство или намеревалось убить, VIII поправка сама по себе не нарушается его или её казнью безотносительно к тому, кто определил требуемую виновность (курсив мой. – Г.Е.)», Cabana v. Bullock, 474 U.S. 376, 384, 386 (1986).

Cp. также: Lebron v. State, 799 So. 2d 997, 2001 Fla. LEXIS 1696, *22–23, 58–59 (Fla. 2001) (per curiam) (установление соответствия обвиняемого стандарту Энмунда-Тисона было осуществлено председательствующим судьёй; поскольку доказательства, среди прочего и по меньшей мере, свидетельствовали о том, что если обвиняемый не совершил сам непосредственно убийства, то являлся активным соучастником в его совершении, проявившим неосторожное безразличие к ценности человеческой жизни, был вынесен смертный приговор; на апелляции в Верховном Суде штата соответствие обвиняемого стандарту Энмунда-Тисона, несмотря на отмену смертного приговора по иным основаниям, было подтверждено).

1095

109й Так, ещё в 1986 г. можно было сказать с определённой долей обоснованности, что «Энмунд устанавливает конституционно требуемую фактическую предпосылку (курсив мой. – Г.Е.) для юридически действительного вынесения смертного приговора», Cabana v. Bullock, 474 U.S. 376, 396 (1986) (Blackmun, J., diss. op.), и на её основе задаться вопросом о том, «какое психическое состояние обосновало бы (имеется в виду конституционно. – Г.Е.) вынесение смертного приговора» (см.: Schwartz D.W. Op. cit. Р. 865; ср. также: Wickert J.H. Op. cit. P. 1564–1568).

1096

Ср.: «§ 118(4) (Единообразного кодекса военного правосудия, являющегося сводом федерального уголовного законодательства в отношении совершивших преступление военнослужащих; данной нормой (кодифицированной также как § 918(4) Титула 1 °Cвода законов Соединённых Штатов) формулируется тяжкое убийство по правилу о фелонии применительно к указанному законодательству. – Г.Е.) текстуально допускает вынесение смертного приговора за тяжкое убийство по правилу о фелонии, даже если обвиняемый не обладал намерением причинить смерть и даже если он сам не совершил убийство (курсив мой. – Г.Е.). VIII поправка (к Конституции Соединённых Штатов о запрете жестокого и необычного наказания. – Г.Е.) не допускает вынесение смертного приговора при таких обстоятельствах… (цитируя здесь решение по делу Э. Энмунда. – Г.Е). В итоге, дополнительные отягчающие факторы, устанавливающие более высокую виновность (курсив мой. – Г.Е.), необходимы…», Loving V. United States, 517 U.S. 748, 756 (1996). Приведённая цитата достаточно отчётливо отражает колебания Верховного Суда Соединённых Штатов между строго психологическим пониманием mens rea как намерения причинить смерть («не обладал намерением причинить смерть») и социально-оценочным критерием моральной упречности («более высокую виновность») для целей вынесения смертного приговора за тяжкое убийство по правилу о фелонии.

Ср. также достаточно чёткое отражение неопределённости Верховного Суда относительно проблемы соотнесения строго легальной mens rea или mens rea в психологическом понимании и моральной упречности: «Чётким концепциям человеческого достоинства, возмездия и виновности не хватает ясности в этих решениях (Верховного Суда касательно смертной казни. – Г.Е.). «Виновность» в узком смысле может быть соотнесена с психическим состоянием, требуемым как элемент правонарушения… В более широком смысле… индивид виновен, если он упречен или заслуживает наказания за преступное поведение. Факторы, релевантные для виновности в этом более широком понимании, включают, но не ограничены психическими состояниями, которые делают правонарушителей виновными в более узком смысле. Решения иногда обсуждают моральную или личную виновность как противостоящую строго легальной виновности…» (см.: Schopp R.F. Reconciling «Irreconcilable» Capital Punishment Doctrine as Comparative and Noncomparative Justice // Florida Law Review. Gainesville (Fla.), 2001. Vol. 53, № 3. P. 492).

1097

Ср.: «Рине (т. e. обвиняемый. – Г.Е.) аргументирует, что индивиды, совершающие тяжкое убийство по правилу о фелонии, менее виновны (culpable), чем тем,

кто виновен (guilty) в предумышленном тяжком убийстве, предположительно потому, что у них отсутствует специальное намерение убить другое человеческое существо. Он утверждает, что закон, как следствие, не различает между теми индивидами, кто заслуживает смертного приговора, и теми, кто нет. Мы отвергаем утверждение Ринса… Мы не можем согласиться, что индивиды, совершающие тяжкое убийство в ходе учинения других серьёзных преступлений, менее заслуживают смертного приговора, чем те, кто совершает предумышленное тяжкое убийство. Рине подразумевает, что только тем кто намеревается причинить смерть, должен выноситься смертный приговор. Хотя мы и соглашаемся, что намерение является релевантным обстоятельством, мы не согласны, что только тем, кто намеревается причинить смерть, должно назначаться исключительное наказание. Злоумышленные мотивы, изначально присущие тяжкому убийству по правилу о фелонии, могут также оправдать смертный приговор (курсив мой. – Г.Е.). Закон в равной мере свободен осуждать как тех, кто совершает тяжкое убийство с намерением причинить смерть, так и тех, кто также совершает тяжкое убийство, но делает это с намерением изнасиловать, похитить или сжечь», State v. Rhines, 548 N.W.2d 415, 436 (S.D. 1996).

1098

Cp.: «Определение меры упречности лучше всего оставить субъекту, выносящему приговор (т. е. присяжным, делающим обязательное или рекомендательное решение о возможности вынесения смертного приговора. – Г.Е.), который в состоянии тщательно рассмотреть факты, уникальные для каждого дела… Как следствие, хотя тип mens rea обвиняемого должен внимательно рассматриваться в определении надлежащего наказания, он не является настолько критическим фактором для определения упречности, чтобы требовать установления намерения убить с целью вынести смертный приговор за тяжкое убийство по правилу о фелонии (курсив мой. – Г.Е.)», Enmund v. Florida, 458 U.S. 782, 825 (1982) (O’Connor, J., diss. op.).

1099

Постольку, поскольку применение стандарта Энмунда-Тисона-Ривса связано с исключением важнейшего элемента, представляющего общество в суде, – присяжных.

1100

Tison v. Arizona, 481 U.S. 137, 158 (1987).

1101

Holmes, Jr., O.W. The Path of the Law. P. 708.

1102

См., напр., § 18-115 УК Айдахо («намеренность или намерение проявляются совершением действий и окружающими обстоятельствами, связанными с правонарушением»), § 9А.52.040 УК Вашингтона («в любом обвинении за бёрглэри относительно любого лица, вторгающегося или остающегося неправомерно в здании, может быть выведено (may be inferred), что оно действовало с намерением совершить преступление против человека или собственности внутри, если такое вторжение или пребывание не будут объяснены доказательствами, удовлетворительными для субъекта, устанавливающего факты, как совершённые без такового преступного намерения»), § 7(4) УК Калифорнии («слова “злой умысел” и “злоумышленно” включают в себя желание досадить, надоесть или причинить ущерб другому лицу либо намерение совершить неправомерное деяние, установленное или доказыванием, или правовой презумпцией»), § 45-5-112 УК Монтаны («в обдуманном убийстве знание или цель могут быть выведены из того факта, что обвиняемый совершил убийство и не выявлены обстоятельства смягчения, извинения или оправдания»),

1103

Foster V. State, 714 P.2d 1031, 1040 (Okla. Crim. App. 1986).

1104

Sfafe V. Mays, 65 Wash. 2d 58, 64 n. 1 (1964) (en banc).

1105

Ibid, at p. 66.

1106

См.: In re Winship, 397 U.S. 358 (1970).

1107

См.: Ibid, at p. 363–364. Cp. также: «… Я рассматриваю требование доказанности вне разумных сомнений в уголовном деле как основанное на фундаментальной ценностной ориентации нашего общества, заключающейся в том, что куда как хуже осудить невиновного, чем позволить остаться безнаказанным виновному», Ibid, at р. 372 (Harlan, J., cone. op.).

1108

См.: Ibid, at p. 364.

1109

Ibid.

1110

См., напр.: Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1328; Underwood B.D. Op. cit. P. 1301–1302.

1111

См. соотв.: Mullaney v. Wilbur, 421 U.S. 684 (1975); Patterson v. New York, 432 U.S. 197 (1977).

1112

См.: Mullaney v. Wilbur, 421 U.S. 684, 689 n. 9 (1975).

1113

См.: Ibid, at p. 691–704.

1114

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 51–56, 165–167; Robinson P.H. Causing the Conditions of One’s Own Defense… P. 58–62; Jeffries, Jr., J.C., Stephan, III, P.B. Op. cit. P. 1338–1344, 1379–1387; Underwood B.D. Op. cit. P. 12991305, 1312–1317.

1115

Ср.: «Данная утверждающая защита… не служит к отрицанию каких-либо фактов преступления, которые штат должен доказать с целью осудить за тяжкое убийство. Она образует отдельный вопрос, относительно которого от обвиняемого требуется нести бремя убеждения…», Patterson v. New York, 432 U.S. 197, 206–207 (1977).

1116

/Ь/с/, at p. 205–216.

1117

См.: Sandstrom v. Montana, 442 U.S. 510 (1979). Исходя из уголовного законодательства Монтаны, обдуманное убийство является аналогом тяжкого убийства в иных штатах.

1118

/Ь/с/, at р. 515.

1119

/Ь/с/, at р. 521.

1120

См.: Ibid, at р. 514–524.

1121

См.: Ibid, at р. 521–523.

Неконституционность неопровержимой презумпции mens rea признавалась Верховным Судом Соединённых Штатов и ранее (см., напр.: Morissette v. United States, 342 U.S. 246, 273–276 (1952) (неопровержимая презумпция намерения совершить преступление, выдвигаемая из объективных обстоятельств дела, неконституционна, поскольку ею в действительности намерение исключается как элемент вменяемого деяния); United States v. United States Gypsum Со., 438 U.S. 422, 434–436, 443–446 (1978) (неопровержимая презумпция mens rea недопустима в уголовном процессе)).

1122

См.: Sandstrom v. Montana, 442 U.S. 510, 524 (1979).

Ratio decidendi для признания обязательной опровержимой презумпции mens rea неконституционной стало разобранное ранее решение по делу С.Е. Уилбура-мл., где Верховный Суд молчаливо согласился с доводами нижестоящего суда, сообразно с которыми обвинение обязано «доказать злое предумышление вне разумных сомнений; оно не может полагаться на презумпцию подразумеваемого злого умысла, которая требует от обвиняемого доказать, что он действовал в состоянии гнева вследствие внезапной провокации», Mullaney v. Wilbur, 421 U.S. 684, 688 (1975), и тем самым признал неприемлемым презюмирование злого предумышления из намерения причинить смерть в отсутствие доказывания обвиняемым состояния гнева вследствие внезапной провокации.

1123

См.: Francis v. Franklin, 471 U.S. 307 (1985).

1124

Ibid, at p. 311.

1125

Ibid, at р. 325.

1126

Ibid, at р. 326.

1127

См., напр.: Rose v. Clark, 478 U.S. 570, 574–576 (1986) (презумпция злоумышленное™ в тяжком убийстве неконституционна); Carella v. California, 491 U.S. 263, 265–267 (1989) (per curiam) (презумпция, позволяющая констатировать наличие намерения совершить кражу, сделанная исходя из факта невозврата арендованного имущества по истечении определённого срока, неконституционна); Yates v. Evatt, 500 U.S. 391, 398–402 (1991) (обязательная опровержимая презумпция злого умысла из факта использования смертоносного оружия неконституционна).

1128

Впервые данное требование было достаточно отчётливо сформулировано Верховным Судом Соединённых Штатов в 1943 г., когда он решил, что «статутная презумпция не может быть обоснованной, если не существует разумной связи между фактом доказанным и окончательным презюмируемым фактом, если вывод одного из доказанности другого произволен из-за отсутствия связи между двумя, исходя из общего опыта», Tot V. United States, 319 U.S. 463, 467–468 (1943). Впоследствии суд прояснил конституционные требования относительно такой связи (см. подр.: Leary v. United States, 395 U.S. 6, 29–53 (1969); Ulster County Court v. Allen, 442 U.S. 140, 163167 (1979)).

1129

См. подр.: LaFave W.R., Scott, Jr., A.W. Op. cit. P. 613–615; Oberer W.E. Op. cit. P. 1565–1576; и нашу работу: Есаков Г.А. Тяжкое убийство в уголовном праве США: трактовка вопросов вины в доктрине смертоносного оружия // Ученые записки Ульяновского государственного университета. Сер. Государство и право. Вып. 3 (17). Государство и право: проблемы, поиски решений, предложения / Под ред. А.И. Чучаева. Ульяновск: УлГУ, 2001. С. 139–146.

1130

Commonwealth v. Webster, 59 Mass. (5 Cush.) 295, 305 (1850).

1131

См.: People v. Vang, 87 Cal. App. 4th 554 (2001).

1132

Ibid, at р. 563–564.

1133

См. подр.: Ibid.

1134

Commonwealth v. Callahan, 380 Mass. 821, 825 (1980).

1135

См.: People v. Pomykala, 203 III. 2d 198, 2003 III. LEXIS 7 (2003).

1136

/Ь/с/, at *16.

1137

См., напр.: State v. Kroll, 87 Wash. 2d 829, 839–840 (1976) (en banc) (инструкция, презюмирующая из факта убийства per se тяжкое убийство второй степени и возлагающая на подсудимого бремя возбуждения разумных сомнений относительно доказанности штатом тяжкого убийства второй степени, неконституционна, поскольку освобождает обвинение от бремени доказывания намерения); Caldwell v. Bell, 288 F.3d 838, 2002 U.S. App. LEXIS 7858, *6-16 (6th Cir. 2002) (инструкция присяжным, согласно которой «когда относительно обвиняемого доказано, что им использовалось смертоносное оружие, и относительно смерти ясно доказано, что она последовало от его использования, тогда презумпция права такова, что убийство было совершено злоумышленно…», неконституционна); State v. Hall, 148 N.H. 394, 2002 N.H. LEXIS 146, *10 (2002) (инструкции присяжным, в силу которых «закон презюмирует, что все люди осведомлены о своих действиях», но «презумпция может быть опровергнута обвиняемым», неконституционна, поскольку «разумный присяжный мог интерпретировать такие инструкции как означающие, что обвиняемый презумпционно осведомлён о том, что им причиняется смерть его матери, и как освобождающие, соответственно, штат от его бремени доказать последнее вне разумных сомнений»),

1138

См., напр.: State v. Johnson, 100 Wash. 2d 607, 617 (1983) (en banc) (обязательная презумпция намерения учинить преступление внутри здания в бёрглэри «нарушает как право на суд присяжных по отношению к данному элементу, так и право требовать от штата доказанности каждого элемента обвинения вне разумных сомнений»); People V. Watts, 181 III. 2d 133, 147 (1998) (опровержимая презумпция mens rea в преступлении обмана при ремонте дома неконституционна, даже если ею перемещается на обвиняемого не бремя убеждения, а бремя предоставления доказательств); Curtis v. State, 345 S.C. 557, 2001 S.C. LEXIS 133, *11–14 (2001) (презумпция намерения из самих по себе и только объективных обстоятельств, сопровождавших незаконный оборот веществ, помогающих избежать контроля за наркотиками в организме, неконституционна; присяжные вправе вывести такое намерение из объективных обстоятельств, но не презюмировать его); In re М, 99 N.Y.2d 92, 2002 N.Y. LEXIS 3577, *3–5 (2002) (презумпция знания об отсутствии согласия собственника, содержащаяся в норме закона о неразрешённом использовании автомобиля (§ 165.05(1) УК Нью-Йорка) и возникающая из самого по себе одного лишь факта использования автомобиля, конституционна постольку, поскольку является по своей юридической природе допустимым выводом).

1139

Цитата приведена из «Предложенных модельных инструкций присяжным», одобренных Верховным Апелляционным Судом Западной Вирджинии 13 декабря 2000 г. к предварительному применению в судах штата. Схожие постулаты из западновирджинских модельных инструкций присяжным таковы: «… Намерение… есть существенный элемент преступления…, который может быть выведен присяжными из фактов и обстоятельств дела»; «… Существует допустимый фактический вывод, согласно которому лицо намеревается относительно того, что им либо ею совершается или что является непосредственным и необходимым последствием его либо её деяния».

Аналогичные примеры можно привести из примерных инструкций присяжным, используемых, в частности, в Нью-Джерси («Природа цели или знания, с которыми действовал обвиняемый относительно [потерпевшего] является вопросом факта, подлежащим решению вами, присяжными. Цель или знание есть умственные состояния, которые не могут быть увидены и могут единственно быть определены посредством выводов из поведения, слов или действий… В пределах ваших полномочий найти, что доказывание цели или знания было выполнено вне разумных сомнений посредством вводов, которые могут следовать из природы действий и окружающих обстоятельств»), Нью-Йорке («Естественно возникает вопрос о том, как определить, обладал ли обвиняемый намерением, требуемым для совершения преступления. Для такого определения в данном деле вы должны решить, может ли требуемое намерение быть выведено вне разумных сомнений из доказанных фактов») и Оклахоме («Внешние обстоятельства, окружающие совершение акта человекоубийства, могут быть рассматриваемы при установлении того, существовало ли либо же нет обдуманное намерение в уме обвиняемого забрать человеческую жизнь. Внешние обстоятельства включают слова, поведение, манеру вести себя, мотив и все прочие обстоятельства, связанные с актом человекоубийства»).

1140

См.: Director of Public Prosecutions v. Smith, [1961] A.C. 290.

1141

См. подр. ранее, сн. 744.

1142

Director of Public Prosecutions v. Smith, [1961] A.C. 290, 323.

1143

Ibid, at р. 326.

1144

Ibid, at р. 327 (per Viscount Kilmuir, L.C.).

Чуть ранее, в 1956 г., Уголовно-апелляционный суд также признал допустимость обязательной окончательной презумпции mens rea в контексте злого предумышления, требуемого для тяжкого убийства, указав на допустимость инструктирования присяжных в терминах такой презумпции и обосновав это тем, что «тест должен применяться ко всем одинаково, и единственная мера, которая может быть употреблена в этих вопросах (т. е. в вопросах о mens rea. – Г.Е.), сводится к тому, чего ожидал бы или не ожидал бы разумный человек (курсив мой. Г.Е»., Regina v. Ward, [1956] 1 Q.B. 351, 356 (per Lord Goddard, C.J.). Данное решение было подвергнуто критике именно из-за одобрительного восприятия им неопровержимой презумпции mens rea (см.: Note, Objective test in murder cases // The Law Quarterly Review. L., 1956. Vol. 12, № 286. P. 166168).

1145

Cp. критику решения по делу Дж. Смита в ирландской практике: Consultation Paper on Homicide: The Mental Element in Murder. P. 10–11, 19.

1146

Решение по делу Дж. Смита подверглось в австралийской судебной практике уничтожающей критике, и привело к отказу австралийских судов от принципа жёсткого следования английским прецедентам. В решении 1963 г. по делу Паркера Высокий Суд Австралии, возвращаясь к тезису, сформулированному им же несколькими годами до того (см. ранее, сн. 746), следующим образом отозвался о позиции, занятой Палатой Лордов: «… Это (т. е. упомянутое решение 1952 г. по делу Стэплтона. – Г.Е.) было вынесено несколько лет прежде решения по делу Смита, которое, как представляется, единственно к большому несчастью подтвердило наблюдение (о природе презумпции mens rea, высказанное в решении по делу Стэплтона. – Г.Е.). Я говорю «к большому несчастью», поскольку, я полагаю, оно создаёт критическую ситуацию в нашем отношении, отношении доминиона, к такому судебному источнику права, как английские прецеденты. До сих пор я полагал, что мы должны следовать решениям Палаты Лордов, жертвуя нашими собственными решениями и делами, разрешёнными здесь, однако, внимательно изучив дело Смита, я думаю, что мы не можем придерживаться такой позиции или образа действий. В решении сформулированы положения, которые, я верю, неправильно поняты и неверны. Они же фундаментальны и они же являются положениями, которые я никогда не могу заставить себя принять… Я думаю, дело Смита никоим образом не должно использоваться как прецедент в Австралии… Я уполномочен всеми остальными членами Высокого Суда заявить, что они разделяют [эту] точку зрения…», Parker v. The Queen, (1963) 111 C.L.R. 610, 632–633 (per Dixon, C.J.).

Cp. также критику решения по делу Дж. Смита в австралийской практике: Roulston R.P. Op. cit. P. 13–14; Emmerson D.McL. Case Notes, Director of Public Prosecutions v. Smith (Presumption of Intention) // Melbourne University Law Review. Melbourne, 1961. Vol. 3, № 1. P. 73–76; Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness… P. 8–11, 16–18.

1147

См., напр.: Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 84–91, 101–111, 117121; Note, Subjective or objective test of presumption in murder cases // The Law Quarterly Review. L., 1961. Vol. 77, № 305. P. 1–5; Cross R. The Mental Element in Crime // The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 330. P. 215, 220, 224–228; Note, The Law Commission’s Report on Imputed Criminal Intent H The Law Quarterly Review. L., 1967. Vol. 83, № 331. P. 321–323] Halpin A.K.W. Intended Consequences and Unintentional Fallacies // Oxford Journal of Legal Studies. Oxford, 1987. Vol. 7, № 1. P. 104–105; Goff R. Op. cit. P. 34–36, 55; Williams G. The Mens Rea for Murder: Leave it Alone // The Law Quarterly Review. L, 1989. Vol. 105, № 3. P. 392–395; Intention, Recklessness and Moral Blameworthiness… P. 7–11, 16–18.

1148

Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 101; cp. также: Williams G. The Mens Rea for Murder: Leave It Alone. P. 392–395.

1149

Cp.: «… Максима (согласно которой лицо презюмируется намеревающимся относительно естественных последствий своего деяния. – Г.Е.) равносильна высказыванию, что последствие намеренно, хотя оно и не желаемо и даже не предвидимо как возможное или вероятное, при условии, что оно было вероятно фактически, т. е. что разумный человек предвидел бы его как вероятное. Если принять такой взгляд, его следствием станет разрушение субъективной дефиниции намерения и стирание линии между намерением и небрежностью. Когда обвиняемый признаётся виновным за причинение ущерба по небрежности, это имеет место потому, что разумный человек предвидел бы ущерб. Далее, если разумный человек предвидел бы его, он должен быть вероятным последствием поведения обвиняемого. Если же он является вероятным последствием его поведения, тогда обвиняемый, согласно максиме, презюмируется намеревающимся относительно него. Таким образом, все такие случаи небрежного поведения превращаются в случаи намеренного поведения» (см.: Williams G.L. Criminal Law: The General Part. P. 78).

1150

См.: Note, Subjective or objective test of presumption in murder cases. P. 4–5.

1151

См. подр.: Williams G.L. The Mental Element in Crime. P. 109–110.

1152

/Ь/с/. P. 102.

1153

Director of Public Prosecutions v. Smith, [1961] A.C. 290, 327 (per Viscount Kilmuir, L.C.).

1154

См.: Criminal Justice Act, 1967, c. 80.

1155

См.: Criminal Law: Report on the Mental Element in Crime. P. 45–47.

1156

Judicium Willelmi Waleys, Y. В. Trin. 11 Edw. Ill, Rolls Series *171, *173, A. D. 1337 (цит. no: Year Books of the Reign of King Edward the Third. Years XI and XII. P. 170173).

1157

Holmes, Jr., O.W. The Common Law. P. 1.

1158

Ibid. P. 37.

1159

См.: Atkins v. Virginia, 536 U.S. 304, 2002 U.S. LEXIS 4648, *6 (2002).

1160

Фельдштейнъ Г. С. Указ. соч. С. 33.

1161

См.: Hall J. General Principles… Р. 165.

1162

В таблице отражено состояние современного федерального уголовного законодательства и уголовного законодательства штатов в части, касающейся различных аспектов mens rea. При этом необходимо оговориться, что судебная трактовка тех или иных вопросов может значительно видоизменять “букву” уголовного закона.

1163

В таблице отражено состояние современного федерального уголовного законодательства и уголовного законодательства штатов в части, затрагивающей проблему релевантности юридической ошибки. Та или иная позиция законодателя относительно релевантности error juris не исключает особого подхода судебной практики к данной проблеме (как то имеет место, например, в федеральном уголовном праве или в уголовном праве Делавэра).

1164

В таблице отражено состояние современного федерального уголовного законодательства, уголовного законодательства штатов и, по мере возможности, судебной практики в части, затрагивающей проблему тяжкого убийства по правилу о фелонии.

1165

Давид Р., Жоффре-Спинози К. Указ. соч. С. 22.

1166

См. ранее, сн. 88 и сн. 182.

1167

См. ранее, сн. 723 и сн. 1135.

1168

См.: Апарова Т.В. Указ. дисс. С. 17–20 и др.

1169

См.: Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. ix-xi; Никифоров Б.С. Указ. дисс. С. 30–33, 48–51.

1170

См., напр.: Уголовное право зарубежных государств. Общая часть. С. 9–10.

1171

См. подр.: Апарова Т.В. Указ. дисс. С. 18–19, 72–81; Никифоров Б.С. Указ, дисс. С. 32–33.

До нас дошли и более древние письменные судебные отчёты, так называемые “Судейские свитки” (Plea Rolls), из которых самые ранние сохранившиеся датируются временем правления Ричарда I (1189–1199 гг.). Однако в традиции общего права начало истории судебных отчётов традиционно увязывается именно с “Ежегодниками”.

1172

Pollock F., Maitland F.W. Op. cit. Volume I. Р. xxxv.

1173

Историческая справедливость требует упомянуть Николаса Статхэма, барона казначейства в правление Эдуарда IV (1461–1470, 1471–1483 гг.), который первым приблизительно в 1470 г. собрал “извлечения” из “Ежегодников” разных лет; они были опубликованы около 1490 г.

1174

Fitzherbert А. La Graunde Abridgement. [3 vol.] L.: [John Rastell et cet.], [1514]—

1516.

О работе Э. Фитцгерберта см. подр.: Graham H.J., Heckei J.W. The Book That “Made” the Common Law: The First Printing of Fitzherbert’s La Graunde Abridgement, 1514–1516 // Law Library Journal. Chicago, 1958. Vol. 51, № 2. P. 100–116; Thorne S.E. Fitzherbert’s Abridgement// Law Library Journal. Chicago, 1936. Vol. 29, № 3. P. 59–63.

1175

Graham H.J., Hecke! J.W. Op. cit. P. 101.

1176

Brooke R. La Graunde Abridgement, Collecte & escrie per le Judge… Syr Robert Brooke [with] La Secounde part de Graunde Abridgment… L.: Richard Tottyl, 1573. [pag. var.].

1177

Seiden Society Publications <http://www.law.harvard.edu/programs/selden_so-

1178

5 Y. В. 7 Edw. IV. f. 2 (Pasch, pi. 2), A. D. 1468.

1179

См. ранее, сн. 68.

1180

См. ранее, сн. 88.

1181

См. ранее, сн. 183.

1182

См. подр.: Апарова Т.В. Указ. дисс. С. 19, 352; Никифоров Б.С. Указ. дисс.

1183

Стифенъ Дж. Ф. Указ. соч. С. 426.

1184

' Там же.

1185

Там же.

1186

Там же. С. 427 сн. 1.

1187

Там же. С. 427.

1188

Plowden Е. Les Commentaries, ou, Les Reportes de Edmunde Plowden vn apprentice de le Comen ley de divers cases esteantes matters en ley, & de les Arguments sur yceux, en les temps des Raygnes le Roye Edwarde le Size, le Roigne Mary, le Roy & Roigne Phillipp & Mary, & le Roigne Elizabeth. L: In /Edibus Richardi Tottelli, 1571. 18 p., 401 [1] p.; Plowden E. Cy ensuont certeyne cases reportes per Edmunde Plowden vn apprentice de le Commen ley, puis le primer imprimier de ses Commentaries, & ore a le seconde imprimier de les dits Commentaries a ceo addes. Ouesque vn table en fine de cest lieur des toutez les principall cases, cibien en le dist primier lieur des Commentaries, come de les cases icy de nouel addes, iammes deuaunt imprimie. L: In /Edibus Richardi Totelli, 1579. [1] p., 403–565 p., [20] p., [2] p., 15 p.

Сокращённо описывается как “Plowden”.

1189

Dyer J. Су ensuont ascuns nouel cases, collectes per le iades tresreuerend iudge, Mounsieur lasques Dyer, chiefe lustice del Common banke. Ore primierment publies & imprimies. L: In /Edibus Richardi Tottelli, 1585. [4] p., 62 p., 65-377 [i.e. 375] p., [2] p.

Наиболее же известно седьмое издание судебных отчётов Джеймса Дайэ, вышедшее в трёх томах в 1794 г. Отсылки при цитировании судебных решений делаются преимущественно к нему как первому переизданию на английском языке (см.: DyerJ. Reports of Cases in the Reigns of Hen. VIII, Edw. VI, Q. Mary, and Q. Eliz. / Taken and Collected by Sir James Dyer, Some Time Chief Justice of the Common Pleas; Now First Translated, with Additional References to the Latest Books of Authority, Marginal Abstracts of the Points Determined in Each Case, and an Entire New Index to the Whole by John Vaillant; To This Edition a Life of the Author is Prefixed and from an Original Manuscript in the Library of the Inner Temple Several New Cases of His are Introduced in the Notes. 3 Vol. L.: J. Butterworth, 1794).

Сокращённо описывается как “Dyer”.

1190

Moore F. Cases Collect & Report Per Sir Francis Moore Chevalier. L.: R. Norton, 1663. 918 p., 74 p.

Сокращённо описывается как “Moore”.

1191

Croke G. The reports of Sir George Croke, Knight: late, one of the justices of the Court of Kings-Bench, and formerly, one of the justices of the Court of Common-Bench, of such select cases as were adjudged in the said courts, the time that he was judge in either of them / Collected and written in French by himself, revised and published in English by Sir Harebotle Grimston, Baronet. L.: Printed by J.S. and are to be sold by the Stationers of London, 1657. [14] p., 438 p., [44] p.; Croke G. The second part of the reports of Sir George Croke, Knight: late one of the justices of the Court of Kings-Bench, and formerly one of the justices of the Court of Common-Bench: of such select cases as were adjudged in the said courts during the whole reign of the late King James / Collected and written in French by himself, revised and published in English by Sir Harebotle Grimston, Baronet: with an exact table of the principal points of law argued and resolved therein. L.: Printed by T. Newcomb and W. Godbed and are to be sold by John Field…, 1659. [26] p., 700 p., [22] p.; Croke G. The first part (though last publish’t) of the reports of Sir George Croke, Knight: late one of the justices of the Court of King’s-Bench, and formerly one of the justices of the Court of Common-Bench of such select cases, as were adjudged in the said courts from the 24th to the 44th/45th of the late Queen Elizabeth / Collected and written in French by himself, revised and published in English by Sir Harebotle Grimston, Baronet. L.: Printed by and for John Field and Tho. Newcomb, also for W. Lee, D. Pakeman, and Gabriel Bedell, 1661. [14] p., 920 p., [64] p.

Три указанных тома описываются соответственно как “Cro. Саг”, “Cro. Jac.” и “Cro. Eliz.”.

1192

Aleyn J. Select Cases in B.R. 22, 23, & 24. Car. I. Regis, Reported by John Aleyn late of Greys Inn Esq. L.: Printed [by n.s.] for Robert Pawlet, 1681.95 p., [11] p.

Сокращённо описывается как “Aleyn”.

1193

Kelyng J. A Report of the Divers Cases in Pleas of the Crown Adjudged and Determined In the Reign of the late King Charles II. L.: Printed for Isaac Cleave, 1708. [5] p., 138 p., [14] p.

Сокращённо описывается как “Kelyng, J.”.

1194

Comberbach R. Reports of Several Cases Argued and Adjudged in the Court of King's Bench at Westminister. L: In the Savoy; E. & R. Nutt and R. Gosling (Assigns of E. Sayer) for J. Walthoe, 1724. [14] p., 484 p., [51] p.

Сокращённо описывается как “Comb.”.

1195

Russell W.O., Ryan E. Crown Cases Reserved for Consideration and Decided by the Twelve Judges of England: From the Year 1799 to the Year 1824. L: Printed by A. Strahan for Joseph Butterworth & Son., 1825. xvi p., 607 p.

Сокращённо описывается как “Russ. & Ry.”.

1196

Foster T.C., Finlason W.F. Reports of Cases Decided at Nisi Prius and at the Crown Side on Circuit; with Select Decisions at Chambers. 4 Vol. L: Printed by C. Roworth & Sons (Vol. 1–3), C.W. Stevens (Vol. 4), 1860–1867.

Сокращённо описывается как “F. & F.”.

1197

Cobbett’s Complete Collection of State Trials and Proceedings for High Treason and Other Crimes and Misdemeanors from the Ninth Year of the Reign of King Henry, the Second, A.D. 1163, to… [the Present Time]. Vol. 1–9. L: R. Bagshaw et cet., 1809–1826.

Сокращённо описывается по имени следующего составителя сборников данной серии как “How. St. Tr.” или просто как “St. Tr.”.

1198

A Complete Collection of State Trials and Proceedings for High Treason and Other Crimes and Misdemeanors from the Earliest Period to the Year 1783, with Notes and Other Illustrations / Compiled by T.B. Howell; Continued from the Year 1783 to the Present Time by Thomas Jones Howell. Vol. 10–33. L: Printed by T.C. Hansard for Longman, Hurst, Rees, Orme, Brown, and Green, 1816–1828.

Сокращённо описывается как “How. St. Tr.” или просто как “St. Tr.”.

1199

Reports of State Trials: New Series… 1820 to 1858 / Published under the Direction of the State Trials Committee; by John Macdonell (Vol. 1–3), J.E.P. Wallis (Vol. 4–8). Vol. 1–8. L: Printed for Her Majesty’s Stationery Office, by Eyre and Spottiswoode, Printers to the Queen, 1888–1898.

Сокращённо описывается как “St. Tr. N.S.”.

1200

Reports of Cases in Criminal Law Argued and Determined in All the Courts in England and Ireland / Edited by Edward W. Cox. Vol. 1-31. L.: J. Crockford, Law Times Office, 1843–1941.

Сокращённо описывается как “Сох С.С.”.

1201

См., напр., ранее, сн. 36 и сн. 256.

1202

При библиографических ссылках на те или иные наиболее известные сборники мы уже приводили их сокращённое описание. Более же полную “расшифровку” существующих сокращений “именных” сборников судебных отчётов см., напр., в: Уилшир А.М. Указ. соч. С. 439–491.

1203

См. ранее, сн. 396.

1204

См. ранее, сн. 310.

1205

См. ранее, сн. 475.

1206

См. ранее, сн. 7, 43, 225.

1207

См. ранее, сн. 333.

1208

См. ранее, сн. 36.

1209

См. ранее, сн. 597, 616.

1210

См. ранее, сн. 363, 380.

1211

См. ранее, сн. 1357.

1212

См. ранее, сн. 398, 399, 845.

1213

См. ранее, сн. 1355.

1214

См. ранее, сн. 253.

1215

См. ранее, сн. 1365.

1216

Basic Legal Citation (LII2002-2003) <http://www.law.cornell.edu/citation/>

1217

См. подр. также: Encyclopedia of Crime and Justice / Sanford H. Kadish, editor in chief. Vol. 1–4. Vol. 1. N.Y.: The Free Press A Division of Macmillan, Inc., 1983. P. xxvii-xxxv i.

1218

См., напр., ранее, сн. 616, 814.

1219

См. ранее, сн. 987.

1220

Полное библиографическое описание источника публикации является, напр., таким:

US. Supreme court.

United States reports… / Wagner F.D. Wash.: Gov. print, off., 1999.

Vol. 518: Cases adjudged in… at October term, 1995, June 13 through July 1, 1996. xxx p., 1068 P. Ind.: P. 1061–1068.

1221

См. ранее, сн. 538, 603.

1222

См. ранее, сн. 579.

1223

Более полную “расшифровку” существующих сокращений см., напр., в: Bieber DM. Dictionary of Legal Abbreviations Used in American Law Books. Buffalo (N.Y.): Williams. Hein & Co., 1979.

1224

Цит. no: Black B.A. From the Archives (Such as They Are) // Columbia Law Review. N.Y., 2000. Vol. 100, № 1. P. 13–14.

1225

Известностью также пользуются неофициально издаваемые сборники судебных решений Верховного Суда Соединённых Штатов, такие, как Supreme Court Reporter (S. Ct.) (издаётся West Publishing Co. (St. Paul., Minn.) c 1882 г.; каждую судебную сессию Верховного Суда (длящуюся с первого понедельника октября до первого понедельника октября следующего года) охватывает один том указанного сборника) и United States Supreme Court Reports, Lawyers’ Edition (L. Ed., L. Ed. 2d) (издаётся Lawyers Cooperative Publishing Company c 1790 г.; состоит из двух серий, охватывающих периоды соответственно с 1790 по 1956 гг. (всего 100 томов) и с 1956 г. по настоящее время).

Существующая практика требует параллельного цитирования решения Верховного Суда Соединённых Штатов по источнику его публикации и в United States Reports, и в Supreme Court Reporter, и в United States Supreme Court Reports, Lawyers’ Edition в указанной последовательности.

1226

См. ранее, сн. 1027, 1028.

1227

Полная ссылка на приведённое решение выглядела бы следующим образом: People V. Bornholdt, 33 N.Y.2d 75, 305 N.E.2d 461, 350 N.Y.S.2d 369 (1973), cert, denied sub пот. Victory v. New York, 416 U.S. 905 (1974), т. e. содержала бы параллельную ссылку, во-первых, на North Eastern Reporter, вторая серия, и, во-вторых, на New York Supplement, вторая серия, где также опубликовано данное решение, а также указывала бы– в форме cert, denied– на то, что Верховный Суд Соединённых Штатов в 1974 г. отказался пересмотреть дело, и такой отказ (в котором дело озаглавлено – sub пот. – как Victory v. New York) опубликован в 416 томе United States Reports на странице 905.

1228

См. ранее, сн. 460, 987, 1282.

1229

Полная ссылка на приведённое решение выглядела бы следующим образом: State V. Thompson, 88 Wash. 2d 13, 20, 558 P.2d 202, 207 (1977) (en banc) (Utter, J., diss. op.), t. e. содержала бы параллельную ссылку на Pacific Reporter, вторая серия, где также опубликовано данное решение.

1230

См. ранее, сн. 1097.

1231

Полная ссылка на приведённое решение выглядела бы следующим образом: State V. Rhines, 548 N.W.2d 415 (S.D. 1996), cert, denied sub пот. Rhines v. South Dakota, 519 U.S. 1013 (1996), t. e. содержала бы параллельную ссылку на North Western Reporter, вторая серия, где также опубликовано данное решение, а также указывала бы – в форме cert, denied– на то, что Верховный Суд Соединённых Штатов в 1996 г. отказался пересмотреть дело, и такой отказ (в котором дело озаглавлено – sub пот. – как Rhines v. South Dakota) опубликован в 519 томе United States Reports на странице 1013.

1232

См. подр.: Кенни К. Указ. соч… Вступ. ст. Б.С. Никифорова. С. x-xi; Апарова Т.В. Указ. дисс. С. 352–356; Гоюнхут М. Указ. соч. С. 237–238; Hemming G.W. The Law Reports // The Law Quarterly Review. L., 1885. Vol. 1, № 3. P. 287–297; Lindley N. The History of the Law Reports // The Law Quarterly Review. L, 1885. Vol. 1, № 2. P. 137–149.

Заслуживают упоминания также The Law Times Reports (L.T.), выходившие c 1843 no 1947 rr. (1843–1859 гг. охватывают так называемую “старую серию”, объединённую с журналом The Law Times, а 1860–1947 гг. 177 томов “новой серии”), The Law Journal Reports (L.J.), выходившие с 1822 по 1949 гг. (и The Law Times Reports, и The Law Journal Reports были объединены c All England Law Reports), а также The Times Law Reports (T.L.R.), которые публиковались в 1884–1952 гг. и прекратили выходить с появлением The Weekly Law Reports.

1233

The ICLR Home Page <http://www.lawreports.co.uk/index.htm>

1234

Practice Direction (Judgments: Form and Citation), [2001] 1 W.L.R. 194.

1235

См. ранее, сн. 1140, 1142, 1153.

1236

См. ранее, сн. 763.

1237

К примеру, практически незыблемая классическая формула, используемая в решениях Палаты Лордов и меняющаяся лишь в незначительных деталях, звучит следующим образом: “Му Lords, I have had the advantage of reading in draft the speech prepared by my noble and learned friend Lord…. For the reasons he gives I too…” (“Милорды, я с выгодой для себя ознакомился с проектом речи, подготовленной моим благородным и учёным коллегой, лордом.… По соображениям, изложенным им, я также…”). Соответственно, вместо первого многоточия следует имя того или иного лорда, к мнению которого присоединяются, а вместо второго– итоговое решение отклонить (to dismiss) или удовлетворить (to allow) поданную апелляцию.

1238

См. ранее, сн. 9.

1239

См. ранее, сн. 905, 909, 911.

1240

См. ранее, сн. 890, 899, 908.

1241

См. ранее, сн. 902.

1242

См. ранее, сн. 813.

1243

См. ранее, сн. 1097.

1244

lexisONE(sm) <http://www.lexisone.com/>

1245

См. ранее, сн. 502, 989.

1246

См. подр.: British and Irish Legal Information Institute <http://www.bailii.org/>; Australasian Legal Information Institute <http://www.austlii.edu.au/>

1247

См. ранее, сн. 347, 358.

1248

См. ранее, сн. 908.

Content

Геннадий Есаков
Mens rea в уголовном праве США: историко-правовое исследование

Предисловие

Введение

Глава I Истоки mens rea в уголовном праве Англии

§ 1. Уголовное право англосаксонского периода и первых десятилетий после норманнского завоевания (V – первая половина XII вв.)

§ 2. Зарождение и становление mens rea в английском уголовном праве (вторая половина XII–XVI вв.)

Глава II Теория mens rea в английском уголовном праве XVII – третьей четверти XVIII вв.

§ 1. Концепция mens mala в английской уголовно-правовой доктрине XVII – третьей четверти XVIII вв.

§ 2. Практическое преломление концепции mens mala в английском уголовном праве

1. Юридическая ошибка

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Глава III Уголовное право Соединённых Штатов XVII – конца XIX вв. и теория mens rea

§ 1. Уголовное право Соединённых Штатов и теория mens rea: периодизация истории

§ 2. Теория mens rea в американском уголовном праве XVII – конца XIX вв.

Глава IV Теория mens rea в конце XIX – первой половине XX вв.

§ 1. Концепция mentes reae

§ 2. Концепция mentes reae в практическом преломлении

1. Юридическая ошибка

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Глава V Теория виновности Примерного уголовного кодекса

§ 1. Теория mens rea к моменту появления Примерного уголовного кодекса: критическая оценка

§ 2. Теория виновности: основные положения

§ 3. Практическое преломление положений о виновности Примерного уголовного кодекса

1. Юридическая ошибка

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Глава VI Теория mens rea в современную эпоху

§ 1. Теория mens rea: общее право и Примерный уголовный кодекс

§ 2. Современная теория mens rea в практическом преломлении

1. Юридическая ошибка

2. Тяжкое убийство по правилу о фелонии

3. Материально-правовые средства доказывания mens rea

Заключение

Приложения

Приложение I Mens rea в современном уголовном законодательстве

Приложение II Юридическая ошибка в современном уголовном законодательстве

Приложение III Тяжкое убийство по правилу о фелонии в современном уголовном законодательстве

Справочная информация Цитирование судебной практики в традиции общего права: историко-технический аспект

I. Эпоха «Ежегодников»

II. «Именные» сборники судебных отчетов

III. Современный период

IV. Электронные судебные отчеты

Библиография

Примечания