Инна Макарова

Родом из Сибири

© И. В. Макарова, 2016

© Н. С. Бондарчук, предисловие, 2016

© Киноконцерн «Мосфильм» (кадры из фильмов)

© РИА Новости

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Мой дорогой человек

Об этой книге мама мечтала давно. И вот наконец она появляется на свет, к ее 90-летию.

Когда я думаю о мамином детстве, представляю себе такую картину. Девятилетняя девочка в валенках, шубейке, в шапке-ушанке, с упорством бредущая ранним морозным утром по сибирским сугробам в музыкальную школу. И еще – девочка постарше, в поле, у костра, смотрящая на звездное небо, падающие звезды. Она задумала только одно – стать настоящей артисткой. И она шла к этой заветной цели всю жизнь… Очень непростую жизнь, с минутами отчаяния и… новыми взлетами.

Да, не все из задуманного осуществилось, но многие фильмы с участием моей мамы, Инны Владимировны Макаровой, на телеэкране идут до сих пор. Более того, у меня сложилось впечатление, что потребность в них выросла. Эти фильмы демонстрируются по всем каналам в праздники и будни в самое рейтинговое время. В чем их секрет? Думаю, в достоверности женских образов. Ее Варя из фильма «Дорогой мой человек», Катя из «Высоты», Дуська из «Женщин», Надя из «Девчат», Марья из «Русского поля» отражают целое поколение российских женщин. И постепенно эти картины из разряда художественных лент становятся еще и документальными свидетельствами целой эпохи. Они дарят драгоценные воспоминания о времени, которое утрачено. Времени становления нашей страны – Советского Союза – и времени всех испытаний, выпавших на долю нашего народа. В этих женских судьбах все: Великая Отечественная война, послевоенное строительство, неустроенность быта, истинность дружбы, обретение себя и, конечно, любовь! Образы, созданные Инной Макаровой, так близки нашим женщинам старшего и среднего поколения, что на творческих встречах народной артистке СССР всегда аплодируют стоя. Она стала для самых разных женщин выразителем их желаний, стремлений, любви. Именно этого так не хватает сегодняшнему кинематографу.

Да, у нее не было мужа-режиссера. Но я выросла и, неожиданно для всех, стала режиссером. Она снималась почти во всех моих фильмах: «Пошехонская старина», «Живая радуга», «Детство Бемби» и «Юность Бемби». А когда повзрослел мой сын и стал композитором, он начал писать музыку к картинам с ее участием: «Пушкин. Последняя дуэль», «Тайна Снежной королевы».

У мамы одна дочь – это я, двое внуков – Иван и Мария Бурляевы. От них – правнуки.

У Ивана и Юлии Бурляевых – Настя и Никита. У Марии и Владимира Баграмова – Тема и Даня. Причем Даня родился в воскресенье 29 мая 2016 года.

А 28 июля маме исполнится 90 лет!

Звезды помогли! Главное ее желание – стать артисткой – исполнилось! Девочка из Сибири не только сама стала артисткой, но и родила себе дочь – артистку и режиссера, а я, в свою очередь, родила ей внучку-артистку!

А дальше – посмотрим…

В фильме «Тайна Снежной королевы» мама сыграла Фею времени. Там есть такая сцена. Маленькая Герда любуется платьем Феи и говорит: «Какое красивое платье! Наверно, старинное?» – «Да, – отвечает ей Фея, – я носила такое лет сто пятьдесят назад». – «А сколько же вам лет?» – удивилась Герда. «А почему ты спрашиваешь? – Фея кокетливо поправила себе локоны. – Мне столько лет, сколько я захочу». И превратилась в молодую…

Но это в сказке. Сегодня мама все больше вспоминает прошлое. Тех, кого рядом уже нет, но они становятся как бы ближе к ней. Признается мне: «Часто вижу твоего папку. Как он меня в пальто свое завернул и понес на руках».

А сама, даже лежа в постели, читает стихи своей любимой поэтессы Елизаветы Стюарт.

Чужой не завидую славе,

Читая чужие стихи,

Но знаю я добрую зависть

К искусству добротной строки.

Мне любо мгновение это,

Когда, утолиться спеша,

В волненье другого поэта

Моя заглядится душа.

Как будто в колючую вьюгу

Жилища я вижу огонь,

Как будто бы лучшему другу

Я руку кладу на ладонь.

И чувствам становится тесно,

И дали сияют светло,

А в сердце ответная песня

Уже расправляет крыло.

Наталья Бондарчук, заслуженная артистка РСФСР, кинорежиссер

Мечта ребенка

Трудно сказать, что наталкивает людей на выбор профессии. Призвание? Окружение? Случай?

Иногда всё вместе, иногда что-то одно. Первое мое осознанное движение к будущей профессии произошло в Новосибирске, в четвертом классе.

Зимой, когда идешь в школу, совсем темно, все завалено снегом, а в классе тепло, и сразу же, отогревшись, начинаешь клевать носом. На первом уроке, пока в окнах еще черно, ребята сонные, сидят смирно. И каждое новое утро похоже на вчерашнее. Но одно утро я запомнила на всю жизнь.

Директором нашей школы был Алексей Александрович Покровский, учитель географии. Человек уже немолодой, увлеченный, как я теперь понимаю, своей высокой миссией воспитателя, а кроме того – учитель, который сумел привить ученикам любовь к своему предмету на всю жизнь.

Так вот, однажды на первом уроке открывается дверь, входит директор и ведет за руку нашего одноклассника, десятилетнего Мирошу Бучина. Мироша одет в нарядный бархатный костюм с большим белым бантом на груди. У нас от такого великолепия рты пораскрывались. Но самое грандиозное было впереди. Алексей Александрович, извинившись перед учителем, обратился к нам со словами, которые звучали для нас как сказка, как чудо. Мироша только что вернулся из Москвы, куда его возили на смотр юных талантов. И там он занял первое место за чтение басни и еще чего-то! И в доказательство Алексей Александрович показал нам роскошную грамоту.

А я-то и не заметила, что Мироша уезжал! Как это бывает, живешь своей жизнью, смотришь себе на валенки утром и вечером, когда идешь в школу и из школы, тянешь свой портфель по снегу, ленишься помаленьку и не видишь, что вокруг делается. Люди-то на что способны! И не кто-нибудь, а вот наш Мироша Бучин!

Алексей Александрович рассказал нам про Демосфена. Про его силу воли, как он учился ораторскому искусству, имея физический недостаток: у него дергалось плечо. И чтобы плечо не подергивалось во время речи, Демосфен подвешивал меч острием вниз: когда плечо дергалось, меч колол его. Благодаря своему упорству Демосфен избавился от недостатка и стал великим оратором.

Так и наш Мироша! Талантом, а еще больше трудом, силой воли и упорством добился он такого почета! Алексей Александрович призывал нас не лениться, не спать на уроках, учиться хорошо, всего добиваться! Я помню его вдохновенную позу, наш Алексей Александрович был действительно взволнован.

Потом он взял Мирошу за руку и повел в следующий класс, чтобы все знали и сами убедились в Мирошиных успехах, предоставив каждому из нас переваривать все виденное и слышанное по собственному усмотрению.

Вот это да! А что же я-то? Сижу и зарываю талант в землю. Ведь у меня тоже есть кое-какой сценический опыт. Дело в том, что несколько раз меня возили в Мариинск. Там был большой дом с высоким крыльцом недалеко от соборной площади, где по утрам шумел базар и весело звонили колокола торжественной белой церкви. Очень интересно было заглядывать в ее мерцающую, пахнущую воском темноту.

За нашими огородами и просторной баней еще чьи-то огороды, потом поле и золотоносная река Кия с прекрасными песчаными берегами и пляжами, славившимися по всей Сибири.

В большом доме жили мои бабушка и дедушка по отцу. Летом к ним съезжались взрослые сыновья и дочери с детьми. Приезжали по гостить и мы с сестренкой, иногда с папой и мамой. У дедушки – Степана Родионовича – была оборудована в проходной комнате мастерская. Переселившийся с братом в Си бирь на «земли» из Вятской губернии еще в конце XIX века, дедушка продолжал традицию знаменитых гармонных мастеров. Поэтому по всему дому разносились короткие музыкальные звуки настраиваемой гармони. У деда был прекрасный слух. Из Тисуля, с золотых приисков, ехали люди за музыкой к Степану Родионовичу. Кроме гармони дедушка прекрасно играл на гитаре и мандолине, эти инструменты всегда висели у него на стене в мастерской.

Если бы сейчас искали у нас для съемки доброго дедушку, то мой был бы уже и одет как надо. Я помню его в синей в белый горошек косоворотке, подпоясанной тоненьким ремешком. Дедушка носил очки в металлической оправе.

Именно здесь, на высоком крыльце дедушкиного дома, я и дала свое первое представление. Было мне тогда лет шесть, но я уже побывала в нашем новосибирском ТЮЗе. Видела Дон Кихота, которого играл мой однофамилец, тогда еще совсем юный Василий Макаров, видела пьесу «Клад».

Задача была одна: собрать, усадить, а потом удержать зрителя на местах любыми средствами. Правда, спешить людям было некуда, но попытки к бегству наметились еще до начала представления.

Помогали мне двоюродные сестрички и братишка Боб. Крыльцо выходило не на улицу, а во двор. Стулья выносились из дома и ставились перед крыльцом, и сидели на них почти все взрослые обитатели дома. А народ у нас был театральный.

О папе и маме говорить нечего – они работали в новосибирском радиокомитете, были литераторами, и наша семья даже жила в так называемом писательском доме.

Мама – Анна Ивановна Герман – была литературным редактором и собкором, работала заведующей литчастью в ТЮЗе, а потом в «Красном факеле», знаменитом сибирском театре.

Папа – Владимир Степанович Макаров, обладавший редким по тембру голосом, был диктором. Публиковались его поэмы, стихи. В 1934 году он стал членом Союза писателей. Я храню его билет с факсимиле Максима Горького.

Один дядя был неплохой художник, любимая изящная тетя Аня, тогда еще совсем молодой врач, была театралкой, а самый старший из братьев Макаровых, дядя Петя, очень высокий, с «чеховской» бородкой, впоследствии очень напоминавший мне Станиславского в роли Астрова, долгое время руководил драматическим коллективом на прииске Берикуль. Так что было перед кем показаться.

Собрали мы порядочную аудиторию. Давалась пьеса, вернее фрагмент из пьесы, «Клад». На крыльцо я затащила огромный куст полыни, за который пряталась. Когда началось действие, одна из девочек крикнула: «Птаха, ты где?» Я из-за полыни кричала: «Ау, я здесь!» И так несколько раз, пока в первом ряду на стуле не остался один дедушка по причине безмерной своей доброты.

Но лиха беда начало. Я поняла, что одним «искусством» неблагодарную публику не удержишь, нужен буфет! Решение было принято. Из ягод мы сделали морс. Как известно, в буфетах из напитков ничего вкуснее лимонада или, на худой конец, морса нет. В огороде мы нарвали репы, огурцов, моркови и тоже – в буфет. Самое главное было написать цену на все, а писать мы уже умели, и объявление, что в такой-то день и час будет концерт с буфетом уже не на крыльце, а у амбара, там можно было открывать и закрывать ворота, как занавес. И стулья устанавливались перед этим «занавесом».

Вначале зрителям предлагалось зайти в буфет, где мы довольно бойко торговали, так как папа и его молодые братья просто откупались от нас пятаками и убегали.

Первые два номера были нам известны: открывая концерт, я читала стихотворение, затем я танцевала матросский танец «Яблочко». Остальная программа составлялась по ходу дела. Как всегда, не хватило одного дня для общего прогона. Собственно, ни одного прогона не было. Мы слишком были увлечены организационной частью. Я объявила следующий номер – «балет с пением». И шепотом быстро объяснила девочкам, что надо делать. Открыли занавес – и пожалуйста: «Где вьются над озером лозы, где яркое солнце печет, танцуют и пляшут стрекозы, веселый ведут хоровод!..»

Задача моя была махать руками, изображая стрекозу, петь и еще держать своих партнерш, чтобы они не убегали со сцены из-за незнания текста и того, что надо делать. Когда закрылись, а потом снова открылись ворота, я увидела на скамейке четырехлетнего Боба, которого мы за бестолковость вытолкнули из-за кулис в самом начале концерта. Даже терпеливый дедушка не выдержал наших длительных закрываний и открываний занавеса. Не от искусства же он сбежал в самом-то деле!

Все это я вспомнила после сообщения директора о грандиозном успехе нашего одноклассника. Ах, как взбудоражил Алексей Александрович в то памятное утро все мои творческие силы, дремавшие вместе со мной на уроках!

Результатом этого неожиданного успеха Мироши было создание в нашей школе драматического кружка. И первой моей ролью, сыгранной на сцене, была бессловесная роль поповны в инсценировке «Сказки о попе и о работнике его Балде», поставленной к пушкинским дням. Меня очень беспокоил кокошник на голове, я все боялась, как бы он не свалился на одно ухо, потом на другое, когда поповна печалилась.

Потом мне дали уже ответственную роль девчонки Паньки в пьесе «Кухаркины дети», эту пьеску мы показывали где-то на смотре (видно, нас упорно продвигали по лестнице славы!). Перед этим ответственным смотром, решив, что раз мы очень волнуемся, то надо выпить валерьянки, мы с девочками тайно забрались в буфетный закуток. Имея смутное представление о том, как пьют валерьянку, я на всякий случай хлебнула четверть стакана – чтобы лучше подействовала. Очень подозрительно приглядывалась, почти принюхивалась к нам буфетчица, когда мы с большим достоинством проходили мимо нее.

Но ни о каком успокоении и речи быть не могло. Наоборот, я ошалела – и на спектакле с таким самозабвением и грохотом била по ходу действия посуду, что после этого показа в школе за мной прочно утвердилось – «артистка»!

Тупик Потанинской улицы, где мы тогда жили, был необычайно интересным для меня местом. От центра города нашу улицу отделял глубокий овраг, вдоль которого стояли дома; с двух его сторон, постепенно сужаясь, тоже стояли дома, образуя большой треугольник, поросший травой, машины туда почти не заезжали, и улицей целиком владели ребята. Недалеко от нашей улицы было старое заброшенное татарское кладбище – место наших постоянных игр, а еще дальше – большое действующее кладбище с церковью. Здесь, под молодыми березами, вскоре пришлось хоронить моего тридцатичетырехлетнего отца. Пустяк – крошка попала не в то горло, острый абсцесс, а затем гангрена, омертвление легкого. Случилось это в Улан-Удэ. Папа был в командировке, участвовал в создании радиокомитета. Во время строительных работ он уже вещал на радио. Был автором, редактором и диктором. Приехал домой тяжелобольным. Помню, как бросилась к нему, когда он вошел. Помню его в больнице, он был в сознании, даже пытался улыбнуться. Когда мы ушли, через 15 минут его не стало. Тогда еще не было антибиотиков и современной хирургии. Уже в наше время мой муж Михаил Перельман делал много таких операций, и люди продолжали жить…

Дел летом было по горло. Утром – полить свои георгины и астры. Бабушка Ирина Самсоновна всегда выделяла нам с сестрой по грядке, чтобы мы сами за ними ухаживали. Увлечение это осталось на всю жизнь. В школе я всегда была в юннатских кружках. До посинения переливала в школьных аквариумах с обычными пескарями ледяную воду, даже записалась в цветоводческий кружок Детской технической станции. Но на посещение ее времени не хватало. Увлечение театром оказалось сильнее.

Летом, если мы не уезжали куда-нибудь, то пропадали на улице. Любимыми играми бы ли «сыщики-разбойники» и лапта. Но главная игра – в театр. Опять забота о зрителе, если его не было, я играла для двух-трех девочек. Больше всего я любила убегать в огороды и на меже, между двумя участками, где воздух напоен резким запахом помидорной и картофельной ботвы, паслена, изображала любимого героя из репертуара ТЮЗа.

Новосибирский ТЮЗ был создан учениками знаменитого тогда режиссера Брянцева – Е. Агароновой и Н. Михайловым, приехавшими из Ленинграда.

Если в ТЮЗе шла «Красная Шапочка» с чудесной З. Булгаковой, я долго потом прыгала и изображала зайца. Если «Синяя птица», я училась лаять, потому что больше всех персонажей любила Пса за его доброту и верность. В спектакле «Шел солдат с фронта» мне очень нравилась роль Любаши, которая по ходу действия сходила с ума. Однажды в лопухах я проиграла перед девочками эту Любашу, текст сочиняла на ходу, говорила, что придет в голову, и никак не могла остановиться. Одна из девочек, с опаской подойдя ко мне, сказала: «Ты так хохотала, так хохотала… Просто сумасшедшая!»

На следующий год после кончины папы мама поступила в Литературный институт на заочное отделение. Каждую весну она ездила в Москву на сессию. Адрес – Тверской бульвар, 25, Литературный институт им. Горького – помню с детства. В 1940 году мама окончила Литературный институт, а осенью вышел ее роман «Возвращение». И когда я бывала в Сибири, ко мне всегда подходили ее читатели…

Одно из самых красивых зданий Новосибирска – Дом Ленина. В саду за этим зданием есть памятник – из гранитной скалы вздымается рука с факелом. Воздвигнут памятник подпольщикам Ново-Николаевска – так прежде назывался Новосибирск – героям революции, расстрелянным в декабре девятнадцатого года отступавшими колчаковцами. Построен дом после смерти Ленина на средства жителей города. Тогда были выпущены билеты стоимостью, равной стоимости одного кирпича, и так, буквально по кирпичику, был выстроен дом, в котором позднее разместились радиокомитет, Театр юного зрителя и Дом художественного воспитания детей. В ДХВД были разные кружки, в числе других – два драматических. Приемные экзамены – их надо было держать, как при поступлении в настоящее театральное учебное заведение, – проходили осенью. И вот однажды я решила туда пойти. Меня прослушали и неожиданно включили в состав старшей группы, хотя по годам я должна была заниматься в младшей.

В этой группе занимались совсем взрослые юноши и девушки. Руководила ею Валентина Викторовна Петухова. Талантливая актриса, много игравшая на сценах Томска. Уйдя с профессиональной сцены, она вела драматический кружок, оказавшись вдохновенным и энергичным педагогом.

Мы занимались в большом зале с высокими окнами, сценой, с палками вдоль стен – станками для занятий хореографией. Да, у нас были и танец, и ритмика. И, главное, занятия по мастерству. Сколько было разговоров о Станиславском, о нашем русском театре. Мы любили этот мир репетиций, мир литературы и музыки. Мы играли в нашей студии Лермонтова, Островского, Гольдони, Мольера, Шекспира.

В кружке уже были свои традиции, рассказывали о старших кружковцах, которых я не застала, так как они поступили в столичные театральные институты. Эти ребята вошли уже в иную, взрослую, жизнь.

Какое счастье было вечером бежать в нашу студию. В валенках, в ушанке, а поверх бабушка заворачивала меня в огромную шаль, оставляя маленькую щелочку для глаз. А под шалью, на груди – книжка и тетрадка с ролью. И невозможно было пропустить ни одной репетиции: казалось, пропущу все самое главное, лучшее в жизни… И я бежала по темным, заваленным сугробами улицам в студию. Ах, как я хотела играть по-серьезному, по-настоящему!

На распределение ролей «Двенадцатой ночи» пришли почти все кружковцы. Какими они представлялись мне опытными, умными, блестящими артистами! Если среди взрослых людей разница в четыре-пять лет не очень заметна, то когда тебе тринадцать и все старше тебя, их авторитет завораживает.

Валентина Викторовна зачитывает состав исполнителей.

Себастьян – Борис Сухов. Конечно же, он! Стройный, светловолосый, интеллигентный. Он уже играл Ромео. Мальволио – Дима Мелик, легкий в движениях, хотя и плотноватый, с умными, темными, озорными глазами. Сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко-Стольниц, сэр Тоби – Изя Зильберштейн. Шут – очень важная и трудная роль – Леня Чевашев. Виола – Нина Мамаева. Конечно, кто же еще! Нина сыграла в кружке уже несколько ролей. Она была звездой ДХВД. Первое время я старалась подражать ей. Мария – и вдруг я слышу: Макарова. Я замерла. Я буду играть вместе с ними! С этими замечательными людьми!

Наконец наступил день премьеры. Все важно, все волнует – декольте длинного платья и запах грима, новенькие, пахнущие клеем и краской декорации и световые эффекты! А какие все красивые! В гриме, в роскошных костюмах. Я уж не говорю о герцоге – В. Орлове, или Себастьяне, но вот Леня Чевашев, высокий, пластичный…

Здесь мне хочется остановиться и процитировать фронтовое письмо Леонида Чевашева. «…И воспрянуло в памяти многое из моментов пребывания моего в ДХВД. Вдруг что-то новое, сильное захотелось испытать в жизни, это – хотя бы один день пожить на сцене с порывами шекспировской любви».

Но это будет потом, а пока Леня напевает песенку шута и как-то мягко, по-кошачьи, двигается. Зал переполнен. Спектакль идет с подъемом. Приближается мой выход. На сцене буйствует сэр Тоби – Изя Зильберштейн, отплясывает сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко, важ ничает Мальволио – Дима Мелик. Я выбегаю: «Что за кошачий концерт вы тут развели?» – и от волнения забываю текст. Я стою, в ужасе молчу и ни одной строчки не помню!

В антракте, за кулисами, пробегая мимо, Марат крикнул: «Ты что?! Брось реветь, ведь все идет хорошо!» Этого мне было достаточно. Слезы я утерла. И когда выходили на поклон, я была уже счастлива! Да разве я одна! Мы все были счастливы.

Это была весна 1941 года…

Много-много лет спустя я побывала в своем с детства родном краю – с концертами объездила весь Кузбасс. Была в Тайге, но немногое смогла увидеть, не сразу все вспомнилось, ведь увезли меня из Тайги в раннем детстве… Но вдруг увидела кедры! И как же бросилась к старому кедру, знала же, что он помнит время, когда мама моя была молоденькой, а дедушка работал на станции.

Мамин отец – Иоганн (но все его звали Иваном) Михайлович – был ссыльным поляком, и я долгое время не знала, что он мой родной дедушка, от меня это скрывали. В Сибирь целая группа ссыльных поляков попала за какое-то восстание, мой дедушка участвовал в нем совсем молодым. Там он встретил мою бабушку, которая была переселенкой из-под Бронниц, и, чтобы жениться, принял православие, на этом настоял священник. Жили они в городе Тайга Кемеровской области, где, собственно, я и родилась. Дедушка был достаточно образованным, корни его родословной, рассказывали мне, уходят в Австрию. В его доме было много вещей, выписанных из Варшавы, – зингеровская машинка, рожок для обуви…

Потом я приезжала в Тайгу еще раз. Конечно, была в Мариинске, где жил мой дедушка, куда меня маленькой привозили на лето. Там на высоком крыльце дедушкиного дома я когда-то дала первое представление. И теперь, в свой приезд, опять выступала с концертом. Перед его началом мы искали дедушкин дом. Я не помнила ни названия улицы, ни номера дома, но смогла точно указать, куда надо идти. Мы шли по улице, а дома все нет и нет. Я чувствовала, что цель уже рядом, но меня торопили – скорее на концерт, ждут зрители, надо выполнять программу. А когда уже выходила на сцену, кто-то шепнул мне – нашли! После концерта мы поехали к дому – стоит, как новенький. Нынешний хозяин его отреставрировал. И соседи, припоминая старину, подтвердили: «Да, здесь жил гармонный мастер». Какое тогда, в моем детстве, было безмятежное, счастливое время…

Вставай, страна огромная!

Но наступило лето 1941 года с его каникулами и перерывом в работе студии. Все казалось серым и неинтересным в сравнении с нашим репетиционным залом, со спектаклями. Я слонялась, как сонная муха, по дому, только выезды за город, на Обь, всегда приносили радость.

В тот день мы с девочками из нашего двора решили поехать в сосновый парк на берегу Оби. Купались, ели мороженое, смотрели на проходящие пароходы, на небо, на людей. Видели, как группы отдыхающих собирались у репродуктора, прикрепленного к сосне. Помню, одна девочка спросила, что это передают. А мы все были так заняты собой, как это бывает у подростков, что опять ничего не поняли. Я ответила: «A-а, опять какая-нибудь нота!» И снова купаться.

Обратно возвращались моторкой, потом – трамваем. Всюду было много народа. И мы опять ничего не поняли. Приехали домой уже вечером. Вошла мама и сказала: «Ну вот и все с вашим ученьем и со всем на свете. Война!»

Конечно, тайком от мамы я была в райкоме комсомола. Очень робко вошла в прокуренную комнату. Какой-то человек с усталым лицом спросил: «Тебе чего?» Я ответила: «На фронт». Как видно, ему надоели эти посещения! И огрызнуться нельзя. Я не уходила. Тогда он сказал: «Ладно, приходи завтра, вот тут надо подежурить, полы помыть».

Я удалилась. Какое непонимание! Человек на фронт просится, а ему – подежурить, полы помыть!

Побежала в студию. Оказывается, там полно событий. Из отпусков все вернулись. Многие кружковцы мобилизованы, приходили прощаться.

Понимала ли я тогда весь страшный смысл слова «война»? Нет, конечно, нет. Разве я могла себе представить то чудовищное, что с каждым днем, месяцем, годом раскрывалось для людей в этом грозном понятии.

В самом начале войны за окном нашего дома я услышала молодые голоса проходивших солдат:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Но разве думала я, что вместе со взрослыми в первые дни войны уйдут на смертный бой сыновья наших сибирских писателей – Миша Пушкарев, Миша Коптелов – ребята, с которыми мы совсем недавно ходили на елку, получали подарки. Уйдут и не вернутся… Многие выпускники нашей школы, недавние старшеклассники, на которых мы заглядывались, уважали и горди лись, если они удостаивали нас вниманием, тоже уйдут и тоже не вернутся. Какими неприступными казались они в школе, всезнающими, взрослыми, и какими неожиданно близкими и родными стали эти мальчики, когда с посерьезневшими лицами и трогательными улыбками – мол, все в порядке – шли они к военным эшелонам.

Разве могла я себе представить, что в смертельный бой с этой фашистской ордой уйдут почти все исполнители «Двенадцатой ночи»? Что с фронта они будут писать удивительные письма, а Валентина Викторовна перед репетициями в холодном зале будет читать их нам?

Письма будут написаны между боями и заданиями: «…с которого не надеялся вернуться живым…»; или: «…здесь побывал в таких переделках, что, как вспомнишь, волосы дыбом становятся…»; или: «…я нахожусь все время на передовой, в нескольких метрах от врагов и даже бываю у них в тылу…»

И в каждом письме убежденность в победе и мечта о театре, о творчестве.

Мы не знали тогда, что все наши мальчики в тяжелую минуту проявят поразительную силу и величие духа! Что Марат Бондаренко-Стольниц напишет такое письмо:

«Напишите, где ребята?.. Все ли живы-здоровы? Что играют? О чем думают? Я знаю, что мы боремся за лучшее будущее. Я, если надо, жизнь отдам за то, чтобы мои друзья говорили со сцены словами Шекспира и Мольера, Горького и Чехова. Но умирать мне не хочется. Я еще хочу вылезти из-под стола Органом, хочу еще раз станцевать танец Эндрю Эгюйчика и хочу переиграть все возможные и невозможные роли. Надеюсь, что это удастся и сбудется, а если нет, то пусть на моей могиле напишут: “Он любил искусство больше самого себя, а Родину – больше искусства”. Всегда Ваш Марат Бондаренко. 1942 год».

Марат был очень тяжело ранен, контужен и погиб.

А от Димы Мелика не будет писем. Он не успеет их написать. В первые же месяцы войны под Ленинградом наш Дима подхватит знамя и побежит вперед! Он ведь всегда был такой легкий в движении! Так и погибнет Дмитрий Мелик со знаменем в руках!

Как выразить вам благодарность, ребята, вечную, неизбывную боль душевную… Сколько мы видели потом могил молодых ребят, и на нашей и на чужой земле! И каждый раз, когда я читаю надписи на солдатских могилах – год рождения 1923, 1924, 1925, – я думаю: это все вы, наши старшие ребята, и каждый раз сжимается горло. И ничего нет более святого и трагичного, чем ваша оборвавшаяся юность!

Многие стали известными героями, большинство не успело ими стать, но перед нами, живыми, все вы – герои. Своей жизнью вы защитили нашу. И вы победили…

Оставшиеся студийцы под руководством Валентины Викторовны в августе должны были поехать в колхоз убирать свеклу, играть перед колхозниками. А пока репетиции. Надо срочно готовить новый репертуар, удобный для исполнения в любых условиях.

По каким-то причинам в то лето наша студия не выехала в колхоз, а поехала я со школой в один из совхозов, где мы окучивали картошку и пропалывали свеклу.

Когда вернулись из совхоза поздней осенью, жизнь в Новосибирске изменилась. Начали прибывать эвакуированные, целые организации, заводы, театры. За год до войны мы переехали с Потанинской улицы на улицу Челюскинцев, в так называемый Дом писателей. У нас была трехкомнатная квартира, и вначале мы приютили харьковчан, потом у нас жили ленинградцы, потом москвичи.

Приходили мамины московские знакомые, рассказывали о воздушных налетах, бомбежках, о трудном пути в эвакуацию – рассказы тревожные, но интересные. Многие ругали себя за наивность: не взяли с собой кто электрическую плитку, кто – тонкие чулки. Считали, если едут в Сибирь, все это не пригодится.

В городе стали появляться первые госпитали. В нашей студии тоже наметились перемены. Ушли на фронт наши лучшие, самые способные ребята, но появились новые, из числа эвакуированных.

Работа студии заметно оживилась. Вскоре состоялся первый выезд в госпиталь, где был большой просмотровый зал, и даже со сценой. Поэтому повезли «Тартюфа», где я играла Дорину. В этом госпитале преимущественно лечились ранения лица, восстанавливались челюсти, носы. Много обожженных лиц у раненых танкистов.

Я старалась не смотреть в зал. А зал был переполнен. Большинство раненых ходячие. Сцена без занавеса. С одной стороны сцены и всего зала – большие окна, выходившие во двор. Была поздняя осень, но на дворе тепло, и кое-где окна открыли.

Я любила веселую Дорину. В каком-то эпизоде я подскочила к окну… и вздрогнула. За окном, плотно прижавшись к стеклу, стояли и смотрели на меня маски. Неживые лица с любопытными молодыми глазами. Они увидели мое оцепенение, и одна маска мне подмигнула, мол, не тушуйся, и изобразила что-то вроде улыбки. Розоватая, натянутая кожа лица почти не двигалась…

Как нас ждали раненые! Помню обожженные, забинтованные лица – что под повязками, подумать страшно, а глаза юные, страстные. Когда спектакль кончался, кричали: «Не уходи!» Годы спустя я рассказывала об этом Никите Михалкову, он был заворожен. И отголоски моей истории, возможно, слышны в финале его «Предстояния».

Принимали нас в госпиталях всегда радостно. Иногда приходилось пробираться к игровой площадке между носилками, на которых лежали больные, так что вместо первых сидячих мест были лежачие. Вскоре мы привыкли к раненым, не пугались вида искалеченных, хотелось доставить им как можно больше радости. Не знаю, хорошо или плохо мы играли. Но играли искренне, с большой отдачей, за что получали аплодисменты благодарной аудитории, а те, кому нечем было аплодировать, стучали ногами.

В Новосибирск были эвакуированы из Ле нинграда Пушкинский театр, филармония, ТЮЗ. К нам в школу приходил Соллертинский со своими изумительными лекциями по искусству. Я старалась не пропускать их и купила абонемент в филармонию. Удивительно, как точно показывал его И. Андроников в своих устных рассказах.

Руководители нашей студии тоже не растерялись, и на репетициях стали появляться выдающиеся мастера сцены. Были у нас Корчагина-Александровская, Юрьев, Николай Симонов. С Симоновым я даже репетировала Марину Мнишек!

Разумеется, перед приходом такого артиста мы особенно тщательно убирали свой зал. Ведь мы ждали не просто знаменитого артиста Николая Симонова. К нам приходил сам Петр Первый. Это было впервые, когда я почувствовала феноменальную силу кинематографа. Волновались ужасно. В этот вечер была назначена репетиция сцены у фонтана. Участвовали я и Женя Шурыгин. Николай Константинович прошел через весь зал, разделся, поздоровался с Валентиной Викторовной и сел с нею рядом. Сказал: «Продолжайте».

Начинал сцену Димитрий, то есть Женька. Дрожащим от волнения голосом он заговорил:

– Вот и фонтан, она сюда придет… – Вплоть до моей реплики:

– Царевич! – Но произнести ее я не успела. Симонов соскочил со стула, занял Женькино место и начал сцену снова. Все ближе и ближе к моему выходу, наконец:

– Но что-то вдруг мелькнуло… Шорох… Тише…

Нет, это свет обманчивой луны,

И прошумел здесь ветерок.

– Царевич! – Произношу я и в своих валенках бесшумно появляюсь на сцене.

Самозванец еще не видит Марину. Он только произносит как бы про себя:

– Она! Вся кровь во мне остановилась.

– Димитрий! Вы? – Все еще не узнаю я, кто это там стоит ко мне спиной.

– Волшебный сладкий голос! – И вдруг Димитрий разворачивается ко мне и во всю мощь симоновского темперамента и особенного симоновского голоса почти кричит:

– Ты ль наконец? Тебя ли вижу я, одну, со мной, под сенью тихой ночи?

Косички мои поднялись дыбом, но я не сдаюсь и продолжаю сцену:

– Часы бегут, и дорого мне время. Я здесь тебе назначила свиданье не для того, чтоб слушать нежны речи любовника…

Вот так. Знай наших! Мы доиграли сцену до конца. Потом Николай Константинович рассказывал о съемках «Петра Первого». Несколько раз повторял: «Читайте больше!»

Наверное, во время репетиции Симонов был поражен обликом своей партнерши – полтора метра ростом, в валенках, с торчащими косичками, – но он, мастер, ничем не выдал удивления. Прощаясь, Николай Константинович погладил меня по голове и сказал: «Надо поступать в театральный институт…» И не просто сказал – с нажимом. Я и прежде была уверена в правильном выборе будущей профессии, а уж после того как меня благословил сам Симонов, – сомнения вообще улетучились.

Во второе военное лето, в 1942 году, наша студия выехала в один из колхозов Кулунды. Поселились в брошенном, с заколоченными окнами доме. Окна открыли, помыли. Посредине дома стояла большая русская печь. В ней Валентина Викторовна со старшими девочками готовили еду. Убирали в поле турнепс. Вечерами репетировали прямо во дворе или играли перед кол хозниками, где-нибудь на полевом стане, среди костров. Костры были единственным освещением.

Возвращались в Новосибирск в конце августа. До станции добирались на волах. Весь наш реквизит, костюмы, гитары погрузили на арбу, сами расположились на двух других и ехали так всю ночь. Вначале ребята играли на гитаре, пели. Какой-то пастух спросил: «Кто такие, цыгане, что ли?» Мне это понравилось очень.

Провести ночь под открытым небом было мне не в диковинку, и, глядя на звездное августовское небо, я вспоминала, как мама ездила в командировку на Алтай, в горную Шорию, и взяла меня с собой.

Западнее отрогов Саян есть Салаирский кряж. И есть там гора Петушок. Странное это место. На вершине горы в тайге вдруг болота, валуны.

Здесь пролегал единственный путь на старинный, екатерининских времен, золотой рудник Спасский, туда и направлялась мама по заданию краевой газеты и журнала «Сибирские огни».

В большом очерке «В верховьях Кондомы» она писала:

«О таинственном и страшном Разломе те, кто бывал на нем, отправляющихся в рудник Спасск впервые предупреждают еще в Бийске. “Да что там? Выбита дорога, болотистость, крупные подъемы?” – допытываются новички.

Люди бывалые таинственно бросают: “Увидите”.

Склоны гор настолько круты, что местами даже верховая лошадь с трудом их одолевает. Запряженных коней пустая телега стаскивает вниз. От заимки, где обычно ночуют транспорты, осматривают упряжь, кормят овсом коней и часто меняют телеги на вьюки, вздыбился Петушок – веселая гора, с вершины которой в последний раз видны синеющие холмы Солтона. За Петушком начинается четырнадцативерстный подъем на Разлом. Вечная, никогда не просыхающая грязь, весной и осенью жирно лоснится сплошной, местами доходящей до брюха лошадей, цепкой трясиной. Через догнивающие стволы свалившихся деревьев лезут измученные лошади. Не посильный подъем выматывает одинаково и коней и людей. На вершине горы наиболее гиблые места выстланы кое-где деревянным настилом».

На перевале пришлось нам с мамой заночевать. Спали на земле, где вначале развели костер, нагрели землю, потом забросали сосновыми ветками, застелили одеялом и так спали. Но ночью мама меня разбудила и перенесла все на другое место. Опасно было на прежнем – рядом сосна поскрипывала, а у основания ее в огромном стволе чернела яма – это такой способ костры разводить: поджигают с одной стороны сосну, она снизу обгорит, затем в образовавшемся дупле разводят огонь. Следующий путник снова разжигает костер в этом же дупле – так легче, ведь кругом сырость, болотистая земля. И в конце концов сосна рухнет.

В эту же ночь произошло такое событие: лошадь наша ушла. И разыскивать ее отправился наш возчик. Остались мы с мамой в тайге вдвоем. Ночью слышали, как зверь какой-то вокруг ходил, но к костру не решался подойти.

Сидим мы, осенняя тайга гудит. И вдруг, как в песне, бродяга с сумой на плечах. Идет и жует сухой гриб. Я обрадовалась живому человеку, а вот мама испугалась. Но ничего, накормила она его чем-то из наших припасов, посидел он у костра и ушел, а мы опять вдвоем остались, пока не появились люди с лошадью…

И еще вспоминается: степь, вдали невысокие горы, мы на телеге, запряженной парой лошадей. С нами ямщик и еще двое людей – муж и жена. Прохладно. Луна. Едем мимо кладбища, я в полудреме с подозрением слежу за крестами… проехали. Вдали на одном из холмов огонек. До него далеко, решено ночевать в степи. Лошадей стреножили, они всю ночь позванивают где-то рядом, а мы спим под телегой. Когда читаю «Степь» Чехова, всегда вспоминаю ту ночь. И у Гоголя «Вий» читаю, а вижу то кладбище, как туман ходил и казалось, кресты шевелятся…

Мама в начале июля 1942 года уехала к белорусским партизанам. Вот что об этом писала газета «Советская Сибирь»: «Вчера утром из Новосибирска выехала делегация бывших партизан-сибиряков, среди которых тт. Загуменный, Решетников, Замураев, Макеев и писательница Анна Герман. Делегацию возглавляет бывший командир партизанского корпуса И. В. Громов».

Везли они подарки белорусским партизанам, несколько тысяч рюкзаков с полным комплектом всего, что нужно для жизни в лесах. Участники Гражданской войны, руководители партизанского движения в Сибири ехали к партизанам Белоруссии обмениваться опытом. Мама никогда не была партизанкой. Ее включили в делегацию как журналистку.

Чем закончится эта поездка, я еще не знала. Сестра Нина тоже на полевых работах. Все в разных местах. Время для нашей страны было тревожное. Новым смыслом наполнилось слово «Сталинград». Немецкая авиация бомбила Сталинград, гибли мирные жители. Сибирские части шли в район Сталинграда, возвращались эшелоны раненых. Говорили – там все горит…

А пока мы работали на полях, выступали перед ранеными, учились, в Краснодоне, за линией огненного кольца, начала действовать «Молодая гвардия». Но об этом я еще ничего не знала.

Не знала я и того, что на следующее лето, закончив десятый класс, я получу аттестат и в то время, как мама опять уедет на фронт, будет совсем близко от Ростова и Краснодона, а именно в Четвертом гвардейском минометном полку, я пошлю документы и заявление в институт кино.

Но это будет потом, а пока мы возвращались с нашим драматическим кружком домой из колхоза, поскрипывала арба.

Я смотрела на редкие костры, на звездное августовское небо. Когда какая-нибудь звезда вдруг срывалась и падала, оставляя за собой короткий и четкий след, загадывала всегда одно: стану ли я актрисой? И звезды подтверждали это, ведь в августе всегда звездопад.

Поступаю во ВГИК

Как, откуда пришла ко мне мысль поступить именно во ВГИК, я не помню. Я знала, что буду актрисой, но почему – киноактрисой? Кино было для меня чем-то далеким, чужим, не то что театр. Рядом был эвакуированный Ленинградский институт театрального искусства, где уже училась наша кружковка Нина Мамаева, и, казалось бы, что же лучше? Но нет. Я знала, что ВГИК эвакуирован в Алма-Ату, а это уже интересно.

Мне пришлось посетить в облисполкоме какого-то начальника, просить пропуск. Война, и чтобы попасть из одной республики в другую, нужно было что-то вроде визы. Полных лет тогда мне было шестнадцать. Я рано закончила школу. Косички, которые я заплетала, делали меня совсем школьницей. Добрый человек в облисполкоме попытался отговорить меня, мол, знаешь, как там трудно, в кино, да война! Но я твердо смотрела ему в глаза, и визу мне дали.

Мое путешествие во взрослую, самостоятельную жизнь началось в мягком вагоне скорого поезда 28 июля 1943 года.

Это звучит фантастически. Ведь прошло только двадцать пять суток с той ночи, когда огненный шквал наших орудий возвестил о начале одного из величайших сражений Отечественной войны в районе Курской дуги. А вот даже институт кино делал первый свой набор на все факультеты после пере рыва, вызванного началом войны.

Мама, только что вернувшаяся с фронта, успела меня проводить.

Алма-Ата военных лет. Там находился весь цвет кинематографа. Снимались и выходили на экраны фильмы.

На алма-атинском вокзале меня огорчило одно обстоятельство – надо было пройти санпропускник. Юг. Огромное скопление людей. Санпропускники были одной из необходимых мер по борьбе с тифом. Позднее я узнала, что такие прекрасные артисты как Блинов, Софья Магарил погибли от тифа, хотя настоящих эпидемий все-таки удалось избежать.

Но, видно, кто-то из обслуживающего персонала увидел, что девочка едет из дома, чистая, и дал мне справку, не пропустив через пахнувшую хлоркой баню.

Когда я пошла с чемоданчиком по алма-атинским улицам, с их прохладными арыками по сторонам, с изумительной панорамой гор, оживленной толпой, настроение у меня поднялось, и, добравшись до здания института, я была в том боевом и целеустремленном настроении, которое у меня часто возникает перед ответственным делом или сложной сценой, которую предстоит играть.

Явилась я во ВГИК без вызова, не выслала фотографию и приехала раньше начала экзаменов на целый месяц. Но я была не одинока. Уже слетались первые ласточки, желавшие стать киноактрисами. Именно в этот день, когда я приехала, должны были прослушиваться семь девочек, ожидавших уже несколько недель экзаменов. Педагоги мудро решили, что лучше сразу отправить всех по домам, чем еще целый месяц томить в ожидании экзаменов.

Меня включили в этот просмотр, до которого оставалось два часа. Дали мне матрас, сказали – отдохни до экзамена. Я послушно легла отдыхать. А за печкой сидели женщины, сторожихи или уборщицы, и, не обращая на меня внимания, говорили, что несутся отовсюду дурехи, в такое-то время. Кому они нужны? Артистов и так хватает. Вот сегодня еще одна «артистка» приехала.

Даже на это, предварительное, прослушивание пришли видные кинорежиссеры, актеры, педагоги. Ведь шел первый после всех потрясений набор будущих кинематографистов. Я помню за экзаменационным столом Рошаля, Бибикова, Пыжову. Прослушивали внимательно и, собрав нас всех после прослушивания, усадили рядком на длинной скамейке.

Я сидела последней. И каждой терпеливо объяснили, почему ей не стоит ждать экзаменов, а лучше ехать домой. Когда дошли до меня, сказали: «А вот вам, девочка, мы советуем остаться».

Чем я заинтересовала комиссию?

Репертуар, правда, у меня был обширный: на первом показе я читала «Песню о Соколе», монолог Сони из «Дяди Вани» и еще что-то. А на следующем, уже настоящем экзамене – прозу Тургенева и стихи. Когда меня спросили, пою ли я, сказала, что нет, не пою. Немедленно мне предложили сыграть этюд: вы знаменитая певица, приехали из Парижа в Москву, и вот – первый концерт! Аудитория, где проходил экзамен, была переполнена. После того как объяснили условия этюда, зрительный зал дружно зааплодировал, встречая «знаменитую» певицу. «Парижанка» раскланялась и вдруг откуда-то появившимся басом запела:

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой…

На заключительном конкурсе я решила поразить комиссию и прочесть монолог Лауренсии из «Овечьего источника». Я представляла, с каким темпераментом можно произнести в конце:

И век свирепых амазонок

На Землю возвратится вновь!

Но разве все бывает так, как ждешь? В середине монолога я услышала: спасибо, спасибо!.. Эх, так и не увидели они меня с лучшей стороны! Но это было на последнем, конкурсном, прослушивании, а пока меня поселили в очень большой аудитории второго этажа и сказали, что здесь будет временное общежитие для всех девушек, поступающих во ВГИК.

Необычное случилось в эти дни. Я очень любила читать книги про театр из домашней библиотеки, наизусть пересказывала куски из Станиславского, Немировича-Данченко. Был любимый поэтический сборник – «С тобой и без тебя», военные стихи Симонова, посвященные Валентине Серовой. Я ее боготворила. И вдруг вижу ее на вступительном экзамене. Валентина подсела ко мне, наклонилась: «Нам с вами когда-нибудь будет очень трудно…» Почему я тогда привлекла ее внимание? А потом, когда ее бросил Константин Симонов, она бедствовала и часто звонила мне…

Алма-Ата расположена среди гор. А на склонах гор и у их подножья яблоневые сады со знаменитым сортом апорт. Раза два мы ходили на сбор яблок, за что с нами расплачивались все тем же апортом. И удивительный базар. Огромные возы яблок, большие светлые сливы, кукурузные початки. Для меня, сибирячки, все необычно, ярко.

Весь август, почти каждый день, в комнату приезжали новенькие. Здесь были девушки из Сибири, с Урала, но большинство – харьковчанки, киевлянки, полтавчанки из числа эвакуированных. Настроение у всех было приподнятое, несмотря на волнение из-за предстоящего конкурса. В августе наши войска осво бодили Белгород, Харьков, а ведь у многих девушек из нашей комнаты оставались родные или знакомые в этих городах, воспоминания о проведенном в них детстве, школьных годах.

10 сентября 1943 года. Алма-Ата

Мамочка!

Здесь днем сейчас жара! А у нас, наверное, уже холодно. Сейчас сижу у окна. Рядом с институтом шумит Алма-Атинка, довольно хорошая речушка. Я в ней купалась. Сейчас народ все прибывает и прибывает. Идут испытания на все факультеты. А занятия в институте начнутся числа с 15 октября. Еще не ушел ни один эшелон в Москву, а должен был первый уйти 5 сентября. Так что – ура! Набирать будут не больше пятнадцати человек. А всего триста шестнадцать заявлений на актерский факультет, так что на каждое место больше двадцати человек. Уже многих отсеяли, сейчас девочки из нашей комнаты домой едут. Ночью многие плакали. Мне теперь остался только конкурс. Ужасно, что есть бездари, которые могут попасть по блату. Мне так хочется в Новосибирск! Да вот еще беда: здесь плохо с топливом, сколько я здесь живу, еще не пила горячей воды, кроме столового супа, очень соскучилась по чаю. Все-таки сейчас безалаберная жизнь, я ем яблоки, а ведь от них аппетит увеличивается. Ой, как я хочу нашей картошки! Здесь она дороже яблок. У нас хорошие кровати с пружинными матрасами и подушки. У нас даже тумбочка есть… А у девочек, что сейчас приезжают, даже нет места на полу спать. Занимают другие аудитории. Сейчас пишу, девочки принимают гостей: вновь поступающих художников – ребят. Слышатся умные речи на темы живописи. Здесь очень интересно, но сейчас страшно, потому что впереди КОНКУРС. Нынче совершенно сногсшибательный конкурс. А Вы знаете, что я узнала, ведь окончившие ВГИК имеют право поступления в театр и совместно сниматься. Институт, конечно, солидный. В Москве, говорят, чудесное общежитие и хорошее снабжение. Интересно, как Ленинградский ГИТИС, переехал к нам? Как «Красный факел»? Как живут Пушкаревы? Большой им привет всем. На фронте-то как хорошо! Как Нина, баба, соседи? Передайте им всем поздравление от меня с Харьковом! Ой, как-то там у нас в ДХВД! Хочется в Новосибирск! Я много актеров видела. Ведь здесь Марецкая, Мордвинов, Ванин, Балашев. Мамочка, я часто о Вас думаю, Вы тоже обо мне думайте…

Украинки отличались хорошими голосами. Вечерами пели песни украинские или тех военных лет. Одной из самых ярких и, несомненно, талантливых девушек была харьковчанка Олеся Иванова, обладательница отличного голоса и абсолютного слуха.

Вечерами девчата обсуждали поступающих на другие факультеты. Разнесся слух, что видели очень красивого молодого казаха в светлом костюме. Говорили, что он офицер, приехал с фронта, что у него на правой руке протез в черной перчатке и что он поступает на режиссерский факультет.

Когда я его увидела, мне показалось, что он сошел с экрана заграничного фильма. А вот на Олесю этот элегантный, экзотический офицер произвел впечатление значительно более серьезное.

Забегая вперед, скажу, что поженились они вскоре, на первом курсе, и были самыми близкими моими друзьями в течение всей нашей учебной жизни. Да и позднее, хотя мы и виделись очень редко, но встречали друг друга как близкие люди. Рано ушедший от нас элегантный офицер Мажит Бегалин стал известным кинорежиссером, заслуженным деятелем искусств Казахской ССР, Олеся – актриса, снимавшаяся в кино не в главных ролях, но всегда ярко и правдиво. Их сын Нартай был похож и на Олесю и на Мажита.

Там, в Алма-Ате, были зачислены во ВГИК и я, и Олеся, и Мажит, и К. Лучко, и Н. Розанцев, и А. Ширахмедова, и многие другие. Поступила во ВГИК и моя подруга по нашей новосибирской студии Ида Гуринович. Была она старше меня и годами и опытом. Приехала позднее меня, так как работала в каком-то учреждении секретарем. Я ее очень любила. Была Ида умная, красивая, добрая.

После зачисления в институт мы вернулись домой за теплыми вещами. ВГИК реэвакуировался. И нам предстояло учиться уже в Москве, открывать первый учебный семестр в постоянном здании ВГИКа, которое находится и сейчас рядом со знаменитой площадью ВДНХ (тогда ВСХВ).

Дома прежде всего я простилась с нашей студией. Проводил занятие с кружковцами вместе с Валентиной Викторовной Борис Павлович Петровых, педагог Ленинградского института театрального искусства. Когда я вошла в наш, ставший родным, зал, с его высокими окнами, и поняла, что уезжаю от всего знакомого навсегда, вначале почему-то почувствовала себя предательницей, а потом залилась слезами. Я плакала так горько и долго, что Борис Павлович, поняв меня, сказал: «У тебя очень серьезный поворот в жизни. Но не горюй, ведь ты едешь в Москву, к отличным педагогам. – Борис Павлович хорошо знал Бибикова и Пыжову, которые должны были вести наш курс. – А плачешь ты так горько потому, что прощаешься с детством».

Учусь в Москве

В Москву ехала уже не в мягком, а на третьей полке жесткого вагона. И то нас с Идой сумели втолкнуть с большим трудом провожавшие нас кружковцы, вещи подавали в окно. Поезда шли переполненными. Посадка была ужасной. Вещей взять пришлось много, везти и постели и продукты. Все, что могли дать нам дома. Очень плакала Идина мама. Да и Ида всплакнула. Моя мама держалась, я тоже. Нам повезло – мы заняли третьи полки, а это считалось роскошью, там можно было спать.

Навстречу нам шли санитарные поезда с ранеными, обгоняли наш поезд эшелоны с зачехленными и открытыми орудиями, автомашинами, танками, боеприпасами, воинские поезда с солдатами. Только они ехали на фронт, а мы – учиться. В нашем вагоне молодые офицеры в новеньких мундирах тоже ехали на фронт. Они были веселые, оживленные. Им было интересно и радовало, что вот девчонки уже едут в Москву учиться. Настроение у всех было отличное. Каждый день Ю. Левитан говорил о новых освобожденных городах. Я стала привыкать к затемненным станциям. У нас ведь в Сибири затемнения не было во все время войны. В один из последних вечеров нашего путешествия проехали мимо разрушенной станции, с черными печными трубами. Увидели мы и воронки вдоль полотна.

Рано утром по радио объявили: «Наш поезд прибывает в столицу нашей Родины – город Москву»; зазвучала мелодия «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». Это удивило, взволновало и обрадовало. Москва! Ярославский вокзал. Вещи сдали в камеру хранения и налегке – в метро. Почему-то очень меня рассмешил эскалатор. И всю дорогу, пока мы ехали до площади Революции, я не могла удержаться от смеха.

Площадь Революции показалась мне безлюдной, пустынной. Очень мало людей, а у нас в Новосибирске и в Алма-Ате всюду толпа. Сели в троллейбус. Долго ехали до ВСХВ. Увидели по дороге развалины дома, разрушенного бомбой. Тогда в Москве их можно было встретить довольно много.

Через площадь шли пешком, она казалась еще больше, чем сейчас, ведь деревьев не было. Были аэростаты. Они мне казались очень надежными. Девушки в военной форме каждое утро опускали их, и по всей Москве, вдоль улиц, бульваров и в парках, можно было видеть эти огромные надутые колбасы на канатах.

Во ВГИКе нас ждали новости. Оказывается, в Москве тоже проводили набор на актерский факультет, параллельно с алма-атинским. Таким образом, на первый курс было зачислено пятьдесят человек. И руководить этим курсом будет Сергей Аполлинариевич Герасимов.

Первый курс. 1943–1944 годы… Вот что я писала тогда домой.

Вечер 4 ноября 1943 года. Москва

…Пишу я так: сижу за круглым столом, который стоит посредине комнаты, надо мной желтый шелковый абажур, такой, какие у нас в универмаге до войны продавали. Комната большая и довольно теплая, стоят пять кроватей, письменный стол, этажерка, круглый стол, большой шифоньер и шесть стульев. Пол паркетный. Еще вот шторы не выдали, но к праздникам дадут. Кровати с сетками, варшавские, и матрасы, дали подушки, и все пока. Домик дивный. Топится печами, тепло зависит от самих себя, всем дом хорош, да далеко! А знаете где: ехать на электричке до Лосиноостровской. Вот! Но это пустяки. Завтра получим карточки на этот месяц. Задержали, хлеб не пропадет, так как дадут талонами. Хлеб – шестьсот граммов и соответст венно продукты, не знаю, как еще будет со столовой. У нас здесь в кухне два раза в день горячая вода и печка топится. Еще нигде не были, устраиваемся. Здешний набор занимается с 18 октября, а алма-атинцы еще не приехали! Ужас! Они там голодают, но многие сами приехали.

У нас здесь завтра откроют красный уголок, там – пианино. А в институте в каждом классе пианино…

Музыкальная школа для меня была в детстве сущим наказанием. Я тащила по снегу нотную папку, с тоской поглядывая на счастливцев, катающихся на санках. И только один день я ликовала! Хрумкая валенками по снегу, я бежала домой с одной мыслью: привезли или не привезли? И когда увидела небольшой изящный кабинетный «Шредер», я кинулась к нему с такой радостью, с какой, конечно, ни до, ни после не бросалась к пианино. Я целый день не отходила от него, наигрывая вальсы, польки, пьески – все, чему успела научиться, когда у нас еще не было дома пианино, а задания выполняла где придется – в обычной школе, оставаясь после уроков, или у мамы в радиокомитете.

11 ноября 1943 года. Москва

…Седьмого демонстрации не было, так что целый день была дома, а вечером поехали в город, купили белого хлеба, побежали по Тверской, народа было много, издали видела выстрелы в честь Киева – красиво! Так даже сейчас, в затемнение, красиво. Огоньков много-много и все движутся.

Восьмого в Доме кино был вечер для ВГИКа. Я была! Дом кино – это недалеко от площади Маяковского (ехать на метро). Там такие разодетые дамы! Ужас. Я рано ушла, торопилась на электричку. Видела там Алейникова, больше никого не разглядела.

Семинар сдала. А второй урок был техника речи. У меня такие недостатки в речи: зажимаю гласные, подменяю согласные какими-то другими звуками, уж и не знаю какими, и многоударность. А у нас здесь в Лосинке такая сейчас прелесть. Снег на деревьях, как в сказке, ели, как заколдованные, и между ними красивые с резьбой дачки…

16 ноября 1943 года. Москва

…Институт каждый день обещают топить, но все никак не могут начать. Мастерства у нас пока нет, так как Герасимов (он у нас будет вести мастерство, помните его фильм «Непобедимые», у него же «Маскарад», «Комсомольск», «Учитель» и еще что-то много) сейчас на съемках. Погода здесь отвратительная: слякоть, то есть мокрый снег, воздух какой-то промозглый…

А я уже привыкла немного к Москве, пожалуй, теперь и не заблужусь нигде, ну, конечно, при условии, что рядом будут троллейбусы и метро. А метро-то какое дивное! Но Москва мне не очень нравится. На днях пойду заниматься в библиотеку Ленина, туда наши девочки с операторского ходят. Да, еще, самое главное-то. Позавчера, это воскресенье было, я утром с Идой была в городе, а часам к четырем вернулась, и кого же мы у себя увидели? Мишку Пушкарева. Девочки из нашей комнаты хорошо как-то к нему отнеслись, отдали посылку и письмо, он уже собирался уходить. Ему в комендатуре дали отпуск до 12 часов с понедельника на вторник. Ну вот. Он обижается, что ему не пишут из дому, уже месяц нет писем. Денег тоже нет, надеялся, что в посылке есть табак, но его не было. Ну а у нас ребята-то хорошие, так они его пустили к себе в комнату ночевать, на свободную кровать. Потому что если бы он ушел домой, то есть в казарму, в этот же день, у него пропал бы еще день отдыха, а знаете как жалко! Но ребята просто молодцы. А в понедельник мы пошли с девочками в институт, а он побежал на базар за табаком, а потом пошел искать знакомых…

21 ноября 1943 года. Москва

…Позавчера был первый день мастерства. Герасимов с ассистентом. Говорил много. Сказал, что презирает людей недоученных. Он – патриот и т. д. Сейчас он велел к завтрашнему дню написать в виде маленького сценария или рассказа этюд, а потом его играть. Ужас! Я не знаю, что делать.

Да, со вчерашнего дня начались учебные просмотры. Вчера смотрели «Веселые пингвины» и американский фильм «На седьмом небе». Ох и фильм! Это того же режиссера, у которого «В старом Чикаго»! Ой, как-то завтра Герасимов!..

26 ноября 1943 года. Москва

…В институте еще не топят.

Да, а ведь вчера была тревога. Я в команде противохимической обороны. Вот! Вообще-то у нас чистенько, уютно. Только вчера милиционер приходил – плохо окно замаскировано.

На нашем факультете сорок один человек, так что чистить будут!

А знаете, что у нас в Лосинке хорошо делать, так это гадать! Рядом колодец, амбар есть и даже заброшенный горелый дом. Так что прелесть! Мы на Новый год обязательно сделаем елку. Мамочка, родненькая, а когда мы будем вместе, хорошо ведь будет?!..

Велели нам прочесть сейчас (перечитать, вернее) «Степь» Чехова, «Казаки» Толстого и «Кармен». Зачем?..

Вчера мы ночевали в институте, так как в девять часов утра начались занятия по ритмике, потом мастерство, а потом просмотр фильма «Дожди идут» – американский фильм – и «Моя маленькая жена» – немецкий. Первый совершенно изумительный, там играет тот актер, который в «Чикаго», так что поздно кончилось, и мы в аудитории у батарейки уснули. А с девяти часов утра снова лекции.

Ой, отсев будет громадный. А мы еще так неудачно попали. Взяли-то нас в Алма-Ате театралы – Пыжова и т. д., а здесь Герасимов – кино! Невыгодно! Ужас! Ну да ладно. Коптилка совсем гаснет…

Нина Мамаева пишет, что ГИТИС весной, наверное, поедет в Ленинград. Боюсь за сессию, она начнется в январе. Нет света, заниматься трудно…

А Вы не огорчайтесь из-за платьев, и ерунда, что Буранова сама ходит в старом пальто, а ее дочь в хороших платьях. Чушь какая! Зачем это, вовсе не надо. А Вы себе еще не сшили костюм из той хорошей материи? Обязательно сделайте. Только Вы питайтесь получше.

Герасимов

3 февраля 1944 года. Москва

…29 января у нас было мастерство не в институте, а в городе на Красной площади, возле Кремля, был Герасимов и Тамара Макарова, ну и декан, и ассистент. Смотрели наши этюды…

В зимние месяцы ВГИК почти не отапливался. С наступлением морозов трубы полопались. И вдоль труб центрального отопления намерзли целые сталактиты льда.

Первое знакомство с мастерской Сергей Аполлинариевич проводил в одной из наших аудиторий со сталактитами. Все сидели в пальто и ждали, когда Сергей Аполлинариевич назовет фамилию, чтобы встать и сказать: «Это я».

Когда дошла очередь до меня, Сергей Аполлинариевич произнес: «Еще одна Макарова», – и добавил что-то вроде – оправдает ли фамилию.

Но мастерством в таком холодильнике заниматься было трудно. Поэтому занятия назначали в разных местах. Занимались и в Доме кино на Васильевской, и даже в помещении, где сейчас ГУМ на Красной площади. Там было тепло. Свой первый этюд, в котором показывались мастерам, играли мы с Идой. Тема этюда по тем временам обычная. Я – девочка из эвакуированных. Ида – хозяйка, я вхожу к ней в дом, хочу что-то обменять на еду. Вещь, не стоящая ничего. Но хозяйка усаживает меня за стол и дает хлеба. Я молча ем хлеб и только раза два повторяю: «Мы никогда не просили…» и т. д.

Когда закончили играть, Сергей Аполлинариевич расспрашивал что-то обо мне, откуда я и все такое. Похвалил нас. Это была такая радость! Ведь не Дорину играешь, а вот что-то такое, чего не было нигде. Что-то свое, и это интересно играть и, оказывается, это интересно смотреть…

Родным в то время я писала:

8 февраля 1944 года. Москва

…Вы не беспокойтесь обо мне. Вот сейчас мы, например, два раза в неделю получаем стахановские обеды, это кто по ритмике отличился.

Мы сейчас готовимся к выступлению в Доме кино. Вчера было мастерство – был Герасимов, Агранович и еще два вторых ассистента! Если бы Вы знали Герасимова, то, наверное, Вы бы как раз хотели для меня такого педагога. Он, например, говорит, что в основу всего берет МЫСЛЬ и ТРУД. И твердит, и твердит. (Он много работает: режиссер, сценарист, в газете «Литература и искусство» и ВГИК!!! Кроме того, общественник и так далее.) Его система занятий с нами сейчас – это этюды: на голод и ловля мышей (это на координацию движений). Занимаемся в городе. А с той недели будем в Доме кино заниматься.

Ай-ай, совсем забыла! На днях была в Малом театре, смотрела «Горе от ума». А роли-то исполняют: Чацкий – Царев, Молчалин – Садовский, Фамусов – Ленин, Софья – К. Тарасова, Хлестова – Яблочкина и другие. Сидела в третьем ряду, чудно, просто прелесть…

22 февраля 1944 года. Москва

…Сижу сейчас в Доме кино во время перерыва. Обсуждают нас сейчас, вся кафедра и нарком кинематографии. Вчера и сегодня были экзамены (я вчера делала этюды). Через несколько минут скажут нашу судьбу…

24 февраля 1944 года. Москва

…И на этом самом месте нас позвали. И стали читать: те, у кого «два», – отчисляются, а «посредственно» – остаются. И вот начинают читать, и – о ужас! Такая-то – «посредственно», «плохо», «плохо», «посредственно», «хорошо» и т. д., то есть восемнадцать человек отчислили, и после каждого «плохо», как по команде, выстрел, чья фамилия – всхлипывает и в голос плачет, на нее ноль внимания, фунт презрения, читают дальше, из тридцати человек трое получили «отлично» (в том числе и я!!!). Второе «отлично» получила узбечка Адиба; помните, я Вам писала, когда я первый раз показывалась Герасимову, они делали этюд на узбекском языке. А третье – Катя Деревщикова, я Вам писала о ней, она играла Женю в «Тимуре и его команде». Затем четыре человека получили «хорошо», остальные – «посредственно». Ида получила «посредственно», и, говорят, еле-еле оставили, но Вы не говорите об этом Ольге Владимировне, а то она будет волноваться, а пока все в порядке…

А ведь наш курс вначале почти целиком состоял из девушек – ребята воевали. Единственным парнем среди нас был Женя Моргунов. Его не взяли на фронт по причине юного возраста. Красивый, высокий, стройный и очень-очень талантливый. До сих пор помню, как блистательно в «Идиоте» он играл Рогожина. После окончания ВГИКа мы не виделись лет пять, а когда встретились, я его не узнала – так сильно Женя располнел. К сожалению, из-за болезни Моргунов лишился возможности играть драматические роли – и это стало большой потерей не только для него самого, но для всего отечественного кино и театра.

Во время учебы посетило меня мистическое откровение. В войну все женщины гадали, и девчонки в общежитии очень этим увлекались. Как-то нарисовали круг на бумаге с буковками, положили пальцы на блюдечко. Оно так и забегало по кругу, останавливаясь на нужных буквах. Я вызвала дух Александра Невского, спросила, что будет. Он ответил: «Булат перестанет сражаться, вы будете дальше сниматься!» Страшновато было. Но девочек отослали домой, а я осталась.

1 марта 1944 года. Москва

…Дней пять назад в институте вывесили объявление: кто нуждается в промтоварах – подать заявление. И мы подали с Идой. А сегодня нам дали ордера на брезентовые туфли, вообще-то они неважные, но сидят прилично, приблизительно такие, как у меня были серенькие, на венском каблуке, только эти защитные. А на дворе сейчас мороз, и завтра потопаю заниматься в валенках. Я очень рада, что на лето есть и брезентовые, и тапочки, а занимаюсь я в балетках, которые выдали лучшей тройке. Премию – чулки – еще не получила, говорят, завтра, уж скорее бы. Хочется посмотреть на них, какая такая моя первая премия. А вчера-то, вчера-то позорно осрамилась: взяла и заснула на английском. Да, главное, первый урок был, и где-то она узнала мою фамилию и назвала, когда я уже и лапы опустила и карандаш выронила, я сразу встрепенулась и начала врать: мол, закрыла глаза, чтобы в уме сосредоточиться и повторять звуки.

10 марта 1944 года. Москва

…Сижу сейчас на общей литературе. Проходим Плавта. Смотрела «Битву за Россию» и «Огни большого города» – раньше их не видела. А вчера взяла эту посылку. Спасибо, мамочка. Мне только немного не по себе. Вы, может быть, в эту минуту едите одну картошку, да и то мало. Очень этого боюсь. Ешьте лучше и больше, сейчас очень важно – здоровье сохранить. Ведь уже все семь посылок я получила.

12 марта 1944 года. Москва

…Вчера получила Ваше письмо, в котором Вы пишете, что на двадцать первое назначается Пленум. Ой, как это было бы хорошо! Я прямо скакала, прыгала от радости…

17 марта 1944 года. Москва

…Сейчас пошла и получила добавочные стахановские талоны на обеды на пятнадцать дней…

Удалось бы Вам съездить в Москву! Да, еще: есть распоряжение, что на лето студентов загружать полевыми работами не будут, но что об этом говорить, ведь еще впереди очень страшное испытание.

Мне почему-то очень хочется с Вами вместе побегать по лесу, в поле, на картофельном поле. Как-то у нас нынче будет с огородом?

Приехали бы Вы! Да, Вы, пожалуйста, и не выдумывайте огорчаться по поводу того, что Иде больше денег высылает Ольга Владимировна. Прежде всего, никак уже и не очень больше, а потом, мне уже семь посылок было, а Иде – одна. Как дела у Козинцева и Трауберга? Они снимают «Бурю». Интересно, когда они кончают? Наверное, кто-нибудь из старых ДХВДевцев снимается у них…

И мама приехала. И вот что писала из Москвы в Новосибирск.

23 марта 1944 года

…Здравствуйте, мама и Нинуша! Доехала я благополучно. В ожидании меня девушки натопили комнату, поторопились закрыть трубу и угорели. Застала их в постели. Пришла я, ребята узнали, вихрем побежали на второй этаж с сообщением – «Мама приехала!». Немедленно послышался визг, Инна, забыв про угар, слетела ко мне. Ночевала у нее две ночи. Сегодня меня обещают поместить в гостинице «Москва». Очень удобно. Если сегодня устроюсь, то вечером с Инной пойдем в театр кукол, куда мне дали билеты, и постараюсь устроить ее ночевать с собой, она должна зайти ко мне из института. Здесь сырая, хмурая погода все время. Инна только и говорит о летнем приезде домой, о вас обеих. Соскучилась сильно.

Какое это было счастье – приезд мамы в Москву!

В то же время нескольких наших студентов, в том числе меня, Клару Лучко, Музу Крепкогорскую, по договоренности с деканом пригласили на киностудию «Детфильм» (впоследствии Студия им. Горького) в группу фильма «Отцы и дети», вышедшего под названием «Это было в Донбассе».

Снимал картину режиссер Леонид Луков. Нас утвердили на небольшие роли так называемого окружения героини. Я играла партизанку. А главные роли играли Окуневская и Переверзев. Помню, стою между ними и слушаю, что они говорят. Вдруг режиссер командует: «Стоп!» Все замерли, а Луков на меня показывает: «Посмотрите, как работает эта девочка!» И я, вспоминая об этом, думаю, как важно вовремя похвалить человека.

Эта картина выйдет в 1945 году. Она станет первым фильмом с моим участием.

А пока я пишу в Новосибирск.

7 апреля 1944 года. Москва

…Сейчас Вы, конечно, уже дома. Я только что со… съемок!!! Отпустили. И эти несколько дней буду на студии и вот уже два дня, сегодня и вчера, снималась!!! А на съемках очень интересно. К счастью, в Москве снимать будем только землянку, основная работа будет в экспедиции. В день съемок дают коммерческие завтраки на студии (и приятно, всем одинаковые – и нам, и Лукову, и Окуневской) – это бутерброд с мясом и два куска сахара. А в институте так нам декан устроил, что нас, как пропускающих, в рапортичке не отмечают. Он разрешил, кроме встреч с Герасимовым, пропускать. А все-таки интересно на съемках. Теперь вот какое дело: во вторник семинар по марксизму!

13 апреля 1944 года. Москва

…Сейчас сижу в комнате, у нас двенадцать градусов, это ведь хорошо? Да, а Вы слышали о награждении работников кинематографии? И Герасимов, и Луков, и наш директор, и старый и новый, все награждены. Поговаривают о том, что, в связи с двадцатипятилетием кинематографии, быт студентов ВГИКа улучшат. Питаюсь сейчас хорошо. Да, а в Москве-то новость! Открыли коммерческие магазины и рестораны, но цены! И писать о них не хочется. Но это хороший признак! Ну а в Новосибирске открыли? Только бы у Вас все было хорошо!

Я сейчас опять езжу в библиотеку Ленина. Как там хорошо! Читаю по Вашему списку, сейчас «Лунную долину». Готовлю доклад по философии «Материя и движение»!!!

Вчера был у нас Герасимов, я делала этюд с Олесей на тему «Тихого Дона». Помните сценку, когда Аксинья и Наталья рядом полощут белье? Я – Наталья. Но это только основа похожа на «Тихий Дон», а этюд проходит молча. Короче говоря, Сергей Аполлинариевич сказал, что только этот этюд такой законченный, цельный… Он велит его для показа готовить. Ну, свет что-то гаснет. Не скучайте очень. Ведь весна! И я летом приеду.

25 апреля 1944 года. Москва

…Сижу сейчас на теоретической конференции на тему: «Социалистический реализм в отражении русской литературы, западной литературы, в искусстве, кино, в живописи, в драматургии и т. д.». На каждую тему выступают профессора, режиссеры. Очень интересно. Проходит она в два дня и будет каждый месяц на разные темы. С пяти часов до десяти часов вечера, сегодня после ужина (кормят даже) – фильмы, а потом на машине до Лосинки…

Да, сижу я сейчас гримированная, снимали только что на портреты. Это будет какой-то «тысячный» альбом с фотографиями всех актеров СССР и… будущих актеров по алфавиту, и, простите, я там буду!

7 мая 1944 года, воскресенье. Москва

…Вот и воскресенье. Уже вечереет. Окно открыто. Тепло. Пахнет дачей. А завтра последняя ночная съемка. А знаете, я как-то хорошо привыкла к ночной. Вчера видела кадрики и себя там. Забавно. Монтажница обещала принести потихоньку, а то Луков не разрешает им раздавать кадры. Москва вся копает огороды. Как у нас?

15 мая 1944 года. Москва

…Можете меня поздравить, позавчера получила за апрель на студии свои первые деньги – пятьсот девять рублей. А вчера было воскресенье, и я поплелась на рынок и купила за двести рублей на семнадцать дней (до конца месяца) обеденную карточку Р-4 – это самая лучшая. Сегодня в нашей столовке заходила в привилегированный зал и ела свои три блюда…

Да, я сейчас встаю в семь часов утра, в Лосинке – чудо! Воздух! Сосны! Солнце! Вскакиваю, бегу на зарядку на воздух, моюсь тут же колодезной водой, завтракаю и бегу в институт.

16 мая 1944 года. Москва

…Боже Вас упаси посылать мне деньги, у меня много и еще скоро получу. Сейчас подали заявление на сорочку. Вот дали бы!..

Как подумаю, что Вы, наверное, сейчас на поле за посадкой картофеля, так очень плохо. А вообще-то все чудесно, мамочка! Правда, скоро сессия!!! А в понедельник будет Герасимов, я буду показываться в трех этюдах, напишу, как это будет выглядеть…

Питаюсь я хорошо. Р-4 – это чудо. Вот в выходной пойду на рынок и хочу на июнь купить, пусть даже за 400 рублей. И еще куплю босоножки…

А вчера я была в Доме союзов, в Колонном зале, смотрела танцоров Анну Редель и Михаила Хрусталева, вот здорово! А залы какие! А сейчас была на просмотре американского фильма «Гибралтар»…

А на улице шумит дождь, так и вижу Вас в кабинетике, и почему-то астры и шопеновский вальс (я его вчера в Колонном слышала). А ведь правда, хочется всем вместе поездить и бабу в Москву свозить, и обязательно свозим! Вот увидите! Мы все вместе очень хорошо жить будем.

23 мая 1944 года. Москва

…Сегодня читала статью в «Литературке» о новосибирских писателях. Вы ее читали? Поздравляю, моя хорошая, Вас одну там похвалили, а то, что мало, так это и я мешаю, и хозяйство…

Да, совсем забыла. Позавчера в выходной день был Миша Пушкарев. Он теперь в Мытищах. Все такой же, как был осенью. Мы нашили ему полоски на погонах, у него не было.

28 мая 1944 года. Москва

…Вечер. Сижу за столом в Лосинке. На столе цветы, тетрадь по технике речи и заваренный чай, сухарики куличные…

Но, мамочка, зачем такую большую посылку? Ведь шоколад, масло могли и не посылать, мне просто тошнехонько, как подумаю, у меня есть, а вы там, наверное, голодные, или нет?..

А как хорошо сейчас на улице! Я так много бываю на воздухе, занимаюсь пластикой, физкультурой и акробатикой, что сейчас совсем голова никогда не кружится, тем более сейчас хорошо питаюсь.

6 июня 1944 года. Москва

…Сейчас вечер, окно открыто, лунища запузыривает. Огромная. А на улице где-то далеко высокими голосами поют. Ну, ближе к делу: начинается сессия, последний экзамен по марксизму. Третьего июля – по мастерству!!! Думайте обо мне, страшно!!! А на Украину группа Лукова выезжает в первых числах июля.

Да, поздравляю с открытием второго фронта! Союзники дают!..

Вчера было мастерство, был Сергей Аполлинариевич. Я показывалась в военном этюде. Меня пригласили играть в нем ребята с режиссерского факультета (теперь мастерство у нас вместе с режиссерским факультетом, так как там много ребят). И Герасимов хвалил меня. Вот. В воскресенье пойду в «Моссовет» смотреть «Забавный случай». А как у Нины с сессией? Скорее бы приехать! Посмотреть бы, как дома…

15 июня 1944 года. Москва

…Я сдала три предмета: ритмику и пластику – «отлично». Но вот чему Вы удивитесь, ну, удивляйтесь, так это по технике речи заработала… «отлично»! Причем всего в этом семестре на курсе из двадцати человек получили только три человека «отлично». Это уж у кого идеальная речь, и я… И за то, что я провела «колоссальную» работу, так говорит учительница, но это правда. Я много занималась. А как хочется домой!..

25 июня 1944 года. Москва

…Сегодня сдала военное на пять! Совсем забыла: в субботу была в театре Дома Красной Армии. Какой театр! Смотрела «Давным-давно». Как хороша Добржанская – Шура!..

Вчера был экзамен по музыкальной грамоте: я, говорят, блеснула знанием симфоний и получила «отлично». А позавчера и в четверг сдавали зачеты по истории искусств и по английскому…

30 июня 1944 года. Москва

…Позавчера приехал Сергей Аполлинариевич и говорит, ну, кого же мы увековечим на пластинке для радио? Выбрал этюд мой с Олесей, этюд на реке с пением, записали нас на пленку, сегодня в шесть часов тридцать минут по московскому времени будет передача, и там ВГИК – и Кулешов, и Герасимов, и мы… Вот! Пою я там низким, низким голосом…

4 июля 1944 года. Москва

…Вчера был экзамен по мастерству, семь человек получили «отлично» и гм… я – первым номером!!! Говорят, когда было обсуждение, то Пудовкин (кинорежиссер) выступил с тем, что это игра не студентов, а профессионалов, и хотят для крупных представителей кинематографии и вообще для литературного круга Москвы сделать показ наших этюдов в Доме кино. Но дело в том, что если соберутся сделать его, то только к 20 числу, то есть когда все разъедутся. О, салюты!!! Что-то взяли! Открылись коммерческие промтоварные магазины, сегодня целый день с девочками ходили, но цены! Такие, что и покупать нечего. Ну и не надо! Верно ведь?

А вот наши Минск взяли, и ладно. Война скоро кончится…

А в конце мастерства мы всем нашим мастерам подарили букеты роз, и вот лепесточки от розы из букета Сергею Аполлинариевичу Герасимову! Только бы цензура не выкинула!..

Как теперь передать слова благодарности моему главному учителю, ведь его нет уже много лет?.. Если называть имена тех, кого воспитали Сергей Аполлинариевич Герасимов и его жена Тамара Федоровна Макарова, получится очень длинный список. Многие и многие известные имена очень талантливых людей: Наталья Аринбасарова, Наталья Белохвостикова, Жанна Болотова, Сергей Бондарчук, моя дочь Наталья Бондарчук, Наталья Гвоздикова, Людмила Гурченко, Николай Еременко-младший, Дилором Камбарова, Зинаида Кириенко, Алла Ларионова, Марина Левтова, Клара Лучко, Наталья Фатеева, Лидия Федосеева-Шукшина; чтобы перечислить всех, надо исписать не одну страницу. И высокая справедливость в том, что институт кинематографии носит имя Сергея Аполлинариевича Герасимова.

Его ученики часто приходят на Новодевичье кладбище почтить память учителя, кладут цветы. На гостинице «Украина», где жили Герасимов и Макарова, есть памятная доска, и моя Наташа была на ее открытии.

Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна знали о том, что я очень рано потеряла своего отца. Даже хотели меня усыновить – наверное, моя фамилия покоя не давала. Кажется, у них было серьезное намерение, но помешало мое замужество. Все равно я всегда считала их самыми близкими и родными людьми. Когда появилась Наташка, они первые пришли с поздравлениями. Помню, я дала дочь на руки Сергею Аполлинариевичу, и Натка крепко схватилась за его Звезду Героя. А Герасимов на это: «Ну и хватка!»

Потом они приезжали к нам на дачу, смотрели, как Наташа делала детский театр. Дом еще был не достроен, и в проемах вместо дверей висели скатерти. После кукольного спектакля Тамара Федоровна улыбнулась и говорит: «Наш контингент!»

Когда появился мой внук Ванечка, Сергей Аполлинариевич приходил к нам домой и, увидев, что ребенок плавает в ванне один – а Ваню выучили плавать раньше, чем ходить, – вместо серьезной лекции на студии Горького сказал: «Да все это ерунда, а вот у Наташки младенец в ванне плавает – вот это да!»

Мы были не просто педагоги и ученики, а как единая семья. Но, конечно, такие теплые, самые близкие отношения сложились у нас не сразу.

Ностальгия

15 июля 1944 года. Москва

…Все экзамены сдала. А экспедиция так задерживается, что я хочу отказаться. На дрова никто не посылает. Вызова не надо. Так что, может быть, двадцать пятого буду дома!!!..

Тоску по дому в первые студенческие годы я могу сравнить только с тем, что испытала через много лет, в 1956 году, совсем в другой жизни…

Не было прямого самолета, и, чтобы не опоздать на открытие кинофестиваля в Дамаске, наша маленькая делегация вылетала в Амстердам! В Амстердаме нас усадили в автобус и повезли в отель. Утром летим снова. Посадка в Вене. Затем Стамбул. В сувенирных киосках появились шлепанцы с задранными носами, восточные безделушки. Уже совсем стемнело, когда подлетали к Бейруту. А нам еще в Дамаск.

Я нигде никогда так полно не ощущала южную ночь, как в аэропорту Бейрута. Только спускаешься с трапа, как тебя охватывает, буквально охватывает, пропитанная близким теплым морем и пряными запахами цветущих деревьев густая южная ночь. Но уже через полчаса самолет французской компании «Эйр Франс» поднял нас над сверкающим огнями Бейрутом.

Я не знаю города более шумного, чем Дамаск. Все гремит, звенит, шумит. Наблюдала я такую сцену: по одной из центральных улиц шагал ослик, на ослике – человек в тюрбане. За ними плавно двигался огромный современный комфортабельный автобус. Шофер не снимал руки с клаксона, раздавалось резкое непрерывное гудение. Но ни осел, ни человек на осле не реагировали. Ослик помахивал хвостиком, медленно переступал ножками, за ним так же медленно плыл автобус, не переставая сигналить ни на одну секунду.

Через неделю из Дамаска в Бейрут нам предложили добираться машиной. Нас это обрадовало. Из машины еще что-то увидишь. В середине пути я обратила внимание на бежевато-коричневые мелкие волны твердого не сыпучего песка, изредка поросшего мелким колючим кустарником с редкими обломками скал. Краски пейзажа, его очертания и краски неба я, несомненно, видела раньше. Конечно, это была живопись. Библейские сюжеты. Я узнала эту полупустыню, знакомую по полотнам великих художников.

На границе между Сирией и Ливаном, пока оформлялись документы, начальник пограничного пункта, когда узнал, что едут две русские актрисы, вышел к нам и пригласил на чашечку кофе.

Еще через неделю летим в Каир. Египет. Нил. Пальмы. Нет, здесь все иное. И все бесконечно интересно. От одежды феллахов, поднимающих паруса на Ниле, до пирамид с их царственными захоронениями. Нас поселили в отеле «Семирамиз». Отель старинный, респектабельный, с лакеями-нубийцами, одетыми в роскошные национальные одежды.

Неделя советского фильма шла полным ходом, с выступлениями, встречами, приемами. Приемы давались очень пышные.

Наш вылет домой был назначен на 6 часов утра. Пора, уже месяц как мы путешествуем по странам арабского Востока. Впечатлений много, разнообразных. Но уже очень хотелось домой, сказывалась и просто усталость.

Вечер накануне вылета был свободен, мы укладывали вещи, решили пораньше лечь спать. Первую болевую атаку я почувствовала часов в 11 вечера. Приступ был сильный. Вызвали врача из советской колонии, сделали укол, боль утихла. Но в 3 часа ночи боль настолько усилилась, что приехавший врач сказал самое для меня страшное: надо госпитализировать, так как выпустить в таком состоянии он меня не может. Я твердила свое, что лететь только пять часов – и я дома, в Москве, но он и слышать не хотел, сказал: «Вы можете не долететь». Опасался болевого шока. На короткие мгновения я все-таки теряла сознание, но тут же приходила в себя и твердила, что хочу домой. Помню, как у Ляли тряслись руки, когда она застегивала на мне пальто, как командовал кто-то: положите зубную щетку, халат, пижаму. Вещи отвезти к нашему представителю «Экспорт-фильма». Значит все, не выпускают, для меня это было самым страшным. Вот Ляля и Сергей Сергеевич улетят, а я останусь здесь. Кто-то сказал, что надо меня вынести на руках, я не позволила, сказала, что дойду сама до машины. С двух сторон поддерживали, но и по дороге к лифту я, видно, тоже теряла сознание. Помню, что справа, когда входили в лифт, была рука в пиджаке Сергея Сергеевича, а потом вдруг – пышный, роскошный рукав служителя отеля, а когда они поменялись – не помню. Боль нарастала. На улице свежо. Ранним ноябрьским утром в Каире прохладно. Едем в госпиталь.

Красивое здание в саду. Пальмы. Опять ничего не помню. Очнулась уже в кровати. Большое окно и балконная дверь выходят в сад. Подошла сестра, я прошу сделать укол. Она очень ласково говорит, что нельзя, надо дождаться доктора, но он приходит в девять часов утра. Мне кажется, что я не доживу. Внутри все горит. Наконец сестра не выдержала и, рискуя навлечь на себя неприятности, сделала мне укол пантопона или морфия, не знаю что, но боль начала утихать. За окном в утренних сумерках вырисовывался изящный силуэт пальмы. Я закрыла глаза.

…Если пойти дальше, где уже нет золотого промысла, вдоль реки в поросших лесом берегах можно найти много ям. Некоторые из них прикрыты ветками, и похожи они на примитивные капканы для зверей, сделанные нашими предками.

Это золотоносные ямы. И каждый хозяин знает, где ее начинать. Это как бывают грибные места. И брать песчаную землю в таких ямах считается неэтичным, что-то вроде воровства. Но открытые ямы дают возможность набрать в тазик земли, в надежде, что не зря же здесь рыли яму и золото здесь должно быть, хоть яму и не прячут. Берешь немного песка, подходишь к реке с прозрачной водой, переходящей в черную глубину у противоположного берега, где прямо из воды стеной встает скала. Но сейчас не до нее. Нужно, зачерпнув воды, поболтать тазиком, чтобы смешался слой песка с водой, и осторожно слить, затем снова и снова, пока не отмоются на дне черные крупинки шлиха, а уж потом еще осторожней зачерпнуть чуть-чуть воды и посмотреть, покачивая тазик, не блеснет ли. Конечно, не все золото, что блестит, но когда знаешь, откуда землю брал, то и блеск-то особый, убедительный. Желтоватая песчинка, а иногда и крупинка, блеснет неярко среди черного шлиха. Очень осторожно переносишь ее в стаканчик с водой и смотришь. На дне уже несколько песчинок… Сколько мне тогда было? Лет семь…

Подняла я стаканчик, чтобы на просвет посмотреть на свои песчинки, и замерла: напротив меня скала, выступавшая из воды, уходила прямо за низко бегущие облака, но посредине совершенно голой и отвесной скалы росла сосна. Да такая красивая и такая печально одинокая, что потом всю жизнь, если даже просто произносится имя Лермонтова или я вижу томик его произведений, я вспоминаю, как стоит одиноко на голой вершине сосна.

Может быть, она и сейчас там стоит? Так высоко над прозрачной водой, над золотоносной землей? И мечтает о прекрасной пальме? А я смотрю на вырисовывающийся силуэт пальмы и плачу, нет, не от боли, а от тоски по дому, по нашей жизни, которая мчится так быстро, по чему-то прекрасному, что бывает, наверное, только в детстве, по чистоте той воды и гордому оди ночеству той сосны, которая прекрасней всех пальм на свете…

Когда пришел главный врач клиники, боли я не чувствовала совсем. Видно, сильный был наркотик. Пришли наши из посольства и наш русский доктор. Надо было установить, что же случилось. Оказалась инфекция. Анализ крови такой, что необходимы срочные меры. Моментально – антибиотики, хлорис тый кальций и т. д. А Ляля и Сергей Сергеевич еще не вылетели. Сидели в аэропорту и ждали самолет. Стало легче, все-таки я еще не одна. Да одна я и не была. В госпиталь пришло много наших. Наши! За границей это чувствуется особенно. Да еще когда ты попал в беду.

Но надо быть справедливой. В этом отличном госпитале все относились ко мне как нельзя лучше. От главного врача до простого санитара. Обслуживающий персонал был интернациональным. Была там одна сестра-немка, вводила в вену хлористый кальций. Процедура не из приятных, но я всегда ждала ее прихода. Сам ее облик, мягкий, домашний, действовал на меня успокаивающе. Работала она четко и уверенно. Я любила наблюдать за ней; мне кажется, у такой сестры больной не может не выздороветь. И, судя по анализам, выздоровление шло быстро. Но меня не выпустили ни на другой день, ни на следующий. Даже вставать не разрешали. Между тем в газетах сообщили, что из-за неожиданного заболевания я не вылетела на Родину, и написали, в каком госпитале я нахожусь. Тут начались визиты. Приходили актрисы. Были Мадиха Юсри и Любна. Были представители тех организаций, которые нас принимали. Присылали корзины цветов, увитые лентами и блестками. Или приходил санитар, улыбался белозубым ртом и приносил мою фотографию для автографа от кого-то из больных, находящихся здесь же. А однажды ко мне пришла гостья в халатике. Больная, перенесшая операцию по поводу аппендицита, оказалась очень разговорчивой и любопытной. Ей захотелось поговорить с русской актрисой. Она мне доложила, что она немка из Бонна, вышла замуж за араба-коммерсанта. Несколько месяцев они живут в Париже, несколько в Бонне, а вот октябрь, ноябрь почти всегда в Каире. Мы – космополиты, сообщила она мне. Нет, мы сделаны из какого-то другого теста. Я месяц дома не была, и уже тоска одолевает. Много приносили журналов. Старались принести что-нибудь полегче, поразвлекательней. Все эти фотоплеи, заполненные фотографиями, сенсациями, сплетнями. Вначале разглядываешь с любопытством, потом замечаешь, что от всего этого начинает рябить в глазах, потом становится не по себе. А вот на обложке роскошная улыбка белокурой женщины, фотография выполнена в голубых, розовых и белых тонах. Ликующая жизнь! Перевернула страницу: в черной траурной рамке фотография полицейских, катящих коляску с трупом Мэрилин Монро, завернутым в грубое серое одеяло. И через всю страницу – «ПОЧЕМУ?».

Ничего себе, развлекательные журналы принесли мне в госпиталь!

Но интересно, что все-таки дозвонились до меня наши друзья – журналисты из Новосибирска. Узнали, что опасности больше нет, и позвонили в Москву маме. Возвратилась я домой через неделю…

Уже много после мне часто задавали вопрос: верю ли я в Бога? Теперь это стало звучать открыто, даже по телевидению, в прямом эфире. И я отвечаю, что без Бога в душе жить нельзя. Хотя по-настоящему сама крестилась не так давно, но понимаю, что наши судьбы порой решаются не нами и не здесь.

Так получилось, что на грани жизни и смерти я оказалась там, на арабском Востоке, где теперь идет жестокая война. И многие люди тоже не знают, что с ними будет дальше. И если сейчас меня спросят, чего бы я хотела от жизни, отвечу: мира. Людям нужен мир! Война калечит не просто физически, она калечит душу. Поэтому всем нам надо стараться сохранить мир.

Мы, дети войны, больше всего хотели мира. В детстве и юности я очень любила бегать по тайге. Убегала далеко-далеко. Однажды в лесу загадала желание, гадая по старому народному обычаю. А желание мое было о том, чтобы закончилась война. Тогда в мистическом настроении мне открылась правильная дата ее окончания – 9 мая 1945 года. И сейчас больше всего я хочу мира. Люди и Земля заслужили мира. Пролито столько крови…

26 сентября 1944 года

…Еду чудесно. Вещи размещены. Сейчас будет Татарская, и я переберусь на третью полку. А ночь спала внизу с одной женщиной, едет в Киев. Не тоскуйте, мамочка!..

Тамара Федоровна

7 октября 1944 года. Москва

…Мы сейчас просто не узнаем институт. У нас такие педагоги! По литературе!!! Есть русская и западная. Изумительные профессора! А сколько движения!!! Говорят, будет дополнительное питание, не знаю как… У нас, значит, движение, ритмика, танец, физкультура! Очень интересно заниматься, только много – по восемь часов в день. Скоро будет медосмотр. Я себя чувствую и во время и после занятий хорошо…

Тра-ля-ля, тра-ля-ля, ура! Хорошо жить будем! Сейчас с танца, поэтому поется даже на санитарии…

9 октября 1944 года. Москва

…Я уже писала, что в Большом «Бахчисарайский фонтан» смотрела? Первый балет в жизни!..

13 октября 1944 года. Москва

…Сижу на марксизме. Я сегодня Вас во сне видела…

А в понедельник у нас было мастерство, и кто же у нас был! Вот считайте: Сергей Аполлинариевич, два ассистента, Тамара Федоровна, Алисова («Бесприданница», Туся из «Радуги»), Чирков («Юность Максима»), Белокуров («Чкалов») и Мельникова (она в «Цирке» Раечка) и еще кто-то и стенографистка. Вот дают!!!

Сейчас у нас на уроке сидит какой-то дядя из ЦК. Нынче вообще интересно заниматься…

Но вот в чем дело: здесь очень дорогие калоши, за восемьсот рублей мелкие если найдут, так довольны. А обыкновенные ботики при мне чуть не разорвали за тысячу шестьсот рублей!!! Это бред. Лучше я не буду покупать. В выходной пойду за картошкой. Я купила кипятильник и плитку…

26 октября 1944 года. Москва

…Вы пишете о «Зое», но я ее еще, к стыду, не видела… Сегодня была музыкальная грамота, у нас великолепные педагоги, а пианистка – лауреат Всесоюзного конкурса пианистов, и в конце каждого урока играет что-нибудь из больших произведений. Сегодня играла нам: «Лесной царь» Шуберта – Листа и «Полишинель». У нас каждый урок кончается аплодисментами. И еще, сегодня на уроке сказали нам, что на кафедре постановили учить всех нас на фортепьяно! Буду сразу играть пьесы. А заведующий кафедрой по музыке – Арнштам. Это как раз режиссер «Зои», он, оказывается, и музыкант…

Поговаривают, что якобы Тамара Федоровна хочет быть у нас ассистентом. Она еще ни одного урока с Сергеем Аполлинариевичем не пропустила…

Так в мою жизнь вслед за Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым начала входить его жена Тамара Федоровна Макарова – еще один мой учитель и друг.

Сначала, конечно, она была для меня учительницей. Дорогая учительница Тамара Федоровна Макарова!.. Нет, сначала она была для меня кинозвезда. С нее мы брали пример. На нее очень хотели походить, особенно Клара Лучко. Для Клары еще до поступления во ВГИК Тамара Федоровна была идеалом. А тут она оказалась рядом.

Я знала, что отец Тамары Федоровны был военным врачом. Поэтому ее детство протекало в романтической атмосфере русских военных традиций. Но все изменилось после революции. После октября 1917 года ее отец погиб, семья попала в тяжелое материальное положение. Но Тамара Федоровна все же продолжала учиться в школе, одновременно занималась в балетной студии. Благодаря этому ее подвижная фигура всегда была готова к исполнению очень грациозных ролей. Редко бывает, когда актер так подготовлен физически. В Советском Союзе тем более. То, что Тамара Федоровна занималась всю жизнь хореографией, и подготовило ее к трудным ролям, таким как Нина в «Маскараде».

Уже с четырнадцати лет, так же как и я, Тамара Федоровна увлекалась театром и даже из соседских ребят создала свою труппу. Скоро ее дворовый театр стал давать свои спектакли, и в голодные революционные годы ребята даже получали хлебный паек за эти выступления. Потом, в 1924 году, Тамара Федоровна поступила в актерскую мастерскую Форрегера – МАСТАФОР. Там она впервые встретилась с Сергеем Аполлинариевичем, будущим кинорежиссером и ее мужем. А он обратил внимание на Тамару Федоровну, когда она танцевала чарльстон в эстрадной миниатюре «Модистка и лифтер».

Их новая встреча произошла в 1926 году на съемках фильма «Чужой пиджак». Тамара Федоровна попала в эту картину случайно. Она рассказывала нам, что проходила мимо «Ленфильма», ее остановила ассистентка режиссеров Козинцева и Трауберга с вопросом: «Не хотите ли сняться в кино?» Тамара Федоровна, естественно, согласилась. В картине «Чужой пиджак» она сыграла роль машинистки, изобразив настоящую женщину-вамп, соблазнительницу. Там же Сергей Аполлинариевич снялся в роли агента Скальковского. Именно тогда между ними вспыхнула любовь, и год спустя они сыграли свадьбу.

По совету мужа в 1927 году Тамара Федоровна поступила на киноотделение Ленинградского техникума сценических искусств, который потом преобразовали в институт.

Ее снимали крупные режиссеры: Всеволод Пудовкин в фильме «Дезертир», Иван Пырьев в «Конвейере смерти». А дальше она уже играла у Сергея Аполлинариевича Герасимова. В 1935 году он приступил к своему знаменитому фильму «Семеро смелых» и снимать отправился на Крайний Север. Сценарий картины написал молодой писатель Юрий Герман, это была его первая работа в кино. На главные роли пригласили Олега Жакова, Петра Алейникова и Тамару Макарову.

Удивительно, как Герасимову удалось воссоздать реальную среду происходящего в фильме. Актеры действительно поднимались на ледники Эльбруса, жили на островах Баренцева моря, среди непуганых птиц, осваивали лыжный и парашютный спорт в Хибинах. Фильм вышел в 1936 году с оглушительным успехом.

Потом Тамара Федоровна снималась во всех фильмах Сергея Аполлинариевича. В 1938 году вышла драма «Комсомольск», чуть позже знаменитая картина «Учитель» – за роль в ней Макарова получила Сталинскую премию.

Перед самой войной появился «Маскарад», где Тамара Федоровна играла вместе с Николаем Мордвиновым. Она в роли Нины, Мордвинов сыграл Арбенина. Нам Тамара Федоровна рассказывала, что именно эта картина глубоко на нее повлияла, ведь прежде она и не думала, что способна играть трагедию. Съемки начались весной 1941 года, а закончились в ночь на 22 июня. Утром участники киногруппы узнали о начале войны. Мистическое совпадение… Впрочем, я считаю, что мистика всегда витает рядом с Лермонтовым.

Во время войны наша Тамара Федоровна обороняла Ленинград, работала инструктором в Политуправлении фронта, была сандружинницей в госпитале, медсестрой. А в 1942 году сыграла одну из главных ролей – инженера с Ижорского завода – в драме «Непобедимые», в картине о защитниках Ленинграда, которую Сергей Герасимов снял вместе с Михаилом Калатозовым.

В 1943 году Тамара Федоровна и Сергей Аполлинариевич выехали в Ташкент, были эвакуированы. Там собрался цвет советского кинематографического искусства. И там у них появился сын – правда, не родной, а приемный. Своих детей у них не было. Вышло, что родную сестру Тамары Федоровны репрессировали вслед за мужем, и ее сын Артур остался один. Вот тогда Макарова и Герасимов решили его усыновить. Фамилию Артур взял у приемной мамы – Макаров, а отчество – у приемного отца.

До конца войны Сергей Аполлинариевич снял еще одну картину – драму «Большая земля». Тамара Федоровна сыграла в ней Анну Свиридову – простую труженицу, вставшую на заводе к станку вместо мужа-фронтовика. Многие критики считают, что это была одна из ее лучших ролей. В картине снимались Петр Алейников, Марк Бернес, Вера Алтайская, другие большие актеры.

А послевоенная киносказка «Каменный цветок» Александра Птушко, в котором Макарова стала Хозяйкой Медной горы, в 1946 году была лучшей в кинопрокате – ее посмотрели 23 миллиона зрителей. Вот какая отечественная картина сегодня может собрать столько зрителей? А тогда наш прокат по-настоящему работал, и люди ждали каждый фильм. Фильмов было немного, но каждый из них становился событием. И чуть не в каждом таком событии принимали участие Макарова и Герасимов.

Есть сегодня удивляющиеся: «При чем тут Герасимов? Почему табличка с его именем на стенах ВГИКа?» Да потому, что он создал потрясающие картины! Потому что он создал школу! Из его мастерских столько актеров и режиссеров! Если собрать вместе их картины, это будет, наверное, 70 % нашей отечественной кинематографии того времени.

А Макарову еще приглашали сниматься за рубежом, в Италии, в экранизации «Анны Карениной». Только для советских актеров путь на Запад тогда был закрыт. Очень жаль, потому что Каренину Тамара Федоровна могла бы сыграть блестяще. Но и без этого ее мастерство и ее слава были очень велики.

В 1946 году она получила вторую Сталинскую премию за работу в драме «Клятва». Потом вместе с нами снималась в «Молодой гвардии» и одновременно – у Юткевича, Пудовкина, Птушко в фильме «Три встречи». И в замечательной детской картине Ильи Фрэза «Первоклассница». А еще с 1944 года Тамара Федоровна вслед за мужем занялась преподаванием во ВГИКе.

На нашем курсе вместе учились студенты и на актеров, и на режиссеров – только у Герасимова были совместные мастерские. Именно своих студентов Сергей Аполлинариевич решил определить на главные роли в свою будущую картину. Задумав снимать «Молодую гвардию», он сначала поставил спектакль на сцене Театра-студии киноактера и, можно сказать, «обкатал» молодых артистов. Сережа Гурзо появился в образе Сергея Тюленина, я сыграла Любку Шевцову, Людмила Шагалова – Валю Борц, Вячеслав Тихонов – Володю Осьмухина. Роль Елены Николаевны Кошевой, матери знаменитого краснодонца Олега Кошевого, Герасимов отвел Тамаре Федоровне.

Непросто это было – ставить спектакль, снимать фильм, который несколько раз приходилось переделывать. Но в 1948 году «Молодая гвардия» наконец вышла на экраны, и успех был огромный. Картину удостоили Сталинской премии. Тамара Макарова и Сергей Герасимов получили звания народных артистов СССР. И мне этот фильм принес всесоюзную известность.

Впоследствии Тамара Федоровна снималась гораздо реже. В «Сельском враче» у мужа, в «Дороге правды» у Яна Фрида, у Татьяны Лиозновой, своей ученицы, в «Памяти сердца». А в 60-е – 80-е годы она играла практически только у Сергея Аполлинариевича в фильмах «Люди и звери», «Журналист», «Дочки-матери», «В начале славных дел», «Юность Петра». И эта картина – «Юность Петра» – для меня уже по-особенному значима. В ней в роли царевны Софьи снималась моя дочь Наташа.

Последняя работа дорогих мне учителей Сергея Аполлинариевича и Тамары Федоровны вышла в 1984 году. Это биографический фильм «Лев Толстой» о последних днях великого русского писателя. Сергей Аполлинариевич сам сыграл роль Толстого, а жену его Софью Андреевну – Тамара Федоровна. Картина вся пронизана музыкой Листа, Шопена, Рахманинова. Я была тогда на съемочной площадке, смотрела, как работает Герасимов. Как ни странно, он учился ходить по-стариковски, совсем не так, как в жизни ходил сам, хотя возраст его был уже очень близок к возрасту Толстого в фильме. Даже учился шаркать. На мой взгляд, он сыграл смерть Толстого так, как ни один бы актер не сыграл.

Незадолго до своего ухода Сергей Аполлинариевич был у меня в гостях, поздравил с присвоением звания народной артистки России и принес огромный букет желтых хризантем. Это случилось, наверное, 20 ноября 1985 года. В тот же день у меня гостил внук Ванечка Бурляев. Он учился в музыкальной школе и сыграл какую-то вещь на нашем старом ореховом пианино. Герасимов слушал моего внука внимательно и очень по-доброму, размышлял о чем-то. Через несколько дней моего учителя не стало, а живые хризантемы еще долго стояли на столе.

После смерти мужа Тамара Федоровна мало появлялась на публике. К тому же началась травля наших крупных кинематографистов – Сергея Бондарчука, Сергея Герасимова, Льва Кулиджанова, Владимира Наумова, Станислава Ростоцкого… Через десять лет, в 1995 году, к 90-летию Сергея Аполлинариевича, она выпустила книгу воспоминаний «Послесловие». А сама ушла в 1997-м. Все годы после смерти Герасимова я с ней перезванивалась, встречалась.

Их приемный сын Артур Макаров стал киносценаристом. Работал над приключенческими фильмами (сценарий к «Новым приключениям неуловимых» создал вместе с Эдмондом Кеосаяном) и детективами. И сам, как в детективе, погиб при загадочных обстоятельствах на шестьдесят четвертом году жизни. Его обнаружили в собственной квартире связанным, с кинжалом в груди, а виновников смерти так и не нашли.

Печально, когда из жизни один за другим уходят близкие тебе люди…

27 октября 1944 года. Москва

…Нам, как и следовало ожидать, конечно, не устроили завтраков, но могу порадовать: в профкоме с сегодняшнего дня получаю без карточек жареный картофель из подсобного хозяйства и щи без карточек, и приличные, так что хорошо, а вчера вот было дело! Постараюсь коротко. Был просмотр фильма… и так называемый творческий вечер, ну, Лев Владимирович Кулешов выступил, а затем и сам режиссер картины – лауреат Сталинской премии, орденоносец и т. д. Вышел на трибуну и начал на низких нотах приблизительно так: «Я не умею говорить!.. Я не Козинцев, не Трауберг, не Пудовкин, не Герасимов! Я ничего не говорю… что меня не пригласили преподавать на курс ВГИКа! Моя картина – это да!!!» и т. д.

Вдруг заставил нас встать при имени Кулешова, а затем и ради самого себя и т. д. То есть человек был вдребезги пьян! Творил невероятные вещи, а зал был переполнен! Нас бросало то в жар, то в холод. Кулешов вышел и стал выкручиваться, но он-то дипломат, очень тактично это сделал, кое-как выпроводили лауреата и дотянули вечер. Подобные «вечера» могут быть только в кинематографии…

2 ноября 1944 года. Москва

…Сейчас шесть часов вечера, я в читальном зале института. Скоро начнется просмотр «Бемби»…

Пришла телеграмма из Новосибирска:

«Четырнадцатого восемьдесят седьмым вагоне девять выехал Вася Федоров посылкой встреть».

К маме часто приходили начинающие литераторы. Многие из них приезжали в Москву.

Особенно запомнился мне вихрастый парень с завода имени Чкалова – будущий большой поэт Василий Федоров. Это ему принадлежат строки:

Мы спорили о смысле красоты,

И он сказал с наивностью младенца:

Я за искусство левое. А ты?

За левое… Но не левее сердца.

Как мало мы ценим друг друга! Долгие годы, живя рядом, ни разу толком не удосуживалась поговорить с ним. А теперь уже его нет.

21 ноября 1944 года. Москва

…Только что приехали с Олесей и Женей от Сергея Аполлинариевича. Он болен, а мы вчера ему позвонили, и он позвал нас и сам смонтирует нам сцены из «Казаков» Толстого. Я Устиньку буду делать. В четверг еще поедем. У него, бедняги, ни минуты нет отдыха, после нас приехали с передвижкой и прямо перед постелью стали показывать несмонтированные части хроники. Ужас!..

23 ноября 1944 года. Москва

…Поехали вечером к Сергею Аполлинариевичу, а у него уже вселились операторы и свои хроники «пущали», так нам и не удалось поговорить с ним. Велел завтра звонить. А завтра еще мастерство с Аграновичем. Мамочка, почему же меня никак никто развратить не может? Уж все стараются – и Вы с прической, а уж здесь! Мне для роли нужно быть такой, а я не могу – тошнит! И ведь я боюсь, что не сыграю из-за этого. Мне и Агранович говорил, что нарочно будут роли такие давать, а потом подумал и говорит: нет, это глупости, так лучше, можно и в жизни дурой быть, да не сыграть. А можно в жизни не быть трепачкой (так у нас говорят), а на сцене сыграть. Ой, и опять же это я не так написала, а почему так противно говорить об этом?..

Я хорошо материально живу. Вы не беспокойтесь. Скорей бы война кончилась…

9 декабря 1944 года. Москва

…Эти несколько дней не топили в институте и занятия шли спустя рукава, смотрели фильмы, а вот с понедельника затопят институт и приедет Сергей Аполлинариевич (он выздоровел). На улице зима, зима, а я в валенках, в лыжных брюках, в шубке и шали! Хо-хо! Тепло.

Была в Ленинской библиотеке, прочла «Федру» Расина и «Фиесту» Хемингуэя…

18 декабря 1944 года. Москва

…Ну, сегодня был Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна и еще гости у нас на мастерстве. Сидели с нашим отрывком… Я открыла, что я совершеннейшая дура и глупею с каждым днем. Дело в том, что у меня мысли не по существу работают. Как-то я вместо того, чтобы логически рассуждать и правильно ответить на вопрос, думаю, и вернее, не думаю, а как-то так вегетативной нервной системой ощущаю, как это будет выглядеть, если я так скажу, и в результате… сказать ничего не могу. Это меня пугает. Потом, у меня совсем нет памяти, страшно рассеяна. Дать характеристики образа я не могу, вернее, не могу рассказать что-то о нем, выразить это словами, и, конечно, пойдет исполнение не по той линии. Мне уж и Сергей Аполлинариевич об этом говорил. Прямо ужас! Трудно все-таки очень работать, а особенно по Толстому (это я о «Казаках»)…

А все-таки Сергей Аполлинариевич такую говорит правду. Он так много наговорит за урок, что просто не запомнишь всего (тем более с моей дурацкой головой).

Фильмов видела за это время очень много, были и хорошие и плохие, но особенно говорить не о чем. Поражают техникой и игрой (правда, это обманчиво, часто игра заурядная, но кажется очень хорошей)…

22 декабря 1944 года. Москва

…Только что кончилось мастерство, вернее, беседа с Сергеем Аполлинариевичем. Говорили о Толстом, о работе. Он считает, что если соединить толстовскую прозу, суриковские картины и музыку Чайковского, то это смотрели бы и слушали с одинаковым интересом и старик, и маленький, и дворник, и профессор. Он прав, ведь если человек пишет или играет, а это нравится только интеллигенции, а крестьянин ничего не поймет, если даже это великохудожественное произведение, то не к этому должны мы стремиться. Перешагнув, конечно, через это, так как дай бог, чтобы все, что пишется, действовало хотя бы на кого-нибудь. И вот программой должен быть Л. Толстой, много «толстовского» есть и у Лермонтова в прозе. И у Чехова (в большей степени). Ведь Толстой принимал из современников почти только Чехова и даже говорил, что «о ком сейчас писать критикам, разве только обо мне да о Чехове»!..

Год новый, год победный

31 декабря 1944 года. Москва

…Через полчаса Новый год! Что-то готовит нам 1945 год?!

Я сижу в нашей комнате, убранной, чистой, теплой, светлой, в углу стоит елка. Пишу на столе, по-праздничному накрытом. Встречает все общежитие по комнатам. Значит, нас четверо. А елка! Вот потеха. Сегодня ночью на Лосиновскую улицу выползли с топором за плечами три тени и направились в лесок. Там, при очень напряженной и таинственной обстановке, елка была приобретена. Сейчас зашел Женя (Олесин муж) и сказал, что через десять минут!!!

5 января 1945 года. Москва

…За эту неделю ничего интересного не произошло. Читала «Эмилию Галотти» Лессинга, «Алые паруса» Грина, кое-что Куприна, Чехова и сейчас читаю «Человек, который смеется» Гюго. Все нормально, идут занятия, а с двадцать седьмого уже… сессия!

Вчера получила в магазине четыре килограмма картошки и даже копченого мяса, правда, триста граммов, но я делаю очень вкусный тушеный картофель с лавровым листом. И я имею каждый день обед УДП (усиленное дополнительное питание) и завтра получу лапшу и жиры. Вот!..

Иногда у меня бывают такие минуты, что думаю – не зря ли пошла во ВГИК, а не куда-нибудь в театральную студию, а потом сама же себе и говорю, что и мысли такой не должно быть. Ведь и в любом театре пройти и занять должное место очень трудно, а еще к тому же все театральные студии и институты настолько сейчас измельчали в творческом отношении (сейчас поднялся дикий вой и визг – дали свет, а то сидели с лампой), то есть идут все по протоптанной когда-то уже дорожке Станиславским и боятся, что ли, другого, да если бы и Станиславского систему применяли где нужно, а то считают, что системой актера можно сделать. Нет. Всему и всегда нужны три условия материализма: обстоятельства, время и место… из слов Коклена: «Каждый актер должен быть сам своим учителем». Это, конечно, не исключает того, что кто-то руководить им должен, и вот я считаю, что идейного руководителя лучше Сергея Аполлинариевича не найти нигде в театре, да и не надо. Я сегодня распечатывала Ваши письма, а Олеся увидела эту бумажку и говорит, что у Жени такая же, а Женя, как всегда, сделал умное лицо (мы ехали втроем на репетицию, мы, впрочем, всегда вместе). А ведь у Жени папа тоже писатель, они живут в Алма-Ате, его фамилия и имя Сафаргалий Бегалин, а Женю правильно зовут Мажит, а у Олеси сейчас мама в Латвии, так как отец при госпитале, а госпиталь там. Посылаю в этом письме две фотографии, снимали ребята – операторы первого курса. Только бы не потерялись, а цензура ведь пропустит, в моей физиономии ничего нет такого, что вызывало бы сомнения политического или какого там еще характера в военное время?!

Скоро на экраны выйдет «Иван Грозный». Это-то, говорят, вещь! Я еще не видела. Мамочка, а у Вас почему все время какие-то упадочные мысли о будущем?.. Родненькая, впереди все только самое хорошее, светлое и счастливое!.. Все, что есть сейчас, это самое поганое и плохое, и разлука, и материальные неурядицы, но все это скоро кончится. И мы будем с гордостью вспоминать это время, но ведь мы русские – и поэтому будет казаться, что было уж не так-то и плохо!!!..

16 января 1945 года. Москва

…Вчера играла этюд Герасимову, говорят, ничего, он пойдет на экзамен наравне с отрывками из классики. На дворе мягкий, пушистый снежок. Тепло. Вчера смотрела на салют. Красиво! И наши уже далеко, и война, наверное, скоро кончится!..

Ночь с 23 на 24 января 1945 года. Москва

…В комнате тепло, и еще только что натопили печь. Это мы вчера двумя комнатами пошли и спилили огромную сосну и вот теперь блаженствуем. А пилить нетрудно, даже весело и интересно, такая марк-твеновская обстановка, мороз (сейчас стоит солнечная, морозная погода – хорошо!), лунища, и аккомпанементом нашим пилам служили… салюты. Из Лосинки их видно и слышно. А сейчас из печки достала… котелок с гречневой кашей, это значит, что позавчера уже получила посылку по почте.

На днях в Доме кино смотрела «Ивана Грозного» – пышный фильм. Громоздкий и… чуть натянутый. Мне нравится… отдельными кадрами. Сейчас уже начались зачеты, и сдала музыкальную грамоту – пять. А у Вас все еще ничего не слышно о Москве? Будут нынче вызывать или нет?..

1 февраля 1945 года. Москва

…Я недавно приехала из библиотеки, читала «Бегущую по волнам». Почему я так люблю Грина? Уже сдано восемь зачетов. А по русской литературе профессор Нейман даже декану специально сказал, что от меня «исходят лучи знаний русской литературы»! А по западной литературе мне достался Бомарше…

3 февраля 1945 года. Москва

…Вчера день прошел так: была у преподавателя по речи, занималась на дому, потом была в библиотеке Ленина. Читала стихи Рабиндраната Тагора и Куприна – «Олесю» и «Гамбринус»…

11 февраля 1945 года. Москва

…А по художественному слову-то ляпсус! Я не помню – писала ли?!

Дело было так: накануне экзамена я читала «К морю» Пушкина, был прогон, и все шло великолепно. В день экзамена надо было явиться к одиннадцати часам, а я и еще одна девочка – кореянка с нашего курса – явились в двенадцать часов тридцать минут!!! Это из-за электрички и из-за копания, одевались три часа. Ну, входим, вернее, насильно «вошли» в зал. Сидит комиссия, как на мастерстве, только Сергея Аполлинариевича не было (он на конференции трех держав в Крыму, руководит съемками, вот порасскажет!!!). И уже все наши прочли и чинно сидят в сторонке, с нами очень мило и любезно все говорят (это чтобы мы не волновались!). Первая читала Герошка, потом объявили меня. Говорят, читала лучше, чем всегда (а накануне нас случайно слушал муж Марины Петровны Дагман-Хановой – и говорит, что меня сейчас бы сразу взяли в театр). Объявляют оценки… девчонки некоторые ждали пятерок – не поставили, доходит очередь до меня… во обще-то, говорят, «отлично», но за безобразное поведение (то есть опоздание) снижают и ставят «хорошо». Ругали. А потом смеялись, а четверку все-таки поставили! Вот историйка-то! Но ничего! От этого хуже читать не стала…

12 февраля 1945 года. Москва

…Позавчера были у Тамары Федоровны, показывали часть своих отрывков. Она дает очень дельные замечания, недаром столько времени Сергея Аполлинариевича слушает…

17 февраля 1945 года. Москва

…Давно опять не писала… очень неприятное состояние, неопределенное, ужасное. Репетировать очень много приходится, вот не те слова пишу, и руки дрожат, это от какого-то волнения, боюсь и хочется репетировать. Сейчас опять поеду на репетицию. Вчера прилетел Сергей Аполлинариевич. На днях Тамара Федоровна посмотрела отрывок у нас из «Казаков» – ей понравилось! Вы не очень сердитесь на меня, что мало пишу… приду домой и боюсь писать, что вот напишу что-нибудь, а на деле не так выйдет… Питаюсь хорошо, деньги есть, так что об этом не беспокойтесь.

У Грина в «Алых парусах»: «Движения работающих, благодаря долгому навыку, приобрели ту отчетливую, скупую точность, какая кажется вдохновением». Это то, вероятно, чему нас учат, это и есть мастерство, а плюс к этому еще немного хотя бы настоящего вдохновения, и было бы блеск, то, что нужно. Да ведь?!.

26 февраля 1945 года. Москва

…Вчера сдавали – получила «отлично»!!! А уж так боялась, так боялась!!! Играла Любку в «Ворах» Чехова и Устиньку в «Казаках». Прямо на экзамене Сергей Аполлинариевич сказал, что это самый трудный по выполнению чеховский женский образ и игрался он на высшем классе!!!

В институте сейчас как-то возбужденно! Все уже знают результаты и меня кругом поздравляют! Я Вам уже писала, что собиралась делать «Неточку Незванову»? Это сцена, если помните, в конце, в библиотеке. Чудесная, но, как и следовало ожидать, поставить за десять дней Достоевского мы не смогли, но читать читали уже Тамаре Федоровне – ей понравилось. В будущем семестре, вероятно, будем делать…

27 февраля 1945 года. Москва

…Сейчас читаю «Войну и мир», вернее, перечитываю, и там князь Андрей отцу письма писал каждый день, вот мне бы так, да я ведь и не сумею…

Я очень спешно описывала экзамены. Но вот как было.

Прогон прошел оживленно, настроение у всех поднялось, решили в день экзаменов прямо порадовать Сергея Аполлинариевича (он мало занимался из-за всяких правительственных заданий и очень волновался за нас).

«Воры», я Вам уже писала, никак у меня не шли, трудно: во-первых, с такой ролью впервые сталкивалась, и потом – слабые партнеры. Вы читали «Воры»? Вот, если помните, то знаете, какую роль там партнеры играют! Костюмы мы брали на «Детфильме» в день показа. Третьим номером шли «Воры». Когда окончили, Сергей Аполлинариевич тут же стал говорить, что это то именно, что нужно, и Чехова-то, мол, я поймала прямо за уздцы, особенно одну сцену вела на высшем классе! Тра-ля-ля!

А сыграли мы «Казаков», и Сергей Аполлинариевич сказал, что это да… но Толстого здесь мало, мне указал на то, что в сцене под арбой, мол, очень мила. Итак: четыре «отлично», штук пять «хорошо», остальные псы… ПОГРОМ!

Вы только подумайте. Алексей Толстой-то умер! Как ему, должно быть, обидно, что не дожил до конца войны…

28 февраля 1945 года. Москва

…Я только что приехала из города и, когда шла по Лосинке, то было как в сказке. Представьте: туман, луна сквозь сосны лучами пробирается, снег, как воздушный, словом, очень красиво. Я шла и думала, что это я в царстве сказочном каком-то. А ездила я в институт, там устроили ГИТИСу просмотр двух фильмов, я-то уж не раз видела, а еще с удовольствием посмотрела. Это «Гибралтар» и «Мистер Дитс едет в город». Оба великолепные и в актерском исполнении, особенно Купер – мистер Дитс. Ох, как играет!!! У него очень приятное, но не очень уж красивое лицо, и играет он как-то, то прищурится, то как-то посмотрит, словом, здорово по всем существующим системам актерского мастерства… Я получила пятерку, все вроде хорошо, а вот первые дни после мастерства ходила, как побитая. И сделано, кажется, все не так и неинтересно, да это не кажется, а точно так. Сейчас буду спать…

3 марта 1945 года. Москва

…Я с подругой взяла в институте отношение во МХАТ, и пошли. Приходим перед началом, там «Анна Каренина». В кассе билетов, конечно, уж нет, а у администратора толпа народа, военных и т. д. Мы расталкиваем народ и прямо в окошечко, и представьте, сколько, говорит, вас?! Говорим – трое (нас было трое), и нам подают пропуска в бельэтаж, правда стоячие. Я ведь впервые во МХАТе. Играли: Еланская, Кедров, Прудкин и т. д. Жаль не Тарасова…

5 марта 1945 года. Москва

…Сергей Аполлинариевич болен опять, эта конференция вывела его из строя, будем ездить к нему на дом…

Теперь представьте обстановку: в очень уютной комнате, с диваном, ковром и роялем, на мягких креслах сидим мы. Все. Говорили об экзаменах, о дальнейшей работе. Вчера, оказывается, у Сергея Аполлинариевича была «конференция» относительно нас всех. Отрывки будем доделывать. Кое-где заменили партнеров. Значит, у меня остались «Воры» и «Казаки» – под вопросом. Затем попросили выйти всех мужчин и наших ребят, остались мы одни с Тамарой Федоровной. Уселись все за круглым столиком и начали беседу. Тамара Федоровна говорит, что это она впервые беседует с молодежью (заметьте, как она начинает свою педагогическую карьеру). То есть говорила о том, как следить за собой, рассказывала о вчерашнем обсуждении, где каждому давали характеристику. Мне сказала, что… ну, похвалила, но сказала, чтобы мне показаться в новых качествах.

Я, право, не знаю – в каких? Но так как у меня есть работа, то они сами обо мне, в смысле подбора роли, не будут беспокоиться.

Я очень Вас прошу – посоветуйте что-нибудь, главным образом из русских, это: Лермонтов, Чехов, Толстой, Горький, Достоевский. Из иностранных: Флобер (но тут только «Мадам Бовари» – я летом прочла, она что-то меня не задела, хочу перечитать), Стендаль (кстати, не читала ничего), ну вот, кажется, и все… В выборе не смущайтесь внешними данными, и, может быть, Вам будет казаться, что это не для меня, слишком сложно, разница воспитаний, среды… все равно, если это интересно, буду играть. Хочется, чтобы и драматическое, и сильный характер, всяких «униженных и оскорбленных» я играла, и говорили, вполне квалифицированный в этом от ношении товарищ. Вот увижусь с Сергеем Аполлинариевичем, поговорю об этом.

Потом стали говорить о конференции крымской. Я еще не видела фильм, говорят, отличный. Тамара Федоровна рассказала о впечатлениях Сергея Аполлинариевича. Не знаю, то, что пишу, выдержит ли цензура. Ну вот, например: ведь Сергей Аполлинариевич любит готовить, его даже зовут Сергей Акулинариевич. Тамара Федоровна говорит, что его не выгонишь из кухни. А дома часто не бывает лаврового листа. Вот наш Сергей Аполлинариевич не растерялся и в Крыму-то нарвал листьев, воткнул в карман и пошел на съемку. И встретил В. М. Молотова. Поздоровались, и Вячеслав Михайлович спросил, указав на листья: что это? Сергей Аполлинариевич говорит – лавры, а Вячеслав Михайлович – не рано ли (конечно шутя)?

Об Иосифе Виссарионовиче Сталине говорит, что это человек необычайного обаяния. А Черчилль очень любит сниматься, вплоть до того, что если его попросят выйти и зайти еще раз из той же двери, то он скажет «пожалуйста» и повторит этот выход для съемки. Очень интересно.

Но вот что играть? Хочется что-нибудь интересное, трудное, чтобы если сделать, так почувствовать. Интересно жить, мамочка. А тут война, даст Бог, кончится, и хочется сделать что-нибудь к этому торжественному дню. Ну, сейчас я лягу спать, Тамара Федоровна велела спать обязательно восемь часов в сутки…

Для нас Ялтинская конференция союзников была верным сигналом о том, что война кончается. Потом я много снималась на Ялтинской киностудии, часто бывала в Доме-музее Чехова, с наслаждением читала со сцены его переписку с Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Мне Чехов душевно близок. Как-то раз мне разрешили переночевать в его доме. И я ночь не спала, так было трогательно, а я же артистка – впечатлительная.

Я познакомилась с его сестрой, Марией Павловной. Потрясающая была женщина. Мы с ней гуляли по ялтинской набережной. Она всю жизнь посвятила, чтобы сохранить наследие своего гениального брата. Даже в войну, когда Ялта была оккупирована фашистами, она не пустила в дом Чехова немецкого офицера на постой. Это же был тогда подвиг!

1 мая 1945 года. Москва

…Это второе мое письмо с тех пор, как Вы уехали…

Да, позавчера смотрела фильм с участием Бед Девис, лучшей актрисы Америки, помните, еще Ильф с Петровым пишут о ней в «Одноэтажной Америке»? Видела ее в «Старой деве». Вот играет!

А вчера был вечер на всю ночь в институте. Вечер был хороший, даже с винегретом и лапшевником. Были две картины, очень хорошие, и танцы.

В Москве сняли затемнение, город красивый. Сегодня я уже в носках, как и многие. Копают огороды. Как-то у нас нынче!..

8 мая 1945 года. Москва

…Сейчас очень горячие дни по мастерству. Репетируем «Хождение по мукам». Интересно, что получится. Без конца грозятся большим отсевом.

Война-то заканчивается! Ура!!! Слава Богу!!!

Но вот я вчера получила Ваше письмо, первое из дому.

Какой ужас с Мишей-то Пушкаревым!!! Бедная Евгения Ивановна и Глеб Михайлович!!! Добрый Глеб Михайлович!!! Как это страшно! Тем более война подходит к концу. Обидно…

11 мая 1945 года. Москва

С ПОБЕДОЙ!

Мамочка! Моя славная! Сейчас сижу в библиотеке имени Ленина и строчу это письмо.

Восьмого я отправила Вам письмо, и поехали мы с Клавой на репетицию в клуб Ногина, это на Дзержинской площади. Репетировали до половины первого, потом пошли к Клаве. Пока пришли, поели, уже второй час ночи, Левитан объявляет, что сегодня передачи будут до четырех часов утра – мы насторожили уши. И вот прекратили концерт и объявили… конец войне! Мы с Клавой истерически почти хохотали, прямо по пустякам. А потом легли спать… Утром проснулись, по телефону стали поздравлять, и нас поздравляли. Муж Клавы пошел к себе на работу, они там праздновали, а Клава позвонила брату, и он пришел с невестой. И вот мы вчетвером стали пить портвейн, есть селедку, мед, рисовую кашу с мясом. Затем стали звонить институтским ребятам. Пришел один парень и сказал, что сегодня, то есть девятого мая, весь институт наш в шесть часов вечера после войны встречается у Большого театра в сквере. Мы до вечера погуляли немного, а к шести пошли.

На улице уже было трудновато ходить (в общую уборную была колоссальная очередь, так мы пошли в гостиницу «Европа» – мне-то там все знакомо, прошла мимо нашего номера…). Подходим к театру – кругом музыка, танцы. На нас что-то налетело и начало подбрасывать наверх, что-то целовало и плясало, оказывается наши гиковцы! И вот началось что-то невероятное и бешеное. Мы, было всего тридцать пять человек с разных факультетов, но ведь нас всего-то ничего, так что друг друга все знают, взявшись за руки, ходили по площадям, орали, бежали полькой, останавливали машины американские и поздравляли. У дома посольства кричали: «Ура, да здравствуют союзники!» Завидев героя, хватали и начинали качать, качали даже бабушку-садовницу Большого театра. Оседлали чью-то машину, то есть в ЗИС село пятнадцать человек, и через Красную площадь вся эта орущая компания летела к дому Кулешова – директора, остальные еще быстрее как-то добрались. С воплями ворвались к Кулешову, целовались с ним, с Хохловой, с их пуделем, потом перед их домом выстроились и кричали приветствие всем кинематографистам. Потом у библиотеки Ленина поймали двух французов, качали их, а они кричат «кес-ке-се»! Затем решили к салюту в честь Победы снова собраться у театра. Мы с Клавой и еще с компанией поехали к Кате Деревщиковой. Приехали, девчата были с нашего курса, а ребята с режиссерских и операторских курсов. Мама Кати немедленно собрала стол (какой стол – ахнули), ребята принесли вино и только было начали ужинать, как объявляют – речь Сталина, затем салюты. Мы подхватились и бегом в центр, трамваи еле ползли или вообще стояли, так много было народа, виллисы были полны и сверху и внутри людьми, и вот начались салюты!!!

Что за зрелище!!! Из прожекторов был сделан купол, летали потом самолеты, бросали ракеты, и в небе горели флаги! На Кремле – звезды! Ура!!! Бесились опять со всеми на площади и к двенадцати добрели до стола, ну, уж и ели же и пили!!!

Ночевали у Кати, а с утра в институт на ма шине, мы часто останавливаем. Занятий не было, я получила от Вас телеграмму, потом снова поехали к Клаве, потом я поехала в Лосинку (уже в мирное время!) и спала до сегодняшнего дня, до одиннадцати часов…

Я пишу: «ночевали у Кати», то есть всех уложили на пол. От усталости я отключилась моментально. Когда утром открыла глаза, первое, что увидела, как парень пристегивает к ноге протез. Заметив выражение ужаса на моем лице, усмехнулся: «Что, испугалась?»

Боже мой, значит, он весь этот путь от Большого театра пробежал с нами на протезе! Это был Станислав Ростоцкий.

14 мая 1945 года. Москва

…Большое спасибо за гостинцы, вот и все, чем сейчас могу отблагодарить Вас. Но ничего, война кончилась, мне, если не выгонят, два года осталось…

Играли мы с Клавой сцену из «Сестер». Я – Даша, Сергей Аполлинариевич сказал, что это интересно, будем делать. Ребятам тоже понравилось.

Все вот говорят, что хорошо, а… пусто у меня на душе, не то, не то, не то… что-то, по-моему, в мастерстве странное, и актеры, играющие приемами, хорошо овладевшие мастерством, им скучнее и неинтереснее играть… то есть не то, это бред! Нужно читать больше, да? И тренажем заниматься? Ну вот. А вообще-то все хорошо. Сейчас горячее время. Хочется заниматься. Завтра с утра речь, будем читать стихи. Сергей Аполлинариевич говорит: ну, вырвалась на интеллигентные роли! А что ж, говорит, похоже!..

18 мая 1945 года. Москва

…Сегодня начала читать эпиграф к «Смерти поэта», я сейчас делаю к экзаменам «Плач Ярославны» и «Смерть поэта», так вот, начала читать, там такие слова: «Отмщенье, государь, отмщенье…» и т. д. и… разревелась! Реву!.. А Дагман довольна, и все рады – хорошо урок провели (!). А я, несчастная, и сейчас боюсь читать как следует. Сейчас на улице дождь, и я рада, что раньше пришла посуху. А Бегалиных нет еще, вот промокнут-то! Война-то кончилась! Как у нас дома дела? С новой комнаткой, с картофельным полем?..

24 мая 1945 года. Москва

…Живу хорошо, учусь, стараюсь, репетирую, так хочется заниматься, больше читать, жаль, что мало времени остается на подготовку. Уже нам дали расписание экзаменов! Ужасно их много, всего восемнадцать предметов. Ну а мастерство будет последним. Говорят, Сергей Аполлинариевич будет на всех специальных уроках. А сейчас поеду в Дом кино, там будет картина с Бед Девис в «Лисичках»… Поеду в новом платье и туфлях!!!

11 июня 1945 года. Москва

…А сегодня мастерство и был Сергей Аполлинариевич. Прилетел наконец-то. У меня не пришел партнер, и поэтому не показывалась, а зато! Во-первых, Сергей Аполлинариевич похвалил меня за фигуру (я похудела), и Тамара Федоровна говорит, что стройнее стала. Во-вторых, наконец-то играла со баку! То есть в одном джек-лондоновском отрывке нужен за сценой вой и лай собак, так я и один парень зашли за сцену и такой там подняли вой и лай, что потом были отмечены как лучшие исполнители отрывка!..

Случай тогда действительно получился смешной и очень памятный. Когда играли этюд по Джеку Лондону, все – на сцене, а мы с Женей Моргуновым за кулисами гавкали за целую свору собак. Вдвоем подняли такой вой и лай, что получили пятерки – единственные в этом этюде. Герасимов так и сказал: «Лаяли вы гениально!» – и смеялся. А как я рада была!

12 июня 1945 года. Москва

…Сейчас очень интересно, так как работаем много. Но как же я боюсь за «Плач Ярославны»! Вот сколько читаю, все говорят – хорошо, а я ни разу не почувствовала радости во время чтения (не удовлетворена – этого, наверное, и не будет), а вот радости, когда прилично играешь.

Как хочется хорошо играть. Чтобы играть для людей, и им хотелось что-то делать для всех людей большое и хорошее! Ну, спокойной ночи!

21 июня 1945 года. Москва

…Во вторник сдавали художественное слово.

Приехал Сергей Аполлинариевич и вообще комиссия громадная. Я читала последней… Громыхнула как «Плач Ярославны» – так пятерку и схватила, а всего три пятерки. В понедельник было движение – и тоже пять, и ритмика – пять. Я каждый вторник и воскресенье бываю в бассейне. По плаванью у меня пять…

Телеграмма в Новосибирск: «Приеду двадцать девятого вечером встречать не надо».

Прошло лето. С осени в институте появились люди в гимнастерках, учение которых было прервано войной, но им посчастливилось вернуться, и они осторожно приглядывались к обстановке и студентам, среди которых были вчерашние школьники. Им, прошедшим фронт, госпитали, постаревшим не на четыре года, надо было собраться и вместе со всеми начинать осваивать новую, мирную, студенческую жизнь.

Сентябрь 1945 года. Москва

…Завтра будет речь: мы проходим прозу и учим сейчас «Огоньки» Короленко. У нас новая учительница по пению – жена режиссера Птушко. Чудесная.

Тамара Федоровна улетела в Прагу. А читаю я сейчас «Братьев Карамазовых».

Сергей Аполлинариевич каждый четверг и понедельник бывает у нас! Тамара Федоровна прислала из Праги нам, девочкам, брошки, а ребятам карандаши, написала письмо и подписалась так: «Ваша заграничная штучка»…

28 сентября 1945 года. Москва

…Вчера опять был Сергей Аполлинариевич. Он теперь в отпуск пошел, будет специально ради нас приезжать из «Сосен». А сегодня я училась ездить на велосипеде и играла в теннис. И что же: на велике еще не научилась, а в теннис у меня громадные успехи…

23 октября 1945 года. Москва

…Новость. Сергей Аполлинариевич ушел со своей работы, с хроники, и теперь у него только мы и творчество!!! Да, а ведь я не сказала, что я играю, на какую репетицию осталась!!! Так вот, это самое ужасное, так как играю-то я Настасью Филипповну в «Идиоте»! Это под чутким руководством Сергея Аполлинариевича. И еще лучше, он предложил мне делать «Мадам Бовари»!!! С ума сойти!!! Так я пока остановилась на одной Настасье Филипповне. Вот. Ну, что же еще? Ой, идут наши!!! Начинается репетиция…

25 октября 1945 года. Москва

…Но что меня волнует, так это роль. Играю-то я ведь Достоевского. Настасью Филипповну – ни много ни мало. В этой роли есть все: это и Эмма Бовари, это и Анна Каренина, и субретки французских театров, и Джульетта, и все, все. На ней или сорваться, или наоборот!!! Боюсь я страшно. Но очень хочется делать. Тем более что на эту роль еще две девочки просятся, прямо грызня… Что будет дальше – не знаю. Буду писать все о ходе событий относительно Настасьи Филипповны. Хорошо? Сейчас пока идут черновые репетиции и в понедельник показ!!!

9 ноября 1945 года. Москва

…Насчет моих способностей или неспособностей я так скажу – силы воли бы хватило. Я очень люблю скромные профессии, вроде учительницы или врача, и ушла бы сама. Однако… Ну да хватит болтать-то! Мы вот посмотрим, что будет дальше, и вхолостую ли я сейчас работаю или нет. Вот как я на это смотрю. А пока лягу спать.

К нам приходит Бондарчук

14 ноября 1945 года. Москва

…Позавчера был мой показ Настасьи Филипповны в «Идиоте». Целых четыре часа сам Сергей Аполлинариевич работал. Было так интересно, что просто описать нельзя. И главное, Сергей Аполлинариевич сказал, что у меня эта роль не только получится, но и отлично получится, то есть ему очень понравилось, и что каждый понедельник он будет работать с этим отрывком.

Это играла, говорят, с блеском Ермолова! Так на то она и была Ермолова!!!

Однажды, когда я готовилась к репетиции «Идиота», которую должен был проводить Сергей Аполлинариевич, дверь нашей аудитории открылась, и вошел человек в военной гимнастерке, очень похожий на цыгана. Осторожно прошел к стульям для студентов и сел возле Андрея Пунтуса, который поступил к нам на курс немного раньше, тоже после армии, и Андрей говорил нам, что есть у него друг, очень талантливый, «вот он придет, и вы сами увидите». Скромно вошедший человек с легендарно сложившейся впоследствии творческой биографией был Сергей Бондарчук.

Позднее Сергей рассказывал, что он решал для себя вопрос, где ему продолжать учиться. До войны он занимался в Ростовском театральном училище, а теперь собирался поступать в ГИТИС или в какое-нибудь другое московское училище, но вот увидел, как проводит занятия по мастерству Герасимов, и ни о чем другом уже не хотел думать. Его зачислили к нам на третий курс.

А занятия по мастерству всегда были праздником. Репетиция с Герасимовым – это интересней всего самого интересного. Потому что это любимое дело, и нет ничего интересней любимого дела.

5 декабря 1945 года. Москва

…А ведь я все равно в театр уйду, очень театр люблю. Играть. А в кино все-таки мало играть приходится актерам, даже с хорошим положением, ну да видно будет. Главное, надо сейчас хорошо играть, что и трудно и интересно. У меня впереди, кроме Настасьи Филипповны, намечаются еще интересные работы и совсем странные. Это госпожа Реналь в «Красном и черном». А вторая так совсем странная… Кармен по Мериме. Это я-то Кармен!!! Как Вам понравится?!! Но я сказала, что на экзамене я все равно играть ее не буду, а работать – пожалуйста. И сейчас у меня лежат кастаньеты. Я целый день упражняюсь…

10 декабря 1945 года. Москва

…И еще Вы шлете свой рассказ «Тайса». Я прочла и рассказ, и, кстати, всю «Советскую Сибирь». Рассказ мне понравился. Молодец. А приятно – все в газете родное и в рассказе у Вас перечисляются сибирские названия! А почему так долго была в институте – были репетиции… КАРМЕН!!! Это я-то!!! Визг и писк. Не знаю, что получится. Так боюсь. Герасимов, наверное, разгромит! Но мне очень нравится. Это почти пантомима. Интересный автор. И представляете жизнь окружающих: целыми днями я учусь отбивать на кастаньетах!!! И уже здорово. Там танец. Но, конечно, основная у меня работа – это Настасья Филипповна. Ах, как интересно…

20 декабря 1945 года. Москва

…На сегодня готовился мой первый показ «Кармен». Вы не представляете, как страшно мне было браться за это дело. Как трудно преодолеть собственный русский материал. И как все скептически к этому относились! Работала я много. Там ведь даже танец с кастаньетами (говорят, здорово). Ну вот, а вчера предупреждают, что, возможно, сегодня будут какие-то послы, министры кинематографии Болгарии и звонил Герасимов, чтобы готовили еще к показу «Идиота», а так как «Кармен» впервые, то он не знает, как идет, да еще болгары, которые уж что-что, а Кармен-то насмотрелись. А я с ночи буквально готовилась.

Утром прихожу (вернее, приезжаю на машине, похожей на виллис) – в институте чистота, порядок, тишина. Отзанимались мы движением, и пошла я в гримерную. Там гример уже заранее приготовил парик, замазал меня темным тоном, натянул костюм, серьги, полуиспанская, полуцыганская прическа с гребнем и накидкой. И… оказалась похожей на то, что нужно. А в то время как я гримировалась, приехал Сергей Аполлинариевич и только узнал, что я гримируюсь под Кармен, велел мне ему срочно показаться. И что же он сказал: грандиозно!!! Начался урок – показ. Пришли эти министры, дирекция вся институтская. Играла «Кармен», а потом Сергей Аполлинариевич говорит, что-де, иностранцам хочется посмотреть Достоевского у русских. Меня срочно в гримерную. Пока шла перестановка и обсуждение, я переделывала грим и переодевалась. А оценка за Кармен – мне высший класс «А» – это у нас высшая оценка. Подробного разбора при них делать не стал. Затем «Идиот». Ну, представляете, после «Кармен» – сразу! И говорят, играла лучше обычного. Ну и когда стали все уходить, Сергей Аполлинариевич при всех пожал мне руку и поблагодарил. Ну и все тоже, конечно, поздравляли. Вот какой у меня праздник сегодня! Говорят, эти болгары про меня всякие лестные вещи говорили…

Поздравляю с Новым счастливым годом!!! Обязательно счастливым!!!

21 декабря 1945 года. Москва

…Сегодня сдала первый зачет с оценкой. Движение – отлично. Присутствовал Сергей Аполлинариевич. У меня сейчас с отрывком по речи идет возня, очень трудный – это сон Пети Ростова из «Войны и мира».

Конечно, мое место в театре, а не в кинематографе. Но ничего, посмотрим, что дальше будет. Хочется играть много и хорошо… Когда же наконец мы вместе будем встречать Новый год?!!

7 января 1946 года. Москва

…А теперь такой эпизод из моей жизни. Утром к двенадцати часам я спешила в институт. А в руках у меня сверток с реквизитными платьями, я должна показываться. И, конечно, как водится, ловлю машину. Вдруг мимо меня промчалась шикарная машина, и вижу – одно место с шофером свободно. Но не остановили. Проехали, и вижу спины: Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна (она на несколько дней прилетела, завтра улетает)! И не остановили!!!..

Это я должна объяснить.

В первые годы после войны в Москве было много военных машин, трофейных, видавших виды. В среде студентов голосование на дорогах было очень популярным. Если шла машина, в которой было свободное место, она останавливалась и подвозила. Большинство водителей были военные или только что демобилизованные, которые с удовольствием нас подвозили. Не знаю случая, чтобы кто-то воспользовался нашей беззащитностью. Напротив, расспрашивали об институте, о жизни, рассказывали о себе. И, конечно, подвозили бесплатно.

7 января 1946 года. Москва (продолжение)

…Ловлю эмку и рассказываю шоферу все, мы в погоню. Догнали у самой выставки. Я попросила к институту не подвозить, а высадить пораньше, чтобы не выскочить из машины вместе с ними.

Прибегаю в аудиторию. Уже началось «Красное и черное». Первые сцены. А я в конце. Попросила парня одного отнести пальто в класс, а сама за кулисами переодевалась… Тамара Федоровна увидела пальто и спрашивает, чье это, ей сказали. Она говорит: «Я же говорила, что это она». Выскочила ко мне за сцену, извинилась, они меня, оказывается, не узнали. Я вышла, а Сергей Аполлинариевич говорит со смехом: бедного рождественского ребенка оставили на площади одиноко стоять, – и аж расстроился! А я говорю, что я следом подъехала, и он только посмеялся и успокоился. А показалась хорошо…

15 января 1946 года. Москва

…Снимали ночью крупный план с чтением.

Но это все неважно. А вот я по речи-то «отлично» получила, это да! Да еще как! Ведь почему я боялась-то. Отрывок никак не шел (это сон Пети, я писала). Даже за девять дней срочно менять хотели. Но оставили, и в результате получился очень интересный и оригинальный отрывок.

И даже Сергей Аполлинариевич после чтения сказал потихоньку, а ребята подслушали: «Всему можно научиться, а это надо иметь!»

Сергей Бондарчук сразу включился в учебу, был дружен с ребятами и внимателен ко мне. Он прекрасно рисовал и по-своему начал проявлять это внимание. Впоследствии, когда я готовилась играть Любку Шевцову, Сергей обязательно доставал из кармана карандаш и подрисовывал мне брови. Для Любкиной роли их выщипывали, что Бондарчуку категорически не нравилось.

Своим появлением в институте он перебудоражил всех. Была в Сергее какая-то магия, которую я поначалу не замечала. Летала по ВГИКу в эйфории. Война закончилась! Вся жизнь впереди! А тут еще этот маленький успех на занятиях по актерскому мастерству. Как хорошо оценил Герасимов мой «Сон Пети Ростова»! «Всему можно научиться, а ЭТО надо иметь!» Видимо, мастер увидел во мне не просто способности.

28 января 1946 года. Москва

…Пишу за январь, кажется, третье письмо только. Зато все ОТЛИЧНО!!! Что за позор, я – отличник круглый! Все по порядку.

Позавчера было мастерство. И как!!! Накануне были сплошные прогоны, и Сергей Аполлинариевич был каждый день. Ночные репетиции или съемки (я видела себя в крупном плане со звуком, читала отрывок, а знаете, совсем неплохо)…

В Настасье Филипповне у меня было черное бархатное декольтированное платье и на груди огромная брошь, мои замшевые туфли. «Идиот» шел последним… Ну, об успехе писать не буду, все очень хорошо!..

29 января 1946 года. Москва

…Сегодня уже каникулы. Эти несколько дней придется собраться с мыслями, постирать, поштопать, главное – подобрать работу к следующему семестру. Сейчас у меня такой момент, когда нельзя ни за что ослаблять вожжи, надо быть одержимой, и именно сейчас…

8 февраля 1946 года. Москва

…Позавчера смотрела «Мадам Бовари» в Камерном с Алисой Коонен. Понравилось, но… у нас лучше. Клава Лепанова куда больше Эмма Бовари, чем Коонен, но, безусловно, мастерство у второй!!! Ей пятьдесят восемь лет, а она плачет, как не знаю кто на сцене, очень хорошо все-таки…

13 февраля 1946 года. Москва

…И еще одна крайне приятная весть: мне назначили комитетскую стипендию в триста рублей. Так что не беспокойтесь обо мне.

Слава о нашем показе катится везде, где можно. И Большаков просил специально еще устроить показ для него. И другие лица, как например Пудовкин, очень хотят посмотреть нас. Скорей бы показ!!! Хочется играть. За эти дни прочла бальзаковского «Отца Горио» – очень хорошо. Просто очень хорошо.

А сейчас «Фому Гордеева»… впервые. Вы знаете, очень нравится, надо «Клима Самгина» перечитать, теперь, может быть, понравится…

«Молодая гвардия» будет!

17 февраля 1946 года. Москва

…Сегодня было мастерство, и как интересно-то!!! Собственно, ничего еще не показывали, но Сергей Аполлинариевич говорил! И о чем? А ну, догадайтесь-ка!

За каникулы произошло в нашей судьбе очень много, то есть утвердили по всем инстанциям, что фадеевская «Молодая гвардия» будет ставиться в кино и… нами, то есть ее отдали нам. На днях приезжает сам Фадеев, и нас с ним Сергей Аполлинариевич познакомит. Это будет наша дипломная работа, подготовительная работа начнется уже нынче, а летом наши «режиссеры» поедут искать место для съемок. Все это будет происходить параллельно с академическими работами, причем ведь главное, так это то, что фильм идет на экраны, с утверждением новой школы и т. д. Это все очень интересно, ново, грандиозно. И в связи с этим показ на сцене Театра киноактера, который будет в конце этого месяца или начале марта. Страшно-то!!!

Очень сейчас все увлечены работой. А я ведь «Гвардию»-то еще не читала, тогда дома не удосужилась. Но ничего. У нас ее размножат на машинках. Да, и еще: моего «Идиота» увеличили, и будет еще четыре сцены. Вот как!!!

23 февраля 1946 года. Москва

…Сижу в библиотеке Ленина, а за окном – салюты!!! День Красной Армии. Опять как в прошлом или даже в позапрошлом году. А как все изменилось.

Сегодня в институте не было занятий, и я целый день в библиотеке. Читаю «Очарованную душу» Р. Роллана, прочла небольшой роман Лескова «Амур в лапоточках» – ищу все себе отрывок по речи. И сейчас перечитывала главы некоторые из «Красного и черного». Ах, какая прелесть. Ведь в этом семестре буду делать госпожу де Реналь, последнюю сцену в тюрьме. Прочла сейчас и думаю, что сыграть так же хорошо, как написано, дико трудно, почти невозможно. Гений Стендаля куда больше, чем «гений» всех современных актрис вместе взятых. Кстати, о гениальности, на прошлом уроке Сергей Аполлинариевич изрек следующую мысль, ранее высказанную кем-то, что несчастье не в том, что сейчас нет гениев, а в том, что нет пре тендентов на гениальность (некоторые из молодых режиссеров откашлялись!).

…Молодец все-таки наш Сергей Аполлинариевич! Как он успевает?!!

Очень хочу познакомиться с Фадеевым. Сергей Аполлинариевич рассказывает о нем кучу интересных вещей. Хоть бы он был у нас на показе, то есть, конечно, будет. Должен же он знать, кому вручает свою «Молодую гвардию». Да, вот ведь что еще читать-то надо!!! Пойду выпишу. Так много надо читать, что прямо не знаю, когда что делать! Хочу перед показом перечесть «Идиота»…

3 марта 1946 года. Москва

…Вот как жила эти дни: бывала днем в институте, вечерами ездила в Ленинскую библиотеку, зачитывалась «Молодой гвардией». Это такая роскошь! Изумительно. Недаром Сергей Аполлинариевич так восхищается. Я еще Вам много буду писать о «Молодой гвардии»…

14 апреля 1946 года. Москва

Сейчас одиннадцать утра, позавчера так неустроенно укатила от меня мамочка… Как-то Вы едете? Выспались ли? Не утащили ли чего-нибудь?

Вчера уже была репетиция в Театре киноактера, а сегодня иду в бассейн. Господи, как плохо, что Вы в общем вагоне. Да, а я ведь все-таки не ушла, пока не ушел поезд, смотрела, смотрела в окошки, но Вам было трудно подойти…

23 апреля 1946 года. Москва

…О показе. В ночь с семнадцатого апреля на восемнадцатое был прогон, и мы почти не спали. Ночью я играла просто очень хорошо, Сергей Аполлинариевич сказал, что вот так бы он желал видеть «Идиота». И вот показ. Народу – ужас. И никого посторонних. По спискам пускали, одно министерство и художественный совет. Тамара Федоровна принесла мне полный гарнитур, то есть серьги, колье и браслет. Это то, что привезла из Праги. Первой шла «Бовари» – средне, успеха меньше, чем в первый раз, затем «Бесы». Средне прошли даже «Бесы». Следующий «Идиот». А мне еще переодеться, а сами знаете, сколько на спине мне зашивать. Сергей Аполлинариевич ходит вокруг, подсовывает всё нитки, волновался страшно. Нарядили меня, натянули драгоценности. Прическа была очень хорошая.

И странная вещь – играла как никогда хорошо!!! Короче говоря, Сергей Аполлинариевич преподнес мне бутылку шампанского! Ну, конечно, тут же после показа и распили!!! А потом поздравления и т. д. Вечером должно было быть обсуждение на совете, завтра Сергей Аполлинариевич привезет стенограмму. На воскресенье весь курс Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна пригласили к себе в гости. Когда мы с Клавой приехали, наши уже все в сборе, то есть двадцать четыре человека. Разносили бокалы с вином, бутерброды, печенье. Прямо на столах и рояле стояли подносы. Слушали Шестую симфонию Чайковского. Один режиссер привез пластинки, играл Тосканини и оркестр под управлением дирижера Стаковского. Потом была самодеятельность. Все основные «хохмачи» выступали, ну и я, конечно. А главное, с Тамарой Федоровной в таких отношениях, очень хороших, не так даже, как она раньше к кому-нибудь относилась, а вот очень хорошо. А с Сергеем Аполлинариевичем и еще лучше – тьфу, тьфу. Вчера репетировали, сегодня тоже. Высылаю две фотографии. Их видел Сергей Аполлинариевич и сказал после долгого просматривания: да, снимать можно. Ну, вот и все пока. Поздравляю с Первым мая!!!

29 апреля 1946 года. Москва

…Сегодня показывали первый акт «Грозы». Ну и была гроза. Во-первых (мне везет!), присутствовали пятнадцать человек чешской молодежной делегации. Ставить дальше «Грозу» будем. Но то, что показывали, почти все неверно, тем не менее Сергею Аполлинариевичу затея нравится. А Тамара Федоровна вызвалась работать с «Грозой». Теперь: меня снимали для доски почета. Сегодня был опять огромный разговор относительно «Молодой гвардии»…

3 мая 1946 года. Москва

…Праздники провели очень хорошо. Первого был исключительный день – тепло, жарко даже, солнечный, то есть по заказу не выдумаешь. Пошли на демонстрацию. К трем часам дня мы попали на Красную площадь. Народу!!! Уйма!!! И вот подходим к трибуне, Иосиф Виссарионович стоит. Мы чуть не лопнули от радости. Подходим совсем близко. Тут получилось так, что от знамен место расчистилось и перед нами только трибуна. В этот момент один из наших ребят схватил (по уговору) меня и поднял высоко-высоко, я коленками у него на плече была. А на мне с огромными полями Кати Деревщиковой шляпа, я ее сразу сорвала, замахала, и… сам Сталин мне замахал и несколько человек, в том числе Рокоссовский!!! О как!!! И, главное, это мне не показалось, а все это заметили, и так проехала мимо трибуны в диком восторге!!!

Когда в 1953 году Сталин умер, меня попросили пойти на его похороны. Я тогда работала в Театре киноактера. Когда это случилось, очень хорошо помню, многие наши актрисы сидели на лестнице и рыдали. Я не рыдала, но знала точно, что должна его проводить. Мне даже было его жалко: закончилась эпоха, а это наша история, молодость. Говорят, люди в то время испытывали страх. Я не испытывала. Было ощущение, что нужно что-то исправить, изменить в лучшую сторону. И мне хотелось чем-то помочь.

В тот день мы с Сережей Бондарчуком чуть не погибли. Пошли провожать Сталина и не ожидали, что будут такие толпы. Нас буквально сдвинули к железной решетке, и нам пришлось на нее взобраться. Мы видели, как человека сбили с ног, он потерял калоши. Только потом стало известно, что было много погибших. Почему-то были открыты колодезные люки, и туда упало много людей. Многих просто раздавили. Вот так уходил вождь народов.

19 мая 1946 года. Москва

…Недавно приехала из института, репетировали «Кармен». Завтра показываем. Идет такая сейчас напряженная работа!!! Дома бываю только с двенадцати часов ночи (в лучшем случае) до восьми часов утра. Остальное время в институте. Боюсь завтрашнего дня страшно! В тот понедельник было мастерство. И Сергей Аполлинариевич дал такую нахлобучку всем, жуть!!! За то, что не показывали в тот раз ничего, так эту неделю ночами репетировали. Завтра должны показываться сразу три отрывка. Теперь, послезавтра – день рождения Сергея Аполлинариевича, и мы решили подарить ему альбом с фотографиями всего курса…

21 июня 1946 года. Москва

…Я Вам, кажется, писала, что нам выдали выпущенные сигнальные экземпляры «Молодой гвардии»? Так вот, у меня стоит чудесная эта книга.

В Москве жара!!!

…Позавчера получила тысячу рублей от Вас. Спасибо большое, но как-то Вы остались? Вы себя-то там кормите ли? Ой, как трудно все это!

Да, в картине я, наверное, буду играть Валю Борц. Сергей Аполлинариевич говорит, что я похожа на нее, интересно, как сценарий написан будет. А Вам нравится она? Но это все на будущий год. Самое интересное, что Валя Борц жива и сейчас в Москве.

Когда я впервые прочла «Молодую гвардию», мне захотелось играть все роли, начиная от бабушки Веры и кончая Радиком Юркиным. Что потрясло меня? Все. И люди, и то, что написано о них с такой чистотой, искренностью. Начиная с лилии, которую рассматривает Уля, до самых смелых, дерзких поступков Любки, Сережки Тюленина. Какая чудесная, верная Клава, Валя Борц, Уля… Нет, Уля не для меня! Она внешне совсем другая, а вот Любка… Любка-артистка. У Фадеева краснодонские девчата все такие тоненькие, стройные. А какая я? Я точно того не знала. Правда, Тамара Федоровна однажды сказала мне: «Ты хорошо сложена…» Но внутренне я себя ощущала всегда по-разному.

Да, Любка! Ведь Любке надо танцевать, а я так люблю танцевать, я ведь умею… Хотя бы на сцене сыграть. А монолог в тюрьме. Любка такая разная… Нет, только Любка!

И вроде бы уже наметили другую исполнительницу. Что же делать?

После очередного прогона сцен из «Идиота» Сергей Аполлинариевич сказал: «Ты должна научиться закреплять свои удачи, это важно. А то будешь мне играть на репетиции, а перед камерой?» Я тогда подумала: о чем же он говорит? О какой роли?

А в журнале «Смена» уже появились фотографии с предполагаемыми исполнителями главных ролей в «Молодой гвардии». Меня среди них не было.

Однажды Сергей Аполлинариевич упомянул, что в сценарии отлично получается сцена расставания Сережки Тюленина и Вали Борц. Так, значит Валя Борц. Это хорошо. Но Любка…

И я долго жила в этом смятении, в сомнениях и в надежде.

24 июня 1946 года. Москва

…С утра репетировала «Кармен» – полностью показывала. Сергей Аполлинариевич очень хвалил. Но… устала, еще пять дней!!! Да, политэкономию сдала на пять – поразительно. Так что скоро домой, буду помогать картошку окучивать. И съездим в деревню вместе?..

30 июня 1946 года. Москва

…Вчера был экзамен!!! Ну, мучились не зря: последние три дня почти не спали, в институте ночами репетировали. Было два отделения. В первом «Три бойца» – очень неплохой массовый оригинальный отрывок, «Казаки» и «Гроза» – первый акт. Я ведь не стала делать Катерину, так как у меня «Кармен» и «Молодая гвардия».

Затем второе отделение «Кармен», и «Молодой гвардией» кончали. И что же?

На экзамене были мало того что все кинематографисты, еще: Фадеев, Катаев и кого только не было. Так вот, когда делали конец «Гвардии» – я запеваю песню «Дывлюсь я на небо…», украинскую, и мне отвечает вся тюрьма, и мужская камера и женская, – Фадеев плакал!!! Аплодисменты на экзамене!

«Кармен» прошла с блеском. Герасимову так нравится, как я ее делаю, что оставил двенадцать сцен. И я целый час играла!!!

Потом, когда приходили с поздравлениями, говорили, что в последней сцене, когда мне Хозе всадил нож, глаза мои запоминаются на всю жизнь!!! Я плохо пишу, приеду – подробно расскажу. Фадееву я очень, говорят, и в «Кармен» понравилась…

Режиссером «Кармен» была Татьяна Лиознова. Перед показом все участники свои наручные часы отдавали ей на хранение. Она их надевала себе на руку. Сама же Таня играла старую цыганку, предсказывающую Кармен судьбу. Нанизанные до локтя часы комиссия поняла как знак того, что дело происходит у контрабандистов.

У «цыганки» на блюде лежали огромные красивые луковицы (найденные на базаре и на последние гроши купленные Таней). На экзамене этот натюрморт сразил Козинцева: «Как это прекрасно вы взяли у Доре». Спустя годы Татьяна сказала мне, что в то время она и понятия не имела о луковицах у Доре!

Показ на экзамене сцены в тюрьме из «Молодой гвардии» произвел большое впечатление на присутствующих. Сильна сцена была общностью порыва, общим эмоциональным всплеском, особенно выразившимся в этой прекрасной песне «Дывлюсь я на небо», которую так удачно предложила и вместе со всеми пела Олеся Иванова.

В зале плакали. Как свежи еще были в памяти людей годы войны! Мы долго не уходили. Ждали оценок, да и вообще – расходиться не хотелось. Непрерывные репетиции перед показом, почти круглосуточная занятость, и вдруг – пустота. А тут такая реакция…

Фадеев тоже заплакал… И потом, когда спек такль «Молодая гвардия» шел на сцене, очень у многих бывали влажные и сияющие глаза – у Бабочкина, у Раневской. В благодарность Мордвинов и Крючков целовали мне руку.

Была потом у спектакля любопытная деталь – эпизод «концерта перед немцами» я играла в платье Марики Рёкк, любимой актрисы Гитлера. Платье специально привезли из Берлина со студии «ДЕФА», но оно было мне велико, пришлось ушивать.

А после экзамена, пока еще шло заседание комиссии, ко мне подошел шофер Сергея Аполлинариевича – он должен был отвезти Фадеева домой – и тихо произнес: «Любку ты будешь играть. Фадеев сказал!»

Что это?! Я так и не решилась спросить у мастеров – правда ли это или случайно брошенное слово. Получив свое «отлично», я по ехала на каникулы в Новосибирск.

Поехала – это легко сказать. Для того чтобы поехать, надо иметь билет. Билета у меня не было. Получить его раньше, чем за неделю или дней за десять, было невозможно, при этом надо было простоять в огромной очереди, такого желания у меня, естественно, не было. Я решила действовать так, как, по моему мнению, действовала бы Люба, если бы у нее было срочное задание выехать из пункта «а» в пункт «б», не имея ничего, кроме одного желания. Чемоданчик я взяла небольшой, надела платье, которое делало меня еще тоньше, чем я была, и отправилась к пункту «а», то есть на Ярославский вокзал. Пошла прямо к мягкому вагону скорого поезда, который должен был отправляться через несколько минут.

Со мной сочувственно говорили проводники, но о том, что свободных мест нет. Затем я пошла к другому поезду. Та же картина. Но я уехала. В этот же день. В «пятьсот веселом» поезде. Так назывались товарно-пассажирские составы, которые шли с большими остановками, но перевозили огромное количество людей. Еще не успокоились после войны волны взбаламученного людского моря. «Пятьсот веселые» кое-как разгружали битком набитые вокзалы.

Взяли меня к себе проводницы. Они ехали в отдельном вагоне-теплушке, по бокам которого были нары в два этажа, покрытые соломой и тюфяками. И если сидишь на верхних нарах у откинутого окна, то блаженней ничего нет, это даже лучше, чем в обычном пассажирском вагоне. Просторно, свежий ветерок влетает в вагон, принося июльские запахи луговых трав, далеких странствий и неожиданных приключений.

Мои проводницы, бывшие фронтовички, относились ко мне с нежностью почти материнской. Была у них гитара. Одна из проводниц, крупная, с тяжелыми руками, грубоватая на вид женщина, часто пела смешную песню, всерьез переживая ее содержание: «Бедная девица, горем убитая, плачет, рыдает она. Милая мамочка, сердце разбитое, милый не любит меня. Ветер промчался над реченькой быстрою, тихо журчал ручеек. Там в камышах между тиной зеленою женское тело плывет…»

Иногда поезд останавливался прямо в поле и стоял часами. Ехавший в одном из вагонов цыганский табор успевал развести костры на свежем воздухе. Но неожиданно, тонко свистнув, состав начинал двигаться, по всем вагонам проходила волна дрожи, и, подхватившись со своими цыганятами, табор погружался в вагон.

В Новосибирск мы приехали через неделю.

Возвратилась я в Москву с опозданием. Очень уж хотелось подольше побыть дома. Первый человек, которого я встретила во ВГИКе, был Глеб Романов. Он поступил к нам на третий курс из армии. Глеб буквально налетел на меня:

– Где ты пропадаешь? Мастера уехали за границу. К их приезду надо подготовить несколько сцен. Мы должны немедленно репетировать. Ты – Любка. Это решено!

Репетируем Любку

23 сентября 1946 года. Москва

…Приезжаю. Поднимаюсь на наш этаж, ну, шум, гам. И что же бы Вы думали?

Меня заждались, сегодня решили отправить телеграмму, работа стоит, скоро прибудет Сергей Аполлинариевич, а работа не может начаться, так как я – Любка во всех отрывках и единственная претендентка!

На меня сразу набросились несколько режиссеров. Во всех сценах у меня роль.

По институту нельзя пройти, отовсюду – «премьерша» или «Любка Шевцова» несется!

О том, что я буду делать Любку, знают все театральные студии Москвы. Прямо сегодня уже репетировали! Сейчас буду учить текст.

Вот какие новости, мамочка!..

28 сентября 1946 года. Москва

…Сегодня встретил меня в буфете Козинцев. Так раскланялся, что я покраснела. Помните, я Вам рассказывала про Козинцева? Да, я Вам не писала, что Райзман в первый же день моего приезда при всех издали меня заметил, подошел и за руку со мной поздоровался. Все страшно были удивлены – чужой мастер, вроде никакого отношения. Работаем вовсю. Еще надо на гитаре несколько песен выучить, которые пела Люба, мне и музыку и слова привезли. Сегодня один наш режиссер Победоносцев разбирал со мной материал по Любе и свои записи – он работал в Краснодоне по семье Шевцовых, и в частности по Любе. Сидели два часа. До чего интересно. Очень боюсь первого показа перед Сергеем Аполлинариевичем! Господи!

29 сентября 1946 года. Москва

…Завтра мне к девяти часам на пантомиму. Я делаю по пантомиме «В порту» Мопассана.

Если бы Вы знали, какая это интересная роль Любы!!! Над ней так интересно работать! Да, а позавчера нас в институтскую газету снимали и так, и сяк, и эдак. И я уже в Любке. У нас теперь самый лучший курс считается по всем статьям, так про нас говорят…

3 октября 1946 года. Москва

…Позавчера первый раз перед мастерской показывалась в сцене с Валько и с немцами – говорят, хорошо. Очень боюсь приезда Сергея Аполлинариевича, а с другой стороны, очень хочется, чтобы скорее приехал. Работаем сейчас очень много, в две смены, как весной…

Сегодня к нам приедет на мастерство Елена Николаевна Кошевая. Да, я видела Любы портреты, не тот, что она в седьмом классе, который Вы видели, а последний, когда она в школе радистов. Мне его перепечатают, и я попробую Вам прислать. А какие песенки хорошие мне привезли!!! Это ее собственные.

Часы идут, и очень хорошо. Я не нарадуюсь на обновки, и спасибо Нине, очень удобен чемоданчик…

7 октября 1946 года. Москва

…Вчера приезжала Валя Борц и сказала, что сразу подумала, что я буду делать Любку. Говорит, что похожа. Сейчас очень устаю, но зато интересно.

Да, а «Бедная девица» пользуется колоссальным успехом, даже не ожидала такого. Бесконечно просят повторить, грозят, что приедет Сергей Аполлинариевич и перед ним заставят петь…

16 октября 1946 года. Москва

…Тамара Федоровна приехала, но у нас еще не была, а Сергея Аполлинариевича ждем со дня на день. У меня всего семь сцен, из них четыре в полном смысле мои.

Роль очень интересная, даже не ожидала, и… как мне пригодилось, что все эти годы не балбесничала, а играла, все пригодится – и «Кармен», и «Настасья Филипповна». Очень боюсь показа, на днях смотрел первый ассистент по картине и за одну сцену даже поцеловал меня, так ему понравилось, правда, эта сцена, вообще все считают, лучшее, что есть.

Два дня назад приезжала Валя Борц, я Вам говорила? Так вот, позавчера приехала, забрала меня, Лялю Шагалову (как исполнительницу ее персоны), Колю Розанцева – режиссера, он ставит сцены Сережки с Валей, и исполнителя роли Сергея Тюленина и повезла к себе домой. А меня, видно из личной симпатии, она даже ошибается все время, зовет Любой, потом поправляется. Она живет в семье мужа. Такой оказали нам прием!!! Вся семья уже все знает про нас. Стол был потрясающий! А мы все голодные, накинулись после репетиции-то!!! Умора! Меня все-таки заставили исполнить «Бедную девицу». У них есть пианино…

20 октября 1946 года. Москва

…Приехал Сергей Аполлинариевич! Вчера показывала пять сцен, и оказалось все не так. Поругал режиссеров, дал мне указания, а завтра и послезавтра опять показ. Завтра опять будет Сергей Аполлинариевич и опять что-нибудь расскажет, ему очень понравился Париж. И он как-то постарел или умнее еще стал. Я его еще не разглядела, так как не появлялась до и после показа, это у нас такая манера, отсиживаться за занавесом, там все слышно и в дырочку можно смотреть. А потом всех режиссеров Сергей Аполлинариевич оставил, а нас отпустил. Не знаю уж, о чем они там говорили… Очень интересно…

23 октября 1946 года. Москва

…Сегодня рано отпустили меня домой, и завтра свободна. Следующий день мастерства будет в понедельник. И это будет решающий день мой, так как решат точно, буду я делать Любку. Очень ответственно, так как в первом показе мы могли ошибаться, а тут уже три раза был Сергей Аполлинариевич, уже направил на истинный путь. А с Любой вообще вопрос трудный, так как он сам еще не знает, как ее делать. Это как Наташу Ростову трудно делать. В книге хоть и хорошо написан образ, но ведь это литература, а попробуй сыграть, ведь если играть уличную девчонку, то кроме омерзения у зрителя ничего не вызовешь, а если не играть этого, то не будет Любки. Это девчонка, которая бегает на танцульки с выщипанными бровками. Надо найти золотую середину, не хлопотать, как говорит Сергей Аполлинариевич, на площадке, больше доверять себе, это все очень трудно и сложно. Но надо найти и точно делать. Сейчас буду читать и думать над ролью…

«Девушка кружилась на сцене и пела, кружилась в зале и пела, она кружилась до утра со всеми без разбора, она никогда не уставала и никому не отказывала покружиться с ней, и ее глаза – голубые ли они, синие ли, ее маленькие ровные белые зубы сверкали от счастья. Когда это было? Это было, должно быть, перед войной, это было в той жизни, это было во сне». Так написано в романе.

Письмо мамы:

3 ноября 1946 года. Новосибирск

Родная моя! Сегодня пришло твое письмо… Перед этим были нехорошие предчувствия. Трудно тебе, но, доченька, в жизни бывает всякое. Мне очень тяжело было прочесть фразу в твоем письме: «И это будет решающий день мой, так как решат точно, буду я делать Любку». Фраза как-то не закончена. Но понятно, в каком ты состоянии писала. Мне все почему-то казалось, что такая роль – слишком большая удача и что-то обязательно произойдет, помешает. Помнишь, я даже писала уже тебе об этом. Это от привычки к невзгодам. Все чаще в печати звучит упрек театрам и режиссерам, что пьесы советские, на советскую тему отдают молодым, малоквалифицированным актерским коллективам, чего не позволяют себе сделать с пьесами классиков. Можно теперь представить, какое сопротивление в соответствующих кругах встречает затея Герасимова с постановкой такого ответственного фильма по единственному превосходному роману о советских людях силами студентов.

Боюсь за тебя. Тебе это большое огорчение. Теперь уже мне все только плохое мерещится. Бедная моя девочка. Вероятно, я пишу опять не то и не так, как нужно. Шесть часов я работала наедине со своими грустными мыслями. Все они были о тебе. Я так мало знаю. Что можно понять из одной скупой фразы? Не знаю, нужно ли теперь уже это писать, но твоя характеристика образа Любы, видимо, тоже уже продиктована тем смятением душевным, в каком ты, естественно, находишься все это время. Конечно же, эта девушка не просто «девчонка с выщипанными бровками, которая бегает по танцулькам». Да, она все это делала. Но почему? Это от жадности к счастью. Это погоня за счастьем, за интересной жизнью. Поиски синей птицы. Иначе она бы уже была развращена. Она же выделялась в своей среде. Потому и «Любка-артистка». Это не та девушка, которая ради выполнения задания шла на близость с немцами, на то, что была любовницей фашиста.

В «Сотворении мира» Погодина – такая девушка, глубоко несчастная от этого. С Любой этого не случилось. Она настолько еще чиста, девчонка, вернее Сережка Тюленин в юбке, о чем писала раньше. Она чиста, бойка, эксцентрична. Но у нее тем ярче должны быть и шутка, выходка и печаль. Она все время играет. Господи боже, но к чему я это говорю? Извини, маленькая, если я плохо поддерживаю твой дух в такую трудную минуту. Это от внутреннего смятения и от усталости…

И еще эта невозможность поговорить, узнать, посоветовать. Всё знают твои хозяйки, совершенно посторонние люди. А я, как проклятая, мечусь, места себе не нахожу. Если бы я знала, как ты переносишь эту неприятность, достанет ли у тебя сил держаться молодцом… Перечитываю твое письмо, в нем ты молодец. Шутишь. Ты не виновата в этих огорчениях. Ты старалась, работала, ты способна, талантлива, а просто сейчас очень трудно и замахнулась на очень уж большое. И совсем незачем делать из этого трагедию. Редкий актер проживет без неудач. А ты еще студентка к тому же. Пиши, ради бога, подробнее, откровеннее – все.

Через пять дней мама получила мою телеграмму: «Поздравляю праздником желаю здоровья счастья посылку деньги получила спасибо окончательно утверждена роль целую Инна».

В тот же день мама получила мое письмо:

8 ноября 1946 года. Москва

…Вы уже знаете, что Сергей Аполлинариевич приехал и был показ, где все было не то. И вот на сегодня Сергей Аполлинариевич наметил работать уже сам над моими сценами. А мы не растерялись и переделали в корне сцены с Валько и Любой и «немцы у Шевцовых». И вот сегодня был показ… и… Сергей Аполлинариевич расцвел, и Тамара Федоровна, и все, кто за меня болел, и, конечно, я сама. Очень, говорит, похоже, и одну сцену даже не будет менять, а сразу буду после праздников репетировать с актерами. И роль окончательно за мной закрепили. А по ходу действия я под гитару немного пела «Бедную девицу», и вдруг все «дальше, дальше» закричали, и пришлось отдельно для Сергея Аполлинариевича пропеть до конца, был фурор, и Сергей Аполлинариевич сказал, чтобы за песню мне «отдельную премию» выдали. Ему очень понравилось. А потом в другой сцене, с портретом Гитлера, показал и чуточку изменил текст, так здорово получается. Вообще за эти дни так много интересного рассказал по картине, мы за головы хватаемся.

А потом меня все поздравляли. Тамара Федоровна подошла в конце и сказала: «Сегодня, – говорит, – Инна решила свою судьбу». С одиннадцатого ноября будем работать в Театре киноактера, непосредственно над картиной.

Окончательно решили, что роли останутся за мной, за Сережей Тюлениным, за Музой – Вырикова и Олесей – Надя, и пока все. А Сережу будет играть тоже Сережка с бибиковского курса. Способный парень. Теперь мои репетиции будут в Театре киноактера, на той самой сцене. Вот по радио композиция, и играют «Дывлюсь я на небо…». Эта песня обязательно будет, и чечетка в тюрьме будет. И еще сегодня Сергей Аполлинариевич сказал, что допишут одну очень интересную сцену, где Любка тащит из колонны одного пленного и спасает его и на глазах у растерявшейся публики – второго. Теперь Сергей Аполлинариевич велел следить за голосом, в картине петь буду и чечетку отдельно учить. Мне теперь дают дополнительные часы по пению и танцу…

И снова от мамы грустное:

13 ноября 1946 года. Новосибирск

…Сегодня хоронили Иду Гуринович. Очень грустно. Так жалко беднягу. Так много и незаслуженно она страдала. Несчастья преследовали ее…

Будь, пожалуйста, осторожней ты. Не ходи ночью из института одна. Не езди в незнакомых машинах, особенно это. Так легко нарваться на подлеца, грабителя, а то и психопата, мало ли их. Мало ли совершается преступлений, осторожнее на московских улицах и площадях.

Я так далеко от тебя. Ведь если случится что-то, я не могу прийти на помощь…

Хорошо ли у тебя сейчас с ролью? Ну, трудно, конечно, будет, это так естественно. Трудности неизбежны. Заведи порядок – просто на ходу записывать мысли, события. Приниматься специально за письмо не всегда есть время. А вот так – сверни треугольничком и в первый попавшийся ящик брось. Для меня это такая радость. Особенно сейчас. Знаешь, как томительны бывают последние дни дороги, последние сотни километров пути? Вот это очень похоже на мое теперешнее состояние. Раньше все было понятно – учится, впереди еще будет учиться. А теперь другое. И я ничего не знаю. Я так дорожу каждым словом, каждой строчкой твоей…

21 ноября 1946 года. Москва

…В сегодняшнем письме о Иде. Это очень страшно, как обидно, что до сих пор не могут бороться с этим, хотя бы продлить жизнь, уж не говоря о таком цветущем возрасте. Очень жаль всего…

Вы напрасно волнуетесь, так как я голодной не хожу и каждый день горячий обед, причем мясной очень часто, питалась я эти два месяца как раз хорошо. Теперь тоже не хуже. Картошку в институте не удалось получить, не привезли, но мы купили еще мешок, на рынке он триста пятьдесят рублей стоит. Видите – и плохое пишу…

Мама недаром беспокоилась. Ида погибла от туберкулеза – бича послевоенных лет. Когда мы с ней учились на первом курсе, наши кровати стояли рядом. Видимо, тогда у нее уже начинался процесс. Мы не знали. Ида, как старшая, опекала меня. У нее в Москве были знакомые, когда она приходила от них, я часто находила у себя под подушкой конфету или шоколадку…

Я знала, что у Иды был школьный роман. После школы ее друг учился в военно-морской школе. Во время войны был подводником. Они переписывались. И вот зимой 1944 года у меня на глазах Ида прочла письмо, где извещалось, что он погиб… Помню, как она рыдала, помню ее отчаяние… Я и не знала, как много значил он в ее жизни…

В Новосибирске Ида закончила театральную студию, которую к тому времени организовала наша неутомимая Валентина Викторовна Петухова, у которой мы занимались когда-то в кружке при Доме художественного воспитания детей. Ида вышла замуж за очень хорошего артиста «Красного факела» Аржанова, сама недолго работала там, и вот…

25 ноября 1946 года. Москва

…Сегодня были и Тамара Федоровна и Сергей Аполлинариевич. Тамары Федоровны давно не было видно. Она пришла и сразу ко мне: как здоровье? Сергей Аполлинариевич тоже справился и все смотрит. А урок, вернее репетиция, был с актерами, так интересно: они тоже смущаются и сегодня при нас уже читали сцену Шульги и Проценко. Шульгу будет играть Хвыля, это украинский актер. В общем, завтра опять репетиция с часу. А потом (Сергей Аполлинариевич торопился) Тамара Федоровна позвала меня и сказала, чтобы я договорилась с нашим гримером, и мы с ней вместе будем искать грим и прическу.

Потом спрятались за ширму, и она передо мной отплясывала на манер ленинградской шпаны, велела один выверт запомнить, это ее секрет, и она его мне отдает. Велела никому не показывать. А потом смотрели с нашими «Суд народа» – хроника, очень страшно. А к часу завтра опять в театр, так это все интересно, волнующе и страшно!!! Ужас!!! Да, а при выходе из театра какая-то дама в мехах интересовалась – кто же Люба. Когда меня показали, она говорит, что давно хотелось посмотреть на меня, так как она-то будет маму играть. Я еще сама не пойму, как это ответственно, а кругом меня все охают, как узнают, что я – Люба. А времени уже очень мало осталось. Сергей Аполлинариевич сказал, что пятьдесят пять дней. А там Краснодон. Вот и все пока на сегодня.

28 ноября 1946 года. Москва

…У меня дела так: вчера, после занятий, приехала Тамара Федоровна специально, пришли к гримеру с оператором, просидели четыре часа, навертели мне прическу, загримировали. Тамара Федоровна волосину к волосине велела прилепить, брови изменили и сняли… восемнадцать раз. Завтра будут готовы фотографии.

Пока сидели, она мне рассказывала про Италию. А у нас приказ по министерству вышел: троих наших режиссеров прикрепили к «Молодой гвардии», двоим – Коле Розанцеву и Юре Победоносцеву – дали… фильм! Будут параллельно делать с «Молодой гвардией» под знаком мастерской Сергея Аполлинариевича Герасимова. И остальные пишут сценарии, и им дадут, конечно, все под руководством Сергея Аполлинариевича. Вот как наша мастерская!!!

2 декабря 1946 года. Москва

…Принесли мне пробные снимки. Тамара Федоровна, как увидела, заахала – не ожидала такого эффекта. И тут же Сергей Аполлинариевич. Он долго смотрел, потом стал рассматривать, какого цвета у меня глаза. В общем, снимки очень удачны. Шевелюра шикарная. Теперь, как приедет Рапопорт (оператор), мне подберут платья – и на пленку. Фотографии все забрали. Одну я все-таки стащила, но ее надо показать гримеру. А потом Вам вышлю…

10 декабря 1946 года. Москва

…Сегодня была в «Национале» в парикмахерской с Тамарой Федоровной. Это такое шикарное заведение, что просто ужас! Одни иностранцы. Дамы самые шикарные; пока я там была, приходили и Ладынина, и жена Моисеева, и Пастернак. А что же делала я?

Меня завили на шестимесячную и покрасили, сейчас сижу блондинкой, и Вы думаете, это все? Завтра в одиннадцать часов еще раз к этому же мастеру и еще раз покрасят, чтобы совсем была белая, а мне идет. Это лучший мастер. Наверное, очень дорого – платила Тамара Федоровна. Да, а потом поедем к косметичке Тамары Федоровны, и она мне брови подергает, они очень густые, и придадут другую форму. А сегодня же в театре Сергей Аполлинариевич читал нашим сценарий первой серии. Сценарий утвержден в двух сериях. Первая часть кончается на клятве молодогвардейцев. А вторая начинается с того, когда Любка голосует на шоссе, – классическое начало фильма. К пятнадцатому-двадцатому января будет готов спектакль «Молодая гвардия» на сцене театра, а там сразу съемки. Сразу ставить и снимать будут обе серии. Просто будут снимать огромный фильм. А уж показывать будут отдельно, но подряд. А в «Национале» я была в голубом платье. Тамара Федоровна угостила меня конфетой, а Ладынину сигаретой, и сама закурила. Вот в каком обществе!!!

11 декабря 1946 года. Москва

…Не знаю, как передать чувство, с которым я получаю эти посылки… Я же знаю, как сейчас трудно с продуктами, и ведь все это я от Вас отрываю.

Зуб мудрости вырос и не болит больше. Я Сергею Аполлинариевичу не хотела показываться, но после «Националя» поехала в институт на занятия, а там был ученый совет. Откуда ни возьмись Сергей Аполлинариевич – хвать меня и стал вертеть со всех сторон – ему понравилось (мне идет очень), но говорит, что еще нужно покрасить волосы сильнее, а то на экране все-таки темно будет. Он смешной! Говорят, когда читал сценарий, дико волновался, а все взрослые и молодые актеры так ревели в конце. Очень, говорят, здорово!!! Это первая еще серия, представляете конец второй!!! Но, говорят, не производит впечатления «тяжелой» картины, как про войну у нас делают…

15 декабря 1946 года. Москва

…Сегодня в пять часов иду на репетицию в театр, а потом в бассейн. Позавчера окончательно выкрасили, завтра утром идем с Тамарой Федоровной куда-то, не знаю еще куда, будут со мной еще что-то делать. Сергей Аполлинариевич смеется все время, глядя на меня, и, видно, очень хочет, чтобы хорошо я сыграла, велел играть, как Кармен. Я Вам писала уже, что Олега не Глеб будет делать? Уже нашли какого-то мальчика со второго курса ГИТИСа, очень, говорят, похож на Олега. Сегодня я его увижу, репетиция штаба будет. Интересно…

Скоро съемки. Первое счастье

17 декабря 1946 года. Москва

…Я уже репетировала с новым Олегом. Очень способный и похож. Он тоже сибиряк, вернее уралец из Свердловска. Я смотрела уже рабочий сценарий. В первой серии и появляюсь только четыре раза, но хорошие появления, и кончаться серия будет на клятве!

Скорее бы Сергей Аполлинариевич вторую серию прочел. На этой неделе, кажется, будет готова. Вчера была репетиция: Шульга и Валько в тюрьме, после той битвы у майстера, когда они исповедовались друг другу. Вот здорово! Хвыля с Сережкой нашим так рвут! Я не помню, писала ли Вам, что Валько делает Сергей Бондарчук, тот, что играл с Клавой Рудольфа в «Бовари»? Он не уступает Хвыле.

Вы писали о новом платье к Новому году? Не надо совсем, мне есть во что одеться. Вы лучше себе что-нибудь сделайте…

В фильме «Молодая гвардия» в роли Валько впервые на киноэкране появится Сергей Бондарчук. Почему во ВГИКе Сережа именно на меня обратил внимание, сказать не берусь, но это внимание мне льстило. Ведь Бондарчук – объект восхищения всего ВГИКа, старше меня на шесть лет, еще до войны работал в театре, был звездой театрального училища в Ростове-на-Дону. Но оставил учебу, сцену, ушел на фронт…

Мы играли вместе очень смешной этюд «Цирк». Это обычный этюд на всех курсах. Сер гей играл дрессировщика, я – женщину-змею. И сам Сергей был необыкновенно гибкий. Он очень любил показывать обезьяну. Потрясающе был одарен именно пластически.

Тогда Сергей ухаживал за мной целую зиму, встречал, провожал. После занятий мы садились в трамвай, ехали через пол-Москвы до конечной остановки, еще долго-долго шли пешком – дом, где я снимала угол, находился рядом с заводом «Серп и Молот». Добирались до места глубокой ночью. Сергей целовал меня в щеку, смотрел, как скрываюсь за дверью подъезда, – и отправлялся на другой конец города к знакомым, у которых в ту пору жил. А весной он обязательно приходил с цветами. Однажды принес роскошную розу…

20 декабря 1946 года. Москва

…Пишу в институте, сижу еле живая: с утра танцы (у меня ведь отдельно, дополнительные). Сегодня опять в театр.

Сейчас пойду в буфет. Хлеб у меня есть с собой. В буфете все коммерческое, но чай двадцать копеек, молоко четыре рубля стакан, масло, двадцать пять граммов, пять рублей. Это очень хорошо, так как в двадцати пяти граммах очень, очень достаточно масла. Заканчиваю, то есть бегу. Надо не опоздать в театр, там будет Сергей Аполлинариевич…

24 декабря 1946 года. Москва

С Новым годом!!! С Новым счастьем!!!

Уже начинают шить костюмы и строить декорации для спектакля. Вчера Сергей Аполлинариевич читал вторую серию!!!

Это грандиозно!!! Любины сцены все остались, и кое-что дописано.

В спектакле будет сорок сцен. У меня много натуры, главным образом летней. Очень хорошая роль получилась. Теперь только играть…

2 января 1947 года. Москва

Вы как встретили Новый год?

Только что пришла с посылкой новогодней. Большое за нее спасибо, в ней все в порядке. Вот, по радио отплясывает хор Пятницкого! Гром аплодисментов. А ставила эти танцы Устинова, и она же на днях будет ставить мне «поулочную». Интересно как! Завтра в театр. Репетируем арест Любки. Вчера Сергей Аполлинариевич при всех собственноручно пытался найти мне прическу. Смех!!! Завтра буду встречаться с художницей по кос тюму. Это тоже все с Тамарой Федоровной. Кажется, завтра еще меня фотографировать будут. Приехал Рапопорт – оператор наш. Скоро уже настоящая проба. Да и сам спектакль – это очень страшно. Вчера, когда Сергей Аполлинариевич меня причесывал, то второй режиссер сказал: ей бы в цветном кино сниматься. А Сергей Аполлинариевич говорит: да, говорит, красок много. Будут небось краски: васильковое платье, белые волосы, щеки красные от волнения, глаза в черных накрашенных ресницах, губы тоже чуть подмазаны. Я сейчас, и верно, дико как в глаза бросаюсь. Это уже огромное завоевание по роли…

22 января 1947 года. Москва

…Очень загружена репетициями, плюс танцы. Вот сейчас, например, приехала из зала Чайковского, где три часа подряд «дробила», или «выкаблучивала». Устаю очень, но ничего.

У меня на ногах огромные синяки от танцев…

Я не знаю, как возникла идея поставить прежде спектакль «Молодая гвардия», но репетиции были перенесены в Театр-студию киноактера, где мы встретились на сцене со старшим поколением киноактеров. Здесь репетиции уже шли в том составе, который играл потом в фильме. Репетировал и студент ГИТИСа Владимир Иванов – Олега Кошевого. Не были вгиковцами Г. Юматов – Анатолий Попов, Б. Битюков – Иван Земнухов. С параллельного, бибиковского, как у нас говорят, курса пришли: Н. Мордюкова – Уля Громова, С. Гурзо – Сережа Тюленин, Г. Мгеладзе – Жора Арутюнянц, В. Тихонов – Володя Осьмухин, Т. Носова – Валя Филатова. Но большинство ролей распределилось между студентами герасимовской мастерской. Это: Л. Шагалова – Валя Борц, Г. Романов – Иван Туркенич, С. Бондарчук – Валько, А. Чемодуров – Сергей Левашов, О. Иванова – Надя Тюленина, К. Лучко – тетушка Марина, А. Пунтус – дядя Коля, М. Жарова – Клава Ковалева, М. Крепкогорская – Вырикова, Е. Моргунов – Стахович, Ю. Егоров – Шурка Рейбандт, Г. Шаповалов – Соликовский.

Роли были неравноценны по значению и объему, но работали все с огромным энтузиазмом, потому что не было схематично написанных ролей – за каждым персонажем стоял живой человек во плоти. Сцен в спектакле много, режиссеры над ними трудились разные: Ю. Егоров, С. Самсонов, М. Бегалин, Н. Розанцев, Т. Лиознова, А. Неретнек, А. Манасарова, Ю. Победоносцев, Ю. Карасик, И. Секвенс, К. Бабашкин, Н. Фигуровский, В. Беляев, В. Поваров.

Каждому режиссеру хотелось репетировать больше, поэтому исполнители главных ролей разрывались на части, чтобы успеть ко всем. С утра до ночи мы не выходили из театра, работая буквально до изнеможения. Моими любимыми сценами были: «Поулочная», «Концерт» и сцена в тюрьме – все они требовали большой затраты физических сил. Сергей Аполлинариевич говорил нам, что если уж браться за танец, то так, чтобы это было без дураков. Во ВГИКе уделяют много внимания движению, есть специальные дисциплины: танец, сценическое движение, пантомима и другие. Но для того чтобы плясать «поулочную», я дополнительно работала с танцовщицей из хора им. Пятницкого. «Дробями» занималась до того, что сбивала ноги в кровь, поэтому очень хорошо знаю, какой нелегкий хлеб у наших танцоров в ансамблях.

31 января 1947 года. Москва

…Вчера был первый прогон монтировочный. Я, кажется, многим нравлюсь, меня уже актеры поздравляют. Но много, много еще надо делать. Да, ведь двадцать седьмого января был экзамен по мастерству, то есть приезжал директор, педагоги и смотрели сцены. Я – в «поулочной» и с немцами. Получила «пять» с поздравлениями. Но это еще все чепуха. Главное впереди. Всего четыре акта, сорок девять сцен. Сцена вертится. Завтра с десяти часов утра и до одиннадцати ночи в театре. Если бы Вы знали, как это хорошо!!! Я стала не любить дневной свет. Ухожу рано, обратно – опять ночь. Свет от рамп. Очень хорошо!!!

3 февраля 1947 года. Москва

…Мне достали кастаньеты, я ведь танцую испанский. Спектакль получился огромный. А договор все еще не заключили с нами. Экономят дико на нас. А нас утешают: «Это хорошо, говорят, что вы похудеете, ведь съемки начнут с казни! А мы вот покажем спектакль, устроим банкетик и поедем в Красно дон». Может быть, совесть будет мучить, и заключат до выхода спектакля, а вообще-то бог их знает. В театре Драмы играет Любку – Бабанова, вчера была премьера и все в голос говорили, что… Посмотрим…

Состоявшаяся в феврале 1947 года на малой сцене Театра-студии киноактера премьера спектакля «Молодая гвардия» была событием театральной жизни. Сцена маленькая. Но художник С. Мандель сумел, построив два вращающихся круга, сделать так, что между быстро сменяющимися сценами не было перерыва. Спектакль состоял из множества максимально приближенных по своей стилистике к кинематографу эпизодов. И играли мы без грима. Только после того как одна из опытных актрис сказала мне, что со сцены я слишком бледная, я решилась немного тронуть щеки сухими румянами.

Сцена концерта, вернее испанский танец, перекочевала из «Кармен». Недаром же Фадеев сказал, что Любка – это краснодонская Карменсита. Потому там и кастаньеты и роза, которую я бросала немцам. В сцене концерта «немцы» усаживались в первые ряды зала, впереди зрителя. И когда Иван Туркенич, то есть Глеб Романов, запевал «Степь», мы с Сергеем Гурзо сидели по другую сторону декорации, перед задником, на котором были нарисованы степь, далекие терриконы, вечернее небо с белыми стрелками облаков. Ожидая выхода, отдыхали после «поулочной» и всегда с удовольствием слушали, как разливался соловьем Глеб Романов.

При взгляде на степь мне становилось грустно, а тут еще: «Ах ты, степь широкая, степь раздольная, ах ты, Волга-матушка…» Но вот Глеб переходил на романс «Расскажи, расскажи, бродяга», пел, танцевал, играл на баяне он сам. И делал это прекрасно. Зрители – настоящие и те, что были одеты в немецкие мундиры, – аплодировали ему горячо. Эти аплодисменты были отличной подготовкой к нашему выходу, и когда по нарисованному небу начинали пробегать красные всполохи, как бы отражая пожар, охвативший биржу, мы с Сережей были уже наготове. Нет, что и говорить, выходить в испанском платье с кастаньетами перед целым залом ожидающих тебя зрителей всегда было удовольствием.

На первом нашем спектакле в неположенном месте вдруг раздался смех. В «сцене тюрьмы», когда Уля просит: «Люба, отстучи там нашим от меня», я бросилась к стене и, дважды стукнув, проверила слышимость. Мне не понравился глухой звук, мешала какая-то тряпка. Я ее отстранила и еще раз постучала по доске. Звук был лучше, и я приготовилась передавать текст, но смех, который я все-таки услышала краем у ха, усилился. Хохотал уже весь зал. А мне было важно передать стихи, и я выстукивала: «Во глубине сибирских руд…», так ничего и не поняв до конца сцены. Все выяснилось позже. Оказывается, я отодвинула каменную стену, нарисованную на грубой ткани. Она мне мешала, ну, я ее и отодвинула.

15 февраля 1947 года. Москва

…Сегодня выходной у меня, а вчера была… премьера!!! Был Фадеев и режиссеры!!! Я как отыграла, так и убежала в уборную одеваться, и тут меня на сцену, смотрю – Фадеев, Герасимов, Бабочкин, Роом и другие аплодируют, захожу на сцену – еще больше, а потом поздравления и т. д. И еще приятное – перед спектаклем получила аванс, четыреста рублей. Завтра получу еще тысячу рублей. Это за репетиционный период. А во вторник смотрит министр, и будем заключать договор. На много надеяться нельзя. Завтра спектакль и в понедельник для прессы, а во вторник – художественный совет!!! И министерство! Очень страшно. Меня эти дни снимают все время для витрин, для заграничных журналов и т. д. Да, а позавчера были у Сергея Аполлинариевича, это они на обед пригласили, потом долго сидели в комнате Тамары Федоровны, смотрели журналы со звездами, ели конфеты, гадали. А вчера Сергей Аполлинариевич ко мне без конца подходил, хвалил, говорит – Фадеев в восторге. Черти, что все говорят! Говорят, я вчера концерт рванула. Ну, да у меня там и кроме концерта есть сцены!!! Почти после каждой моей сцены – аплодисменты. Да, а вчера перед спектаклем я была в буфете (теперь нам красота, деньги есть!). И был там Алейников, он все время пытался заговорить, а я не выдержала и брякнула, что была на его шикарном выступлении в Новосибирске. А он говорит, что это очень интересно, что я из Сибири. Я говорю – да, интересно. А вечером он тоже был на спектакле. Вот, поди, кусает локти, что не на десять лет позднее родился… А потом (в час ночи кончился спектакль) мне директор картины предложил подвезти на машине, а я сказала, что хочется со своими быть (неудобно было, так как остальным далеко тоже), и мы пошли по нашей чудесной улице Воровского (Вы ведь ее тоже любите?!). Было тепло, шел снег, и так хорошо было, и не хватало, чтобы мамочка шла с моей премьеры…

Вы пишете, что лежит крупа, консервы, отложены для меня? Очень прошу, наберите с Ниной денег на бутылку вина (сладкого, красного – я люблю такое) и приготовьте хороший обед из этих продуктов и выпейте за мою премьеру!!! Ведь это настоящая премьера в профессиональном театре!!! И не посылайте ничего, больше не нужно. Это совершенно серьезно. Получаю я больше Вас сейчас денег. Я здорова и сыта. Берегите себя.

От мамы:

25 февраля 1947 года. Новосибирск

…Не имела от тебя писем с тридцать первого января, около двадцатого начала бить тревогу, тем более что в газетах о вашей премьере было молчание, а о том обычном явлении с премьерами – переносами – я не знала. Дала телеграмму, а на следующий день пришло твое хорошее письмо с фотографиями. Эффект был потрясающий. Твое желание мы выполнили с большой охотой. Была куплена бутылка сливянки. И вот уселись торжественно за стол, и бабушка, она приоделась даже. Говорили о тебе, пили за твое здоровье, смотрели твои снимки. В Союзе быстро все узнали, что у тебя состоялась премьера, и все положительно поздравляли… Да, а главное – на следующий день по получении письма с фотографиями пришли написанные третьего, седьмого, восемнадцатого февраля! Ты отправила их без марок, а почта доплатные не любит и задерживает по полумесяцу. Вот они и лежали, а я с ума сходила от тревоги…

26 февраля 1947 года в буфете театра. Москва

…В семь часов тридцать минут начнется спектакль (играем каждый день). Ох, мамочка, так сейчас меня затормошили, такая суетня, а уж писать совсем нет времени. Но спокойнее, попробую разобраться. Все эти дни играем для общественности. Звон идет по Москве колоссальный. Нас снимают, рисуют и т. д. Пресса смотрела, а вчера Раневская из Охлопковского театра меня схватила и поздравляла. Успех, кажется, очень большой. Позавчера в Доме кино был после спектакля банкет. Опять буквой «П» стол, все наши целую ночь произносили тосты, поздравления, танцевали. Очень хорошо было.

Договор не подписываю. Пытаюсь по справедливости взять. Мне дают тысячу пятьсот рублей в месяц, это очень мало за такую роль. То, что тяну, – ничего, так как все равно договор с пятнадцатого, деньги уже идут.

27 февраля 1947 года

…Вчера на этом месте подошли ребята, купили два пирожных (эклер и корзиночку – очень вкусно) и не дали дописать. Вчера смотрели из ЦК комсомола и Бабанова – пришла специально смотреть меня… Ну, спектакль как всегда прошел… А сегодня играем для мхатовцев. Вчера в «Правде» была заметка о нас, хроника. А сегодня выходит «Культура и жизнь», а там целая страница посвящена нам. Тамара Федоровна обещала мне принести. У меня эти последние дни болит горло, застудили на натуре. Хрипит. Но играю все равно. Смех, конечно, не тот получается, где пела, там теперь пляшу.

О дне выезда ничего еще не знаем. Сегодня утром была в бане, потом парилась над картошкой, потом лежала, заснуть не могу. Мало сплю это время, а днем все равно не могу. Сейчас закутала горло. Бабанова, говорят, не верила, что Любка моя первая роль, она говорит, что я уже настоящий мастер. А уж я-то вот никогда не думала, что попаду в счастливые соперницы с Бабановой. Шлю первую в моей жизни программку и программу охлопковцев!

Казалось, все в моей жизни тогда занимал театр, предстоящие съемки. Все, да не все… Прежде моя мама и бабушка окружали нас с сестрой Ниной такой заботой и любовью, что мы росли совершенно домашними девчонками. В свои девятнадцать лет я еще ни с кем даже не целовалась, губы не красила, о прическе даже не помышляла – ведь это сущий разврат! А тут Сергей – большой, взрослый. Его первые поцелуи в щечку…

Моя однокурсница Таня Лиознова нашла мне комнату в своем доме недалеко от Рижского вокзала. Я жила там, и Сережа приходил почти каждый день – мы часами стояли на лестничной площадке. К себе его не пускала – неприлично! Но на курсе-то видели, что Бондарчук от меня не отходит, и под Восьмое марта взяли и выдали нам один продуктовый паек на двоих. Поставили, так сказать, перед фактом.

Сережа в ту пору жил во дворе дома, где размещалось Госкино, в сторожке, которая не отапливалась. И вот после репетиции поздно вечером мы туда пришли, не снимая пальто, сели за стол, вскрыли паек… Голодные были ужасно! Потом Сергей уложил меня на узкую железную кровать, и я сразу провалилась в сон. Просыпаюсь, а он сидит рядом на стуле и смотрит на меня. Потом тихо говорит: «Подвинься». Я подвинулась, и мы заснули, обнявшись и согревая друг друга. Он меня не тронул. Правильно сделал. Я еще не была готова переступить черту, интуитивно понимая, что после этого моей беззаботности и свободе настанет конец. И начнется другая, неведомая жизнь.

Все произошло перед самым отъездом на съемки «Молодой гвардии» в Краснодон. Мы впервые отправились к Сережиному другу за город с ночевкой. Встретились на площади Маяковского. Бондарчук стоял у метро в белой рубашке, с цветами, которые, наверное, сорвал с какой-то клумбы: чтобы купить букет, денег у него точно не было. Я очень волновалась, наверное, предчувствовала, чем эта поездка для меня обернется. Нас, даже не спросив, поселили в одной комнате. А после этой ночи мы уже и не расставались.

А мама тогда волновалась, и, наверное, не без причин:

4 марта 1947 года. Новосибирск

…Ты опять замолчала. Если бы не другие источники, из которых я получаю хоть какие-то упоминания о тебе, то ссохлась бы от жгучего ожидания, от жажды узнать, как там у тебя и что. «Другие источники» – это поздравительная телеграмма от А. Я. Бруштейн, которая сообщает об «огромном успехе Инночки в “Молодой гвардии”». Затем, Анфиса Ильинична Попова разговаривала по телефону со своими родственниками, так вот они просили передать мне о «большом шуме» по поводу тебя там. Что за шум? В газетах же пока кроме заметки в «Правде» ничего не появилось…

5 марта 1947 года. Новосибирск

…Вчера пребывала в грустях, ибо ожидаемых писем от тебя почтальонша опять не принесла. И вот слышу, московский диктор сообщает об интервью с Сергеем Аполлинариевичем. Узнаю, что к съемкам приступили, что роли исполняют: Шульга – Хвыля, Олег Кошевой – студент ГИТИСа В. Иванов, мать Олега – Тамара Макарова, Сергея Тюленина – Гурзо и Люба Шевцова – Инна Макарова. Больше не было произнесено ни одной фамилии. А закончили словами: «На днях выезжаем в Краснодон».

Бабушка встала, топит печь, хотя и нездорова. Но я вчера часто заглядывала к ней в комнату, говорили о тебе. Она так хорошо говорит о тебе: «Ну, слава богу, добилась. Ей тоже нелегко. Все перенесла» (слезы). Я ей говорю: «Держись, сейчас нельзя тебе никак уходить. Год-два обязательно живи – увидишь Инну на экране. Самое основное, ради чего прошла твоя жизнь: сначала вырастила меня, потом помогла вырастить детей». И вот сегодня уже ходит по квартире, топит…

3 марта 1947 года. Москва

…Сегодня играем… Читала в «Советском ис кусстве» статью о нас. Там меня малость Чирков стеганул на художественном совете. Причем Сергей Аполлинариевич сказал, что его речь вызвала бурю возражений и т. д. Ну да бог с ним! Сергей Аполлинариевич сказал, что готовится к печати шесть рецензий!!! Эти дни приходили смотреть: Еланская, Ливанов, Михайлов (бас), Журавлев (чтец), который после спектакля при всех меня торжественно расцеловал. В этот день опять был Фадеев; когда я вышла в конце и стала аплодировать ему, он смотрел на меня зареванными глазами и аплодировал. Играем еще три спектакля, а там должны отснять пару объектов и ехать…

11 марта 1947 года. Новосибирск

…Нет, не верю чирковскому замечанию о прямолинейности. Это не принадлежит к числу твоих недостатков. Ну да Сергей Аполлинариевич сумеет выправить, если что-то было недотянуто – подскажет. Найдете нужное. Вас же коллектив. Одних режиссеров вон сколько. А что касается критики, то по пословице – кому много дано, с того больше взыщется. Но хвалят вас, так хвалят, что просто роскошно…

5 марта 1947 года. Москва

…Позавчера играли. Были: Козловский, Барсова, Хенкин, Грибов (МХАТ) и т. д. Вчера с утра снимались, это Сергей Аполлинариевич пробуется на роль Проценки-партизана, а у меня с ним сцена. Потом поехали, он веселый, все расспрашивал об Алтае, Сибири, говорил, что мы одних кровей. Подвез меня. Играли, как всегда, потом меня Михалков поздравлял. А позавчера председатель ВТО речь после спектакля держал, а Хенкин ревел, и все плакали. Вчера на студии я гримировалась, и Марецкая (она снимается в «Сельской учительнице») все мне говорила, что такое видишь один раз в жизни, как наш спектакль, и просила меня спеть «Бедную девицу», и я ей пела…

Чем был вызван такой успех? Думаю, прежде всего тем, что это первое масштабное художественное воплощение поведения молодежи в условиях оккупации. В романе, затем в спектакле. Поражало изображение врага: несмотря на звериное обличие, это были люди, а не гротеск, как было принято их играть раньше.

Зрительный зал небольшой, попасть на наши спектакли было трудно. Приходили известные актеры, писатели, режиссеры. В антрактах и после спектакля нас поздравляли люди, к именам которых я привыкла относиться с огромным уважением.

Однажды, после спектакля, Тамара Федоровна подвела меня к Эйзенштейну. Помню его огромный лоб и глубокий взгляд. Он долго смотрел на меня, молчал, а потом как-то по-домашнему погладил по голове. Говорят, на своем курсе он очень лестно обо мне отзывался.

После одного из спектаклей мы сели в троллейбус, за нами вскочил человек и прямо в троллейбусе преподнес мне пирожное, завернутое в белую бумагу, – преподнес как цветы. Это был Михаил Светлов.

19 марта 1947 года. Новосибирск

Иннуленька! Здесь меня все время поздравляют в связи с твоим успехом. Многие не верили, что ты получила такую роль. Вихлянцев вчера пошутил: «Вы теперь уже не имеете права беспокоиться, если нет писем. Из газет узнаете о дочери». И из газет, и по радио, и от знакомых! Я такая счастливая. Разве можно найти человека счастливее меня?

Конверт вскрываю третий раз. Первый по требовалось, чтобы сказать, что принесли мне «Комсомольскую правду» с портретом твоим и статьей о вас. Вторично пришлось вскрыть – позвонила Эсфирь Буранова, сегодня приехала, мы говорили мало, но она уже всем рассказывает о величине твоего успеха. Весь коллектив талантлив. Рассказывает об аплодисментах после твоей фразы: «Ну и жрут» и в сцене с портретом. Эсфирь завтра мне все расскажет, ее, говорят, пригласил Сергей Аполлинариевич. Так вот, теперь я от нее узнаю все подробности, твой костюм и т. д. Значит, ты поешь «Бедную девицу»? Она говорит, что поешь хорошо. Говорит, что в газетах нет и десятой доли того, что происходит в Москве. Все кинематографисты говорят о тебе.

Статья в «Комсомольской правде» написана хорошо. Там нотка грусти о том, что спектакль ваш недолговечен, что увидят его только немногие. Это очень сильно звучит, здесь все это заметили и всем хочется увидеть. Теперь тебе сняться с таким успехом, увидят зрители, и там, дальше, если и будут испытания, теперь уже будет не страшно. Жизнь дана не зря. И я даже теперь буду жить с мыслью – не зря было трудно. Земной поклон тем, кто сложил голову в борьбе с врагом, тем, кого вы играете. И перед ними совестно за свое большое счастье.

Вот она ты, смотришь со страницы «Комсомольской правды». Экая славная. Надо же: в лучшем произведении отхватила лучшую роль, да как отхватила, с блеском!!! Невероятно. Умница моя, до свидания.

30 марта 1947 года. Москва

…Эти дни не писала, так как неделю назад нечаянно получила растяжение связок в локте и ровно неделю парила руку и т. д. Спектакли перенесли, но с завтрашнего дня играем опять, и со вторника у меня съемка «тюрьмы». Это очень интересно. Вот почему я молчала…

Спектакли на малой сцене прервались не ожиданно, и по моей вине. В институте на занятиях сценическим движением нам давали элементы акробатики. Когда это делается в гимнастическом зале, это хорошо. А я решила поразмяться в фойе театра в то время, когда на сцене шел спектакль и впереди мой выход. Я была на высоких каблуках и, опустившись на мостик, не рассчитала, что вся тяжесть перейдет на руки. Один наш студент, тоже от большого ума, стал медленно выжимать стойку, опершись руками о мой живот. Я услышала сухой треск и, падая, почувствовала острую боль в правой руке. Кричала только одно: «Я доиграю, я доиграю спектакль». И доиграла. Шел последний акт. Ничего не подозревавший артист Бокарев со всей силы дернул меня за правую руку, многие ахнули, не говоря уже обо мне… Мстительно смеялся только Сергей Аполлинариевич.

«Мало тебе еще», – это он мне сказал, когда повез после спектакля в институт Склифосовского. Был гололед, машину бросало. На меня напал нервный смех, а Сергей Аполлинариевич говорил: «Ты хоть в больнице не смейся, а то ведь не поверят».

Сделали снимок. Разрыв связок. К утру вся рука была черной.

8 апреля 1947 года. Москва

…Сейчас 6 часов утра, лежу уже два часа, не сплю, через час вставать, ехать на съемку. Пишу в постели и все думаю, думаю. Это такое состояние – и нервное… и очень хорошее. А вот это от чего: вчера была на съемке, и смотрели материал «тюрьмы» – по силе невероятная сцена…

В павильоне именно с декорации сцены «тюрьма» начались съемки двухсерийного фильма «Молодая гвардия».

Эта сцена была сделана очень интересно. Но запомнилась она мне не тем, что оказалось на экране, а тем, что было за экраном во время съемки. Много раз сыграв спектакль на сцене Театра-студии киноактера, я знала ее назубок. Произношу монолог, который всегда шел под аплодисменты, и вдруг Герасимов говорит: стоп. Опять стоп, и опять. Все не то? Все не так?.. Вдруг в перерыве Сергей Аполлинариевич подзывает меня – а рядом с ним стоит худой, среднего роста, застенчивый человек в очках – и представляет меня… Шостаковичу!

Силу творческого гения Шостаковича я ощутила в Новосибирске, еще до ВГИКа. Мы шли по площади – я, Нина Мамаева и Ида Гуринович. Из репродуктора гремела Седьмая симфония. Дирижировал Мравинский. В осажденном Ленинграде возникла и рассказывала о войне музыка, созданная удивительным художником. В симфонии все отчетливее нарастала тема освобождения. Возникала уверенность в будущем, в том, что все, чего ждешь, о чем мечтаешь, осуществится. А мечтали мы стать актрисами. И мы с Ниной стали актрисами…

Много лет спустя в Шотландии, в Эдинбурге, на одном из концертов, когда исполнялись произведения Шостаковича, наша небольшая киноделегация сидела рядом с Дмитрием Дмитриевичем. Тогда параллельно проходили два фестиваля – музыки и кино. О всемирной славе Шостаковича можно было судить даже по этому фестивалю. Ценители его творчества съехались отовсюду – не только из разных концов Англии, но и из разных стран Европы. Со страниц газет не сходило его имя. В эдинбургском концертном зале не смолкала овация. Дмитрий Дмитриевич раскланивался, мы тоже аплодировали ему, а я невольно вспоминала ту военную зиму, площадь в Новосибирске, Седьмую симфонию, гремевшую из репродуктора, чувство силы, ожидание радости и победы…

17 апреля 1947 года. Новосибирск

…А Марецкая хитрющая. Она ведь сейчас работает над образом молоденькой гимназистки, вот и наблюдает, ищет детали. Вы молоды и непосредственны, даже тогда, когда ломаетесь. Для нее вы – клад.

Удастся – спрашивай ее, советуйся по своей работе, как она находит. Она настоящий большой художник, не бойся спросить. Она мастер и имеет много за душой. Какая она на фотографии в роли гимназистки прелестная и так похожа на девушек прошлого, с букетом сирени…

20 апреля 1947 года. Новосибирск

…Здесь очень хвалят охлопковский спектакль. Были наши режиссеры. Мне передавали – понравилось.

Успеете вы справиться к Октябрю, хотя бы с первой серией? Когда-то она до нас дойдет. Дожить бы нам всем до этого дня. Это такое будет счастье, что боюсь даже загадывать. Только не заболей. Здесь то и дело слышишь о вспышках туберкулеза. Есть, говорят, новое радикальное лекарство, но пока только в Америке. Наши туберкулезники пока что обречены. У меня трое знакомых людей слегли, а еще два-три месяца назад и не подозревали о болезни…

21 апреля 1947 года. Москва

…За эти дни отсняли объект с Проценкой. Вчера в театре играли. Опять ко мне за кулисы прибегали, одна заполошная дама села напротив меня в антракте за кулисами и говорит: «Вот теперь-то я на нее нагляжусь!» А в институте с третьего по десятое экзамены, усиленно занимаемся. Сегодня на студии смотрела отснятые куски из «Молодой гвардии». Не может быть, чтобы такая картина не понравилась народу. Такая правда!!!

1 мая 1947 года. Ойрот-Тура (Алтай)

Иннуленька, пишу 1 мая в номере гостиницы…

Погода здесь божественная, распускаются деревья, дни солнечные, ночи лунные. И горы при луне совершенно голубые. Фотография твоя передо мною. Если бы мне знать, что ты здорова и у тебя все благополучно! Ведь вот как получается в жизни – ты где-то у чужих людей. Я с чужими в праздники. Дадут мне командировку летом в Москву? Не знаю. Обещали. Ну, если и не увидимся летом, то осенью ты ведь приедешь? А лето быстро пролетит…

9 мая 1947 года. Москва

С Днем Победы!

…Сегодня праздник, открыто окно, тепло очень, на столе в стакане чудесная роза. Это мне вчера один «поклонник» подарил. Рядом лежит шифоновое платье, сегодня пойду куда-то в нем и в белом пальто, меня пригласили на праздник. Эти дни пропадала в институте и на студии. Вчера был грандиозный показ по пантомиме, сдала все экзамены на пятерки. У меня с той недели начинаются съемки: немцы у Шевцовых и Валько у Шевцовых.

Так домой хочется, мамочка, ведь кончаю совсем институт, тринадцатого прочту – и все!!! Но числиться мы будем в институте до выхода картины в свет и… будем получать стипендию…

16 мая 1947 года. Москва

…Сегодня начинаем снимать новый объект: заседание штаба. Вчера была на четверге в «Комсомольской правде», играли. Программу вечера высылаю. Не удастся ко мне приехать? Сейчас еду на съемку. На улице после дождя очень тепло. Представляю, какая прелесть на Алтае!..

12 мая 1947 года. Ойрот-Тура

…Сегодня вернулась из поездки в Шебалинский аймак, и в редакции меня ждало первое Нинино письмо и в нем долгожданное твое. Так хорошо теперь на душе. Я работаю. Относятся ко мне здесь хорошо. Седьмого в машине одного из секретарей обкома выехала в Шебалино. Это почти на полдороге к Кош-Агачу. И уже высокогорье.

Там еще ранняя, ранняя весна. Позавчера там поездила верхом. Километров восемнадцать по горам, на разных лошадях. Смотрела знаменитых, почитаемых китайцами пятнистых оленей: «олень-цветок» зовут его китайцы. Смотрела маралов, панты которых возвращают якобы людям молодость, силы, здоровье. Так, по крайней мере, утверждают тибетские врачи. Очень милые грациозные зверюги. Там была как раз облава на волков (за олешками и маралами там охотятся: волки, рыси, лисы и за телятками – беркуты, орлы). Охотники нашли четырех волчат. Ищут мать-волчицу, говорят, она теперь разорит – мстить будет. Охота еще продолжается. Обратный путь был изумительный. Чудесный выдался день. По бокам автострады – цветущие черемухи, красные кусты цветущего маральника по скалам, и Катунь вдоль пути пенится, играет. По дороге чайные, можно поесть. За поездку я, конечно, поправлюсь. В маралосовхозе три дня пила сливки, только вот как избитая, после верховой-то езды. Сейчас уйма работы, не знаю, как справлюсь…

19 мая 1947 года. Москва

…Я до отъезда каждый день занята. Поедем в Краснодон числа, думаю, первого. Живу вроде бы и хорошо, а вот все как-то не по себе. Поедем мы на два-три месяца, надолго. Осенью надо мне комнату искать…

19 мая 1947 года. Ойрот-Тура

…Здесь уже печет. Через дорогу – городской садик, белый от цветущей черемухи. А за садиком горы. На одной из них мы когда-то бродили с тобой. Но вряд ли ты это помнишь. Где-то здесь я оставила тебя и ушла искать подводу. А в это время подвода была и ушла. Ты ждала меня, нервничала, сердилась, что меня нет. А потом мы ехали с почтой, в тележке. Было очень неудобно. Ночь, луна, скалы, горы высоченные, внизу река шумит, а мы едем себе. Мой ребенок спит, я его пристроила как-то, он и спит. Ночью в Русский камлак приехали, где ты ходила колоски собирать, где много было меду… Все это было. И ты была со мной…

22 мая 1947 года. Москва

…Вот так интересно, что я сейчас целыми днями перед съемочной камерой, а Вы где-то верхом по горам ездите. Опишу вчерашний день.

С утра побежала на съемку, только загримировалась, меня в группу, а там: столы накрыты, кругом цветы, шампанское, огромный торт, и горит сорок одна свеча. Кругом киноаппараты и вся наша группа. Это Сергею Аполлинариевичу исполнился сорок один год. Ждем его. Подъезжает. И только вошел в группу, как на него целый килограмм конфетти, салют, гром, блеск, красота!!! В общем, чествовали его с полчаса. Сергей Аполлинариевич был тронут очень. Потом снимали мой и Ульяны крупные планы, и только в перерыв пошли в буфет, как за нами ассистент: «Живо в машину!!!»

Что такое? Прямо в гриме. И Сергей Аполлинариевич с нами. Приезжаем в театр. И что бы Вы думали! Читают приказ по министерству о благодарности почти всем участникам «Молодой гвардии» и денежные премии. Мне и еще шестерым участникам по семьсот пятьдесят рублей. А Сергею Аполлинариевичу премия – двухмесячный оклад. А потом в театре разгримировались и поехали в Дом кино. Там пообедали (коммерческий обед с хлебом стоит двадцать пять рублей) и смотрели лучшую итальянскую картину, занявшую первое место на Каннском просмотре. Это «Рим – открытый город». По принципу этой картины Сергей Аполлинариевич делает «Молодую гвардию». Я сегодня спросила Сергея Аполлинариевича, он, оказывается, бывал в Кош-Агаче…

24 мая 1947 года. Москва

…В павильоне редкая тишина, пока устанавливают свет, пишу прямо на столе Вани Земнухова (сцена вывода Стаховича из штаба). Сергей Аполлинариевич порадовался, что я пишу письмо, спросил, что пишу, я ему прочла. Сейчас смотрели меня и Улю на крупных планах. И оказалось, очень монтируется.

Привет от всего штаба «Молодой гвардии» вместе со связными…

В годы учебы и на съемках мне иногда приходилось слышать от Герасимова слова, очень тогда удивлявшие: мол, мы-то, студенты, без него проживем, а вот он без нас – нет! Казалось бы – наоборот.

Прошли годы, и только теперь мне стала ясна суть этого признания. Речь шла о том, как важно для художника творческое общение с новым, молодым, еще не окрепшей мыслью, но со свежим мироощущением. Только тот художник современен, кто знает новое поколение и сочувствует ему.

Но тогда мне легче было понять другое – когда в сердцах Сергей Аполлинариевич грозил нам: я вас породил, я вас и убью. Это мне было понятно и ясно. Герасимов любил своих учеников. Видел в них то, что посторонний глаз не сразу заметит. На съемках «Молодой гвардии» в павильоне, пока операторы ставили свет, мы, то есть исполнители ролей молодогвардейцев, что-то рассказывали, показывали в лицах, а так как нас было много и все хотели отличиться, то гвалт стоял такой, что Владимир Абрамович Рапопорт хватался за голову… Сергей Аполлинариевич слушал, глаза у него светились тем особым, присущим ему светом, когда он сталкивался с чем-то ему любопытным. Он и сам много и интересно рассказывал, создавая атмосферу творчества и импровизации.

Съемка – дело очень утомительное, физически тяжелое, роли ответственные. Внутреннее напряжение, которое нес сам материал «Молодой гвардии», было настолько сильным, что разрядка была необходима, а кроме того, атмосфера импровизации держала нас в творческом накале. Я думаю, что Сергей Аполлинариевич специально поощрял нас в наших «кручениях» и «верчениях на хвосте»…

Едем в Краснодон

Мне тогда не давал покоя образ моей героини. А тут в Краснодон ехать надо, и самое страшное было прикоснуться к судьбе Любы Шевцовой. Все думала, как я буду в глаза смотреть ее родителям? Это же так больно все ворошить, так страшно… Просто ночами не спала от переживаний.

Но уже в день нашего приезда в Краснодон я вместе с режиссерами-студентами пошла в дом к Ефросинье Мироновне Шевцовой – матери Любы. До мельчайших деталей помню эту первую встречу с ней. Я очень волновалась. А Ефросинья Мироновна долю минуты смотрела на меня, потом подошла, обняла и поцеловала. И я заплакала.

Спасла меня мудрая мама Любы… Они с мужем встретили меня в палисадничке – действительно как родную. Отец Любки Григорий Ильич тоже тепло принял меня. Он воевал, был тяжело ранен, долго лежал в госпитале и вернулся домой только в 1946 году, когда роман Фадеева о молодогвардейцах уже вышел в свет.

Они провели меня в дом, посадили под портрет казненной дочери, стали чаем поить, расспрашивать о моем житье-бытье. Никакой материнской ревности, даже намека на ревность не было.

То, что Ефросинья Мироновна так хорошо встретила, меня окрылило. Она многое мне рассказывала. Рассказала, как Люба до войны, купаясь за городом на речке Каменке, однажды решила измерить глубину затопленной шахты-бездонки и с камнем на голове прыгнула в ту самую бездонку. Рассказала, как вывели Любу из стен тюрьмы и она, скинув с себя кофточку, бросила ее женщинам, крикнув: «Вам еще пригодится, носите, а мне уже не надо». Это последние слова, которые наши люди слышали от Любы Шевцовой… Отчаянный был у нее характер.

Я потом свой проверить решила и тоже полезла к шахте. Внизу озерцо под обрывом, метров десять. Стою, качаюсь. Шурф не вижу под водой. Герасимов кричит: «Не смей!» Но я шагнула. Хорошо вошла. А вода все холоднее, сердце замерло! Выберусь или затянет… Задрыгала ногами – выплыла. Вижу, Нонна Мордюкова с обрыва сходу за мной!

Теперь не скажу, что роль Любы была для меня трудной. Я внутренне была готова к такой работе. К тому же рядом были Сергей Аполлинариевич Герасимов и Тамара Федоровна Макарова, они актеров, как птенцов, держали под крылом.

И Ефросинья Мироновна поддержала меня. Она по-матерински отнеслась ко мне, когда узнала, что за мной ухаживает Сергей Бондарчук, очень переживала, как за дочку. Говорила: «Девочка моя, а он тебя не обидит? Смотри, какой он чернявый, на цыгана похож…» Даже отговаривала меня от замужества. Все твердила: «Не ходи за него, не ходи! Знаю эту казацкую породу – любить-то он тебя любит, но от баб его отбоя не жди!»

Июнь 1947 года. Краснодон

…Теперь – как здесь устроились. Я живу на квартире, рядом со знаменитым парком и Домом-музеем Олега Кошевого. За квартиру платит группа. Питаемся в нашей столовой три раза в день. Очень прилично, все вместе. Есть и общежитие, но на квартире лучше. Дают, помимо карточек, еще пятьсот граммов хлеба коммерческого. Потом будут дополнительные пайки. Есть коммерческий магазин. Я думала, здесь хуже. Сейчас дел почти никаких.

Теперь: я, говорят, похожа на Любу. Была у Шевцовых. Отец плакал, и я плакала… Приглашают все время. Скоро съемки…

И наши отношения с Сергеем Бондарчуком обрели определенность. Через письма мы с ним решили наконец объясниться с моей мамой.

10 июня 1947 года. Краснодон

Анна Ивановна! Мне очень хотелось бы увидеть Вас, но сейчас, ввиду многих обстоятельств, это невозможно. Приходится прибегать к письму. При моем неумении писать письма очень трудно выразить на бумаге то, что сейчас меня волнует. Боюсь, что слова окажутся холодными, мало говорящими. При встрече надеюсь восполнить нескладность этого письма «умной» и пылкой речью. Анна Ивановна, я люблю Вашу дочь, хочу всегда быть с ней, быть ее другом и мужем. Благословите и пожелайте счастья в нашей жизни и работе, трудной, большой и светлой жизни честных тружеников.

Мамочка! Я очень давно не писала, это из-за всяких переживаний. Это «послание в Сибирь» Сережа писал фактически два дня, а «обдумывал» недели две. Писал, писал, потом порвал и написал черт-те что. Мамочка моя родная, я очень и очень сейчас хочу Вас видеть. Вчера приехал Сергей Аполлинариевич и спросил, где мама и как она к притязаниям Сергея, а я-то что скажу?..

21 июня 1947 года. Новосибирск

…Я просто не знаю, что и думать. Ничего не знаю… Мне так кажется, пусть и хорошо все будет, но разве сравнишь девичье житье с жизнью замужней женщины? Да, и не эта главная причина моих опасений. Ты рискуешь испортить этим преждевременным замужеством свое будущее, свой творческий путь, так хорошо начатый.

Бабушка без слез о тебе не может говорить, воспринимает все как несчастье, и жалеет тебя, и хвалит, и горюет…

Ах, Инна, Инна, маленькая моя, что-то ждет тебя в жизни… Потом я смирюсь, а сейчас так мне тебя жалко, так ты еще молода, не видела покойной, нормальной жизни. И так много тебе дано, а ты хочешь все подарить, подчиняясь женской доле. Если мне и не удастся приехать, повидаться, то гостинчик ко дню рождения ты все же получишь, туда едет один наш художник писать картину на тему «Молодой гвардии» – В. В. Титков. Ну, будь здорова, счастлива, целую. Мама.

Пришло письмо в Краснодон от Тамары Федоровны Макаровой:

«Мои дорогие и любимые дети, мои друзья!

Шлю вам всем свой привет. Рада, что теперь уже все режиссеры наши в принципе имеют сценарии.

…Я рада и искренне поздравляю Инну и Сережу с браком. Помните, мои дорогие, все постепенно проходит, но дружба на творческой основе остается навечно! Вы достойны друг друга и берегите свои отношения – это очень нужно, чтобы жить долго вместе».

Забегая вперед, скажу, что мы с Сергеем Бондарчуком прожили вместе десять лет. Это были годы нашего становления. Сергей стал народным артистом СССР. Я много снималась у прекрасных режиссеров. У нас родилась горячо любимая дочь Наташа.

Письмо из Краснодона:

…Снимают дворик Тюлениных. На днях ездила на Донец, это в тридцати километрах (здесь у нас Каменка). Я плавала на другую сторону, конечно, со всеми, не одна. У нас ввели режим: в шесть часов подъем, в семь завтрак, с часу до трех обед…

Недавно приходили все родители, в том числе «моя мама». Она трогательна со мной очень. Тут Сергей Аполлинариевич был, он находит, что я даже с ней имею сходство. Ей я нравлюсь. Вы мне писали, что жутковато делать картину рядом с ними; наоборот, они очень хороши к нам. Рядом с экспедицией сейчас палатки с военными и конницей. Но директор запретил кататься верхом, чтобы не упасть. Мальчишки ездят. У нас два дня шел дождь. А сегодня опять жара. Теперь у меня в ведении библиотека и газеты. А читаю сейчас рассказы Дж. Лондона и «Сочинения Козьмы Пруткова». Это нам ЦК комсомола библиотеку прислал. Я Ефросинье Мироновне показывала платья, в которых буду сниматься, ей страшно понравились. Она все говорит, что их, конечно, мне подарят (это правда, шифоновые красивые платья, обещали в премию). Я ей сказала, что, может быть, Вы приедете, она велела обязательно прийти. А самое смешное, она без меня у всех расспрашивает о Сереже, что он из себя представляет, а когда услышала отзывы, так сразу стала милостива к нему. Велела теперь к ней только с ним приходить. Мамочка, а еще неизвестно, сможете приехать или нет? Ведь я целый год (впервые) Вас не видела. Здесь скоро фрукты, овощи будут. Все так обрадовались дождям. Это было очень своевременно. Позавчера Сергей Аполлинариевич читал лекцию об эстетике. Это так здорово!

К нам недавно из Ровеньков пешком пришли пионеры из четвертого класса. Шли пять дней, чтобы на нас посмотреть…

На натурных съемках «Молодой гвардии» я любила смотреть, как снимались эпизоды, в которых не была занята. Одними из самых интересных сцен фильма мне представляются эпизоды первой встречи наших людей с оккупантами. Это и панорама вступления немцев в Краснодон, с нахальным танцем немецких солдат, обливающихся водой из колодца. Это и сцена, когда немецкие танки отрезали дорогу группе эвакуированных краснодонцев и в степи впервые взрослые и подростки встречаются с немецкими солдатами. Солдаты роются в вещах беженцев, снимают сапоги с Валько, фотографируются на фоне Краснодона. Все это деловито и по-хозяйски…

И только застывшие от горя и негодования люди, с их жизнью, с их чувством человеческого достоинства, для завоевателей не существуют, вернее существуют как досадная помеха на жизненном пространстве.

27 июня 1947 года. Краснодон

…Боже, как долго идут письма, и Вы почти месяц ничего от меня не имели! Как хорошо, что выезд все-таки возможен. Жарища стоит!!! Но сейчас съемки идут возле реки, и я (сейчас не мои объекты) целыми днями сижу в речке. Вчера привезли машину, в которой я буду сниматься, скоро мои сцены. У нас в гостях часто бывают пионеры, встречи, скоро начнем шефские концерты…

31 июня 1947 года. Краснодон

…Сейчас пять часов вечера. Жарко. Но у меня хозяйка только что помыла пол, и очень приятно ходить босиком. Вчера была на концерте. Это заезжие эстрадники… Это было что-то страшное!!! Халтура дикая. Нас было человек пять, все мы могли без репетиции дать лучший концерт. Главное, что это нравится зрителям. Какой страшный круговорот! Со сцены людям препо дносят пошлятину, а зрители привыкают к ней и откликаются только на нее…

2 июля 1947 года. Новосибирск

…Иннуленька, вчера была на картошке. Там все хорошо, но я не столько сделала, как устала. Но зато дома твои письма.

Читаю, перечитываю, спала – лежали рядом на подушке. Празднично на душе и хорошо. Радуюсь всему: началу съемок на натуре, ряженке, горшочку для масла, сарафану, большой соломенной шляпе. Конечно, всеми средствами постараюсь вырваться и приехать к концу июля…

2 июля 1947 года. Краснодон

…Сегодня всю ночь видела Вас во сне. Как Вы там живете? Как с питанием? Я живу очень хорошо, но когда я ем что-нибудь вкусное, у меня просто кусок останавливается, как подумаю, что у Вас там ничего нет. Сегодня даже холодновато на улице. Нам вчера прислали чудесный приемник, сейчас все время танцевальная музыка, я каждую минуту соскакиваю, чтобы подплясать.

Уже смотрели отснятый здесь материал, очень мне нравится. Натура чудесная, главное, нигде еще такой не было.

Сегодня Сергей Аполлинариевич сказал, что дней через десять я безвылазно буду занята в съемках…

В разгар краснодонских съемок мама, не удержавшись, приехала меня навестить. Надо же такому случиться, что именно в то утро в местечко, где снимали эпизоды с участием Бондарчука, игравшего руководителя партийного подполья Андрея Валько, шел грузовичок. А мы с Сергеем не виделись целых два дня! И вот я оставила маму, с которой едва перемолвилась парой слов, на попечение квартирной хозяйки, а сама умчалась к Сереже.

Грузовик остановился у подножия холма, за которым шли съемки. На звук клаксона Сергей взбежал на вершину с одной стороны, я – с другой. Он – небритый, в рваной фуфайке и тяжелых грязных сапогах. Я – в светлом платье, с развевающимися по ветру волосами. Бежали, вытянув вперед руки, а встретившись, обнялись крепко-крепко и стояли так несколько минут. Потом Герасимов, видевший нашу встречу, смеясь, скажет: «Неслись друг к другу, как два гуся влюбленных!»

Кажется, мы и жили как птицы, которым кроме друг друга ничего не нужно.

Однажды в хату, куда нас определили на постой, Сережа вернулся после очень тяжелой съемки. К сожалению, тот эпизод ушел из фильма – страшный эпизод, когда Валько зарывают под землю живым, а из-под земли звучит «Интернационал». Почему-то эту сцену вырезали, говорили, из-за Сталина.

После этой сцены уставший, вымотанный донельзя Сергей вернулся домой. И вот лежим с ним в кровати, мечтаем о том, как будем жить в Москве. А я говорю: «Ну и что, что денег у нас мало, – перебьемся как-нибудь. Знаешь, купим две тарелки, две ложки, две вилки, нож – и вот уже обзавелись хозяйством, своим!» Он с улыбкой прижал меня к себе, а у самого в глазах слезы: «Девочка моя родная, как же я тебя люблю! Ближе, чем ты, у меня никого не было и никогда не будет…»

В Краснодоне мы жили и работали почти четыре месяца. Сергей Аполлинариевич нам говорил, что научиться сниматься можно в одном фильме – важно, что ты принесешь с собой на съемочную площадку. Но нам нужно было не столько принести, сколько перенести многое, уже сделанное, со сцены в павильон и на натуру. А это оказалось не так просто.

Есть легенда, что однажды артисты МХАТа после спектакля гуляли в парке, где нашли аллею, похожую на декорацию второго акта «Месяца в деревне». Решили сыграть сцены. Стали проговаривать текст и через несколько реплик остановились. И великий режиссер Константин Сергеевич Станиславский написал по этому поводу: «Моя идея в обстановке живой природы казалась мне ложью, а еще говорят, что мы довели простоту до натурализма».

Когда Николай Охлопков, выдающийся актер и режиссер, поставил спектакль «Молодая гвардия» на сцене Театра Маяковского, он имел успех. Но если бы сцены спектакля перенесли в обстановку живой природы, мне думается, произошло бы то же, что в случае у Станиславского.

В том, наверное, и есть разница театра и кинематографа. Сцены из спектакля, поставленного Герасимовым с учетом того, что актеры будут играть перед аппаратом, все-таки были перенесены на природу, но фальшиво звучать от этого они не стали.

Мы заранее были подготовлены к съемкам «Молодой гвардии». Снимал фильм наш учитель, который знал нас так, как мы себя, конечно, не знали. Но было еще одно, что делало нас способными выразить суть жизни наших героев.

«Все прошлое лето, когда началась война, школьники старших классов, мальчики и девочки, как их все еще называли, работали в прилегающих к Краснодону колхозах и совхозах…

Они полюбили дальний путь на колхозные поля, песни во весь голос на ветру с грузовиков в степи, летнюю страду среди необъятных пшениц… задушевные разговоры и внезапный смех в ночной тиши…» – так написано в романе.

Как это понятно, жизнь, знакомая до мелочей. Это были наши сверстники, наши современники. В Краснодоне, в самом городе, в домах и хатах, во встречах с родными молодогвардейцев, в самом воздухе мы ощутили то, что к этим мальчикам и девочкам «на знакомые до каждой травинки улочки с пыльными жасминами и сиренями, в дедовские садочки с яблонями и в прохладную, с закрытыми от солнца ставнями, хату… вошел немец!» Они своими глазами увидели, как «по яркой степи двигались прямо на них раскрашенные под цвет древесной лягушки зеленые немецкие танки». И мы во время съемок смогли увидеть это их глазами.

Позднее в Краснодоне как памятник рядом с братской могилой замученных до смерти ребят поставили огромное здание музея «Молодая гвардия». «А вы думали, у нас тут деревянная избенка?» – среагировали сотрудники музея, когда я его увидела. В музее – книги, пропитанные кровью записки, фотографии, потрепанный чемодан с листовками… А возле музея на аллее к тому самому шурфу № 5, куда сбрасывали непокорных, холодный ветер прошибает до костей. Воет на тысячи голосов.

На съемках Сергей Аполлинариевич Герасимов наказал: «Не рассказывайте никому, когда будем снимать последнюю сцену». И вот она сцена: актеры идут «дорогой смерти». И вдруг отчаянный вопль: кричали матери… Кто-то проговорился, и к шурфу пришел весь город.

Странное чувство – когда я смотрю картину в ее законченном виде, мне кажется, что музыка звучала, когда фильм еще снимали. Вспоминая Краснодон, я всегда слышу увертюру, написанную Шостаковичем гораздо позднее.

Событие на всю страну

23 октября 1947 года. Новосибирск

…Международные отношения портятся катастрофически, и у всех тяжело на душе. Ну, прежде смерти не следует умирать. Надо жить, и жить хорошо, по возможности бодро.

Все здесь, и мы в том числе, сгораем от нетерпения скорее увидеть картину. Хоть бы дали там информацию в газетах, что картина просматривается, а то неприятное впечатление производит молчание. Министерство ваше опять ругнули за плохую работу. Это досадно, что, там не знают разве, что на выпуске несколько больших работ? Довженко ведь тоже заканчивает.

Сейчас читаю «Исповедь» Руссо. Первый раз читала эту книгу в свои восемнадцать лет. Долгие годы была под сильным ее впечатлением. А сейчас уже не то восприятие. Многое совсем неприемлемо в теперешнем моем состоянии…

9 декабря 1947 года. Новосибирск

…Значит, вашу работу уже видел Сталин?

Чувствую, что все вы окрылены вниманием и рады-радешеньки, что вам дают возможность еще поработать над фильмом…

Я встретила Сергея Аполлинариевича Герасимова в коридоре Театра-студии киноактера. Он шел в пальто, увидев меня, остановился:

– Только что говорил с Иосифом Виссарионовичем!!!

Был Сергей Аполлинариевич взбудоражен, бодр…

А суть беседы была в том, что, посмотрев первую серию «Молодой гвардии», Сталин сказал, что провала взрослого, партийного подполья в фильме не должно быть, так же как и беспорядочного, панического отступления наших… Отступали «только на заранее подготовленные позиции и планомерно».

Это значило, что летят из первой серии две самые удавшиеся в художественном отношении сцены: превосходно сыгранная сцена последнего разговора Шульги и Валько в тюрьме (причем роль Шульги в отличном исполнении Александра Хвыли выпала из фильма вся) и сцена первого появления Любки в фильме.

К тому времени и относится первый рубец на сердце Сергея Аполлинариевича – след инфаркта, перенесенного им на ногах.

Какова же была грозная сила авторитета Сталина и беспрекословного подчинения ему! Поистине – «не сотвори себе кумира»!

13 декабря 1947 года. Новосибирск

…Сейчас надо еще повозиться с рассказом. Из дому сегодня не выхожу. Окно замерзло. За ним далекое, холодное зимнее солнце… Что-то древнее, древнее. От первых дней мироздания. Мороз, снег, оранжевое холодное солнце…

Пиши мне! Раз в неделю обязательно. Ты – самое светлое, радостное и чистое, что у меня есть в жизни. Ты, потом Нина, потом все, что подходит под понятие Родина, потом, иногда, моя работа. Потом – моменты доброго, теплого чувства к бабушке, когда она не шумит. Оказывается, немало!..

Декабрь 1947 года. Новосибирск

…Свирепые морозы, сегодня – сорок два градуса. Бабушка все это время тоже ждала тебя. Я не буду ее огорчать, буду говорить, что ты приедешь в феврале. Ну, а там буду откладывать твой приезд. Буду говорить, что и картину с тобой она скоро увидит. Может, дотянет. Сейчас она нахмурилась – хлеба в ларьке, где мы получали по карточкам, не оказалось. Мы-то понимаем, что это просто случайность, а она огорчена, долголетний опыт ей подсказывает, что может получиться еще труднее, чем было. Жалеет, что у нее нет сил и она беспомощна чем-либо помочь…

19 декабря 1947 года. Новосибирск

…Как-то идет работа над фильмом? Задача оказалась тяжелее, чем можно было предполагать. Доделывать, дорабатывать всегда труднее. Здесь все понимают, что окончание фильма отодвигается значительно. Сейчас в театрах «шаром покати», пусто. Цены на билеты придется снижать. Послезавтра за меня будут голосовать…

25 декабря 1947 года. Новосибирск

…Очень было приятно узнать из твоего письма, что А. А. Фадеев пригласил вас играть перед избирателями. Что касается окончания работы над фильмом, то, конечно, теперь это дело затяжное. Но будем терпеливы. Вот перебили. Из областного Дома офицеров звонили, просят сделать доклад о «Настоящем человеке» Полевого на конференции. А вчера я уже пообещала в этот день провести беседу с пионерами-литкружковцами. Расхват, можно сказать.

Теперь о дне выборов: утром мы с бабушкой и Клавдией Павловной ездили голосовать. Этот день у меня был вдвойне значителен, в «Советской Сибири» помещен мой очерк, подвал, написанный к тому же небывало оперативно, за одну ночь. На следующее утро мне позвонили с избирательного участка, по здравили с избранием в депутаты городского Совета.

Из кружковцев здесь выдвинулись: Лунева, Скарутто, Гластовецкая. Это те, кто мне известен. Скарутто – отличная травести. Гластовецкая ходит в героинях «Красного факела»…

30 декабря 1947 года. Новосибирск

…Наш город сегодня покупает… муку. Мы, когда вернулись домой с «трофеями», то немало смеялись. В общей сложности муки оказалось больше пуда. Все сеянка, и стоит это удовольствие немного больше ста рублей. Бабушка и та сползала в ларек и купила три килограмма («Москвичи приедут, так постряпать будет из чего», – сказала в первую очередь). Пока сидели отдыхали за чаем, пришло твое письмо. Ма ленькая, не беспокойся о нас – мы сейчас живем очень хорошо. Бабушка не может нарадоваться: хлеба вволю, масло есть, сладкое, да своя картошка, да мясо, позавчера брали по пятнадцати рублей за килограмм. Все баснословно подешевело, и очереди в магазинах вполне терпимые. Особенно за маслом и сахаром. Да, масло и на рынке уже семьдесят рублей килограмм. В этом отношении жизнь стала неузнаваема.

И наша бабушка ожила. Питается теперь хорошо, лакомится вкусными, давно забытыми вещами. Дети и старики счастливы в этом отношении, а это главное…

17 января 1948 года. Новосибирск

…Здесь в театральных кругах ходят самые беспросветные слухи о фильме. Понавезли наши актеры сплетен насчет того, что у Сергея Аполлинариевича неудача, и крупная. Что он допустил оплошность, показывая только первую серию, что именно ваша работа над фильмом послужила причиной суровой критики и театральных постановок – говорят в один голос… А просто зритель деликатно замолчал и уже не ждет фильма. Только бы хватило сил у постановщика справиться с доработкой, не опустились бы руки… А то дело может затянуться еще и еще. А публика, это такой народ – быстро охладевает к вчерашним любимцам. Быстро низвергает вчерашние авторитеты. Ты думаешь, я так вот всем «запугана»? Ничего подобного. Считала и считаю, что чем труднее в процессе работы, тем лучше будет результат. И для начала это хорошая закалка. Скоро и февраль. Вспоминается февраль прошлого года, какой он у тебя был хороший. Первые спектакли готовились в театре, шли пробы к фильму. Незабываемый был год.

Час назад нашей бабушке звонили. Она с полчаса болтала по телефону. Слушать, как бабушка говорит по телефону, – сплошное удовольствие. Успела четыре раза чертыхнуться, и вообще тон независимый и молодцеватый…

21 января 1948 года. Новосибирск

…Скоро ли, наконец, начнутся съемки ваши – молодогвардейские? Теперь нечего и думать, чтобы в марте закончили. Ты сообщи мне, как будет продвигаться дело. Терпения никакого нет – затянули. Вам-то трын-трава, играете спектакли, и будто так и надо, а тут от нетерпения желчь разливается. Как коллектив ваш переживает затруднение с фильмом? Девятого марта буду думать о вас. Желаю удачи! Любопытно, как это будет проходить – защита диплома…

1 февраля 1948 года. Новосибирск

…Почта стала работать хуже и медлительнее, чем это было в годы войны. Очень порадовала ты меня сообщением, что двадцать шестого должны были наконец начаться съемки «Гвардии». Хотя бы сдвинулось с мертвой точки. Ведь два месяца без движения…

22 февраля 1948 года. Новосибирск

…«Спит в шубейке горностай…» Милая моя, далекая, славная, нет от тебя письма… Занята, конечно, а в голову лезут всякие мысли. Не больна ли? Сейчас все ушли, малыш у меня, машинально запела ему, а слова-то те, прежние, которыми укачивала тебя, ну и реванула. Никто и ничто и никогда мне тебя не заменит. Последнее письмо твое от 31 января, сегодня 22 фев раля. Что произошло за эти двадцать два дня?..

Здесь я должна объяснить. В 1947 году моя старшая сестра Нина вышла замуж за Игоря Михайловича Малюкова, художника-фронтовика. У них родился сын Андрей. Он стал кинорежиссером. Среди его фильмов: «В зоне особого внимания», «Делай раз», «34-й скорый», «Бабочки», «Я – русский солдат» и другие. У этого «малыша», которого укачивала мама, через много лет я снималась в фильме «Безответная любовь».

26 февраля 1948 года. Новосибирск

…Сегодня пришла твоя телеграмма. Ты сообщаешь о смене комнаты. Чем это вызвано? И что вы нашли – лучше или хуже?..

Мама не зря волновалась… Даже вернувшись из Краснодона, «обзавестись хозяйством» нам довелось совсем не скоро. В Москве сразу возник вопрос: где жить?

Мы были еще студентами, но уже снимались в фильме, а это создавало особую необходимость в отдыхе. Намаявшись на съемках, нужно было куда-то вернуться и элементарно выспаться. На частных квартирах не прописывали даже временно. Но многим нужны были деньги, и нам сдала комнату (без прописки) женщина с двумя детьми. У нее была двухкомнатная квартира. Первые несколько месяцев все было хорошо. Но однажды, в самый разгар возобновившихся съемок, мы с Бондарчуком вернулись около двенадцати часов ночи. Звоним – нам не открывают. Звоним долго. Сидим на лестнице. Короче, провели на холодной лестнице больше часа, наконец нам открыли. Сережа высказал хозяйке: «А еще член партии!» Дело было в том, что прошел слух, если кто-то сдает комнату – ее будут отбирать. И, естественно, наша хозяйка испугалась и таким образом решила нас выселить. А наутро – съемка.

В нашей киногруппе был ассистент Генрих Оганесян, позднее ставший кинорежиссером, он-то и взялся подыскать нам жилье. Пока искал, перебивались мы в Театре киноактера на диване. Гонял нас сторож-пожарник. Однажды ночевали в кабинете директора, а сторож не знал и запер кабинет на ключ. Утром мы долго ждали, пока нас вызволят. Опоздали к началу смены на два часа. Сергей Аполлинариевич гневался, говорил что-то, видимо, справедливое, на что я в сердцах ответила, что уеду в Новосибирск.

А мы продолжали участвовать в съемках – очень тяжелых и физически, и морально, и не знали даже, где мы проведем очередную ночь.

Доснимали сцену, когда арестованную Любу два немецких офицера везут из Ворошиловграда – так тогда назывался Луганск. На улице страшный мороз, а я – в легкой одежонке. Сцена такая: вдоль шоссе бегут жалкие, промерзшие фашисты. Налет нашей авиации. Увидев в небе самолеты с красными звездами, Люба высовывается из машины, кричит: «Ага, попались, чертово племя…» – и хохочет, ее втаскивают обратно в машину. Снимали на одном из шоссе под Москвой. Зима. В кадре войска. Все завязано с авиацией. Трудный был день.

После того как все было снято, меня била нервная дрожь. Сама успокаивалась, а в голове все та же мысль: «Где мы с Сережей сегодня ночевать будем?» Смотрю, Генрих Оганесян заговорщицки улыбается: дескать, давай-ка приготовься к сюрпризу. И повез меня в район Рижского вокзала. Подходим с ним к какой-то сколоченной из грубых досок сторожке – это где-то на нынешнем проспекте Мира – Генрих торжественно распахивает дверь, и я оказываюсь в тепле. Вхожу и вижу, как по оттаявшим стенам струится вода. Посреди будки на ящике стоит керогаз, на нем большущая сковорода, полная жареной картошки, и новая кастрюля. А на топчане, помешивая ужин, сидит довольный Сережа. Такой счастливый и гордый! Был еще для меня сюрприз: новый маленький будильник. Не проспим!

Весной сторожку снесли, и мы опять стали скитаться по чужим углам. Но и там не могли жить, так как были не прописаны. Конечно, люди нас уже знали, ведь годом раньше с огромным успехом прошел спектакль, и знали, что мы снимались в «Молодой гвардии», но не очень-то спешили помочь, и поиск жилья продолжался.

Наконец неутомимый Оганесян отыскал нам пристанище. На Садовой-Триумфальной строился огромный дом, а рядом доживал свой век старинный особняк. В его полуподвале сдавалась комната со всей обстановкой – хозяйка находилась в длительной командировке в Германии, поэтому мы могли жить долго. Отапливалась комната железной печкой, и это было замечательно: на ней можно что-то приготовить. Правда, чтобы пройти в нашу комнату, приходилось балансировать на доске, так как кругом вода, оступишься – промочишь ноги, и темно. Зато входишь в «свою» комнату! Жильцы особняка ждали переселения в новый дом, и мы с ними, так как был договор: пока хозяйка в Германии, мы переедем в ее новую квартиру.

Я никогда не жила в домах, где были крысы. А здесь они водились. На них ставили крысоловки – брали у соседей. Однажды я вошла в комнату и услышала стон. На колесе швейной машины огромная крыса как-то повисла на животе, опустив морду и передние лапы, и… стонала. Было что-то такое горестное в ее позе, что я не испугалась. Схватила блюдце с водой и поднесла к ее морде, увидела бусинки ненавидящих глаз. Сергей меня с силой оттолкнул: «Ты что? Она же может вцепиться в лицо». Не помню, как ее выбросили, но ужас от того, что эта огромная, как кошка, крыса могла наброситься, долго не проходил. Я их стала бояться.

Именно в том подвале и застало нас время выхода «Молодой гвардии» на экраны. Но это было позднее, а пока… хотя я и не писала подробностей нашей «кочевой» жизни, мама все чувствовала.

9 марта 1948 года. Новосибирск

…Здесь двое суток великолепная метель, каких давно не было. Просто изумительно. Домов напротив не видно. Гудит! Зима злится напоследок. И вообще, в последнее время кое-какие сложности из-за метелей, по-видимому, – труднее стало с хлебом, вторую неделю у нас нет света. С продуктами стало потруднее, особенно с сахаром, крупами и хлебом. Все это, конечно, временное. Из твоего письма я поняла, что ты очень занята, завертелась. Адрес новой квартиры действительно очень хорош, в центре. Где вы будете брать топливо? Этот самый «керогаз» – это ведь только для приготовления пищи? Не простудились бы. Паршиво в нетопленой квартире.

…Съемки идут все по второй серии? А как с первой? Этим вопросом сейчас интересуется несметное множество причастных к искусству людей. Многие думают, что с фильмом уже все кончено. Что фильма не будет. Я отмахиваюсь от таких разговоров. Бабушка все ждет тебя, все ждет…

Чувствую, что ты скучаешь по дому. Ничего, привыкнешь. Что поделаешь, скоро уже пять лет как ты с нами не живешь. По дому тебе скучается потому, маленькая, что еще нет постоянного своего жилья. Да, работа все не доведена до конца. А потом все сгладится. Вот приедешь нынче, еще разок посмотришь наш Новосибирск, а там кто знает, когда еще придется. Я тоже всегда вспоминала места, где прошло мое детство и юность, но ведь не живу там и не тоскую. Это проходит…

17 апреля 1948 года. Новосибирск

…Сегодня неожиданно меня пригласили в горком партии. Иду. Ничего хорошего не жду. И что же? Предлагают работать завлитом «Красного факела». Принципиально согласилась. Оговорю возможности поездки в Москву. У вас теперь напряженная работа, а я такое длиннющее письмо строчу. Просто не могу оторваться, все бы говорила с тобой. Эх, так бы работалось…

31 апреля 1948 года. Новосибирск

…Вчера получила твое письмо с результатами защиты диплома. Поздравляю еще раз с окончанием ВГИКа, со вступлением на сценический путь уже с высшим театральным образованием.

Бабушка, видимо, связывает с твоим приездом свои последние планы. Видимо, беспокоится, удастся ли увидеться еще раз. Прихварывает, но в постель не ложится. Но негодует, хотя и реже, а с прежней страстью. Обижается, если что не так. Любит держать малыша на руках. Расцветает в таких случаях. Какая же в ней заложена жажда неудовлетворенного материнства. Ох, какие же сложные коллизии в окружающей жизни, и как обходит их наше искусство. Читаю сейчас десятки современных пьес – ужасающее однообразие, какой-то убийственный стандарт. Потом отсеется, время отберет лучшее, а сейчас оно тонет в потоке серых, схожих пьес…

22 мая 1948 года. Новосибирск

…Значит, в июле будет решительный бой за судьбу фильма – сдача? А. А. Фадеев дорабатывает роман, что да как будут расхождения у него со сценарием? Да еще музыку пишет Шостакович! Вот ведь как все одно к одному! Но ведь не зарежут фильм? Ох, только бы не зарезали…

6 июня 1948 года. Новосибирск

…Сегодня опять твое письмо получила. Совсем забаловала меня письмами, девочка моя. Просто так хорошо, когда часто приходят письма, и такие подробные, славные, ласковые, спасибо, родная. Все говорят, что дети не пишут в тех случаях, когда им хорошо живется, а как трудно – напишут. А ты наоборот – были у вас сложности с квартирой, и ты замолчала на месяц, а сейчас и работа идет полным ходом, и жилье есть, а ты шлешь письмо за письмом…

13 июня 1948 года. Новосибирск

У вас там теперь наступает период завершения работы над фильмом. Все эти дни думается об этом. А еще думается о близком, обещанном приезде. О бабушке и говорить нечего. Она, по-моему, уже ждет каждую минуту.

В садиках отцвела черемуха, осыпается яблоневый цвет, зацвела рябина. К вашему приезду распустится шиповник. Да еще таволожка – наше здешнее, только здешнее растеньице. Таволга-Таболга, отсюда и название реки Табола…

Я не дождалась результата сдачи фильма и уехала к маме в Новосибирск, через некоторое время приехал Сергей. Возвращались мы в Москву перед самым выходом фильма на экраны.

8 октября 1948 года. Новосибирск

Вы все еще в пути.

…Здесь все полно вами. Вчера и сегодня звонки: из райкома комсомола, из Дома офицеров и т. д. Все хотят ваших выступлений. Вчера ночью сотрудники газеты, обкома и горкома смотрели первую серию. Очень понравилась. Как грустно без вас – об этом и говорить не надо. Стоят букеты. Сидим все нахохлившись. Я еле держу себя в руках.

По радио сегодня из Москвы передавали, что с одиннадцатого на экранах столицы пойдет «Молодая гвардия», что заканчивается печатанье копий. Здесь, очевидно, пойдет фильм во всех театрах.

…Захожу вчера в редакцию газеты и вижу сконфуженные лица в отделе культуры – оказывается, им был нагоняй, что они, зная о тебе, не организовали ваших статей, интервью с вами. Здесь будет выпущена целая полоса, посвященная фильму. Вообще, после времени все спохватились. А мы-то скромничали, боялись рекламы! Завтра пойду добывать билеты на всех семейных – смотреть вас.

Состояние радостное: вы в витринах, смотрите со щитов, в трамваях, по радио, да и в газетах. Вчера, после вашего отъезда спустя полсуток, получили номер «Советской Сибири», и там Иннуленька! Я пришлю. Очень хороший снимок. И всюду вы! Радостно и печально.

…Только что смотрели с бабушкой фильм! Она в восторге. Публика смотрит хорошо, все, что связано с тобой и Сережей, – на пять и выше. В фильме так много всего, что его нужно не смотреть, рассматривать. Народу уйма! Домой все эти дни звонки, справляются о тебе… опоздали…

11 октября 1948 года. Москва

…Я сижу уже в очень чистой комнате, натоплено. Вечером я рассмотрела рекламу!!! Сегодня чуть свет у кино напротив огромная очередь. Вчера же появились рецензии. У нас есть «Правда», «Известия», но нет еще остальных. Ребята видели в «Литературке». Сейчас поеду в театр…

13 октября 1948 года. Москва

…Все эти дни мы вертимся, как белки в колесе. С одиннадцатого числа я каждый день на выступлениях в кинотеатрах и клубах.

Тут такой шум!!! Меня уже узнают на улицах, поклонницы оцепили вчера наш дом, и человек двадцать ворвались в наш подвал. Фильм идет с огромным успехом. В последнем «Огоньке» есть на обложке в конце мой портрет. Посмотрите. Нас всюду снимают. В общем, шум! Меня еще ждет вторая серия!!! Говорят, тогда я пропала. Премию еще не дали, но обещают в этом месяце. Сергей Аполлинариевич и Тамара Федоровна в Гаграх…

16 октября 1948 года. Москва

Мне уже трудно ходить по улицам, узнают. Сезон в театре начинается с первого декабря. В первую очередь пойдет «Гвардия». В театре все нас поздравляют.

…Вчера была в Кремле!!! То есть в клубе Кремля, там была встреча с гарнизоном. Так там интересно. Нам обещали, когда мы будем посвободнее, повести всех по Кремлю, все показать. Вообще, мы уже много где побывали. Были в ЦДРИ и т. д…

20 октября 1948 года. Москва

…Вчера я была в одном месте, где шли обе серии. Вы не представляете, как нас встречали!!! Когда уезжали, толпа стояла на улице и аплодировала. Сейчас на нас действительно огромный спрос, главная беда: идешь по улицам или в метро, моментально узнают, и ходишь, как зверь каменного века.

Я получаю сейчас огромное количество писем…

Фильм «Молодая гвардия» шел с огромным успехом. Буквально через пару дней меня стали узнавать на улицах. Поклонницы выследили нас с Сергеем, ворвались в комнатку, где мы жили, все перевернули вверх дном. Еле их выпроводили.

В Кремль меня однажды пустили без паспорта. Мой документ зачем-то задержали в паспортном столе. А тут прием в Кремле, я пошла без паспорта, взяла лишь записную книжку, которую мне и другим «молодогвардейцам» сделали в типографии по спецзаказу. Дежурный офицер, едва увидев меня, расплылся в улыбке и без слов выписал пропуск.

22 октября 1948 года. Новосибирск

…Прочла в «Советском искусстве» статью Трауберга. Как он лестно о тебе там. Поздравляю. Здешние театралы оценивают первую серию разно: одни согласны с оценкой прессы, другие не поняли ценных качеств фильма. Так ведь впереди – вторая серия. А Китайник ее видел и в восторге: «Первая серия – детский лепет в сравнении со второй», по его словам. Я еще не видела. По городу все висят ваши фотографии, родные мои, далекие… Ждем продолжения картины. Бабушка тоже интересуется. Она молодцом была на просмотре первой серии…

25 октября 1948 года. Новосибирск

…Ну вот, посмотрела и я вторую серию. Потрясена! Это прекрасно. Мужчины не стесняясь вытирают глаза. Фильм просто ошеломляет. Из одного состояния переходишь в другое. Нагрузка на восприятие огромная. И всего так много. Здесь почти все исполнители подлинно талантливы. Очень хорошо, что лирическую линию любви перенесли от Ковалевой к Вале Борц. Шагалова хорошая актриса. О Гурзо и говорить нечего. Иванов и Мордюкова здесь значительно сильнее, чем в первой серии. Бабушка хороша. Концерт блестящий.

Вчера появление Сергея Тюленина по ту сторону фронта у Проценко зал встретил аплодисментами. Состояние зала, когда просыпается Сережка от стука в дверь – в ловушке – и до конца можно определить словами: горе, острая печаль, негодование, что все получилось так, а не иначе.

Твои сцены все насыщены щедро. Поведение в сцене ареста неожиданно именно потому, что воспитаны мы на плохих штампах сценического поведения. Я даже ночью проснулась и все «рассматривала» твои движения. Да, именно так должна была вести себя твоя героиня, именно так нужно при таких обстоятельствах. Твой озорной крик в тюрьме – необыкновенно хорош! Я что-то даже не поверила, чтобы такой дитячий крик был твой! Сегодня же купила книжечку «Как снимался фильм “Молодая гвардия”». Текст о тебе, очевидно, взят с чужих слов. Он мог быть интереснее и правильнее. К твоей биографии можно бы много добавить, например о том, что ты в семилетнем возрасте путешествовала верхом по Алтаю, мыла золото. Вероятно, отложились и какие-то очень сильные впечатления от того времени, когда ты отправляла свою родительницу с партизанами. А ваши концерты в госпиталях? Мне же говорили, что раненые очень любят молоденькую «актрису» Инну Макарову. Детство у тебя не «пресное». В нем много было пережито, перечувствовано тобой. А что у тебя есть наблюдательность, об этом говорят многие детали и в поведении Любы Ш.

У нас тут одна московская критикесса гостит. Сделала доклад «Театральная Москва». Говорит, что у Охлопкова в спектакле «Закон чести» потрясающе играет Раневская. Действительно, это актриса трагического плана, чаплиновского. Всегда смешна и всегда трагична. Вспомнила сейчас в связи с твоим образом Любы. Что-то тебе доведется сыграть следующее? Передай при случае Сергею Аполлинариевичу, что работа его выше похвал. Необыкновенный он человек и художник. Ты на редкость удачлива: попасть сначала к Валентине Викторовне, подлинно влюбленной в свое дело, а потом к Сергею Аполлинариевичу – редко кому удается. Учитель, достойный глубочайшего уважения и благодарности. Нужно об этом всегда помнить, всю жизнь…

28 октября 1948 года. Новосибирск

…Позавчера на сессии Горисполкома меня окружили горкомовские работники и высказывали свое восхищение тобой и фильмом.

Звонит преподавательница английского языка, молодая. Говорит, что после сеанса пришлось остаться в зале и доплакать, выйти не могла. Ей понравилась и первая серия, говорит, что и первая выше многих фильмов. Ну, а такого, говорит, она не видела… Упрекает, что из лишней скромности не была дана возможность широкой общественности встретиться с вами. Говорят обо всех вас, как о прекрасных детях, которых нестерпимо жалко.

Новый режиссер у нас (воспитанник ГИТИСа еще до войны) тоже говорил вчера, что «очень большая актриса может вырасти, только бы не попала к плохим режиссерам». Тоже восторженно говорил.

Ну, а я добавлю: чаще всего я вспоминаю твою мордочку, высунутую в заборе (зал обычно в этом месте смеется). А в аресте – взрослая, оскорбленная женщина, которой очень хочется, чтобы ее пощадили… Одна эта сцена ареста так углубила образ, такое в него внесла, что дает основание верить в какой-то другой женский образ, который ты создашь в другой работе. Хочется говорить, писать о самом прекрасном, что только увиделось в жизни. Это не сентиментальное разглагольствование. Это душевная взволнованность. Что-то приподняло над обыденным. Сейчас ничто не может омрачить вашего успеха. Это полная и блистательная победа.

…Идут отовсюду поздравительные письма. Спасибо за них, родная! Ты их причина.

Во МХАТе обязательно пересмотри чеховские пьесы, пока еще живы ранние исполнители. Обязательно сходите…

28 октября 1948 года. Москва

…Вот уже четвертый день как идет вторая серия. Интересно, как ее у вас принимают? Здесь что-то необычайное творится!!! Ревут! За мной толпы школьниц ходят… С огромным успехом идет фильм!!! Как Вам концерт? Как бабуля смотрела? Сегодня по радио передавали монтаж второй серии, а вчера первой, Вы не слышали? Сегодня у меня выступление.

Мы сегодня раненько встали и побежали в баню (мне теперь трудно, в очереди где-нибудь стоять просто неприлично). Очень хорошо вымылись и по пути купили белого хлеба, фруктов и… курицу по тридцать восемь рублей за килограмм. Я давно хотела купить, но не было, и вот отхватили жирную-жирную. Даже разбогатели настолько, что купили электрический утюг за девяносто рублей и пару вилок и нож из нержавеющей стали. У нас стоят огромные букеты астр, даже целая корзина. Говорят упорно, что пятого нас будут переселять. Скорее бы!

5 ноября 1948 года. Москва

…Второго числа мне принесли билет на встречу-банкет с молодежью зарубежных стран в «Метрополе». И вот первый раз в жизни я пошла (в своем черном платье с кружевными рукавами) на прием. Там у входа встречала хозяйка бала Войнова – председатель антифашистского комитета – и т. Н. Михайлов. Зал был полон иностранцев – французы, чехи, итальянцы, румыны, венгры… Официанты предлагают коктейли. Ну, меня стали знакомить со всеми. Со мной были Сережа Гурзо и Володя Иванов. У иностранцев переводчики. И самое интересное было то, что мы всем знакомы и все с интересом к нам обращались. Затем с музыкой открылись двери в зал с фонтаном, и начался пир! Нас усадили к главному столу. Но сколько ножей, вилок, бокалов!!! Мы не терялись, делали вид, что так и надо. Но что там мы ели и пили! Мы до сих пор переживаем, что у нас не два было живота и мы не могли есть всего, что подавали. Танцевали. Я танцевала с французом – генеральным секретарем Всемирной федерации демократической молодежи. И т. д. А потом к нам подошел венгерский делегат и подарил по зажигалке с надписью: «Венгерская молодежь тридцатилетнему комсомолу. 29.10.1948 г.». Сегодня у меня много предложений на банкеты, но я решила никуда не ходить, тем более что в одиннадцать часов тридцать минут меня будут записывать с Сергеем Аполлинариевичем на пленку. И в праздники будут транслировать по Союзу…

10 ноября 1948 года. Москва

Сегодня по радио объявили, что Сергею Аполлинариевичу Народного дали!!! Я очень рада за него. На днях будут читать сценарий «Пушкина». Позавчера были на «Талантах и поклонниках» во МХАТе. Играли: Тарасова, Зуева, Андровская, Прудкин и т. д. Я первый раз видела Тарасову. Какая же прелесть!!!

11 ноября 1948 года. Новосибирск

…Демонстрация фильма вчера закончилась.

Я, конечно, была и вчера на сдвоенном сеансе. Зрители сидели без перерыва обе серии. Публики было – не пройти. В зале предприимчивая администрация понаставила ряды, сама публика помогала вносить скамьи. И еще бы демонстрировали, еще были бы зрители. Грустно вот, что закончился этот славный месяц, неповторимый… Ну, фильм еще будут показывать, много раз к нему вернутся. Шел же в «Маяковском» на праздниках «Чапаев». Так будет и с «Молодой гвардией»…

18 ноября 1948 года. Новосибирск

…Читали у вас «Пушкина»? Чей это сценарий? Кто будет играть Пушкина? Мне это интересно потому, что мы получили пьесу Дель-Любашевского, но там о декабристах вскользь пара строк и нет бала у Волконской. А это необходимо. Придется просить автора написать…

18 ноября 1948 года. Москва

…Нам только что принесли молоко (у меня теперь есть молочница из-за города), печка топится, на столе цветы.

Сережа на днях поехал и привез дров один кубометр из дровяного склада. У нас теперь все время тепло. Мы недавно в институте чествовали Сергея Аполлинариевича, и я речь произнесла – умора!!! Я ревела, и все ревели, а после меня Сергей Аполлинариевич выступал и еле-еле тоже говорил. В общем, произнесла речь!!!

Два дня назад в Доме кино было устроено чествование МХАТа кинематографистами. Приехали все, не было только Тарасовой, она в этот вечер была в ВОКСе. А остальные все-все были. Нас двоих из всей молодежи театра пригласили на этот вечер. Мне поручили дарить мхатовцам по белой хризантеме. Было так: в первой гостиной стоял драматург Прут и держал в руке маленький микрофончик, целовался со всеми и просил произнести что-нибудь, все болтали чепуху, потом я преподносила цветок и поздравляла, а они меня поздравляли с фильмом. Все в длинных платьях. Меха и шали сваливаются с плеч. А Масальский мне два раза руку поцеловал, наговорил комплиментов и Ершов, и Кедров, и… Фадеев – он был с женой. В общем, был цвет МХАТа и кино. А потом все по радио передали – смеху было!!! Потом показали хронику 23-го года мхатовцев. Это так смешно! Потом чествовали, фильмы и т. д.

Сейчас отвечала на письма. Я купила пятьдесят открыток и отвечаю помаленьку. Так у меня аши за беши зашли от имен и адресов.

Не помню, писала я Вам, на днях читали нам «Пушкина» – сценарий Любашевского. Очень удачный. Но еще будет дорабатываться. Практически на днях начнется работа. Там много мужских ролей. А женских всего шесть, но все эпизодические…

11 декабря 1948 года. Москва

…Совершенно некогда писать. В театре начался сезон. По субботам и воскресеньям идут спектакли. А еще началась учебная работа, то есть мы в театре сейчас, как на последнем курсе института: нет общеобразовательных дисциплин, но речь, пантомима и т. д.

Работа над «Пушкиным» началась, но кто что будет делать, Сергей Аполлинариевич скажет через месяц. Сейчас очень интересно в театре – и работа и учеба. Вчера вечером мы все были в Министерстве иностранных дел. Да, я сижу в длинной юбке, в театре уже все ходят в длинном…

16 декабря 1948 года. Москва

…Я недаром читала «Разбойников». Буду делать Амалию по речи. Будем делать «Дон Жуана» Пушкина, я – Лаура. Как бабонька себя чувствует? Здесь упорно поговаривают о снижении цен. Мы сейчас в волнении живем: за роли, за квартиру…

25 декабря 1948 года. Москва

…Начали репетировать «Молодую гвардию» на большой сцене. Через месяц спектакль пойдет на сцене с нашим составом. Хорошо бы удалось Вам приехать в то время как пойдет у нас на большой сцене «Молодая гвардия»…

28 ноября 1948 года. Новосибирск

…Как бы мне хотелось быть возле тебя это время, избавить от необходимости возиться по хозяйству, дать возможность больше читать и работать над собой. Без этого невозможно двигаться дальше, трудно закрепить «завоеванные позиции». Просто противоестественно, что вы живете на птичьем положении, что вынуждены по кубометру доставать (и представляю, как это сложно) дрова. Впереди самые морозы, надолго ли хватит этих дров. Многие живут на частных квартирах, так там хоть квартиры, а не развалины, не трущобы. Хочется тебе помочь. Но как? Чем? Если бы вопрос стал о денежной помощи – продала бы все, что можно, и помогла. Имей это в виду.

Вчера смотрела «Дорогу на эшафот» («Мария Стюарт»). Снимать за границей умеют, одно могу сказать. Лица как вылепленные. Сняты эффектно. Конечно, много дешевки. Мария Стюарт кое-где смахивает на опереточную премьершу. Потом, за восемнадцать лет сидения в заточении, как было в действительности, она ни капельки не изменилась. На эшафот идет все такая же ослепительная. Ничего не пережила, не перестрадала. Бог с ним, с таким искусством. Тебе в кино нелегко будет. Много же рутины. Конфетная мордочка другой премьерши помогает ей, при очень малых талантах, нравиться режиссерам…

8 декабря 1948 года. Новосибирск

…Вчера забежала я к тому фотографу и отхватила у него твои снимки, только увеличенные. Принесла, показала бабушке, она вдруг нежно, как к маленькой: «Ох ты, славная моя!»

…Вашу «Гвардию» все новые и новые люди вспоминают с восхищением. Вчера актер Лурье сознался, что они с женой только дней пять назад в ДКА посмотрели обе серии. Он в совершенном восторге от режиссерской работы Герасимова…

20 декабря 1948 года. Новосибирск

…У меня кое-что намечается приятное. Москва разрешила в сорок девятом году переиздать «Возвращение». И добавить в сборник несколько рассказов. Материально это поддержит очень. Скоро Новый год. Желаю тебе подготовиться к его встрече хорошо. Закончить год, такой замечательный, в отличном настроении…

25 декабря 1948 года. Новосибирск

…Сегодня наша театральная молодежь окружила меня, разговаривали о том о сем. Сюда приехал бывший воспитанник киевской киностудии Матвеев Е. Очень хороший молодой актер. Он говорит, что правильно поступил, уйдя в драму. В кино, мол, пробьются единицы. Выпускают ежегодно актеров мно жество, а потом они где-то исчезают, на экране их не видишь. И другие, тоже из приезжих, воспитанники разных театральных школ, говорят: «Хорошо вот Макарова выдвинулась. У нее будущее. А другие? Хорошо Герасимов вытянул молодежь, но и то, из тех, кто снялся в “Молодой гвардии”, человека три-пять пробьют дорогу, а остальные так и будут околачиваться по студиям да участвовать в массовках. А в массовках можно сниматься, не оканчивая институтов». Все сошлись на одном: в театре все-таки вернее.

И действительно, все они сейчас заняты, у всех есть роли, да какие. В кино век бы не получить. Все-таки Суров имеет сразу несколько интересных ролей. Орлов – приехал из Ленинграда – работает в ТЮЗе, сыграл одну из главных ролей в «Аттестате зрелости», представленном на Сталинскую премию, в «Оводе» заглавную роль. Что-то принесет в дальнейшем вам кино… Хорошо, что есть теперь студия, если будете заняты, то общение со зрителем – великое дело.

Мы еще не получили номера газет с отчетами о Пленуме писателей по вопросам драматургии и кинематографии. Единственная пока дошедшая до нас статья Сафронова вызывает тревогу. Ориентировать драматургов и критиков на «Великую силу» Ромашева как на лучшее произведение – значит еще дальше отпугивать от поисков формы, от глубокого раскрытия характеров, тонкого, насыщенного сюжетного развития. Очень неприятное впечатление произвела статья. Она слишком «правильна» и прямолинейна. Интересно, какие суждения были по вопросам кино. Оно, кстати, может нынче отдыхать. На экранах такое изобилие иностранных фильмов, что можно ограничиться выпуском ничтожного количества отечественных. Здесь и то уж говорят – с одной стороны, высокая требовательность к своей драматургии, с другой – дешевая иностранщина. Но многие фильмы все же имеют познавательное значение. Я посмотрела за последние дни «Грезы» о Шуберте, о Суэцком канале, забыла название, «Трансвааль в огне». В последнем потрясающе сняты трюковые падения с мчащихся лошадей. Поучительно – там немцы уличают англичан в жестокости по отношению к бурам. А сами?..

8 января 1949 года. Москва

…Мы все еще в нашем подвале, но обещают завтра-послезавтра перевести. У нас уже большая библиотека. У Сергея Аполлинариевича изменения: по специальному заданию срочно будет делать фильм о Китае и через месяц летит в Китай. Но мне сказала Тамара Федоровна, что работа у меня будет интересная. Мы ждем не дождемся переселения. Вы мне все пишите, все мелкие подробности, мне все про дом интересно. Да, а мне сейчас приходит еще больше писем, чем раньше, и телеграммы, и даже Ефросинья Мироновна Шевцова прислала…

30 января 1949 года. Москва

…Сегодня большой концерт в театре «звезд», и меня туда «втесали». Это впервые театр у нас делает, это дает большие деньги. Билетов до объявления концерта уже не было. А сейчас передают по радио, висят афиши, а билетов нет. Но мы так все дрожим!!! Я одна из молодежи, а то все – Ладынина, Крючков, Чирков, Андреев, Бернес, Алейников и т. д. Буду танцевать. Наши из театра все хотят попасть, где сидеть будут? Не знаю!!! Я так волнуюсь. А завтра в одиннадцать часов пятнадцать минут выступаю по радио. Да, а Сергей Аполлинариевич улетел на пять дней в Болгарию. Там по воксовским делам…

Так меня «втесали» среди самых известных актеров страны. Со многими я со временем познакомилась, с некоторыми подружилась. Но и среди них были особенные. Кумиром и идеалом женщины для меня навсегда осталась Любовь Орлова.

Она была намного старше и однажды во время съемок попросила меня сесть к ней в машину. Любовь Петровна оказалась очень разговорчивым человеком: всю дорогу спрашивала о том, как сейчас живет молодежь. В тот день я подружилась с ней и потом часто приходила в театр на репетиции спектаклей с участием Орловой. Именно у нее я многому научилась.

Гораздо позже «Молодой гвардии» я участвовала с ней в концертах, с нами были Шульженко, Бернес. Мы выступали на стадионах, ездили в Ростов, потом в какой-то шахтерский городок. Любовь Петровна расспрашивала меня о Макаровой и Герасимове. Помню, как после своего выступления – а принимали ее грандиозно – она влетела в гримерную. Я помогла ей расстегнуть какие-то крючочки: ей нужно было успеть на самолет в Москву – вечером следующего дня у нее был спектакль. Концерты в то время – ее основной вид заработка. Героическая женщина, ей тогда было уже за шестьдесят.

Спустя время я ходила на ее «Странную миссис Сэвидж». Потом зашла за кулисы. Она меня встретила. Помню, она говорила, что успевает заметить, когда выходит на сцену, как весь зал ощетинивается биноклями. Все хотят рассмотреть, как она выглядит. И вдруг я почувствовала в ней очень одинокого человека…

Одиночество знакомо каждому. Особенно когда уходят друзья. Мы всегда перезванивались с Нонной Мордюковой, иногда встречались. Она мне до сих пор дорога как свидетель всей нашей жизни. Мне очень нравились ее своеобычие, ее дарование. Еще мы были дружны с Лялей Шагаловой, вместе отправлялись в поездки, на концерты. И вот их нет уже несколько лет…

Лауреат Сталинской премии

7 февраля 1949 года. Москва

…Мы все еще в старой квартире. Дом наш огородили забором для сломки. А у меня есть уже что ждать. Савченко при всех сказал, что в Киеве будет сниматься комедия, где у меня главная роль с пением и танцами. Сейчас сценарий дописывают.

У Ляли Шагаловой сын – Генка, она сейчас пополнела и похорошела…

11 января 1949 года. Новосибирск

…Дома все хорошо, главное – тепло, светло, просторно. В магазинах здесь сейчас всего полно, яблоки алма-атинские до восьми рублей килограмм, лимоны, много мандаринов. Здесь проходит межобластная ярмарка. Товаров понавезли со всех концов страны…

16 января 1949 года. Новосибирск

…Из Иркутска получила письмо от Агнии Ал.

Кузнецовой. Она шлет тебе пожелание, чтобы этот фильм не оказался самым светлым в твоей творческой жизни. Чудно: конечно, он окажется самым светлым. Как же иначе?! Это же неповторимо. Но это не значит, что следующие работы не будут каждый раз приносить все большего и большего удовлетворения.

Ваших «немцев» из фильма здесь все актеры при каждом случае вспоминают. Многие считают, что это играют подлинные немцы.

По радио что-то передают с участием Раневской, ее сразу узнаешь даже по голосу. Да, такая творческая жизнь дает не меньшее удовлетворение и на склоне лет и в старости. Собственно, она одна способна принести счастье, когда молодость уже позади и впереди перспективы не очень веселые…

1 февраля 1949 года. Новосибирск

…Знала бы ты, какие здесь на неделе бураны прошли, двадцать метров в секунду, со снегом!

Дремучие вьюги. Ты казалась так далеко за этой стеной снегов…

Передай, пожалуйста, мое поздравление с сыном Л. Шагаловой. Хорошая она актриса, желаю и как матери всего доброго ей…

21 февраля 1949 года. Москва

…У нас день и ночь были репетиции «Молодой гвардии». И только девятнадцатого февраля смогли выпустить спектакль на большой сцене. Прошел блестяще, но смешно, в зрительном зале были… девочки, главным образом.

Был аншлаг. Вообще это не спектакль, а аттракцион. Если не играла Тамара Федоровна, то она сидела в ложе, тоже могли зрители лицезреть. Меня атаковали с автографами, и толпа провожала до дома, а из театра еле вышла. Хотя бы нас скорее переселили…

3 марта 1949 года. Новосибирск

…Утро, а от тебя пакет с письмом и фотографиями! Милый мой человек! Спасибо. Бабушка сейчас их рассматривала. Значит, ты уже и блины умеешь печь?

И мука там тоже есть? Ты хотела бы, чтобы я пополнела, – так я сейчас достигла довоенного веса. А при моей конституции и возрасте накопить три килограмма, да устойчивых, – много значит.

У нас в театре сокращения, до сердечных припадков у директора. Завтра у нас в Союзе собрание по критикам-космополитам. Приезжают москвичи. И завтра же у меня выступление в ДКА, на женском активе. Ох и не люблю я эти выступления. Возьму и прочту им лучше свой новый очерк о женщине, чем придумывать речь…

Март 1949 года. Новосибирск

Поздравляю с премьерой спектакля, желаю настоящего успеха! Вчера получила твое письмо и постановление о снижении цен. Сейчас масленица, бабушка уже угощала нас блинами. Очень любит получать твои письма. Завтра сюда приезжает поэт А. Жаров, будет делать доклад о критиках-формалистах…

13 марта 1949 года. Москва

…Ездили на гастроли в Кинешму, городок «Бесприданницы» на Волге, и очень кстати приехали вчера утром, так как к шести часам вечера были уже на новой квартире. А сейчас я встала в восемь утра, и прямо мне в лицо солнышко улыбается, фортка открыта, воздух чистый и теплый, хорошо топят, а на нашем седьмом этаже просто прелесть. Из окна далеко видно, и много, много неба и света. Лифт срочно доделывают, самое большое через месяц будет готов. В квартире, правда, многовато семейств – пять.

Ванная против нашей двери. Я не могла долго спать. Сегодня пойдем штору покупать и мелочь разную к новой комнате. А вчера, в самую разруху, мне опять девочки альбом и духи принесли. У нас ходят слухи, что Сергей Аполлинариевич едет в Америку на конгресс по защите мира, и Симонов, и Чиаурели, и еще кто-то…

19 марта 1949 года. Новосибирск

…Поздравляю с новосельем! Ответь, не забудь, пожалуйста: прописаны ли вы? Заключен ли договор с хозяйкой комнаты?

Сколько вы ей должны платить? Главное – на какой срок вы можете рассчитывать жить в новой комнате?

…Хоть бы тебе выпала добрая работка в ближайшее время. А и трудно сейчас в кино получить роль, снимают так мало, еще меньше – удачно. За весь прошлый год шесть фильмов упоминают. Сколько же в шести-то имеют приличные роли? Всюду борьба.

У нас тает, но сугробы еще огромные. Небо и солнце за окном ясное, весеннее…

28 марта 1949 года. Новосибирск

Дорогая моя Инна, огорчу я тебя, родная, сейчас. Не стало нашей бабушки…

Ты, пожалуй, единственная из нас, кому не в чем упрекнуть себя по отношению к бабушке. У нее в связи с тобой были очень светлые минуты. Как она целовала твои карточки прошлый раз…

Было и в ее жизни хорошее, как у всех людей. Вот она не тосковала так в разлуке, как я эти годы по тебе. Плохо ли, хорошо ли, а она хотела нас видеть и была с нами. По тебе у нее была красивая грусть и нежность к тебе…

1 апреля 1949 года. Новосибирск

…Вчера, в последний день марта, похоронили бабушку. Почти рядом с местом, где по хоронен писатель Саша Казачинский (друг Иль фа и Петрова). У Ирины Самсоновны был ту беркулез. Он и послужил причиной смерти. Теперь начнем проверяться, следить за собой. Никто же не предполагал, что это ТБЦ. Больше всего в жизни она любила детей, которых ей не дано было рожать. Воспитала двух чужих – меня и Нину. До этого – два дня – мы с Ниной остались без ног, бегаючи с просьбой, чтобы разрешили ее хоронить не анатомируя. Но врач упорно повторяла одно и то же: в четверг это была здоровая женщина и еще курила со мной и не хотела, чтобы я ее послушала. Действительно невероятно, чтобы за два дня до кончины туберкулезник мог ходить, топить плиту. Вот сила духа! Вот воля настоящего человека. Хуже лежать месяцами, беречь себя, быть ничем не занятым, наедине со своей хворью и печальными мыслями. Да, чуть не забыла, двадцать седьмого – двадцать восьмого марта, именно в часы ее кончины, на самом ближнем к нам экране – в клубе «Транспортник» – шла «Молодая гвардия». Ты совсем рядом была… Если бы не случилось несчастья и бабушка чувствовала себя, как обычно, я, вероятно, сводила бы ее еще раз. Но и то хорошо, что она хоть раз увидела тебя на экране. Она отлично понимала, что это такое – показываться на экране всему миру. Кто знает, насколько это скрасило ей последние месяцы жизни. Ее болезнь не сделала тупой, эгоистичной, как многих. Даже утром, последним, она еще стеснялась быть неопрятной, стеснялась, что нуждается в чужой помощи. Дорогая моя…

Иннуленька, не знаю, хорошо ли я делаю, что пишу тебе так подробно об этом. Каждому человеку приходится терять на своем пути близких. Без этого не проживешь…

4 апреля 1949 года. Москва

Родная моя! Я умышленно не писала сразу после того, как узнала о бабоньке. Сейчас я смогу спокойнее написать письмо. Хорошо, что в этот момент Вы были около нее, а не где-нибудь в поезде. Я все время стараюсь быть на людях. Чем здесь лучше, тем грустнее, мне так хотелось сделать для бабы приятное, украсить ее старость.

Мне очень хочется сейчас увидеть Вас, мамочка моя любимая, чем я могу помочь. Такое горе…

9 апреля 1949 года. Москва

…Мы живем славно… но как вспомню, что нет… Прекрасный она была человек, вот и нет у нее своих детей, а сумела прожить жизнь так, что после ее ухода целой семье, и больше даже, так тяжело ее терять. Я очень боюсь за Ваше здоровье, проверьтесь в диспансере.

…У нас все волнуются. Сегодня всей квартирой с замираньем слушали радио…

10 апреля 1949 года. Москва

…Утро. Только что по радио сказали о присвоении мне звания лауреата Сталинской премии. И газету получили. Сережа побежал в магазин за шампанским. А к двенадцати часам мне в фотоателье, будут снимать для открыток.

Вечером большой концерт в театре, и меня уже будут объявлять как лауреата. Очень горько, что бабонька не дожила. Но все-таки она спокойной за нас ушла.

…Получили телеграмму от Большакова (наш министр). Это произвело впечатление на наше домоуправление колоссальное, телеграмма-то правительственная, красная…

Когда по радио меня назвали среди лауреатов главной премии страны, я ушам своим не поверила…

Мы всегда были неотъемлемой частью своей страны, все прошли вместе со страной. Наша семейная жизнь с Сергеем Бондарчуком начиналась в подвальной комнате, по которой ночью топали крысы. Ну и что из того, что к тому времени я снялась в «Молодой гвардии». Это мало что могло изменить. Сколько еще времени прошло – и только потом я плакала от счастья, переступая порог своей маленькой, но отдельной квартиры.

Все же голова у меня не кружилась, когда я в двадцать два года стала лауреатом Сталинской премии первой степени! Такое головокружение и прочие слабости – это не про меня, я сибирячка!

Я закаленная с детства была, совсем не рафинадный ребенок. В семь лет с папой гостила на таежном прииске у родственников. Однажды взяла корзинку и пошла по тропинке гулять; помню, ручей бежал, под водой камушки красивые. Я на это смотрела и не заметила, как зашла на окраину леса, – а тайга в тех краях стеной подступает прямо к жилищу. Вдруг вижу: на меня смотрит огромный медведь, стоит на четырех лапах и шумно втягивает ноздрями воздух. Наверное, вкусного ничего не учуял. Повернулся и медленно покосолапил в лес…

На всю свою Сталинскую премию я купила себе шубу из венгерской цигейки – жуткий дефицит! Не по размеру она была – здорово велика, но лет десять я в ней щеголяла – в моей премии.

11 апреля 1949 года. Новосибирск

Дорогой мой лауреат Сталинской премии! Только что с телеграфа пришла (можно было телеграмму отправить из дома по телефону, но разве можно было отказать себе в удовольствии прийти на телеграф и отправить такую телеграмму!).

В твоей телеграмме оказалось что-то такое, что оставило впечатление – это уже не только Инна, девочка, дочь, но и взрослый, добрый друг.

Эти дни у тебя своеобразные. О вас говорят, пишут, а вы у себя дома, как обычно, наедине от всех. Так чувствуют себя всегда в торжественных случаях, вероятно…

22 апреля 1949 года. Новосибирск

…Было одно испытание: ко мне придрались за… намерение переиздать «Возвращение», и кое-кто отыгрался за былой его успех.

Когда прикоснешься к такому, как смерть, так все это совершеннейшие мелочи. А кроме того, у меня – твоя радость, твой успех и признание…

22 апреля 1949 года. Новосибирск

…В прошлое воскресенье в «Темпе» шла «Молодая гвардия» на последнем сеансе, сдвоенные обе серии.

Я, не долго думая, отправилась туда, забыв, что возвращаться будет поздно. Приехала минут за пять до начала сеанса (предполагала, что зрителей на повторный фильм будет немного). В кассе билетов нет, перепродают с рук по пятнадцать рублей. Я – к директору. Назвала себя – сунул мне обратно мои деньги, повел усаживать, потом давай меня упрашивать выступить… О чем? Несколько слов. Стащили с меня пальто, боты. Какой-то военный вышел на сцену и объявил меня. Ну, минут семь говорила: о том, что съемки производились на исторических местах, что мне довелось быть в Краснодоне, что фильм удостоен Сталинской премии и что одна из лауреатов из Ново сибирска. Аплодисменты.

Иду на место, меня ловят, упрекают – почему не сказала, что ты – моя дочь…

Фильм смотрели хорошо, все почти уже знают его наизусть. Реагируют верно, точно. После первой серии – ко мне с вопросами, после второй подбежал контролер: «Мы вас проводим на трамвай». Оказывается, директор специально звонил, чтобы выслали трамвай. А я задержалась в публике, и мы подбежали, когда трамвай, не дождавшись, пошел. Директор проводил меня до Сенной, а там со мной шли девушки из общежития офицеров (из города тоже пришли посмотреть!). Дошли хорошо, но уже в третьем часу. В воскресенье, понедельник и вторник фильм идет и в «Пионере» – повторяют все, удостоенные Премии. Конечно, пойду!

Пришли письма из Омска и Барнаула – соболезнования о Ирине Самсоновне и поздравления тебя…

Пришло письмо из Петухова. Там оплакивают Ирину Самсоновну. И, удивительно, в народе находят такие настоящие, такие весомые слова об этом, торжественные и особенные, идущие от обрядовости и многовековой печали…

10 мая 1949 года. Москва

…Я сейчас репетирую в «Трех солдатах». Мы показывали, сдавали «Дон Жуана» Сергею Аполлинариевичу. Он хвалил, теперь пойдет в производство к пушкинскому концерту. Я рада, хоть зима недаром прошла…

13 мая 1949 года. Новосибирск

…Вчера пришел твой перевод на тысячу рублей. Родная моя девочка! Я растрогана, благодарна и уже каюсь, чувствую себя необыкновенно материально благополучной, но и вместе с тем сконфужена. Ведь я же еще в состоянии не только заработать себе, но и быть полезной вам. И приятно, и вместе с тем конфузно… У тебя самой так много нужно приобрести. Видимо, ты, как только получила премию, так сразу и послала мне деньги… Ну, спасибо, я ужасно дома хвастаюсь. Деньги, надо полагать, присланы на мой приезд.

Кто же в «Дон Жуане» исполняет другие роли? Ты хоть бы написала. Видимо, будете показывать народу с другими драматическими вещами Пушкина? В костюмах? Взгля нуть бы…

Меня не перестает беспокоить ваша неустроенность квартирная – ведь хозяйка может вернуться в любой момент…

22 мая 1949 года. Новосибирск

…Я теперь налево и направо хвастаюсь, что ты прислала мне деньги, что я должна поехать. Расспросам же нет конца.

Прочла статью Сергея Аполлинариевича Герасимова о том, как он свозил «Молодую гвардию» и «Павлова» в Америку и привез обратно, не показав…

1 июня 1949 года. Новосибирск

…Как вы там с сестрой? Я так после ее отъезда завидовала ей, что с горя двое суток читала «Консуэло», читала и думала о тебе, о том, как Нина когда-то ее вслух прочла бабушке. Это подвиг. Книга такая сумбурная. Но актрисам ее следует читать. Писала я тебе, что наконец-то посмотрела «Учителя» – какая хорошая картина! Тамара Федоровна там великолепная актриса…

15 июня 1949 года. Новосибирск

…Хорошо, что ты побываешь в Киеве, это же принесет массу свежих впечатлений. А они – самое необходимое и богатое для человека в искусстве. Надо только фиксировать в себе все моменты душевного волнения и трепета от всего прекрасного и великого, что есть в жизни, тогда все мелкое и трудное будет менее значительно. Представляю, как трогательны эти цветы и эти записки со стихами, рапортами, посвященными Пушкину, о которых ты пишешь; и, говорят, передавали по радио. Такое не придумаешь. Вот это – душа народа. И такое делает жизнь полной смысла. Да, единственно, что горько в жизни, это неизбежность разлуки и прощания с нею…

3 июля 1949 года. Москва

…Здесь установилась очень хорошая погода. Сегодня я была на улице, когда везли на лафете Димитрова. Шло правительство. Все видела рядом. Тяжело было смотреть на жену, ее везли в открытой машине, она лежала на руках какой-то женщины, лоб белым платком покрыт. Очень много народа…

Сережа пишет, что все приготовил к моему приезду в Киев, наладил вопрос с готовкой обеда, снял комнату побольше. Очень скучает. Пишет каждый день…

16 июля 1949 года. Москва

…Сейчас скажу под большим секретом: у меня налаживается дело с… комнатой. Больше ничего не напишу. Сейчас жду известий (уже есть резолюция Попова). Но я еще не верю. Мало ли что может быть! Сереже не напишу, пока ордер не будет в руках. А пока – молчок! Я не утерпела и выболтала. Но это только Вам. Это самая большая моя новость…

1 августа 1949 года. Москва

Вот, сижу в своей собственной квартире на своем собственном ковре, а под ним единственное пригодное место для сидения – ящик с зимними вещами. Квартирка! Ванная отделана кафелем, чудесная кухня с газовой плитой и раковиной, вокруг раковины тоже кафель. Туалет тоже кафельный. Малень кий коридорчик, очень маленький, поставить ничего нельзя, а в комнате семнадцать с половиной метров и балкон. Четвертый этаж.

День рождения отмечали в Киеве. Это был день Владимира, и мы были у Владимирского собора, в Лавре. Я была целыми днями на Днепре. Сережа обалдел, как узнал о квартире! Ну, представляете! Киев чудный, весь в садах.

Сегодня я ночевала уже дома, так сказать. Причем в моем подъезде еще ни в одну квартиру никого не вселили. А чтобы не страшно было ночевать, со мной находится очень хорошая девушка, моя поклонница ярая. Сделали новый замок. Да, еще на старой квартире наварила варенья из привезенных ягод. Сегодня пустили мне в квартиру воду. Свет есть. Но газ дадут, когда вселится хотя бы половина жильцов. К моему приезду (из Киева. – Ред.) будет уже и газ. В домоуправлении меня узнали и очень в делах содействовали.

В комнате у меня так: лежит зеленый коврик, на нем матрас, одеяло и подушки, вроде тахта на полу. Рядом ящик, покрытый салфеткой, – на нем «туалет». Ящик под ковром, на котором сижу. В углу на газете лежат стопками книги, накрытые газетой. Наверху абажур, на стене гитара. Все! В кухне: из ящика столик, в нем внутри посуда, наверху чайник, в нем кипятильник и греется чай (остальная мебель в магазине).

Вот увидите, что это за прелесть! Вечером, когда выйдешь на балкон, солнце так красиво садится, и роща недалеко, и… вечерний звон! Недалеко церковь, и она утром и вечером звонит! Такая прелесть!!!

28 августа 1949 года. Москва

Я уже снова пять дней в Москве. Получилось так, что двадцать четвертого в Киеве мы как ни в чем не бывало идем на студию и мне говорят, что меня вызывает ЦК профсоюза на конференцию сторонников мира!!! Ну, началась паника, мне достали шестьсот рублей (на студии очень плохо выплачивают деньги) и посадили в самолет. Прилетела, успела отметиться в Доме союзов. И домой. Двадцать пятого было открытие конференции. Открытие было очень торжественное. Присутствовал Священный синод.

Весь вечер была у Елены Николаевны Кошевой в гостинице. Она мне много рассказывала, были с ней в кафе-мороженом. Она тоже была на конференции. Завтра летит домой.

Да, Сергей Аполлинариевич с «Пушкиным» отложил работу, а сейчас будет снимать «Сельского врача», где героиню будет играть Тамара Федоровна, а для меня тоже есть роль, не главная, но, говорят, хорошая; да сниматься у Сергея Аполлинариевича и в пустяке не грех. Тут еще есть предложение в одну картину. А в киевской комедии – помните, мне о ней И. А. Савченко го ворил? – я сама отказалась даже пробоваться, очень уж плохой режиссер и халтурно относится к пробам…

8 сентября 1949 года. Москва

…Из дома ничего не везите. Сейчас собираюсь в центр, посмотреть столы. Может быть, куплю. Мне хочется к Вашему приезду все привести в порядок, а завтра я буду на приеме в «Метрополе» – «По случаю национального праздника Чрезвычайный и Полномочный посол… имеет честь просить госжу…» и т. д.

Август 1949 года. Новосибирск

…За окном качаются мокрые деревья и сыплет мелкий, мелкий дождь. Закончилось лето… В прошлом году в это время я ждала вас. Какие это были счастливые дни. Ты приехала девятнадцатого августа. Ты уже отвыкла от нас, тебя тянуло в Москву. И в сорок шестом году ты была молчалива, думала о чем-то своем. Юность уже кончилась, с домом матери и бабушки. У всех это так. Я читаю сейчас массу литературы о годах Гражданской войны и тоже как бы пересматриваю дни своей юности. Если все же буду в Томске, то непременно сделаю остановку в Тайге, поброжу по знакомым улицам, дорогам.

Я помаленьку собираюсь к тебе, родная. Ну, теперь уже скоро, даст Бог, увидимся…

Почему так много внимания в книге я решила посвятить фильму «Молодая гвардия»? Потому что фильм этот, а вернее мои учителя, его снимавшие, дали мне путевку в жизнь. Потому что с этим фильмом связана моя юность, с него началось мое становление в профессии, в нем завязалась моя дальнейшая судьба.

До сих пор многих интересует, как мне удалось настолько войти в образ Любки Шевцовой, что он едва ли не слился со мной. Я действительно в чем-то похожа с моей героиней, и в жизненных линиях тоже. Отлично помню 1942 год, то время, когда там, в Краснодоне, ребята настоящей, а не книжной, «Молодой гвардии» еще только организовывались. Пока война шла к их дому, они, как и вся молодежь, тоже ездили на поля, помогали, работали. Во время войны и мы с нашим драмкружком ездили по селам, играли перед колхозниками вечерами у костра, днем работали в полях – окучивали картошку, пропалывали что-то. И прочтя «Молодую гвардию», я была просто в восторге от того, что почти все то же самое было и со мной. То, что я сыграла Любку Шевцову, было, конечно, чудо. Это случай, который всегда важен в актерской биографии. Разве могла я угадать, что ученическая роль Кармен в драме по Мериме в постановке Татьяны Лиозновой приведет меня в картину «Молодая гвардия». Именно в этой роли увидел меня Фадеев и сказал: «Не знаю, какая в жизни была Кармен, но что эта девочка – Любка Шевцова, – уверяю».

Когда вышел современный сериал «Молодая гвардия», меня все спрашивали, как он мне. На мой взгляд, – мало отношения имеет к правде и реальности. Особенно роль Любы, хотя актриса его сыграла замечательная. Но почему она выглядит как женщина легкого поведения, я никак не могу понять. Ни по гриму, ни по характеру это никак не Любка Шевцова. Не могла девушка-комсомолка так себя вести. Это просто невозможно! Такое «осовременивание» молодогвардейцев меня даже оскорбляет.

Возможно, нам было проще – мы играли свое поколение. Мы играли таких, как мы, и где-то самих себя. Но неужели теперешние молодые актеры в жизни такие же, как в сериале? Не хочу верить!

Семейная жизнь и не только

В необычное положение я попала из-за того, что сыграла комсомолку Любу в фильме «Молодая гвардия». Был Советский Союз, моя героиня – образец для подражания всем советским девушкам, а я сама – даже не комсомолка.

Я была индивидуалисткой и не могла принять ту общественную жизнь, которой жили комсомольцы. Не тянуло меня в эту организацию. Только когда объявили войну, вместо школы ноги сами принесли меня в райком комсомола – проситься на фронт. Да в райкоме не до меня было, я ушла и не вернулась – зачем мне комсомол, я на войну шла записываться.

Но после «Молодой гвардии» мне прямо сказали, что не быть комсомолкой просто неприлично. Это было, когда я уже играла в Театре-студии киноактера. Друзья, коллеги тоже поддержали, говорили: неудобно, надо вступить. И Сергей Бондарчук начал готовить меня в Союз молодежи. Вместе с мужем мы читали передовицы в газетах, изучали партийные документы. Сережа специально бегал, собирал газеты – мы всех комсомольских «лумумб» назубок затвердили. Но наши старания не пригодились – на бюро комсомола, увидев, что к ним пришла сама Любка Шевцова, ребята вскочили, завопили: «Берем!» Меня ни о чем не стали спрашивать и единогласно приняли в члены ВЛКСМ. Смешно получилось! Вот такие плоды популярности.

Но это к слову, так сказать, характеристика эпохи. Я-то другим жила – ролями в кино и театре, семейными заботами – мне было 24 года, к тому времени я уже родила Наташу. И если с работой складывалось как нельзя лучше, то в семье дела обстояли совсем неоднозначно. В отношениях с Сергеем появилось много мелких трещинок, а срастались они тяжело.

Первые, слабые «звоночки» зазвучали еще до замужества, но я была девчонкой, опыта никакого, да и с Сергеем мы были тогда едва знакомы.

Однажды во ВГИКе закончилась очередная репетиция – удачная, и я, лихо скатившись по перилам, с маху чуть не налетела на Сергея. Он у лестницы стоял с потерянным видом. Тревожно стало, я схватила его за плечи: «Что случилось?» Протянул мне телеграмму: «Вот…»

Прочитала: «У тебя родился сын. Женя» – и облегченно вздохнула: слава богу, никто не умер, не заболел. А он мне: «Инна, что делать?» И отчаяние в голосе. Я почувствовала, как начинаю раздуваться от гордости: он просит у меня совета! Приосанилась и серьезно изрекла:

– Как «что»? Надо послать ответную телеграмму с поздравлениями!

В ответ «зачем?» и глаза круглые.

– Зачем, зачем… У нее же молоко может пропасть!

Наверное, я смогла поразить его своей «взрослой рассудительностью», но на самом деле была бесхитростной маленькой дурочкой. Тогда единственное, что имело для меня значение, – большому, умному, доброму Сереже потребовался мой совет и помощь.

Первый раз Бондарчук влюбился, когда ему было девятнадцать лет. Это произошло за два года до войны. Он учился тогда в театральном училище в Ростове-на-Дону и полюбил дочь прокурора. Ее звали Евгения Белоусова. О ней речь впереди, здесь скажу лишь, что потом Бондарчук ушел на фронт, а после демобилизации уже не поехал в Ростов, не вернулся к ней. Отправился в Москву, поступил во ВГИК, на курс Сергея Герасимова и Тамары Федоровны, то есть на наш курс. Там Сергей встретил меня.

Но на этом история с Белоусовой не окончилась. Позже мне сказали, что сразу после демобилизации она навестила Бондарчука в Москве, провела с ним ночь и родила сына Алексея как раз в то время, когда наши отношения с Сергеем начали складываться. А когда Евгения узнала о том, что отец ее ребенка женился, она предприняла все возможное, чтобы вернуть его. После нашей свадьбы подала на Бондарчука в суд, пытаясь доказать, что он не имел права жениться на другой женщине, поскольку до этого несколько лет жил с ней и у нее от него есть несовершеннолетний сын. За спиной у Белоусовой стоял влиятельный папа, и дело неприятно завертелось.

Не знаю, может быть, я как-то предчувствовала эти неприятности… Еще в Краснодоне, когда Сергей настаивал на том, чтобы мы расписались, я все тянула. Не понимала, зачем спешить с регистрацией, если все и так про нас все знают. Был у меня верный аргумент против похода в загс – отсутствие паспорта. Вместо него было временное удостоверение, с которым еще в 1943 году я поехала поступать во ВГИК. Бумажный листок совсем истрепался на сгибах, и Сергей его постоянно чинил, подклеивал. Чтобы получить паспорт, нужна была прописка, а для нее, в свою очередь, требовалось постоянное жилье, но его как раз не предвиделось.

Моя мама Анна Ивановна Герман тоже не очень понимала, зачем мне так рано выходить замуж. Но потом познакомилась с Сергеем, и сомнения у нее отпали.

Отношения у нас с Сергеем сложились очень искренние и доверительные. Он был старше меня, поэтому относился ко мне не только как муж, но и по-отечески. Заботился, переживал. Я тоже во многом относилась к Сереже как к отцу, потому что сама рано потеряла отца. Бондарчук был старше меня не столько возрастом, сколько жизненным опытом – он прошел войну и прекрасно видел, какая я на самом деле. До сих пор странно, что из всех студенток ВГИКа, где одна была красивее другой, он выбрал именно меня, девчонку. Может быть, потому, что ему хотелось заботиться обо мне. И ухаживал мягко, но настойчиво.

При первых встречах Сережа каждый вечер провожал меня до дома – точнее, до комнаты, которую я снимала. От его жилья это было очень далеко, современный молодой человек сказал бы, наверное: «Зачем каждый день тащиться в такую даль?!» А Сергей так трогательно ко мне относился, мне и в голову не приходило, что это не навечно. И он точно знал, что я ему доверяю, как доверяла бы своему отцу.

У нас было много общего: мы вместе учились, вместе снимались. Наконец свадьбу сыграли. Верней, никакой свадьбы не было, поскольку за душой у нас не было ни гроша, – студенты. Но вот вышла «Молодая гвардия». Мы окончили ВГИК, и нас с Бондарчуком зачислили в Театр-студию киноактера, дали по небольшой ставке. Это было спасением, потому что в конце сороковых по всей стране снималось пять-шесть фильмов в год. Сам Сталин дал такое распоряжение: «Лучше меньше, да лучше». Сергею роли в кино вообще не предлагали, меня иногда приглашали, и если такое случалось, он искренне радовался.

Наконец мы поселились в крохотной комнатенке, в коммунальной полуподвальной квартире, где из мебели лишь табуретки, стол, кровать и железная печка, да крысы, сновавшие по дому даже днем. Тогда «звоночек» прозвучал еще раз.

В театре я была занята в нескольких спектаклях. Как-то после репетиции отправилась домой, а вахтер вслед рапортует:

– Тут ваш мальчик был, Бондарчук его забрал.

– Какой мальчик?

– Маленький.

Открыла дверь комнаты – на кровати сидят Сережа и мальчуган около двух лет. Оказалось, из Ростова-на-Дону приехала Евгения Белоусова, оставила сына Алешу в театре на вахте и куда-то исчезла. Алеша мне понравился, он был очень похож на отца – смышленый, не плаксивый. Сразу пошел ко мне на руки и принялся с любопытством разглядывать.

Я умыла его, накормила, уложила спать, и Алеша прожил у нас несколько дней. Вдруг поздно вечером в комнату ввалилась толпа каких-то теток во главе с Белоусовой. Кричат:

– Кто отец?! Где он?! А эта девчонка, – и пальцами в меня тычут, – что здесь делает?!

Но сзади кто-то уже зашипел предостерегающе:

– Вы что? Это же Инна Макарова!

– Да?.. Ну ладно, пусть остается.

Выяснилось, что Евгения ходила по разным инстанциям и писала жалобы: мол, Бондарчук знать не желает родного сына, не платит денег на его содержание. И я возмутилась:

– Что за глупости?! Сергей никогда не отказывался от Алеши! Если бы Евгения хоть раз обратилась за помощью, она бы ее получила. Кто-то может объяснить, в чем загвоздка?

– В документах, их подписать надо.

Сергей подписал, где показала активистка, Белоусова забрала сына и уехала.

Она привозила ребенка для того, чтобы доказать: Алеша – сын Сергея. Мальчик был вылитый Сережа, сомнений у меня не было никаких. Когда заставили обстоятельства, именно я уговорила Сергея со мной развестись, чтобы у ребенка была его фамилия, – в те времена было такое правило: усыновить даже собственных детей можно было, только женившись на их матери. Об Алеше следовало позаботиться, чтобы у него была фамилия, – и другого способа, кроме нашего развода, наверное, не было.

А я за недолгую, примерно с неделю, заботу об Алеше успела полюбить ребенка и после того как простилась с ним, уже захотела своего.

Да и быт у нас начал налаживаться. В 1949 году расселили аварийный дом, где мы жили. Нам, как я уже рассказывала, дали однокомнатную квартиру на четвертом этаже в доме № 4 на Песчаной улице. Я получила ордер, когда Сергей находился на съемках в Киеве, и поехала к нему специально, чтобы показать ключ от нашей квартиры. Радость была огромная.

В Киеве Бондарчук снимался в фильме «Та рас Шевченко». Ему наконец предложили работу в кино – главную роль. После этой картины, а не после «Молодой гвардии», он стал по-настоящему знаменит. «Тарас Шевченко» вышел на экраны, и вскоре Сергей тоже стал лауреатом Сталинской премии.

Пока он был в Киеве, а я в Москве, мы писали друг другу через день, и в каждом письме я читала, как он соскучился, с каким нетерпением ждет моего приезда. И вот билет до Киева у меня в одном кармане, ключ от нового дома – в другом. Я думала, умру от счастья! Как заживем теперь, ведь даже на собственную комнату в коммуналке не слишком рассчитывала, а тут – отдельная квартира! Чужих углов больше не будет, теперь я смогу прописаться, получить паспорт – и мы снова нормально зарегистрируемся.

В этом несказанном счастье мы вместе провели неделю, и в Москву я возвращалась уже не одна – с Наташей под сердцем. Это правда, что все в жизни случается вовремя: едва получили квартиру – Бог тут же послал ребеночка. О своей беременности я сообщила Сергею в очередном письме из Москвы и получила в ответ четыре листа сплошных восторгов.

Трудное ли у меня было счастье с Бондарчуком? Нет, наоборот. Наверное, трудно было бы, если бы я была взрослой. Я же была восторженным ребенком. Звала его «папка». А он относился ко мне как к своей драгоценности. Помню, зимой морозно было, Сергей меня в пальто свое закутывал и на руках нес до трамвая. У меня не было с ним трудного счастья. Нет…

Роды – памятный момент в жизни любой женщины. Рожала я в правительственной клинике – а где еще лауреату Сталинской премии?! Когда собрались с Сергеем туда, натянули на меня по примете какое-то ветхое пальто, чтобы чужие люди беременную не видели, не поняли, куда иду. На месте определили меня в палату, и начались схватки. Я в голос: «А-а-а!», а сама слышу – шумят за дверью: «Нельзя, нельзя!» Меня отпустило. Опять схватки, опять кричу, а там: «Нельзя, нельзя!» Это Сережа рвался ко мне. Его держали за полы, не пускали. Разве тогда я могла представить, что сама скажу: «Мы обязаны расстаться!»

10 мая 1950 года у нас появилось пополнение – родилась Наташа, наша девочка. Прямо из роддома мы привезли дочку на новую квартиру.

Дочке был месяц-полтора, когда Сергея вызвали на съемки фильма «Кавалер Золотой Звезды». Не успел он добраться до места – станицы Зеленчукская, что в Карачаево-Черкесии, – тут же прислал письмо с требованием, чтобы я немедленно приехала. А как я смогу? Как брошу ребенка? Но его не устроили мои сомнения: «Приезжай с дочкой!» Легкое дело – отправиться с грудным ребенком в киноэкспедицию в горы! Однако Бондарчук настаивал, и моя мама, наняв для Наташи кормилицу-армянку, меня отпустила. Я пробыла в Карачаево-Черкесии всего несколько дней. Муж носился со мной как с писаной торбой: перезнакомил со всей съемочной группой, представил режиссеру Юлию Райзману: «Это моя жена!» – и чуть не задохнулся от гордости. А когда Райзман, пожимая мне руку, сказал: «Вы такая беленькая, тоненькая – будто не из этой жизни…», Сергей за комплимент готов был, кажется, его расцеловать.

Дочери не исполнилось и года, когда я вернулась в театр, одно за другим последовали предложения сняться в кино. Роли были не большие, но интересные. Все было прекрасно: дом, семья, любимая работа.

Но история с Евгенией Белоусовой окончилась совсем не благополучно. Сергей давно расстался с этой женщиной и не хотел, не мог с ней жить. Мы были крепкой счастливой семьей, и вдруг, как гром среди ясного неба, – повестка в суд Ростова-на-Дону. Развод Бондарчука с первой женой не был оформлен, поскольку сам брак оставался под вопросом: документы в загсе не сохранились, официальное свидетельство Евгения порвала, зато собрала показания свидетелей их якобы свадьбы. По всему выходило, что Бондарчук – двоеженец. И мы поехали в Ростов на суды.

Та сторона постоянно скрывалась, затягивая процесс, а я выглядела эдакой злодейкой-разлучницей. И это было вдвойне трудно, ведь меня узнавали после «Молодой гвардии». Но Сергей говорил, что не может без меня, просил быть рядом, хотя с ним находился близкий друг. Останавливались мы у его друзей, у Станислава Чекана, на квартире у родителей его жены – чудесных людей, актеров. В разговорах они все время спрашивали друг друга: «Яшенька, когда это было, до большевиков или после?» Рассказывали, что большевики появились в Ростове как-то особенно четко и внятно. Как в сказке: прямо на уровне окна возникли их буденновки…

На меня судебный процесс произвел самое гнетущее впечатление. Для того чтобы развестись с Евгенией Белоусовой, Сергей Бондарчук должен был сначала развестись со мной. Потребовалось аннулировать все браки – сначала наш, потом их. Лишь после этого мы с Сергеем могли бы опять расписаться. И ростовский суд легко вынес решение в пользу Бело усовой: брак Бондарчука с Макаровой был расторгнут, Алеша получил законную фамилию. А с другим браком вышла заминка… в несколько лет! Белоусова не хотела мириться с тем, что возврат к семейной жизни с Бондарчуком для нее невозможен, или другие мысли вынашивала, могу только догадываться…

Когда наконец вожделенная бумажка об их разводе оказалась у нас на руках, мы с Сергеем тут же пошли в загс и снова расписались. Только случилось это лишь в 1955 году. Я вторично стала женой собственного мужа, а в 1957-м мы уже с ним расстались. Официально развелись тоже гораздо позже – он не хотел, тянул с нашим разводом.

Во время ростовского бракоразводного кошмара столько всего накопилось, что, теперь думаю, расставание с Сергеем уже было неизбежным. Только мы еще не знали этого, и боролись, и старались быть счастливыми.

Мы по-прежнему часами могли обсуждать роли, сценарии. Помню, лежа в постели, читали «Попрыгунью» Чехова. Вернее, читала я, Сергей слушал и плакал. Именно в такие минуты мне чаще всего вспоминались его слова: «Ближе тебя у меня никого не было и никогда не будет…» Мы действительно были одним целым: одно и то же делало нас счастливыми, одно и то же печалило и трогало.

Хотя в Бондарчука всегда был кто-нибудь влюблен, я к этому привыкла и воспринимала как данность. Чем популярнее он становился, тем больше вокруг вилось женщин, но ни в одной из них я не чувствовала соперницу.

В 1953 году шли съемки фильма «Возвращение Василия Бортникова» Всеволода Пудовкина. Мне повезло, что я снималась у такого выдающегося кинорежиссера, – Пудовкин был человек огромной культуры и эрудиции. Но тогда произошел неловкий случай.

У Пудовкина мы снимались в деревне Маркино Горьковской области, а Бондарчук в Белгороде-Днестровском под Одессой – у Ромма, в фильме «Адмирал Ушаков». Вдруг получаю телеграмму, что Сергей приезжает, еду встречать его на станцию и вижу – вышагивает с чемоданчиком по шпалам: поезд остановился где-то в неурочном месте.

В такую даль Сергей специально приехал повидаться со мной. Собралась вся киногруппа: «Бондарчук приехал! Лично!» Он уже был очень знаменит. А после его отъезда ко мне подошла одна известная актриса и с неприкрытой ненавистью произнесла: «Твоему народного дали?» Тут я испугалась и в первый раз поймала себя на мысли: «Вот что это такое – быть женой Бондарчука!»

Зависть… Мало того что молодой, красивый, талантливый – он еще и народный! А ведь время послевоенное – мужчин было очень мало, и женщины начали за ним настоящую охоту. Правда, он не давал особых поводов для ревности. И держался до тех пор, пока в 1955 году я не уехала в Болгарию, а сам он не отправился в Крым на съемки «Отелло».

В 1954 году Бондарчук много снимался, работал над главными ролями сразу в трех филь мах: у Самсонова в «Попрыгунье» по Чехову он играл Дымова, у Фридриха Эрмлера в «Неоконченной повести» – кораблестроителя Ершова, у Сергея Юткевича – Отелло в фильме по трагедии Шекспира.

В «Неоконченной повести» партнершей Бондарчука была Элина Быстрицкая. Но с ней отношения у Сергея не сложились. А вот с Ириной Скобцевой – Дездемоной в «Отелло» – вышло наоборот: он влюбился в двадцатисемилетнюю дебютантку. Перед этим его увлечением, когда мы вновь ненадолго встретились после очередной разлуки из-за съемок, он как раз говорил мне: «Ну, наконец-то ты догадалась, что нам нельзя расставаться». И когда снимали «Отелло», Бондарчук хотел, чтобы я была с ним на этих съемках. Он присылал мне телеграммы. Приходил Андрей Попов – дивный человек и хороший актер, он играл Яго – и говорил: «Инночка, поезжайте к Сереже, он вас очень ждет». Но я так устала от бесконечных поездок, так хотела увидеть Наташу, которая оставалась с моей мамой… А Сережа вот-вот вернется – через две-три недели, и мы опять будем вместе… Однако получилось по-другому.

Я была первой советской актрисой, которой сделали предложение иностранные режиссеры – поехать в Болгарию, сниматься в фильме «Димитровградцы». Конечно, я согласилась. Мы там работали с Борисом Чирковым – очень популярным еще с довоенных пор. И съемки продолжались несколько месяцев. В то же время получили развитие отношения Бондарчука с Ириной Скобцевой.

Скорее всего, его заинтересовала ее начитанность. Скобцева училась в МГУ, считалась там одной из первых красавиц. В университете она познакомилась с Алексеем Аджубеем – тем самым, который станет потом зятем Никиты Сергеевича Хрущева, – и стала его гражданской женой. В 1952 году они вместе подали документы в Школу-студию МХАТ, но во время учебы у них что-то не заладилось, и они расстались. Аджубей из студии ушел, а Скобцева ее окончила.

Она училась на одном курсе с Игорем Квашой, Галиной Волчек, Леонидом Броневым – хороший курс. И когда в 1954 году Юткевич задумал снимать «Отелло», его ассистент пригласил Скобцеву на эпизодическую роль Бьянки. Однако режиссер увидел в ней Дездемону.

Сергей позднее говорил, что с Ириной Константиновной они познакомились при весьма живописных, почти романтических обстоятельствах. Однажды Скобцева отдыхала в Доме творчества художников. Там художник Ефанов написал ее портрет и вскоре выставил его в Академии художеств. На выставку приехала Ирина Скобцева, там же портретом заинтересовался Сергей Бондарчук – он не случайно остановился перед ним, потому что сам всегда рисовал и тоже писал портреты. Возле картины они и встретились. Еще несколько раз встречались на студии Горького, а затем работа соединила их в «Отелло». Вот так…

По характеру Сергей бывал тяжелый, как валун. В такие минуты я его дразнила: «Цобцобе…» И сама я с ним становилась тяжелая. Однажды, когда он находился рядом, у меня возникло ощущение, что меня придавили каменной плитой. Порой с ним было очень-очень трудно.

Когда меня утвердили на главную роль в фильме «Высота», Сергей очень радовался. Твердил: «Сценарий прекрасный! Это будет здорово! Это твой уровень!» И я уехала на съемки в Днепродзержинск, а он – в Киев, где начиналась работа над фильмом «Иван Франко». Спустя время я узнала, что и в этой картине вместе с Бондарчуком опять снималась Скобцева.

Через годы я прочла в воспоминаниях Клары Лучко о том, что он приходил к ним, влюбленный в Ирину Скобцеву, и говорил: «Что мне делать? Я никогда не расстанусь с семьей, с Наташей. Вот если бы она сама мне собрала чемодан…» А тогда я этого не знала. Я узнала об этом гораздо позже.

После возвращения в Москву из Днепродзержинска на мое имя чуть ли не ежедневно стали приходить анонимки, где сообщалось, что Бондарчук мне изменяет. О подметных письмах я ничего не говорила Сергею до тех пор, пока и ему не пришла анонимка. На меня. Мол, у вашей жены были отношения с актером киногруппы фильма «Высота» таким-то… Сергей пришел в бешенство и молчать не стал:

– Что это?!

Я старалась быть спокойной:

– Сережа, в нашей группе нет актера с такой фамилией!

Он не поверил. Тогда я позвонила на студию, позвала ассистента режиссера, объяснила ситуацию и протянула трубку Бондарчуку:

– Убедись, что человека с названной в письме фамилией не существует!

Сергей досадливо поморщился и махнул рукой: дескать, понял я, понял! Я вроде и простила его недоверие и эту обиду, но сомнение в душе засело и начало расти: после всего этого сможет ли наша жизнь быть по-прежнему безоблачной и счастливой?

Мы как-то еще держались, но семьи уже не было… Меня пригласили сниматься в фильме «Дорогой мой человек» по сценарию Юрия Германа – Сергей очень хотел, чтобы я снималась в этой картине. Мне предстояло поехать в Ленинград, до отъезда оставалось меньше недели, и однажды утром я вдруг проснулась с мыслью: «Все, больше так продолжаться не может! Мы снова расстаемся почти на полгода. За это время рядом с Сергеем обязательно по явится женщина, которая захочет прибрать его к рукам. Не та, так другая!»

Передо мной встал выбор: либо бросить сниматься и ездить за ним в экспедиции, готовить, обихаживать, жить его жизнью, либо расстаться и сохранить себя, свое достоинство и призвание, свою профессию. На минуту представила, что трачу всю себя на то, чтобы удержать мужа, – и передернулась от ужаса. А Сергей? Разве одобрил бы он мой уход из профессии? Разве принял бы такую жертву? Нет!

Мы сидели рядом. Казалось, слова, которые сорвались у меня с языка, были продиктованы кем-то свыше: «Сережа, мы должны расстаться…» Сказала – и упала на тахту, даже сознание потеряла на несколько мгновений. Когда пришла в себя, Бондарчук стоял ко мне спиной, опершись руками о стол. Его плечи ходили ходуном. Он рыдал.

У Бондарчука был очень тяжелый характер по отношению к близким людям. Еще он очень переживал всегда за всех и за все, что делал, вообще был сентиментальным. Однако деспотичным человеком он не был. Его слезы – это действительно слезы отчаяния: он понимал, что расставания не миновать, но как теперь жить без семьи, как вообще жить после этого? И ушел он не сразу.

Позже, когда «Высота» вышла, успех был большой, в том числе международный. Фильм отправили на фестиваль в Карловы Вары и с ним нашу делегацию. Я тоже собиралась, но перед поездкой за границу в те годы всех актеров приглашали «на ковер» к начальникам. Была комиссия, меня поздравляли с картиной, а потом спросили:

– Скажите, пожалуйста, а как ваша семейная жизнь?

– Я объявила Сергею Федоровичу, что жить вместе с ним не буду.

И один из партийных чиновников вкрадчиво так:

– Инна Владимировна, мы все очень вас просим – верните его, пожалуйста, обратно.

Я ответила на это:

– Если бы вы знали, о чем просите. Меня несколько лет преследуют анонимками!

Все откровенно рассказала, что мне постоянно звонят неизвестные люди, говорят, что муж мне изменяет и всякие другие гадости, что я устала жить под гнетом. И чиновник посоветовал:

– Выключите тогда телефон, не получайте почту, потерпите – они успокоятся и оставят его в покое.

Не оставили. Нас все-таки довели до разрыва…

Последние дни до моего отъезда в Ленинград прошли в тягостном молчании. Сергей не оправдывался, ничего не обещал, не просил прощения. Мне изнуряющие выяснения отношений тоже ненавистны. Было безумно жалко и его, и себя, и нашу прошлую счастливую жизнь. Но о том, чтобы пойти на попятную, не могло быть и речи. Я саму себя спасала! От сомнений, страданий, душевной сумятицы, от призрака той женщины, которой бы стала, если бы оставила свою профессию, предала свое дело, свою Варю – героиню из фильма «Дорогой мой человек», которую еще надо воплотить на экране.

Я собиралась ехать на вокзал, когда раздался телефонный звонок от Алексея Баталова, моего партнера по фильму:

– Ты когда уезжаешь?

– Сегодня.

– А я через неделю. Счастливого тебе пути! А Сережа где?

– Дома.

– Это хорошо.

– Ничего хорошего в этом нет! – резко ответила я и повесила трубку. Развернулась на сто восемьдесят градусов – посмотрела стоявшему у окна Сергею в глаза:

– Собери в чемодан все, что тебе нужно, и уходи. Только ключи оставь.

Бондарчук молча протянул ключи. Я взяла их, подхватила собранный накануне чемодан и выскочила из квартиры. Сережа потом всю жизнь помнил, что инициатором разрыва была я, и давал понять, что сам никогда бы не ушел. И после разрыва он вел себя достойно, из нашего дома отправился не к женщине, а к друзьям – супругам Толе Чемодурову и Кларе Румяновой. Жил у них долго – несколько недель.

На «Ленфильме» во время съемок картины «Дорогой мой человек» все удивлялись: «Не может быть, что они разошлись! Она какая-то очень веселая». Но мне, правда, без Бондарчука было легче. Я могла спокойно работать, не задаваясь бесконечно вопросами: где он сейчас?

В этом фильме была роль и для Сергея. Но он решил как режиссер делать свою первую картину «Судьба человека». Перед ним тоже стоял выбор – либо творчество, либо семья.

Какая особенная перекличка: «Дорогой мой человек» – «Судьба человека»… Я всегда ему доверяла как самому родному человеку и требовала больше, чем от мужа. И, конечно, он понял тогда, что этот разрыв окончательный. В последующие годы, когда Бондарчук заходил ко мне в гости или мы где-нибудь сталкивались, он первым делом спрашивал: «Ты как?» Будто хотел лишний раз убедиться, что мне без него хорошо.

Популярная актриса

Моя жизнь в кино, наверное, складывалась удачней. Исполнилась моя детская мечта. Еще девчонкой, глядя на звездное августовское небо, я загадала желание: «Хочу быть артисткой». Оно сбылось. Сейчас даже трудно представить – как девочка, которая родилась в поселке Тайга, в Сибири, смогла поступить во ВГИК где-то в далекой Алма-Ате, да еще в разгаре самой страшной войны. Учеба в Москве, небывалый успех «Молодой гвардии», государственные награды, всеобщее внимание.

Потом было несколько небольших, но довольно ярких ролей в кино – в то время, пока моего мужа Сергея Бондарчука, чрезвычайно талантливого человека, еще никуда особенно не приглашали.

После «Молодой гвардии» в драме «Сельский врач», которую снимал Сергей Герасимов, мне досталась небольшая роль выпускницы медицинского института Татьяны. Она по распределению приехала в село Горячие Ключи – доказать свою профессиональную состоятельность. Роль получилась веселая, немного трагикомичная, но все-таки ближе к комедийной. Это был характер, который я потом развила в фильме «Высота». Были заметные картины «Возвращение Василия Бортникова», «Дело Румянцева». В последнем я сыграла лишь эпизод. Фильм снимал замечательный кинорежиссер Иосиф Хейфиц. Тогда на съемках я встретилась с Алексеем Баталовым – с ним мы позже играли главные роли в фильме «Дорогой мой человек». Особняком стоят «Димитровградцы», потому что советские актеры, и я в их числе, впервые снялись в иностранном фильме.

Как все-таки хорошо, что фильмы наши, снятые в советское время, до сих пор идут на экранах телевидения, причем по всем каналам. Люди их смотрят сегодня, вспоминают нашу жизнь в прошлом. Возможно, радуются. Радуются тому, что мы не предали нашу жизнь – ту, в Советском Союзе. Ничего нельзя вычеркивать из жизни. Она полноценна только тогда, когда в ней есть добрая память о прошлом, деятельная любовь настоящего и ростки будущего. Хочется, чтобы сегодня теснее смыкалось все лучшее, что было тогда, и что есть, и что будет завтра.

Иногда на экранах появляется картина «Дорогой мой человек». Сценарий Юрий Герман, автор знаменитой книги «Дело, которому ты служишь», написал для нас с Алексеем Баталовым. До съемок я читала этот роман и с материалом была знакома. Согласиться на съемки меня подтолкнула возможность пожить в Ленинграде. В Москве остались дочь, мама, сложные, почти разорванные отношения с мужем, а тут опять съемки – возможность уйти в интересную работу, отвлечься от своих тягостных мыслей и переживаний. И я действительно зажила новой ролью. Очень хорошо помню эпизод в больнице, когда моя героиня произносит: «Нашла, нашла!» Как его играть, я решила в гостинице, спускаясь по лестнице в буфет, и даже там была еще в образе. В голове снова и снова прокручивалось: «Нашла, нашла!»

Эти съемки подарили мне знакомство с удивительным человеком – Юрием Павловичем Германом. Сегодня мало кто может рассказать, каким он был в работе, на съемочной площадке, в личном общении. Да, это была необыкновенная фигура в литературном и кинематографическом мире – автор десятков произведений, успешный, уважаемый сценарист. И главное – человек большой души.

Главную мужскую роль играл Алексей Баталов. На площадке мне с ним работалось очень хорошо – мы понимали друг друга с полуслова. Актер необыкновенного дарования, Алексей Баталов мягкий и в то же время интеллигентный. Таких образов, какой он создал, тогда на экране практически не было. Это потом появился Иннокентий Смоктуновский и «Девять дней одного года», где они опять же вместе с Баталовым играли ученых. А в картине «Дорогой мой человек» впервые на экране была советская интеллигенция. Но не только на экране, Баталов такой и в жизни – не будет поступаться своей совестью.

Из-за такой бескомпромиссности Алеша однажды попал в немилость к начальству, и Юрий Герман спас его от больших неприятностей. Приближалось столетие со дня рождения Ленина – фильмы должны были выходить один за другим, но артистов на роль вождя не хватало. Кто-то из ассистентов режиссера предложил Баталову сыграть Ленина. Алеша отказался. Вечером он сидел в Комарове на даче у Хейфица. Вдруг раздался звонок от Германа: «Вся студия гудит: ты отказался играть Ленина. Будут обсуждать на парткоме. Сиди на даче три дня, не подходи к телефону, я все улажу». На заседании парткома действительно обсуждали, как Баталов отказался играть Ленина. Тогда Герман встал и заявил: «Я хочу сказать об уровне ассистентов режиссера. Идет по коридору Баталов – смешной, почти комический, характерный артист. И какая-то, извините меня, дура предлагает сыграть ему Ленина». Вот так Юрий Павлович все повернул в пользу Баталова, и актер без потерь вышел из «комаровского подполья».

Моя героиня Варя тоже была интеллигентом в лучшем понимании этого слова, так, как понимаем его мы – русские. Это не просто умный и хорошо образованный профессионал, но обязательно человек глубоко чувствующий, готовый на большие поступки, на любовь до самоотречения и борющийся с собой и обстоятельствами ради этой любви. Я очень старалась, чтобы моя Варя была именно такой на экране. Это мой любимый образ.

Когда мы играли в фильме с Алексеем Баталовым, многие приписывали нам роман. Смотреть со стороны – так посылы вроде бы были. У меня разладились отношения с Бондарчуком, у Алеши наметились семейные неприятности. Но между нами была только дружба.

Баталов расстался с первой женой всего несколькими месяцами позже, чем мы с Сергеем. Из-за того, что мы работали вместе с Алешей, его драма развивалась у меня на глазах. Помню, я смотрела на него и удивлялась: Баталов женат, у него маленький ребенок, а держится как холостой. Мало того, как неопытный мальчишка. Однажды мы выехали за город, где снималась известная сцена на крыше с голубями. В автобусе Алексей подсаживался то к одной девушке, то к другой, и у всех спрашивал: «Расскажите мне что-нибудь про любовь». Его постоянно распирало от каких-то волнений и чувств. Кажется, он был уже влюблен в цирковую артистку Гитану.

Потом я собралась на несколько дней из Ленинграда в Москву, и Баталов через меня передал небольшой подарок жене Ирине. Я созвонилась с ней, она пришла встречать меня на перрон. Из нашего короткого разговора выяснилось, что Ира от Алеши давно ушла, и если он об этом не знает, то лишь потому, что весь в работе, редко бывает дома и вообще мало интересуется семьей.

Вот и вышло, что во время съемок и после выхода картины, где мы играли влюбленных, многие считали, что Макарова и Баталов – идеальная пара, но никакого романа не было. Мы остались дружны как люди и уважаем друг друга как актеры.

Фильм «Дорогой мой человек» отчасти проецирует то, что произошло со мной на самом деле: я только что рассталась с мужем – моя героиня Варя тоже расстается с героем Баталова. Потом они встречаются уже во время войны, когда он делает ей операцию, вынимает осколки из головы. На этот эпизод я еще на съемках получила необычный отклик.

Там один врач работал консультантом. Он видел, как я играю, как на крупном плане в нужный момент у меня мгновенно потекли слезы: «Зачем ты тогда так навсегда, насовсем спрыгнул с трамвая?» Я шла после съемки, спускалась по лестнице, а консультант – мне навстречу:

– Инна Владимировна, вот как вы так можете – сразу заплакать? Я потрясен!

А я в ответ:

– Посмотрите, у меня коленки до сих пор дрожат.

То есть такой момент искреннего проживания, сопереживания своему герою – чего он стоит играющему человеку!

И все же этот фильм мог стать поводом для романа. Каждый день на съемки приезжал сын Юрия Павловича Германа – будущий режиссер Алексей Герман-старший. Ему было тогда всего лет двадцать или еще меньше. Он не отходил от меня, говорил что-то высокое об искусстве. Однажды появился на площадке весь ухоженный, причесанный. Я не удержалась и спросила:

– Почему ты сегодня при таком параде?

А он:

– Мама сказала: «Причешись, потому что ты идешь к Инне».

А ведь я никем ему не была.

Я бывала в гостях у Юрия Германа и, конечно, встречала там Алешу – он еще учился в институте. И он не упускал возможности встретиться со мной, даже заглядывал в зоопарк, где я обучалась верховой езде. Однажды лошадь испугалась львов и тигров и понесла. Если бы не успели закрыть ворота, я бы точно разбилась. По-моему, Алексей тогда испугался больше меня… Потом случилось – он приехал ко мне в Малеевку и торжественно попросил руки и сердца. Я не ожидала, рассмеялась, явно обескуражила его. Но Алексей продолжал появляться. Он был очень хороший, имел серьезные намерения, но между нами была разница в десять или двенадцать лет, и, конечно, от необдуманных шагов меня удержала его молодость. Что говорить, живя с Сергеем Бондарчуком, взрослым и сильным мужчиной, я привыкла, чтобы меня опекали. Разумеется, рассчитывать на это с юным Алексеем Германом не приходилось.

Многие считают, что самый пик моей популярности связан с фильмом «Высота» режиссера Александра Зархи. Я сыграла там главную роль Кати – яркую, характерную – и хорошо, говорят, сыграла. В ней было как раз то, что хотят сделать на съемочной площадке все актеры. В жизни я встречала таких девчонок и догадывалась, как поведет себя героиня в той или иной ситуации. По сюжету надо было в себе победить вульгарность, вырасти из сорванца, то есть перековаться, стать другим человеком – зрелым, думающим, ответственным, что всегда интересно. И все это через любовь, которую моя героиня встретила в монтажнике Николае – его блестяще сыграл Николай Рыбников.

Коля был замечательный, талантливый, музыкальный. Мы с ним решили все трюки выполнять самостоятельно – мне казалось, что дублерша может не так прыгнуть, не так повернуться. Николай в самых опасных сценах тоже снимался сам. Только один раз, опасаясь за его жизнь, сцену «общий спуск с высоты» сделал каскадер. Был опасный эпизод, где герой Рыбникова пролетает с колосниковой площадки мимо меня, – Коля выполнил его сам. Один раз прыгнул, подошел ко мне и говорит: «Ты представляешь, забыл надеть рукавицы, ободрал все руки». А тут команда: «Дубль два». И он прямо с ободранными руками, правда, уже в рукавицах, начал спускаться по лестнице из металлических скоб. Мне тоже было непросто – на большой высоте, куда меня забрасывали, я танцевала на одной дощечке и пела.

Конечно, риск был. Но я считаю, что наши с Николаем действия нельзя назвать отчаянными или безрассудными. Мы не отчаянные ребята, как тогда утверждали журналисты. Это наша профессия – не мы такие, а те люди, которых мы играли. Их нельзя иначе играть. И мы снимались с удовольствием, полностью выкладываясь на площадке.

К тому времени Рыбников был очень известным актером, но в нем не было никакого зазнайства. Работалось с ним легко, тем более что (хоть и в разное время) учились мы у одних педагогов – Сергея Герасимова и Тамары Макаровой, – и это помогало нам в работе.

Чудесный Коля Рыбников, как он пел «Не кочегары мы, не плотники»! Впервые эту свою песню нам исполнил сам Родион Щедрин у себя дома, когда мы были у него в гостях. Потом мы с Колей долго дружили, встречались как родные. После его ухода я подхватила эстафету и на концертах тоже пою «Не кочегары мы, не плотники». И зал всегда подпевает.

Моя Катя была немного смешная и нелепая в своем стремлении выглядеть модно. В жизни я абсолютно на нее не похожа. Но я актриса и на экране должна жить в предлагаемых режиссером обстоятельствах. Быть веселой в кино – тоже моя работа. На самом деле, в отличие от той моей героини, я всегда была серьезным, спокойным человеком. Когда снимали «Вы соту», я тоже была известной, хотела вы глядеть посолидней и старалась одеваться по-настоящему модно. Но с одеждой было сложно! Приличный наряд можно было купить только за границей или заказать в Доме моделей на Кузнецком Мосту. Если делегация актеров выезжала за границу, на имя директора Дома моделей составлялось письмо за подписью важного чиновника из министерства, для нас подбирали подходящие платья из уже сшитых для манекенщиц туалетов и продавали с хорошей скидкой. Кое-что делали на заказ. У меня были вещи, которые пошил сам Слава Зайцев, – но это позже, когда он стал главным художником Дома моделей. Главное – раздобыть хорошую ткань, и в этом нам помогали загранпоездки. Но чтобы пойти и купить в магазине красивое модное платье или костюм, такого в то время не было. Зато было много другого хорошего – мы жили богатой духовной жизнью.

Однако хорошие платья были нужны уже тогда, ведь мне предстояла поездка в Чехословакию: «Высота» получила всенародную славу – на X Международном кинофестивале в Карловых Варах в 1957 году эта лента завоевала главную премию, «Хрустальный глобус». Это была моя первая международная награда.

Картину действительно с восторгом встретили советские и зарубежные зрители. Даже в Америке, когда я была там, все спрашивали именно о «Высоте», их очень занимало, почему моя героиня – не слишком-то положительная особа. В Америке меня очень много фотографировали… Она мне понравилась. Как и Европа, Африка, Азия – те места, где мне потом довелось побывать.

Фильмы «Высота» и «Дорогой мой человек» очень прибавили мне популярности. Теперь крупные роли я играла не только у своего учителя Сергея Герасимова, но и у других выдающихся режиссеров – у Зархи, у Хейфица. Потом меня часто спрашивали, чем отличалась их работа со мной. Сейчас могу точно ответить – почти ничем. Они вполне доверяли мне как актрисе. Творческих установок не давали, исключительно технические указания: куда пойти, что сделать.

Оба фильма стали известными за рубежом, их признавали лучшими во многих странах. Уже после их выхода я объездила полмира. Меня везде принимали хорошо. И в Советском Союзе мне доверяли, знали, что могу выкрутиться из любых непредвиденных ситуаций. Однажды в Шотландии, на кинофестивале в Эдинбурге, нас поселили в шикарный отель «Каледония». Но товарищи захотели перебраться в пансион подешевле, чтобы сэкономить командировочные, и меня заставили переехать. Пришлось отказать капиталистам. На следующее утро газеты пестрели такими заголовками: «Инна говорит “нет” пятизвездочному отелю!». До меня «нет» Западу говорил только Молотов.

В Эдинбурге меня в гости позвал лично мэр города и за чаем спросил: «Вы знаете, что о вас пишет “Daily Mail”? Что вам, такой большой звезде, из дорогого пятизвездочного отеля пришлось переехать в совсем скромную гостиницу». Я кое-как говорила по-английски и призналась про командировочные, что денег, выданных на родине, не хватило на оплату дорогой гостиницы и мне действительно пришлось переехать в другое место. Конечно, к нам было пристальное, очень сложное внимание, и все приходилось учитывать: и отношение к Советскому Союзу, и к нам, к нашим фильмам. Случай вышел памятный, запомнился сам Эдинбург – дивный город. Мне понравились его люди, мы даже сдружились.

Правда, недоброжелателей тоже хватало. Однажды в Венгрии на открытии программы советских фильмов объявили гимн СССР. Мы, как полагается, встали, но зазвучала растянутая фонограмма. Ничего, вытерпели, дослушали как ни в чем не бывало. И номера в гостинице, где нас поселили, не закрывались. Я на ночь на всякий случай привязала веревку между кроватью и дверной ручкой – дернут, почувствую. Всю ночь под окнами бродил какой-то тип. Мрачноватая была атмосфера. Но в других местах ничего подобного больше не повторялось.

Прошлое не возвращается

При расставании мы с Сергеем не выясняли отношений, не делили горшки и жилплощадь. Было не до этого: разрушалась жизнь, а мы любили друг друга. Но я отчетливо понимала, что возврата к прошлому нет. Словом, его инициативой была наша женитьба, а моей – наш развод.

Бондарчук долго мучился от чувства вины передо мной и нашей дочерью, особенно, наверное, перед Наташей – он всегда очень трепетно относился к ней, много заботился.

Наташе не исполнилось и года, когда я вернулась в театр, тут же одно за другим последовали предложения сняться в кино. Роли были небольшие, но интересные. Я так уставала на репетициях и съемках, что едва хватало сил добраться до дома. Там были свои дела, свои хлопоты – вместе с мамой, которая целый день хлопотала вокруг внучки и на кухне. Если Сергей был дома, то по вечерам ложился на тахту, сажал дочку себе на живот и вслух читал сказки, а та, как завороженная, слушала. Ночами укладывал меня к стенке, а сам ложился с краю – рядом с детской кроваткой. Вскакивал, когда Наташа начинала кряхтеть: пеленал, поил из бутылочки, укачивал. И домашний спектакль «Муха-Цокотуха» он поставил для Наташи, задействовав всех, даже мою маму.

Дочь пошла в первый класс, когда мы с Сергеем уже расстались. Я была на съемках, он сам проводил Наташу в школу. Тогда и потом препятствовать их встречам, разговорам мне и в голову не приходило.

Однажды он приехал к нам на дачу, увиделся с Наташкой, взял рубанок – Сергей всегда любил мастерить что-то руками, сделал верстак. Пошел в дождь, и под дождем он стал делать садовый столик, скамейки. Потом уехал.

Вот как много лет спустя Наташа написала об этом в своей книге «Единственные дни»:

«Лил дождь. Бабушка, боясь грозы, не позволила нам включить свет, и мы сидели с мамой в сумерках, прислушиваясь, как тоненькой струйкой, дребеденя, льется вода в бочку. Я сидела у окна и смотрела на мокрый сад. С детства любила дождь и особенно воздух после дождя. Вдыхаю, впитываю его в себя во всю полноту легких, и мной овладевает такое пьянящее и прекрасное чувство, что, кажется, можно подняться вместе с ветерком – сначала над травой… потом выше к вершинам берез, и еще выше… Мама о чем-то тихо говорила с бабушкой, и я, выждав момент, когда на меня не обращали внимания, незаметно вышла на террасу и настежь открыла окно. Лицо сразу сделалось мокрым от мелких капелек, и я стала усиленно дышать грозой.

Молнии полыхали совсем рядом, но наслаждение было так велико, что оно уничтожило страх перед грозой. На террасе еще слышнее был дождь, стучавший по крыше, хлопавший по лужам в саду, все звуки слились для меня в стройную и прекрасную мелодию, я даже начала в такт ей раскачиваться, взмахивая руками, как крыльями.

Скрипнула калитка, вошел какой-то человек с чемоданом. Несмотря на то, что дождь лил как из ведра, он не спешил к дому, старательно прикрыл калитку, прошел несколько шагов и остановился напротив моего окна. Наши взгляды встретились, из-за сетки дождя на меня смотрели глаза отца. Он вглядывался в мое лицо, потом невесело подмигнул и вошел в дом.

– Вернулся, – тихонько торжествовала ба бушка, – с чемоданишком сбежал.

Отец действительно был похож на беженца, похудевший, даже почерневший от щетины на щеках.

Дождь поутих, и на полчаса выглянуло вечернее рыжее солнце. Отец взял столярные инструменты, вышел во двор и стал мастерить садовый столик, но прежде под березой соорудил себе верстак, на котором стал тесать еловые доски. Доски были мокроватые и от этого благоухали еще больше. Я вдыхала свежий еловый аромат и даже пробовала сосать еловые стружки. В последний раз солнечные лучи брызнули в мокрый сад и осветили и наш дом, и белый, только что срубленный верстак, и черную кудрявую голову отца, и мое мокрое и счастливое лицо. Медленно погасли веселые огоньки, все погрузилось в темноту. Снова стал накрапывать дождик, и хрипло заворчал гром. Отец в полутьме продолжал мастерить столик в саду, долго сквозь сон я слышала стук молотка. На другой день он уехал в город.

И после этого отца я не видела в течение пяти лет!»

Со мной Сергей виделся, но я честно считала, что ребенку будет трудно встречаться с отцом наездами, а затем снова и снова прощаться с ним. Думаю, он внутренне соглашался со мной и не настаивал на этих встречах, хотя звонил регулярно, спрашивал беспокойно: «Как там Наташа?» Он боялся встреч с ней и тосковал. Я понимала, что ему очень тяжело. Поэтому, когда Сергей спрашивал о Наташе, я отвечала, что она в школе, – и это действительно было так.

Однажды, правда, не выдержал, попросился навестить Наташу, я и ответила: «Ну что спрашивать, приходи завтра и увидишь и ее и Алешу». – «Хорошо, приду. А ты как?» – «Ну, придешь и поговорим».

Похоже складывались его отношения с сыном от первого брака. В тринадцать лет Алеша приехал к отцу – повидаться с ним, посоветоваться. Он оканчивал школу, выбирал, что делать дальше. Пришел к Ирине Константиновне Скобцевой, та сказала, что Сергея нет дома, и Алеша остался на улице. Тогда он пришел ко мне, жил у нас какое-то время и потом все равно встретился с отцом. Встреча была хорошая. Бондарчук принял сына, каким тот был – со всем его своеобразием. Алексей до сих пор живет в Ростове. Он очень похож на отца.

Сергей долго не подавал на развод. Эта не определенность повлияла на его отношения с Ириной Константиновной. Когда фильм «Отелло» вышел в прокат – в феврале 1956 года – их не хотели выпускать вдвоем за границу на премьерные показы и тоже вызывали на беседы в ЦК КПСС, именно потому, что Бондарчук официально был женат на мне. Но успех у «Отелло» был огромный. В Каннах и Дамаске фильм был удостоен призов, в Каннах Ирина еще получила приз за красоту, и вопреки советским правилам им разрешили ездить вместе по всему миру. Они уже не расставались после «Отелло», а у нас внутренний разрыв давно произошел.

Надо отдать Сергею должное – он выбрал творчество и такую удобную жену, которая постоянно сопровождала бы его и опекала. И Скобцева опекала его всю жизнь, ездила с ним во все поездки.

А нам, конечно, пришлось оформить развод официально.

…Я собиралась на встречу со зрителями – как раз вышла «Женитьба Бальзаминова» – и вдруг получаю повестку. Пришла в суд, а там уйма народу: всем хочется посмотреть, как Бондарчук с Макаровой разводятся! Сережа спросил: «Как дела?» – «Твоими молитвами. Можно было и без меня все сделать». На разводе меня спросили: «Почему вы так легко расстаетесь с мужем? Ведь у вас ребенок». Я ответила: «Это совсем не легко». И было видно, что мое признание задело Сергея за живое. Все меня пытали насчет алиментов: «Сколько вам надо?» – «Да не знаю! Сколько положено, столько и присудите». Не выдержала я этой казенной показухи и ушла из зала суда.

После развода без судов тоже не обошлось. Помимо двухкомнатной квартиры был у нас земельный участок, где я на свои средства построила домик. Сергей сказал: «Давай я дарственную подпишу на дачу?» Из гордости я возмутилась: «Я построила, а ты мне ее подаришь?» Чтобы вопрос больше не возникал, подала в суд и переписала дачу на себя. Через годы мой внук Ваня перестроил дом, и это любимое место нашей семьи.

Впрочем, никакие неприятности уже не могли ухудшить наших отношений – Бондарчук навсегда остался неотъемлемой частью моей жизни. Как мужчина он перестал меня интересовать с той минуты, когда я предложила расстаться. Но у нас была дочь, общие взгляды на творчество. Сергей бесконечно доверял моему мнению, моему чутью.

В очередной раз мы встретились, когда я вернулась из поездки в Германию. В Западном Берлине нам показали фильм Кинга Видора «Война и мир», который мне не очень понравился – за исключением Одри Хепберн в роли Наташи Ростовой. Я делилась впечатлениями, Сергей сидел, подавшись вперед и впившись в меня глазами, – ловил каждое слово. Он не мог от меня оторваться. Мне подумалось тогда: что это он так?

Позже мы встретились снова, и он признался:

– Я буду снимать «Войну и мир».

– А сценарий кто писать будет?

– Я.

– Ты с ума сошел? Роман такой огромный. Еще сам собираешься играть.

И Бондарчук пригласил к работе над сценарием Василия Соловьева. Вдвоем и писали.

В своих творческих намерениях, в работе Сергей был очень твердым, не жалел даже близких людей – никому не давал поблажек.

Вот Вадим Иванович Юсов бок о бок с Бондарчуком проработал оператором не один день и сделал не одну картину. Дважды Юсов чуть не погиб. На съемках фильма «Они сражались за Родину» идущий на его камеру танк только чудом не покалечил самого оператора. В Мексике на съемках первой части дилогии «Красные колокола» он мог бы сгореть заживо. Спасло опять-таки чудо.

Бондарчук обожал Юсова. Но однажды показал, кто хозяин на съемочной площадке. Но как! Был небольшой грешок в жизни Вадима – очень уж выпить любил. Бондарчук заставил его «завязать» за один день. В Ленинграде в день съемок сцены штурма Зимнего дворца Юсов пришел на площадку гладко выбритым, но сильно порезанным. И начал объяснять Бондарчуку свое видение кадра. Бондарчук внимательно выслушал, принюхался и сказал: «Именно так и будем снимать. Только за камеру встанет ваш ассистент». С того дня Юсов капли в рот не брал.

«Война и мир» Бондарчука и фильм «Женщины» с моим участием вышли на экраны почти одновременно. Вскоре в журнале «Искусство кино» появилось сообщение, что картина «Женщины» собрала денег больше, чем две первые серии киноэпопеи по роману Толстого. А польский «Экран» провел опрос своих читателей на тему, чей проход лучше: мой в «Женщинах» с чемоданом на голове или Софи Лорен в фильме «Развод по-итальянски». Я победила! Мнение Сергея об этой работе я узнала от заместителя директора «Мосфильма»: «Бондарчук, посмотрев “Женщин”, сказал одно слово: “Талантище!”»

Наташа уже училась во ВГИКе, когда мы с ней и мамой переехали в новую трехкомнатную квартиру. Дочка собиралась замуж и очень хотела видеть на свадьбе отца. Но Бондарчук уезжал в Италию на съемки «Ватерлоо», потому на торжестве быть не мог. Пришел поздравить перед отъездом, загодя. Я провела экскурсию по комнатам, остановилась у окна, сказала:

– Ты знаешь, я просто счастлива, что подоконник низкий. Помнишь, как в нашей квартире мы прыгали, чтобы достать до форточки?

Сергей усмехнулся:

– Как мало тебе для счастья надо.

Хотела сказать в ответ что-то хлесткое, но встретилась с ним взглядом и… осеклась. Такие печальные были у Сережи глаза.

О лучших фильмах

К лучшим фильмам с моим участием могу теперь, без всякого сомнения, отнести картину «Девчата», которая вышла в 1961 году. А когда шли съемки, сомнения были, да еще какие. Но всенародная любовь к «Девчатам» примирила меня с ролью моей героини Нади – ей по сюжету досталась очень несправедливая судьба.

Этот полнометражный фильм по одноименной повести Бориса Бедного снял режиссер Юрий Чулюкин. Получилась добрая, искренняя, веселая комедия. Там для нас, актрис, были приготовлены прекрасные характеры. Изначально повесть не была комедийной, но Чулюкин стремился сделать фильм живым – он очень много привнес в него, создав по жанру комедию.

Надо сказать, съемочной группе и актерскому составу пришлось работать в тяжелых условиях. На «Мосфильме» устроили настоящий «лесоповал». В павильонах был выстроен целый поселок. На съемочной площадке высадили более трехсот деревьев. Мы даже на улицу не выходили, постоянно снимались там. Но для достоверности этого мало – некоторые эпизоды пришлось делать в естественных условиях, на Северном Урале. Там здорово нам досталось, ведь температура зимой опускалась до минус пятидесяти градусов. Другая часть картины снималась не зимой в таежной глубинке, а летом в маленьком поселке Оленино Тверской области – жара, август, а мы в ватных тулупах и шапках-ушанках.

Сюжет у фильма простой. Местный красавец, заветная мечта всех девчонок поселка Илья Ковригин, поспоривший вечером в клубе с Тосей, заключает с приятелями пари, что в течение недели сможет влюбить в себя эту строптивую девчонку. Разумеется, история наполнена комическими ситуациями, но в итоге отношения пигалицы-поварихи и красавца-лесоруба приобретают определенное значение…

В «Девчатах» лучше всего прорисованы именно женские образы. Многие актрисы видели в них себя, поэтому борьба развернулась за каждую роль, а самая отчаянная – за роль главной героини Тоси Кислицыной. Например, ей хотела быть жена Чулюкина Наталья Кустинская. Но она, кстати, даже не узнала, что фильм уже начали снимать, поэтому устроила мужу грандиозный скандал. Режиссер выдержал, и правильно сделал, ведь Тося – совсем девчонка, а характер сложный – юная актриса его не сыграет, а опытная – уже не та фактура. Но маленькая и хрупкая Надежда Румянцева идеально подходила на эту роль, хотя, надо сказать, ей тогда уже тридцать один год исполнился. Ее зрители любили по фильмам «Королева бензоколонки», «Неподдающиеся».

Что касается главной мужской роли – Ильи Ковригина, то пробовался актер Юрий Саранцев, но все-таки остановились на Николае Рыбникове. А он хотел, чтобы снималась его жена, Алла Ларионова. Коля тоже был невероятно популярен – уже вышли «Весна на Заречной улице», «Высота». И здесь – и в фильме, и в реальности – столкнулись два характера, потому что Наде Румянцевой совсем не понравились его претензии на лидерство. Она заявила, что фильм называется «Девчата», значит, главными героинями являются женщины, а не мужчины, и быстро поставила Рыбникова на место.

Яркий конфликт получился. Баталии между Николаем Рыбниковым и Надеждой Румянцевой разгорались легендарные. Из-за споров на съемочной площадке Чулюкин даже переснимал некоторые сцены – Рыбников никак не мог изобразить нежные чувства к Румянцевой. Но они оба справились, и роли в «Девчатах» для обоих стали одними из лучших. А разногласия только пошли фильму на пользу, потому что по сюжету герои тоже не сразу нашли общий язык.

На роль Надежды утвердили меня. За нее боролись и Валентина Талызина, и Маргарита Криницына, но все-таки роль поручили мне. Моя героиня как бы смирилась со своей участью выйти замуж без любви за Ксан Ксаныча, мужчину, намного старше ее и, по правде, не слишком симпатичного.

В фильме снялись и другие великолепные актрисы, например, Люсьена Овчинникова. Но она играла как бы самое себя. На роль роковой красавицы Анфисы изначально пробовалась Клара Лучко, но потом остановились на Светлане Дружининой. И она с удовольствием приняла приглашение. Роль Анфисы навсегда стала для нее одной из самых любимых. Мы подружились со Светланой, играя вместе в «Девчатах». Она постоянно интересуется моей судьбой, мы встречались на ток-шоу у Малахова именно потому, что фильм стал культовым, его с удовольствием смотрят и сейчас. И Светлана Дружинина хотела продолжить его, настолько ей полюбился сюжет, – но не сложилось.

Многие думают, что «Старый клен» – это народная песня. Совсем не так! Музыку к «Девчатам» написала Александра Пахмутова. «Старый клен» и «Хорошие девчата» написаны ей специально для этого фильма, они пользуются огромной популярностью до сих пор. В картине песню «Старый клен» замечательно исполнили Люсьена Овчинникова и Николай Погодин.

Фильм вышел в 1961 году, зрители были в полном восторге. Он стал лидером проката, его посмотрело огромное количество людей. Через год на Международном кинофестивале в Маль-дель-Плата, в Аргентине, с этим фильмом Надежда Румянцева получила приз «За лучшее исполнение женской роли». В зарубежной прессе Надю назвали «Чарли Чаплин в юбке», настолько она понравилась иностранным зрителям. А в Советском Союзе «Девчатам» присвоили только третью категорию. Почему? Непонятно!

Еще надо объяснить, почему я сама, сыграв в этом фильме одну из главных героинь, не сразу приняла его, хотя зрителям он очень понравился. Потому что полноценной роли в этой картине у меня все-таки не получилось. Дело в том, что фильм – комедийный, а роль Нади – драматическая. Режиссер, чтобы сохранить жанр, в последний момент решил вырезать важнейшую сцену с моим участием, в которой Надя раскрывает свой настоящий характер. Ну не может она быть с Ксан Ксанычем! Она должна бросить и бросает этого прижимистого, меркантильного, мелковатого человека. Только с этой сценой становится понятно все, что я играла в картине, – та настороженность к нему, та ее нерешительность, неотзывчивость, когда он предлагает Наде внести какие-то вещи в почти достроенную квартиру. Ведь всем видно, что они не пара. Но в фильме эта линия до конца не доведена.

Я убеждала Чулюкина, что моя Надя должна расстаться со своим престарелым женихом, что это важно, потому что нельзя без любви замуж выходить, даже если в девках засиделась. И режиссер снял нужный эпизод, только в конечный вариант фильма его не включили – он как бы портил общее радостное настроение. Эпизод такой: по фильму в последней сцене комендант, которого сыграл Пуговкин, обращается к Илье и Тосе со словами: «Батюшки, уже и днем сидят! Зря сидите – жилплощадей в этом году не предвидится». А по книге Илья с Тосей сидят «на камчатке» не днем, а вечером, за ними наблюдает Надя, слышит, о чем они говорят, и решает непременно бросить Ксан Ксаныча, потому что хочет испытать и почувствовать то же, что и Тося. В фильме этого не случилось. Я расстроилась, обиделась за мою Надю и даже не ходила на премьеру, о чем теперь жалею. Вот так вышло, что, с одной стороны, «Девчата» – важная для меня картина, а с другой, вспоминая о ней, я всегда испытываю чувство неудовлетворения. Но главное, что фильм получился необычайно добрым и милым, неспроста его называют фильмом на все времена…

Как бы хорошо ни играл актер, его усилий мало для того, чтобы фильм состоялся, чтобы пришел успех. Жаль, что для зрителей работа сценаристов, режиссеров, операторов, гримеров, всех других членов киногруппы остается за кадром, ведь в ней много интересного. Но зрителя прежде всего увлекает игра актера, вернее актерского ансамбля.

Для меня – для актрисы – тоже важно, чтобы партнеры по съемочной площадке были мастерами своего дела. Я всегда говорю о своих ролях, если в картине заняты другие талантливые актеры, такие роли запоминаются на всю жизнь. С огромной теплотой вспоминаю, как мне довелось работать с Мордюковой, Рыбниковым, Вициным и Урбанским. Это все мои потрясающие партнеры.

Например, с Евгением Урбанским я сыграла в «Большой руде» Василия Ордынского, снятой по знаменитой повести Георгия Владимова. Урбанский в работе был едким, критиковал меня за пение, цеплялся. И вдруг – в последний съемочный день я разгримировалась, вышла к группе – а он перегородил путь, схватил, поднял: «До чего прекрасно тебя обнимать!» Я не ожидала, затрепыхалась: «Дурак, дурак!» Он – огромный – осторожненько опустил меня на пол, а на следующей картине погиб. Вот такая память…

Был в семидесятых годах такой фильм «Еще не вечер», где мы снимались вместе с Кириллом Лавровым. Эту картину на производственную тему снимали в Горьком (теперь Нижний Новгород), и забавно получилось – за хорошо сыгранную роль начальницы цеха я даже получила звание «Почетный рабочий цеха гидроузлов» Горьковского автомобильного завода.

У меня случилось много интересных встреч и хороших ролей, но так вышло, что по-настоящему любимых фильмов с моим участием у меня нет – все они по-своему и по-разному дороги. Конечно, выделяю роли в «Молодой гвардии», в фильме «Дорогой мой человек» – они стали судьбоносными. Есть еще одна роль – не слишком большая, но яркая, которая запомнилась участием в замечательном актерском ансамбле, – в «Женитьбе Бальзаминова».

Все сошлось в этом фильме: его снимал прекрасный кинорежиссер Константин Воинов, подобрался великолепный творческий состав – Вицин, Мордюкова, Быков, Смирнова, Крючков, Румянцева – что не роль, то имя, а еще прекрасный Суздаль, который, собственно, послужил основой и декорацией нашего фильма.

Фильм поставили по мотивам трилогии Островского: «Праздничный сон – до обеда», «Свои собаки грызутся, чужая не приставай», «За чем пойдешь, то и найдешь». В нем мелкий московский чиновник Бальзаминов, которого блестяще сыграл мой друг актер Георгий Вицин, мечтает жениться, и обязательно на богатой. В этом его стремлении масса неожиданных коллизий, забавных ситуаций, в которых оказывается герой, пытающийся найти невесту. Самое интересное, что Вицину пришлось играть двадцатилетнего Мишу, главного героя, в свои сорок шесть лет. Он даже шутил, что играет не в фильме «Женитьба Бальзаминова», а в фильме «Женитьба набальзамированного».

Необычную роль исполнила Людмила Шагалова. Чтобы стать матерью Бальзаминова, она пожертвовала своей природой, ведь Людочка была тогда еще достаточно молода, но согласилась играть старушку. Не всякая актриса на это пойдет, а Шагалова сыграла просто блестяще и показала себя великолепной комедийной актрисой.

Лидия Смирнова сыграла сваху – разбитную, умную, хитрую – это одна из ее лучших ролей. Великолепна, осаниста, монументальна купчиха Нонны Мордюковой.

Екатерина Савинова – служанка Бальзаминовых, она вообще была гениальной актрисой, которая – так печально сложилась ее судьба – недооценена в нашем кинематографе. К чудесным драматическим, комедийным способностям у нее был уникальный дар – сильный народный голос. В своей роли Савинова настолько органична, что не восхищаться ею просто нельзя.

Жанна Прохоренко и Людмила Гурченко удачно изобразили манерных и глупеньких институток. Николай Крючков – дядю институтки, выжигу-помещика, любителя выпить, но такого, что из породы «мозги не пропьешь».

Забавно смотрелся миниатюрный Ролан Быков в роли гусарского офицера. Мы с Надеждой Румянцевой сыграли купеческих дочек, Раиску и Анфиску. Замечательные небольшие роли были у больших мастериц комедийного эпизода Тамары Носовой и Татьяны Конюховой.

Такой вот состав сумел подобрать и соединить Константин Воинов. Отличную ленту снял оператор Георгий Куприянов, музыку под стать настроению фильма создал Борис Чайковский. То есть вышел великолепный ансамбль создателей фильма – и в кадре, и за кадром.

Отлично помню, премьера «Женитьбы Бальзаминова» состоялась 25 марта 1965 года. Успех у зрителей был выдающийся, и опять же странно – эта картина тоже получила всего лишь третью прокатную категорию. Кто определял эти категории в Госкино? Что этими категориями оценивали? Не знаю… По достоинству картину оценил наш народ – он этот фильм любит до сих пор.

Одновременно с нами в Суздале снимался «Андрей Рублев» Тарковского и экранизировалась пушкинская повесть «Выстрел». Думаю, старинный город тем и приглянулся кинематографистам, что сохранил свое сердце, свои храмы, свою необыкновенную «русскость». Сам прекрасный древний Суздаль исполнил мощнейшую роль в нашем фильме. Во время съемок я не так обращала на это внимание, иное дело – когда увидела картину. Меня потряс вид старых церквей, торговых рядов, улочек, домиков, в том числе был настоящий дом Бальзаминова, вся эта особая воздушность города. Если бы снимали в павильонах – была бы совершенно другая картина. А тут такие сочные, кустодиевские краски! В них восседает, как на троне, Нонна Мордюкова в красном платье, а рядом Лида Смирнова в синем платье – на фоне церквей. И прическа у Нонны в виде купола, и эта грандиозность ее восседания, и преглупейшая фраза: «Теперь мне гораздо веселее стало». Сколько таких фраз после фильма ушло в народ. И музыку Борис Чайковский написал какую-то действительно цветистую, очень витиеватую и очень русскую – с колокольными перезвонами. И все это сплетено режиссером как мозаика русского быта… И только третья категория!

Картина так дорога мне до сих пор, потому что Воинов и все актеры сумели задеть какую-то невидимую струну в русских душах – искреннюю, честную, чуть дурашливую. Вот и сегодня «Женитьба Бальзаминова» не проходит по телевизору незаметно, обязательно собирает зрителя. Наши роли Анфиски и Раиски, наш плясовой «сидроль» до сих пор вызывают улыбки! В этом фильме я в первый раз танцевала канкан. Второй раз пришлось танцевать в фильме «Безответная любовь», где я играла роль актрисы.

Потом я много раз возвращалась в Суздаль. Там до сих пор интересуются: «А где находился дом Бальзаминовых?» Сколько лет назад это было, а любители кино все продолжают искать памятные места там, где мы снимали. Дом существует поныне, в самом центре, на улице Старой, под номером 13. Ничем особенным от других не отличается. Только голубятни больше нет – той, которую кинематографисты построили специально для декорации. Зато сохранился двор, на нем где-нибудь в тени ставили раскладушку, на которой любил после съемок полежать Вицин. На самом деле Вицин был совсем иным человеком, чем большинство сыгранных им персонажей. Он был очень тихим, интеллигентным, занимался йогой и любил Шопенгауэра.

Недавно на этом знаменитом доме появилась памятная доска, которая гласит, что именно здесь в 1964 году проходили съемки фильма «Женитьба Бальзаминова». У дома есть хозяйка – Садкова, которая помнит, как заключался договор на аренду дома, двора и амбара. Потом еще пристраивали голубятню, а голубей набирали у местных мальчишек. Все актеры тогда общались с местными жителями – особенно отзывчивой была Екатерина Савинова.

Работа над фильмом была непростой. Как-то после очередного дубля Лидия Смирнова подошла к лошади, обняла ее за шею и сказала: «Эх, милая, у нас с тобой одна судьба: лошадь гоняют, и артистку гоняют…» Лиде особенно доставалось – Воинов был ее мужем и, конечно, на съемочной площадке требовал от жены полной отдачи.

Когда снимали фильм, никаких туристических комплексов в Суздале еще не было, никаких «интеротелей» – город был первозданным. Была паршивенькая трехэтажная гостиница с одним туалетом на этаже, мы все жили в ней. Зато на рынке продавались крынки со сметаной и молоком, земляника, черника. Мы выходили на маленькие балкончики гостиницы и смотрели, выпытывая – бабы пришли с обычным молоком или с топленым, а может, со сливками. В гостинице жили очень тесно – мужчины втроем в одном номере: Воинов с Вициным и с оператором. Рядом Шагалова с Конюховой. Я жила с Румянцевой. Сами варили себе на плитках еду.

На съемках были занятные перевоплощения. Когда Воинов предложил Шагаловой играть маменьку героя, эта хорошенькая, кудрявая, беловолосая, с большими голубыми глазами наша «Валя Борц» из «Молодой гвардии» стала старушкой. Ей сделали морщины. Для роли свахи Лиде Смирновой тоже очень долго искали грим: нос подтянули кверху, заставили надеть рыжий парик, сделали красные глазки от пристрастия к винишку.

А как нелегко актрисам было осваивать кринолин! Меня научила с ним обращаться еще Тамара Федоровна Макарова, объяснив, как это может быть важно, – она в свое время оконфузилась, когда играла Нину в «Маскараде»: села на кринолин, и юбка взлетела на лицо. Так всегда выходит, если сесть на него неправильно, юбка поднимается и накрывает тебя с головой.

Волосы нам укладывала знаменитый мастер, истинный профессионал, Мария Ивановна из МХАТа. Это был удивительно творческий человек, золотые ручки! У нее хватало терпения тратить на наши головы по три часа. А голов-то несколько! Именно она придумала Мордюковой куполообразную прическу.

Особая тема – как все искали свою манеру речи, и я тоже, поскольку моя героиня – такая восторженная девица в пару к Ролану Быкову. Он маленький, а я по сравнению с ним большая – когда он меня выкрадывает, надо было трепыхаться на его руках, как курочка, и кудахтать от восторга. А восторг привычный, потому что Анфиску уже не раз выкрадывали, но она все равно возвращается домой после очередного «похищения», на что Раиска ей намекает.

Это редчайший фильм, именно ансамблевый, поскольку там все – важные герои, второстепенных нет. Проходная, неточно сыгранная роль все бы испортила. Актеры это понимали и, так как жили все вместе, ходили на съемки друг к другу – в разные эпизоды. Воинов того и добивался: чтобы все знали, что делают другие, чтобы все существовали в единой атмосфере. Он словно бы объединил разных актеров в одну семью, в которой было единство взглядов, вкусов, идей. Этой атмосфере вполне соответствовала странноватая бытовая реальность: заброшенные церкви, в которых почему-то хранили бочки с селедкой, кривые, покосившиеся суздальские дома и бесконечное количество каких-то досужих старушек.

Конечно, чтобы воссоздать эпоху, весь город тоже «загримировали». Водрузили вывески с буквой «ять» на торговых рядах, чайных, сапожных палатках, убрали столбы с проводами. Извозчик, нищий, собака – все было как в XIX веке. Потом, когда я смотрела уже готовый фильм, мне особенно понравилась сцена, где Вицин пляшет знаменитую полечку. Та музыка теперь часто звучит по радио, узнаваемая и любимая. Танец, конечно, придумал сам Воинов. В рубашке нараспашку, в дикую жару, он показывал Георгию Вицину, как надо танцевать. А первоначально в пьесе Бальзаминов всего-то и сказал: «Если бы я был царь» – больше ничего. Воинов же эту фразу обратил в целую сцену.

Он и Мордюковой показывал, как ей целовать Вицина возле забора – брать за плечи, потом жадно, в губы: «Чтобы он ко мне… каждый день…» И об забор – хрясь! Чтобы у Вицина голова встряхивалась. У Нонны не сразу получилось, она очень злилась. Но Воинов упорно настаивал на своем. Уже подали команду: «Семнадцатый дубль, еще раз!» – тогда позволяли себе семнадцать дублей, хотя на пленку снимали, на цветную, дорогую, а на нее был серьезный лимит. И все равно: «Семнадцатый дубль, еще раз!» Если нужно, Константин сделал бы тридцатый дубль, но своего добился бы. Мордюкова вскипела: «Ну и ладно, сейчас как возьму и точно скопирую его интонацию!» И один в один произнесла: «Чтобы он ко мне… каждый день…» Воинов на радостях как закричит: «Нонночка, миленькая, молодец, прекрасно! Сняли!» Он умел добиваться своего, вообще довольно жестоким был на съемках. И это правильно: актер всегда требует режиссера, причем хорошего.

Когда фильм вышел, режиссер Швейцер сказал, что это уже классика. Это действительно классика. Это правда талантливо! Поэтому все любят «Женитьбу Бальзаминова». Картина получилась и смешной, и грустной, но очень современной. Был это не тот Островский – монументальный, обличающий, которого привыкли видеть в советское время, а совсем другой – куда более человечный. Еще мне дорого, что сейчас в музее на Мосфильме хранятся наши костюмы из фильма, в том числе мой костюм и Нади Румянцевой – Анфискин и Раискин. Когда там бываю, рукой проведу и поглажу.

Великолепный актерский состав подобрался еще в одном фильме с моим участием – это «Женщины» режиссера Павла Любимова. Фильм совсем иной – внутренне драматический, но тоже не без юмора. Любимов снимал его по сценарию Будимира Метальникова на Киностудии имени Горького вместе с оператором Василием Дульцевым, а музыку написал Ян Френкель.

Я сыграла Дусю, Евдокию Кузину. Галина Яцкина – Альку, а замечательная Нина Сазонова – Катю, Екатерину Тимофеевну Беднову, председателя фабкома. В «Женщинах» отлично играл Виталий Соломин. В других ролях снимались Надежда Федосова, Виктор Мизин, Ва лентина Владимирова.

Это картина о трех одиноких женщинах – работницах мебельной фабрики, их сложной судьбе. С ними происходит то, что часто бывает с людьми, – жизнь гнет всех, но кого-то сгибает, а кто-то не сдается и выходит победителем.

В фильме появилось много крылатых выражений. Я, например, говорю: «Возьму-ка я из детдома мальчишечку, а?» А Нина Сазонова мне в ответ: «Тебе мальчишечку-то лет под тридцать надо!» Или в том же духе, в самом начале фильма, где я еще молоденькую играла, на танцевальной площадке я произношу другую запоминающуюся фразу: «Эй, вы, студентки, разбирайте своих рахитиков!»

Или знаменитый мой проход вдоль дороги с чемоданом. И ведь уже знали мы, когда снимали, что это будет интересно! Специально мне сшили обтягивающее платье, на голову поставили огромный чемодан, и я иду, а водитель рядом едет и мне что-то говорит, говорит. Я отвечаю: «Видишь, девушки мучаются, тело молодое надрывают». И водитель с придыханием: «Такое надорвешь!»

«Женщин» снимали по одноименной и очень хорошей повести Ирины Велембовской. Она в 1960-х годах только начинала профессиональную литературную деятельность. Для Павла Любимова этот фильм тоже стал дебютом на большом экране – незадолго до того он выпустился с режиссерского факультета ВГИКа. Съемки «городских» эпизодов делали в Ярославле, мы там и жили. А «сельские» сцены снимали в деревне Итларь под Рязанью. Получился очень русский материал – большая часть съемок на Волге, роскошная натура. А для меня картина еще запомнилась удовольствием работать с Ниной Сазоновой. Очень русская актриса! Самобытная, войну прошла, из окружения вышла чудом, притворившись пастушкой… Я за ней много наблюдала, что-то брала от нее и невольно подтягивалась к ее профессиональному уровню.

Успех у картины получился оглушительный. В советском прокате в 1966 году «Женщины» собрали у экранов 36,6 миллиона зрителей, заняв шестое место по посещаемости кинотеатров. Фильм украсила замечательная песня Яна Френкеля «Любовь – кольцо» на стихи Михаила Танича: «Нагадал мне попугай счастье по билетику…» Ее распевали потом в народе все, она в исполнении Нины Бродской стала талисманом картины. «Вальс расставания» спели дуэтом Нина Сазонова и Петр Любешкин. Нина Сазонова замечательно пела.

Перед фильмом, познакомившись со сценарием, я очень захотела получить роль Дуси Кузиной – специально для кинопроб подготовила массу реквизита, несколько костюмов, чтобы произвести впечатление на режиссера. И, в общем, не зря. Роль действительно удалась. А после моего прохода с чемоданом на голове иностранная пресса наперебой писала, что советская актриса переиграла и Мэрилин Монро, и саму Софи Лорен (в «Разводе по-итальянски») вместе взятых.

По нынешним временам фильм мог бы пользоваться еще большей популярностью, так как в его первоначальном варианте была очень откровенная сцена с участием Галины Яцкиной, но в то время строгая советская цензура эпизод не пропустила, и в прокат картина вышла без него. Впрочем, и без того зрительский успех был очень велик.

Есть еще один фильм, где очень остро прозвучала важная для меня русская тема, она так и называлась – «Русское поле». В ней мне и Нонне Мордюковой, с которой мы всю жизнь очень дружили, посчастливилось сыграть мощные характеры обыкновенных русских баб, которые своими спинами войну выиграли и страну вытянули, которые своих мужиков, как могли, и в бедах и в радостях подпирали, и детей растили, и хлеб.

В свое время я посещала курсы механиков, научилась водить комбайн и трактор – и с этой профессией встретилась в фильме «Русское поле». Я всегда ощущаю и землю, и небо, и деревья, и людей. И технику – правда, терпеть ее не могу. Конечно, водила автомобиль, но мне это было ужасно противно, и водила я очень медленно.

Во время съемок «Русского поля» мы с Нонной жили в неказистой гостинице в Ярославле. На дворе 1971 год, время «дефицитное», и мы вечерами что-то беспрерывно вязали. А Мордюкова была блистательная рассказчица – между делом о чем-то рассказывала, и от ее баек я просто каталась от смеха по полу. А сама картина вышла нешуточная.

Ох и тяжелые съемки были… Как мы прыгали с трактора на трактор в Волге, а вода ледяная, выше пояса. Мордюкова едва не опрокинулась на тракторе в реку, все переволновались. Режиссер дал нам с Нонной по стакану вонючей самогонки – чуть мы не задохнулись от этой гадости. Но без того, может, и не справились бы, а все выполнили просто беспрекословно. И картина получилась настоящей. Действительно русское поле… Там есть всё. Вся Россия.

Тогда я, наверное, об этом не думала, но потом пришло – мы-то на камеру мучились, пусть тяжело, да недолго. А как же все наши бабы, изо дня в день, из года в год? Без просвета и без продыху, а порой и без самогонки этой гадкой… Из чего они силы черпали? Из каких таких кладовых? Из сердец своих, из душ глубоких, из любви, из жажды жить по-человечески!

В «Русском поле» по сюжету героиня Нонны хоронила сына, которого играл ее настоящий сын Володя, и сцена похорон вышла уж очень натуральная. По-другому играть Мордюкова и не умела. В том была еще и жесткость режиссера Николая Москаленко. Но разве можно заставлять мать хоронить своего сына, пусть и в картине?! Какая-то жуткая репетиция действительности. Помню, тогда вся съемочная группа напряглась и насторожилась. Насторожились все, кроме Нонны. Странно, но ее бесконечно чуткое сердце ничего так и не почувствовало – через 20 лет, в 1990 году, Нонна Мордюкова пережила похороны сына в реальной жизни: 40-летний Владимир Тихонов внезапно скончался от сердечной недостаточности.

Не знаю, может быть, и к самой смерти наши русские женщины по-особенному относятся…

Нонна позвонила мне за неделю до своей смерти: «Инна, хочешь посмеяться?» Оказалось, ей еще при жизни в городе Ейске, где она провела свои юношеские годы, установили памятник и даже пригласили на его открытие. Конечно, организаторы события не догадывались, что жить Мордюковой оставалось считаные дни. Еще на той же улице стоит памятник Сергею Бондарчуку, на котором в малоприметном месте написано: «И. Макарова». Вот родные Мордюковой и рассказывали, что проходившие мимо казачки меня за глаза нахваливали, мол, вот это да, вот это молодец Макарова! Да я-то ни при чем! Просто автор памятника Сергею Бондарчуку – скульптор Ирина Макарова.

Я люблю жизнь за многое. Это же Божий дар. А вот о смерти стараюсь не думать. Но ведь других такие мысли посещают! Еще одна моя близкая подруга, актриса Лида Смирнова, много говорила на эту тему. Лида была очень своеобразным человеком – жила нараспашку – и очень одиноким. О жизни, о своих желаниях и поступках она говорила: «Я даже не задумываюсь, стыдно это или не стыдно; если мне надо, я это сделаю…» Книжку ее воспоминаний до конца я дочитать так и не смогла. Хотя книжка честная, может, даже излишне откровенная. Лида даже про все капитанские каюты очень подробно рассказала… Да, она была такая – и нет, не такая. Как-то она мне сказала: «Инка, а ты мне в гробу губы-то подмажь». И пойми ее – в шутку или всерьез? Как разобрать, когда она играла, когда действительно страдала? Однажды пришла поздравлять меня с каким-то юбилеем на сцену Театра киноактера, случайно задела провод, упала и плашмя растянулась передо мной. И что же? Встает и говорит: «Инна, вот видишь, как я для тебя распласталась по сцене!» Я ее тоже очень любила.

Вот такие они – наши великие актрисы. А не были бы они великими, так и не смогли бы играть русских женщин – великих по внутреннему достоинству своему.

Счастливое замужество

Мне было тридцать, когда мы разошлись с Сергеем Бондарчуком. И больше десяти лет после этого я была свободна. Не потому, что искала замену Бондарчуку и не находила, не потому, что мерила мужчин его масштабом, но никто к таким «параметрам» даже приблизиться не мог… А шестидесятые – расцвет советского кино. Я без конца снималась, часто выезжала за границу, для романов и замужества просто не хватало времени. Зато поклонников было хоть отбавляй – случалось, и на черных правительственных машинах меня преследовали. Один большой чиновник все заезжал, все намекал – без толку.

Однажды на официальном приеме рядом сидел Иван Козловский. Комплиментами сы пал, приглашал куда-то. Но я домой уехала. Вскоре звонок: «Поедемте вместе…» Говорю: «Нет». И тогда он запел романс. Я трубку ладонью зажала и шепотом позвала маму: «Скорее, скорее, Козловский поет!» Когда он смолк, я сказала: «Простите!» – и повесила трубку.

Трудно актерам с семейной жизнью. И времени на нее слишком мало, да и соблазнов на стороне слишком много. Впрочем, соблазны – это про кого угодно, но не про меня. Даже свое сорокалетие – в отличие от большинства незамужних женщин – я встретила совершенно спокойно. Я действительно слишком долго отходила от развода с Сергеем и согласилась бы на новые отношения, лишь встретив совершенно особенного мужчину.

Но получилось, что судьба всю жизнь понемногу сближала нас. Это я о моем втором муже – Михаиле Израилевиче Перельмане, с которым вместе мы прожили сорок лет.

Как мы познакомились? Это было уже очень давно, удивительная история. Да и знакомством тогда это нельзя было назвать.

Еще девочкой во время войны с нашим театральным кружком я выступала в госпитале, где работал отец Михаила. Сам Михаил тогда был студентом, учился на втором курсе – на хирурга, начинал оперировать. Это все – в Новосибирске. Но тогда мы не успели познакомиться, только видели друг друга – не более. Разъехались: я в Алма-Ату, потом в Москву, он – в Ярославль. Там с ним случались удивительные вещи. Однажды он проспал бомбежку. Полдома рухнуло, а Михаил даже не заметил. В окрестностях города был лагерь для проштрафившихся начальников. Одному стало плохо, попросили прислать врача – отправился Миша, сделал операцию. Много позже этот спасенный им человек бывал у нас в гостях и рассказывал, как после войны приехал в Москву и на каком-то медосмотре доктора очень заинтересовались его шрамом, выспрашивали, кто и когда делал операцию. Оказалось, в тот раз, спасая человека, Перельман первым в мире прооперировал боталлов проток.

Наше настоящее знакомство с Михаилом произошло в Москве, когда заболела мама. Я обратилась к врачам за помощью, за хорошим специалистом, и случайно нас свели с ним, потому что хирург замечательный.

У мамы случился инфаркт, и я в панике принялась обзванивать знакомых, прося совета. Одна из подруг порекомендовала обратиться к Михаилу Перельману: «Сам он гениальный хирург-пульмонолог, делает уникальные операции на легких и обязательно поможет найти хорошего кардиолога». Мне дали его адрес, в назначенное время мы встретились для разговора у него в кабинете – вряд ли в тот момент Миша узнал во мне актрису. Его не очень интересовало кино, и на мою просьбу он откликнулся просто потому, что привык помогать людям.

Здороваясь, Михаил пожал мне руку, и я сразу отметила, какая у него крепкая, сухая ладонь. Потом обратила внимание на взгляд – умный и внимательный. «Расскажите-ка все по порядку. Да не волнуйтесь так, пожалуйста. Мы постараемся вашей маме помочь». Я сразу ему поверила и успокоилась. К концу разговора мне казалось, что мы знакомы сто лет и что надежнее человека я в своей жизни еще не встречала.

С мамой вопрос решился моментально – ее направили в санаторий для сердечников, и это было спасение. Благодаря Мише мама еще пожила, помогала нам растить сына Наташи, своего правнука Ванечку.

При встрече Перельман вдруг спросил и про меня: «А у вас что? Что-то волнует? Недомогаете?» Я рассказала о бронхиальной астме, о том, что иногда задыхаюсь. Он посоветовал мне специалиста, меня вылечили, на время болезнь отступила. Он поставил меня на ноги, когда я приехала из Сирии с камнем в почках, – очень вовремя, перед съемками в «Русском поле». Так наши отношения стали дружескими, а вскоре вышло, что Миша попал в автоаварию. Он заехал ко мне домой, рассказал о случившемся. И внезапно сказал: «Даже не понимаю, почему я сюда пришел…» Так и остался на всю жизнь, до конца своих дней.

Никакой свадьбы мы не устраивали – просто стали жить вместе, и всё. И оба очень старались, чтобы уход Михаила из прежней семьи не стал ударом для его сыновей. Миша был женат до меня, его первая жена – фронтовичка, патологоанатом. Когда он приехал в Москву из Ярославля, снял у нее комнату, потом женился не по любви. Я ее никогда не видела, но мне казалось, что она все понимала.

Миша любил меня чрезвычайно, и я его тоже. Каждое лето еще до перестройки он возил меня в правительственный санаторий «Нижняя Ореанда», понимая, как это важно для моего здоровья. Но всякий раз маялся: «Ой, вновь необходимо идти к Чазову» (министр здравоохранения в те годы лично подписывал такие путевки).

Жизнь у Перельмана была вполне подвижническая – он известный хирург, академик, создал Научно-исследовательский институт фтизиопульмонологии. Был типичным трудоголиком, всегда много оперировал и домой возвращался выжатым от усталости. Даже в последние годы жизни он не уходил на покой, заведовал кафедрой в институте, преподавал, консультировал в ведущих российских клиниках. Очень талантливый! Когда понадобилось, он легко освоил компьютер, а я так и не решилась – страшно уйти в Интернет навсегда, лучше книжки читать… Всегда в работе, в заботах, Миша еще успевал вести по жизни меня. С ним было легко, это были те отношения, в которых я так нуждалась.

Ради Михаила я тоже изменилась. В молодости была плохой хозяйкой – просто из-за кино, театра у меня не было времени на готовку и уборку, поэтому мне всегда помогала моя мама, которая, когда родилась Наташа, из Сибири сразу приехала на помощь ко мне в Москву. Но вот я вышла замуж во второй раз, и многое решилось по-другому: я уже меньше снималась в кино, и появилось свободное время для домашних дел. Ради мужа я приучила себя быть «жаворонком», чтобы по утрам провожать его на работу.

В молодости я иногда засматривалась – идет пара пожилых людей. Это так красиво. Гармония. И в моей жизни это случилось с Михаилом. Он подарил мне счастье!

Перельман никогда не ревновал меня к Бондарчуку – он был очень умным, тактичным. А Сергея даже лечил. Смотрел его анализы, понимал, что рак желудка, советовал: «Сережа, надо срочно оперироваться». Но Бондарчук же никого не слушал – в критический момент взял и уехал за границу на съемки. Тогда в его жизни уже очень многое критично сошлось.

На Пятом съезде кинематографистов Сергею устроили настоящую травлю. Я сидела в конце зала, но флюиды ненависти от гонителей и хулителей Бондарчука, выступавших с трибуны, долетали до самых последних рядов. На съезде все было спланировано.

Тех, кто пытался его защищать, – Никиту Михалкова, Владимира Наумова – заглушали свистом и улюлюканьем. Недалеко от меня, как по команде, вдруг завизжала какая-то баба, даже не закричала – завыла, затопала толстыми, обтянутыми в черные колготки ногами. На нее, не выдержав, рявкнул режиссер Михаил Туманишвили: «Молчать!» Пустое! Была там тетка, которая явно командовала залом. И я пришла от этого в ужас. Спросила у охранника в дверях: «Что происходит?» Он в ответ: «Я давно здесь и ничего подобного никогда не видел…»

Что я могла сделать? В антракте подошла к Михалкову и поклонилась в пояс: «Спасибо, Никита, что защищал моего бывшего мужа!» И он мне вернул поклон.

Сергея сместили с поста председателя Союза кинематографистов, и он как-то сразу стал сдавать. Перельман часто ездил консультировать в ЦКБ, и в начале девяностых годов ему там показали историю болезни Бондарчука. Миша вечером вернулся домой, и у нас состоялся такой разговор:

– Бондарчуку нужна срочная операция.

– Насколько срочная?

– Настолько, насколько возможно.

– Почему же не делают?!

– Говорят, не готовы анализы, но по-моему, дело в чем-то другом.

Спустя несколько дней выяснилось, в чем именно. Сергей выписался из больницы и улетел в Италию, где вот-вот должны были начаться съемки «Тихого Дона». Нарушение контракта грозило огромными штрафами. Когда он вернулся, было слишком поздно. Через какое-то время от одного итальянца, его звали Анжело де Дженти – он вместе с Сергеем работал на картине, я узнала, что у него был точно такой же диагноз – рак желудка. В Италии он возил Сергея на консультацию к своему врачу.

– Ты видишь, какой я! – потом говорил мне итальянец. – Мне сделали операцию.

– А почему Сереже не сделали?

Он грустно так на меня посмотрел и сказал:

– Не знаю.

На самом деле все упиралось в деньги.

В середине октября 1994 года Миша позвонил мне из ЦКБ:

– Инна, тут Бондарчук стоит у моего кабинета. Он совсем слабый – не представляю, как смог встать с кровати и добраться сюда из своего отделения. Позвать его?

В голове пронеслось: «А что я ему скажу? Расспрашивать о здоровье, утешать – глупо…» Не смогла, не решилась и до сих пор мучаюсь вопросом: должна ли я была поговорить с ним в последний раз, узнать, что он хотел сказать?

– Не надо, Миша, не зови. Сам с ним побеседуй, спроси, не нужно ли чего.

Но когда Михаил выглянул в коридор, Сергея там уже не было. Через неделю позвонила Наташа – она была в Киеве на съемках: «Мама, я только что говорила с Аленой. Отца больше нет».

Я не была на похоронах. Потом ходила к нему на Новодевичье кладбище, одна. Там же похоронили их с Ириной Скобцевой дочь Алену…

Мой второй муж очень хорошо знал, что такое жизнь и смерть. Всех, кого спасти не удавалось, Миша оплакивал. За Сергея он тоже переживал… И за меня…

Однажды утром, в марте 2013 года, он, как обычно, ушел на работу, а когда стемнело, позвонил:

– Инна, я в ЦКБ.

– Ты что там делаешь?

А он невпопад:

– Инна, у тебя такая интересная профессия… Работай. Я пойду.

Я поняла, записала палату, наутро обещала прийти, и он положил трубку. Я давно догадывалась, что муж болен. Но Михаил вида не подавал.

На следующий день, пока собиралась, вошли дочь, зять, внук, мой врач. Говорят: «Миши не стало».

Так из моей жизни ушли мои главные мужчины…

Любимый режиссер

В 1975 году я получила предложение сразу от трех режиссеров сниматься в фильме «Пошехонская старина». Первым из них был Николай Бурляев, вторым – Игорь Хуциев, а третьим – моя дочь Наталья Бондарчук.

Да, мой первый муж был замечательным режиссером, но не моим. И можно сказать, что у меня не было мужа-режиссера, как у многих актрис, которых мужья охотно снимали в своих фильмах, делая знаменитыми. Но у меня есть дочь-режиссер.

Оканчивая ВГИК, три молодых режиссера решили снимать свою первую – дипломную – работу по роману Салтыкова-Щедрина «Пошехонская старина». В каждой семье есть излюбленные присказки, свои особые словечки. В нашем доме всегда можно было услышать фразу: «Маменька, для какого декольте сегодня шею мыть – для малого или для большого?» Честно, это любимейший роман в нашей семье, и я подсказала эту идею Наталье и ее мужу Коле Бурляеву. Правда, они сами выбирали новеллы.

Актерский состав для диплома подобрался потрясающий. Я играла хозяйку дома. В других ролях снимались Эраст Павлович Гарин, Светлана Крючкова, Лия Ахеджакова, Мария Виноградова, Лев Дуров, Виктор Мамаев, Мария Сапожникова, Константин Снетков, Сергей Васильев, Ольга Гуськова, Володя Белов, Валерий Козинец, Марина Титова, Геннадий Юхтин. Операторами были Евгений Гуслинский и Виктор Эпштейн, композитор – Юрий Буцко, художники – Ипполит Новодережкин и Александр Толкачев. То есть такой звездный ансамбль получился – а картина-то у молодых режиссеров первая!

Она составлена из трех новелл. Каждой новеллой один из будущих режиссеров защищал сценарий. Это, во-первых, «Бессчастная Матренка», режиссер и сценарист Наталья Бондарчук; кстати, тогда Наташа сразу стала и режиссировать, и сниматься, и писать, что очень сложно. Во-вторых, «Братец Федос», режиссер и сценарист Игорь Хуциев. В-третьих, «Ванька Каин», режиссер и сценарист Николай Бурляев. А художественным руководителем стал замечательный Лев Арнштам. И это очень важно, что из огромного романа были выбраны всего только три небольшие новеллы.

На съемочной площадке фильм собрал практически всю нашу семью, потому что в то время мужем Наташи был Николай Бурляев, а от имени Салтыкова-Щедрина текст читал Сергей Бондарчук – мой бывший муж. Он делал это потрясающе – несмотря на то, что режиссеры были дипломанты, практически еще студенты, Бондарчук работал с ними честно, как говорят, «до пота».

В небольшом павильоне была воссоздана вся усадьба Салтыкова-Щедрина – ведь это роман биографический, о его детстве. И другой такой картины о нем, кстати, нет. Все делалось к 150-летию со дня рождения писателя, но даже большой юбилей не гарантировал выхода фильма на экраны – все-таки сатира, пусть и вековой давности, всегда пугает чиновников.

Для успеха важно было правильно написать сценарий – так, чтобы главного не упустить из подлинной «Пошехонской старины» – последнего произведения великого русского писателя. Весь роман – грандиозное историческое полотно безвозвратно ушедшей эпохи. По словам самого Салтыкова-Щедрина, в произведении он ставил себе задачу восстановления «характеристических черт» жизни помещичьей усадьбы. Это своеобразная энциклопедия помещичьей жизни и крепостного права. Там главная тема, главная идея в том, что крепостное право проникло во все слои общества, что господа тоже не свободны от этого крепостничества. Именно так я играла помещицу. Она по-своему деспотична и по-своему трагична – трагична потому, что в помещичьем доме живут безвольные люди, то есть люди, у которых отняли волю, саму возможность жизненного самоопределения.

Показательно, что фильм «Пошехонская старина» так и не был подписан Ждановым, в то время ректором ВГИКа, потому что чиновник просто боялся. Вспоминается замечательная фраза: «Но нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали».

Многие боялись, потому что из текстов, произнесенных в фильме, разные аллюзии возникали. Боялись, даже невзирая на то, что фильм, выпущенный «Мосфильмом» в январе 1977 года, вышел замечательный.

Новелла Коли Бурляева получила высшую премию на фестивале короткометражных фильмов в Оберхаузене – сам режиссер сыграл там Ваньку Каина. В новелле у моей дочери выделены две важные линии: бессчастная Матренка в исполнении самой Наташи и Нади́н, которую сыграла Светлана Крючкова, – это одна из ее первых и любимых ролей.

Но самым потрясающим было общение с Эрастом Павловичем Гариным. Для него это была последняя картина, он снимался уже глубоким стариком, с одним стеклянным глазом, и плохо видел. Но великий артист обладал таким юмором, так хорошо дружил со всем коллективом! В фильме была сцена, где Гарин должен залезть в бочку с водой и из нее говорить, – об этом ему никак не решались сообщить Наташа и Коля; ванн-то в XIX веке, во времена Салтыкова-Щедрина, не было, мылись в бочках. И вдруг Эраст Павлович сам спросил: «А в бочке-то когда сниматься будем?» То есть настоящий актер, без всяких претензий – надо работать, значит работаем.

Теперь же я наблюдаю немало молодых артистов, которые пишут райдеры, какого цвета туалетную бумагу им подать, – это, наверное, от величия. А в мое время большие, по-настоящему великие артисты никаких райдеров не писали. И снимались при необходимости в тяжелых условиях.

Вот и в «Пошехонской старине» в маленьком павильончике Ипполиту Новодережкину и Александру Толкачеву пришлось строить очень маленькую декорацию. Там было жарко и душно, все, конечно, страдали от этого. Но разве кто-нибудь пожаловался? Нет. Работа есть работа, причем творческая. Поэтому все играли с огромным наслаждением. А кроме прочего, ведь играли-то Салтыкова-Щедрина! Мне нравится моя роль в этом фильме, я с огромным удовольствием снималась у нашей молодежи.

Следующая главная роль была у меня в картине «Безответная любовь» моего племянника – режиссера Андрея Малюкова, сына моей сестры. «Мосфильм» выпустил эту картину в мае 1980 года. Для меня фильм интересен еще и тем, что я впервые приняла участие в написании сценария вместе с Татьяной Дубровиной и Андреем. Собственно говоря, я и нашла материал для фильма – одноименный рассказ Горького. В фильме подобралась хорошая творческая команда: оператор Ральф Келли, композитор Юрий Саульский, художник Татьяна Лапшина. В фильме вместе со мной снялись замечательные актеры – Леонид Марков, Игорь Ливанов, Михай Волонтир, Владимир Сошальский, Леонид Куравлев, Валентина Новикова и другие.

Эта драма, экранизация по мотивам рассказа Максима Горького и воспоминаний русских актеров, о судьбе провинциальной актрисы Ларисы Добрыниной. Фильм очень своеобразный. С первых кадров зритель попадает в мир губернской провинции начала ХХ века – мир, очень правдиво показанный: бедный, тягостный по своей атмосфере и в то же время какой-то напряженный, живущий словно в ожидании неизбежных и очень серьезных перемен. Он населен странными людьми, умными, но порой глубоко несчастными чудаками. Его обитатели – нищие философы, фабриканты, купцы, унылая интеллигенция.

Сердцевину фильма в действующих лицах составляют актрисы и актеры провинциального театра. Вообще, если вглядеться, мир старого провинциального русского театра бесконечно интересен и трогателен. Конечно, не мы первые и не мы последние зацепили этот специфический мирок. Его много раз показывали во всех жанрах – в комедии, драме, водевиле, оперетте. В нашем фильме моя героиня Лариса Добрынина стремится посвятить себя высокому искусству, но театральный быт заставляет ее заниматься чепухой. У актрисы чистая душа, она сторонится житейских дрязг. Но жизнь втягивает Добрынину в свои омуты, делает невольной причиной смерти любящего ее человека. Эта безответная и трагическая любовь бумерангом ударяет по Ларисе, и актриса тоже узнает, что значит безответно любить.

С началом 1980-х годов я все чаще снималась в фильмах моей дочери. К этому времени очень выросло ее профессиональное мастерство и одновременно в творчестве оформилось стремление снимать детское кино и кинополотна о классиках отечественной культуры. Конечно, в ее работах нашлись роли и для меня, все-таки Наташа – мой любимый режиссер.

В 1982 году я снялась у нее в детском фильме «Живая радуга» о школьной жизни. На съемках я впервые увидела дочь Сергея Бондарчука и Ирины Скобцевой Алену, с которой мы прежде не встречались, – на меня смотрели очень знакомые карие глаза. На одной фотографии к кинопробам я даже приняла ее за свою Наташу, так они были похожи.

Потом снимали фильмы «Детство Бемби» и «Юность Бемби» – в той сказочной сюжетной линии, которая произвела на меня впечатление еще во время учебы во ВГИКе, на показах мировых киношедевров – среди них был известный американский мультфильм. Наташу тоже с детства увлекла история олененка, поэтому она решила перенести ее на отечественные киноэкраны, чтобы через образы зверей рассказать детям о важных вещах – о жизни и смерти, о любви и заботе, чтобы показать красоту и хрупкость окружающего мира. И роль оленихи Неттлы очень пришлась мне по вкусу.

В советскую эпоху моим последним фильмом стала драма «Сороковой день», вышедшая в 1988 году. Потом началось кинематографическое затишье 1990-х – вернее, кинематографическое безвременье, эпоха агрессивной «киночернухи». Мне иногда предлагали роли, но в том, что предлагали, я не могла себе позволить участвовать. Когда присылали сценарии странных сериалов, я прочитывала первые две странички, а остальные папочки в мусоропровод выбрасывала. И в следующий раз я согласилась сниматься лишь в 2005 году в небольшой роли в сериале «Звезда эпохи» – о Валентине Серовой, которая была моим кумиром, которую я знала лично и уважаю до сих пор.

Другим исключением из этих грустных правил стал сериал «Заколдованный участок». Передо мной там стояла любопытная задача – сыграть деревенскую жительницу со своеобразным прозвищем «Акупация». Почему ее так звали – я, правда, так и не поняла, но в результате получилась смешная старушка. Съемки под Тарусой проходили – такая красота, такой воздух! И актеры замечательные. Там я впервые встретилась с молодой талантливой актрисой Анной Снаткиной, и мы подружились.

Был еще двадцатисерийный фильм Вячеслава Никифорова «Капитанские дети», где мне предложили очень необычную роль: моя героиня – воспоминание. Ее уже нет, но каждый из персонажей сериала рассказывает эпизоды, связанные с ее жизнью, и она как бы воскресает на экране.

Но главные роли в XXI веке мне снова подарила моя дочь Наталья. По собственному сценарию она поставила фильм «Пушкин. Последняя дуэль». Я играла там удивительную личность – Екатерину Загряжскую, тетушку Натальи Николаевны Пушкиной. Многие считают, что те бесподобные туалеты, в которых Наталья Николаевна изображена на портретах, – это подарки Пушкина и что он разорился из-за них. На самом деле это не так! Именно Екатерина Загряжская дарила жене Пушкина роскошные платья, в которых Наталья появлялась на балах. Загряжская очень переживала за судьбу своей любимейшей Наташеньки и за Александра Сергеевича. Мне посчастливилось сыграть ее в прекрасном ансамбле с Сергеем Безруковым – он блестящий актер – и Анной Снаткиной, которая после совместных съемок в нескольких фильмах стала для меня любимой молодой актрисой – она очень серьезно и вдумчиво относится к своей профессии. Так что сниматься в этом фильме вместе с ними было наслаждением.

Наконец в 2014 году Наталья Бондарчук приступила к работе над киносказкой «Тайна Снежной королевы» по Андерсену. У меня там одна из главных ролей – Феи времени, вместо Феи цветов, как в оригинале у Андерсена. Когда в картине Герда обращается ко мне: «А сколько же вам лет?», я с гордостью отвечаю: «А почему ты спрашиваешь? Мне столько лет, сколько я захочу!» И превращаюсь в молодую.

Я с таким нетерпением ждала, когда картина будет готова. И вот в марте 2016 года – кинотеатр «Космос» и полный зал ребятишек! Я сижу вместе с моей Машенькой, моей внученькой, которая ждет еще одного моего правнука или правнучку, и держусь за ее руку. А на экране «Тайна Снежной королевы»…

Фильм мне очень понравился, до этого я видела лишь некоторые эпизоды, но особое счастье – послушать дыхание зала, услышать, как дети реагируют на увиденное, как всхлипывают в конце картины и как смеются.

Вот такая премьера была у меня накануне юбилея. Оказывается, зрители меня не забывают. И я чувствую себя настоящей Феей времени, потому что актрисе столько лет, сколько ее героиням на киноэкране.

Примирение

Очень многое в жизни случается совсем не так, как нам хотелось бы, – и в большом, и в малом…

Течение жизни часто получает какое-то странное направление, но от этого никуда не денешься. Вот была у нас в стране «перестройка», а обернулась она «переломкой» – переломалось все что можно и что нельзя. Как тогда было к этому относиться? Каждый решал самостоятельно. Мне было важно сохранить то, что было прекрасного в предыдущей жизни. А ведь было много хорошего.

Но просто так ничего не бывает, ничего не бывает случайного, хотя любая революция, на мой взгляд, – вещь сомнительная. Она неизбежно происходит там, где накопилась какая-то энергия, возможно даже отрицательная. И «перестройка» не могла обойтись без потерь. Мы все копили отрицательную энергию и все в ответе за то, как она выплеснулась. И это было действительно страшно.

Мы, актеры, в то время, когда все переломалось, были в ужасе и так же печально жили, как и все люди в стране, без работы. Но сильные боролись, и мне выпало счастье все-таки быть востребованной. Я смогла сориентироваться в пагубные 1990-е годы, когда все производство фильмов встало, не растерялась и нашла себя в этом мире – все время работала. Другой вопрос, что меня, слава богу, приглашали на выступления. Однажды мой концерт прошел даже в Лужниках. Народу столько – глазами не охватишь! После благодарили. А у меня никогда не было страха перед зрителем. Один он или их тысячи – все равно надо работать. Поэтому постепенно набрался концертный репертуар. И я все время куда-то ездила, где-то бывала, например на Севере. Меня приглашали в Сургут, в Ханты-Мансийск, я летала на вертолете на Медвежий, где качают нефть.

Еще девочкой, школьницей, когда в Новосибирске во время войны открылся Большой оперный театр – а там гигантский зрительный зал, – на 8 Марта я выходила на сцену и читала какое-то приветствие мамам. Уже тогда меня это нисколько не пугало. Для меня живое общение со зрителем – это все.

Я люблю читать стихи, что-то рассказывать, играть, потому что все это было со мной с детства, всем этим полна была моя юность. Всегда вспоминаю наших ребят из театрального кружка – тех, что ушли на фронт. Как они замечательно играли в «Двенадцатой ночи» до войны – кто Мальволио, кто Шута, кто Герцога. Потом они писали нам дивные письма с фронта, и наш педагог Валентина Викторовна читала нам их. Эти письма находятся в музее Новосибирска. Почти все ребята погибли, а я их забыть не могу. И во время войны, играя в госпиталях, получается, что мы, оставшиеся, играли как бы в их память и уже тогда учились сохранять что-то прекрасное из такого еще недалекого, но уже прошлого. Наверное, тогда жизнь исподволь готовила меня к работе в кино, к концертам, к живому общению со многими и многими людьми.

У меня было желание стать актрисой и сильная интуиция, вера в то, что все непременно получится. Ох, как любили меня цыганки: когда ехала поступать во ВГИК, я сунула одной ладошку, она мельком глянула, фыркнула: «Ты будешь при хлебном деле!» Она мне это нагадала или на самом деле увидела судьбу, начертанную в линиях на руке?

И вот принесли мне популярность и «Молодая гвардия», и «Высота», и другие фильмы, а вместе с ней очень большую ответственность – любовь зрителей надо оправдывать. Поэтому мне пришлось часто ездить по стране и проводить творческие вечера, ведь людям хотелось больше узнать обо мне и моих героинях. Жизнь моя была просто перенасыщена гастролями и выступлениями, уже тогда я сама составляла себе концертную программу.

Киносъемки пришлось совмещать с работой в Театре-студии киноактера. И вдруг он закрылся – просто так, после аншлагов и конной милиции на премьерах, когда его худруками были Сергей Аполлинариевич Герасимов и Михаил Ильич Ромм. Почему-то люди наверху решили, что такой театр не нужен. Это было, конечно, ЧП! Да, потом его снова открыли, но вышло уже что-то совсем другое… Тоже своего рода «перестройка», и совсем не к лучшему.

Приглашали меня в академические театры. Первый раз в театр позвала Алла Константиновна Тарасова – через Герасимова сказала, как окончу институт, сразу чтобы шла к ним в Художественный, но Герасимов возразил, мол, я нужна кинематографу. А в Малом я даже начинала репетировать. Меня туда Михаил Царев пригласил, а направил Андрей Гончаров. Но кино снова перевесило – я уехала на съемки. И все время было так: в шестидесятые годы я очень активно снималась, да и в семидесятые, и в восьмидесятые, а когда прошли тяжелые девяностые, еще и в новом веке. Вот и сыграла я за всю творческую деятельность более чем в 50 картинах. И довелось мне поработать со многими выдающимися личностями мира кино – актерами, режиссерами, операторами, художниками и композиторами. Жизнь в профессии прожила интересную, что говорить, и это примиряет меня с разными неприятностями, которые выпадают на долю каждого человека. И что там всякие «перестройки»! Сколько мы их уже пережили, сколько еще переживем!

В нашей семье с детства было принято много работать. Много работали мои папа и мама. Что касается моего мужа Михаила Перельмана – он просто был образцом для нас.

Я тоже не позволяла себе лениться и до сих пор выступаю перед зрителями: читаю Пушкина, Бунина, Паустовского, Чехова, Астафьева. И дочь Наташу так же воспитала, она тоже много трудится. Снявшись в нескольких ее картинах, могу сказать, что с ней работать легко и приятно, она умный, талантливый человек. Мы живем в непростые времена, и надо иметь силы для победы над негативными эмоциями. По этому трудиться необходимо – в труде их переживать некогда. Если много работаешь, не остается времени предаваться унынию.

Когда наша дочь Наташенька снималась в «Солярисе» у Андрея Тарковского, ей было 18–19 лет. А она играла Хари – «матрицу» женщины, уже очень многое пережившей и выстрадавшей. Во время съемок казалось, что на нее воздействовала какая-то мощная сила. И не то чтобы девочка растерялась – она целиком подчинилась новому эмоциональному потоку. Я чувствовала: ей было сложно. После школы Сергея Герасимова она шагнула в другую вселенную. А у Тарковского я замечала нотки скепсиса в адрес Герасимова – не напрямую, конечно, однако у него было принципиально иное восприятие мира. По-своему Андрей Тарковский был искренний, у него так сложилась жизнь. Но для Наташи уже в юности Хари стала первой главной ролью. И все время какие-то слезы были связаны с ней, какое-то давление на психику… Как актриса, понимая, насколько богатый материал достался дочери, я радовалась тому, что она получила такую замечательную роль. А как мать я всерьез боялась за ее здоровье.

Но Наташа выдержала – помогла ей в этом наша закалка. И после окончания актерского факультета ВГИКа моя дочь пошла на режиссерский факультет Сергея Герасимова и Тамары Макаровой, а потом продолжала работать во ВГИКе педагогом в мастерской Сергея Аполлинариевича и Тамары Федоровны. И когда ее любимого учителя не стало, Наташа бесконечно переживала об этом.

Работая с такими разными мастерами – с Герасимовым, с Тарковским, она многое сумела впитать от них и, наверное, в себе тоже примирила связанные с ними противоречия. Нашла силы для того, чтобы наладить общение с еще одним мастером – Сергеем Бондарчуком, своим отцом.

Теплые и тесные отношения с ним у Наташи сложились, когда она училась на старших курсах ВГИКа, в мастерской Герасимова и Макаровой. Сергей был на премьере институтского спектакля «Красное и черное», читал, как я уже упоминала, закадровый текст в фильме «Пошехонская старина». Он очень радовался ее успеху в картине Тарковского «Солярис».

Смерть Сергея сблизила всех его детей. На похоронах они были все: и Наташа, и Федя с Аленой, даже Алеша прилетел из Ростова. Необходимо отдать должное Ирине Скобцевой: она была рядом с Сережей до конца и похоронила его. А я на похороны не пошла.

Иногда ловлю себя на мысли: «А ведь если бы мы с Сергеем не расстались – Федора и Алены не было бы…» Так что жизнь все правильно рассудила и устроила. Талант отца передался всем детям и внукам.

Незадолго до ухода Алены, о болезни которой я ничего не знала, по телевизору показали фильм «Янтарные крылья», и я отметила простоту и искренность созданного ею образа. Алена вначале внешне напоминала мою Наташу. Последний раз я видела ее как раз на Наташином юбилее в 2000 году и отметила, что она стала походить на маму, а та ведь красавица. Алена как-то необычно посмотрела и вдруг поцеловала меня. Больше мы не виделись. Ее неожиданная, ранняя смерть стала для меня личной драмой.

Что может быть для матери страшнее, чем потерять ребенка? Тяжелее испытание трудно придумать. Но у Ирины Константиновны остался сын, растут внуки и правнучка. А значит есть для кого жить.

Несколько лет назад я ездила в Ейск, где прошла вся юность Сергея Бондарчука. Считается, что это его родина, но родился он в Белозерске, потом жил в Таганроге, а потом действительно долгое время находился в Ейске, где учился в школе, делал свой первый театр. В нем сам играл главные роли и почему-то очень любил изображать стариков. В Ейске похоронены его родители – Федор и Татьяна Бондарчуки, его младшая сестра Тамара Бондарчук. В городе Сергею, о чем я писала ранее, установили замечательный памятник: он изображен молодым, но в режиссерском кресле, с четками, которые носил в последние годы жизни, рядом лежит его солдатская шинель. Вышло, что этот образ охватил всю жизнь Сергея Бондарчука, все ее этапы.

Напротив стоит памятник моей подруге Нонне Мордюковой. Они с Сергеем учились в одной школе и теперь стоят друг против друга. И я о себе думаю, что с Мордюковой буду рядом. Как-то даже сказала ей: «Мы с тобой недалеко друг от друга будем».

Многие актрисы знают, что семейная жизнь и актерская профессия, тем более режиссерская, несовместимые понятия. Очень сложно соединить творчество и быт, почти невозможно участвовать в съемках и налаживать семейные отношения. Поэтому так много разводов именно среди актеров. И моя дочь не избежала этой участи. Я вместе с Наташей переживала ее разрыв с Николаем Бурляевым. Когда они расставались, у меня дома жил Ванечка, мой внук… Но оказалось, что Наташе и Николаю удалось сохранить очень хорошие отношения. Они даже шутят, что после развода их отношения не ухудшились, а улучшились.

Бурляев устраивает кинофестиваль «Золотой витязь», я тоже была его участницей. Коля чтит память Сергея Бондарчука – на «Золотом витязе» он учредил премию имени Бондарчука за достижения в кинематографе. Интересно, что к фестивалю мой внук Ванечка, у которого еще в детстве открылся композиторский дар, написал реквием. Под эту музыку на экране идут кадры с актерами, уже ушедшими из жизни, – почти все они не просто мои знакомые, это мои товарищи по искусству, мои друзья.

Я очень люблю моих внуков – и Ванечку, и Машеньку, они мне подарили уже четырех правнуков – Настю, Никиту, Тему и Данечку, который только что родился (вот она – «тайна Снежной королевы»). В жизни я счастливая мама, счастливая бабушка и уже прабабушка. Хотя, честно говоря, не чувствую себя прабабушкой, на покой не хочу и остаюсь в строю – до сих пор выступаю, снимаюсь, пишу. Словом, продолжаю работать. Стараюсь бывать на фестивалях, выступаю со стихами Елизаветы Стюарт, сибирской поэтессы, маминой подруги. Увлеклась прозой. Читаю «Благосклонное участие» Бунина и рассказы Паустовского.

Очень интересуюсь новостями. Мне бесконечно жалко, что Россия и Украина в ссоре друг с другом. Но мириться как раз нельзя с тем, что сейчас происходит на Украине! Россия бы потеряла лицо, если бы четко не показала свою позицию. Моя жизнь в кино, в актерской профессии началась на востоке Украины, когда там едва закончилась страшная война. И как чудовищно, что там опять идут бои. В Краснодоне даже уничтожили памятник молодогвардейцам, а незадолго до этих ужасных событий мне оттуда орден привезли – я, сыграв Любку Шевцову, стала почетным жителем Краснодона. И теперь неужели они там забыли «Молодую гвардию»? Неужели хотят забыть Великую Отечественную войну, ее настоящих героев и для того так перевирают нашу общую историю? Для меня это дико, бессовестно, очень трагично!

Мне очень обидно за Сирию. Я была там, это одна из красивейших восточных стран, а ее так исковеркали, искромсали. Жаль Пальмиру – жемчужину арабского Востока, и сейчас маленькая радость, что ее наконец освободили, что всем миром собираются восстанавливать ее древние памятники. А сколько там страдающих людей? Ведь показывают глаза несчастных детей, измученных матерей, мужчин – растерянных из-за того, что не могут уберечь свои семьи от войны, и в отчаянии тоже берущихся за оружие. Им нужна помощь! Мой муж Михаил Перельман свою жизнь посвятил тому, чтобы уберечь людей от болезней, чтобы спасти, вылечить тех, кому можно помочь, – и во время войны, и во время мира.

Когда думаю о будущем, хочу, чтобы у моих внуков и правнуков был мир, потому что война – это страшное горе, которое еще в юности пережило мое поколение. Я не хочу, чтобы Наташа или мои внуки или правнуки переживали то, что пережил наш народ в Великую Отечественную войну. Мы – дети, обожженные войной, – знаем, как это страшно. Я не воевала, но ощущала тот грозный ужас, в котором долгие годы жила моя страна. Война прошла через мое сердце, через мой характер, через те роли, которые я играла. Поэтому главное вижу в одном – сохранить мир, сохранить нашу культуру. У нас культура тысячелетняя, ее нельзя предавать. Наша страна и наша культура – главное завоевание наших предков. Это только кажется, что при переходе из девятнадцатого века в век двадцатый одну культуру поломали, а другую – социалистическую – так и не сформировали. Если присмотреться внимательно, преемственность есть, и они – это одно, наше, русское, родное. Поэтому, любя свою культуру, надо любить свою родину, любить свою семью и делать все возможное, чтобы сохранить мир.

Жизнь есть жизнь. В ней много отрицательных эмоций, но поддаваться им, пока есть возможность, нельзя. Противоречия… Кругом противоречия – никуда от них не денешься. В новом веке их ничуть не меньше, чем в прошедшем. А я иногда ориентируюсь в прошедшем веке легче, чем в настоящем. И не люблю определения «прошлый»: прошлый – это девятнадцатый век. А прошедший – это наш век, жизнь-то моя в основном там прошла, в двадцатом.

Я верующий человек, с детства. Сестру Нину крестили еще в Тайге, где мы родились, а меня не успели. Семья переехала в Новосибирск, была на виду, и старшим многое приходилось утаивать. Помню, зажигая новогоднюю елку, папа задергивал занавески. Сергей Бондарчук тоже был религиозен. С ним в Киеве мы посещали Владимирский собор, Лавру, пещеры. И все равно разошлись, оказались не готовы к тому, что предложила нам жизнь. Уже через годы муж Наташи Коля Бурляев привел меня креститься в храм Малого Вознесения на Большой Никитской, напротив Консерватории. Я пошла туда, понимая, что многое в жизни надо исправлять, но все-таки не злом. Когда думаю об этом, молюсь: дай Бог дожить до следующего сериала или фильма, до концерта, где буду со сцены что-то говорить, делать – «и чувства добрые» лирой пробуждать. Это то, что умею, в чем мое призвание и жизненная необходимость. И в ответ на выступления неизменно ощущаю то драгоценное доверие зрительного зала, которое рождается, наверное, подлинным дыханием самого времени.

Незаметно прошли годы и десятилетия. Я научилась смиряться перед неизбежностью потерь и благодарю судьбу за то доброе, что было и есть в моей жизни. Сергей Герасимов незадолго до своего ухода подарил мне свою книгу и оставил в ней такую запись: «Дорогой Инне на память о самых светлых страницах жизни!»

Пять лет назад, на свое 85-летие, я получила от президента России телеграмму: «Вы по праву можете гордиться коллекцией своих ролей». Наверное, их и правда получилась целая коллекция, и, конечно, есть в ней роли, которые мне особенно дороги.

Скоро мне девяносто лет. На свой день рождения уеду на дачу – там мне хорошо. А уж кто приедет меня поздравить – не знаю. Всем буду рада! Внуки, наверное, приедут и правнуки – с ними я не чувствую себя одинокой. Еще буду читать, очень люблю читать, всегда любила. И люблю кинематограф! Поэтому знаю, чего еще хочу от жизни. Работы интересной хочу, ведь я актриса! И с этим уже ничего не поделаешь.

Фильмография

1945 – Это было в Донбассе (реж. Л. Луков) – партизанка

1948 – Молодая гвардия (реж. С. Герасимов) – Любовь Шевцова

1951 – Сельский врач (реж. С. Герасимов) – Баранова

1952 – Возвращение Василия Бортникова (реж. В. Пудовкин) – Фроська Блинова

1955 – Дело Румянцева (реж. И. Хейфиц) – Нонна Снегирева

1956 – Димитровградцы (реж. Н. Корабов, Д. Мундров) – Людмила Кузнецова

1957 – Высота (реж. А. Зархи) – Катя

1958 – Наш корреспондент (реж. А. Граник) – Клаша Винокурова

1958 – Дорогой мой человек (реж. И. Хейфиц) – Варвара

1961 – Девчата (реж. Ю. Чулюкин) – Надя

1961 – Братья Комаровы (реж. А. Вехотко) – Комарова, мама

1964 – Молодожен (реж. В. Исаков) – Варя, жена Василия

1964 – Палата (реж. Г. Натансон) – Зина

1964 – Большая руда (реж. В. Ордынский) – Тамара, жена Пронякина

1964 – Женитьба Бальзаминова (реж. К. Воинов) – Анфиса

1965 – Они не пройдут (реж. З. Кюн) – Софья Якимова

1966 – Женщины (реж. П. Любимов) – Дуся Кузина

1966 – Маленький беглец (реж. Э. Бочаров) – Клава

1968 – Новенькая (реж. П. Любимов) – Анна Антоновна Васильцова

1968 – Урок литературы (реж. А. Коренев) – завуч Вера Петровна

1969 – Преступление и наказание (реж. Л. Кулиджанов) – Настасья Филипповна

1970 – Вас вызывает Таймыр (реж. А. Коренев) – Елизавета Михайловна Кирпичникова

1970 – Любовь Яровая (реж. В. Фетин) – Дунька

1971 – Русское поле (реж. Н. Москаленко) – Мария Сергеевна Соловьева

1972 – Инженер Прончатов (реж. В. Назаров) – Капитолина Алексеевна

1973 – Друзья мои – мама Павлика Киселева

1973 – Неисправимый лгун (реж. В. Азаров) – Зина Тютюрина

1974 – Еще не вечер (реж. Н. Розанцев) – Инна Викторовна Ковалева

1975 – Невеста с севера (реж. Г. Оганесян) – Наталья

1975 – Пошехонская старина (реж. Н. Бондарчук, Н. Бурляев, И. Хуциев) – Анна Затрапезная

1976 – Мое дело (реж. Л. Марягин) – Зоя Демьяновна

1979 – Безответная любовь (реж. А. Малюков) – Лариса Антоновна Добрынина

1981 – Контрольная по специальности (реж. Б. Шадурский) – Инна Федотовна

1982 – Живая радуга (реж. Н. Бондарчук) – Людмила Петровна

1982 – Печники (реж. В. Храмов) – Зоя

1984 – Мертвые души (реж. М. Швейцер) – губернаторша

1985 – Детство Бемби (реж. Н. Бондарчук) – Неттла

1986 – Юность Бемби (реж. Н. Бондарчук) – Неттла

1986 – Лермонтов (реж. Н. Бурляев) – Бабушка

1987 – Ссуда на брак (реж. К. Воинов) – Анна Казначеева

1988 – Сороковой день (реж. О. Ерышев) – Ирина Семеновна

1996 – Кафе «Клубничка» (реж. Ю. Беленький) – дама

2005 – Звезда эпохи (реж. Ю. Кара) – врач

2006 – Заколдованный участок (реж. А. Баранов) – «Акупация»

2006 – Капитанские дети (реж. В. Никифоров) – Эмилия Павловна Гринева

2006 – Большая любовь (реж. Д. Фикс) – Софья Михайловна

2006 – Коллекция (реж. Г. Жихаревич) – эпизод

2006 – Пушкин. Последняя дуэль (реж. Н. Бондарчук) – Екатерина Загряжская

2007 – Одна любовь души моей (реж. Н. Бондарчук) – Екатерина Загряжская

2007 – Оплачено смертью (реж. Д. Брусникин) – Швецова

2007 – Срочно в номер (реж. В. Басов-младший) – Ушакова

2016 – Тайна Снежной королевы (реж. Н. Бондарчук) – Фея времени

Вкладка

Моя мама Герман Анна Ивановна (в центре) с коллегами на работе в радиокомитете

Отец – Макаров Владимир Степанович

Тамара Макарова – мой учитель во ВГИКе и друг

Сергей Герасимов и мы, исполнители ролей молодогвардейцев: Г. Романов, Н. Мордюкова, Б. Битюков, я, С. Гурзо, В. Иванов, Л. Шагалова

Сергей Гермасимов, Александр Фадеев и Дмитрий Шостакович за обсуждением сценария фильма «Молодая гвардия»

Мы с Сережей Бондарчуком очень радовались рождению дочери Наташи

Наташа (рис. С. Бондарчука)

Дочь стала актрисой. Хари в фильме «Солярис»

Когда на «Мосфильме» решили снимать «Отелло», я искренне порадовалась за Сережу

Ирину Скобцеву пригласили в эту картину на эпизодическую роль, однако режиссер в ней увидел Дездемону. Так судьба соединила ее с Бондарчуком

Кино стало моей жизнью, моим вторым домом

Фрося в фильме «Возвращение Ивана Бортникова»

Катя в «Высоте». После выхода этого фильма я оказалась на пике популярности

С Алексеем Баталовым в картине «Дорогой мой человек». Нам с ним приписывали роман

С Виктором Байкиным, моим экранным женихом, в «Девчатах»

В «Женитьбе Бальзаминова» мы с Надеждой Румянцевой сестры – Анфиска и Раиска

В фильме «Они не пройдут» моя героиня поет и танцует, развлекая гостей

В «Уроке литературы» я школьный завуч. Вмешиваюсь в разговор героев Е. Леонова, Е. Стеблова и Н. Парфенова

Фильм «Безответная любовь» снимал мой любимый племянник Андрей Малюков. Я играла актрису, а Игорь Ливанов дебютировал в кино

Общение с зарубежными коллегами я ценила всегда

Памятные мне венгерские встречи

Рядом со мной – режиссер Стэнли Крамер

Приятная беседа состоялась у меня с американской актрисой Сьюзен Оливер

На творческом вечере с индийскими киноактрисами Наргис и Нерупой Рой

Моя дочь – режиссер. Я снялась во всех ее фильмах

С Марией Сапожниковой в «Пошехонской старине»

С Анной Снаткиной в картине «Пушкин. Последняя дуэль»

«Тайна Снежной королевы». Я играю Фею времени, а Карл Маркович сказочника Андерсена

Роли в Театре-студии киноактера я вспоминаю с особенной теплотой

Моя Любаша из спектакля «Три солдата»

В постановке «Дочь русского актера» моим партнером был Сергей Мартинсон

С Михаилом Перельманом мы прожили долгих сорок лет. Он любил меня чрезвычайно, и я его тоже

На нашей даче в кругу семьи. В жизни я счастливая мама, бабушка и уже прабабушка

Люблю выступать вместе с молодежью

Три поколения актрис. С дочерью Натальей и внучкой Марией

Благодарю судьбу за то доброе, что было и есть в моей жизни, и знаю, чего еще хочу от нее. Работы интересной хочу, ведь я актриса! И с этим уже ничего не поделаешь

Content

Инна Макарова
Родом из Сибири

Мой дорогой человек

Мечта ребенка

Вставай, страна огромная!

Поступаю во ВГИК

Учусь в Москве

Герасимов

Ностальгия

Тамара Федоровна

Год новый, год победный

К нам приходит Бондарчук

«Молодая гвардия» будет!

Репетируем Любку

Скоро съемки. Первое счастье

Едем в Краснодон

Событие на всю страну

Лауреат Сталинской премии

Семейная жизнь и не только

Популярная актриса

Прошлое не возвращается

О лучших фильмах

Счастливое замужество

Любимый режиссер

Примирение

Фильмография

Вкладка