Марципана Конфитюр

Атомный пирог

© Чепурина М., 2023.

© ООО «Издательство АСТ», 2023.

1. Я счастлива

Красный свет светофора сменяется на зеленый.

Поток атомобилей берет с места.

Тихое шуршание покрышек едва слышно из-под звуков радиолы.

«Нам сейчас позвонили и заказали…» — докладывает диджей.

Из едущей рядом лимонной машины доносится дедовский джаз.

Ронни нажимает ускорение, и спустя секунду желтый зануда с занудной музыкой оказывается далеко позади. Ветер бьет мне в лицо, треплет волосы.

— Ух-ху! — кричит Петси.

А я счастлива.

Не первый раз в жизни катаюсь я в атомобиле, не первый раз вижу центр города после заката, не первый раз зависаю с друзьями. Но именно сегодня, вот сейчас, вот в этот миг осознаю, как мир прекрасен. Светящиеся овалы окон — словно драгоценные камни на костюмах многоэтажек. Разноцветные лампочки с вывесок баров и магазинов похожи на маленькие фосфоресцирующие конфетки, от одного созерцания которых внутри уже сладко. Огни фар, горящие справа и слева, и сзади, и впереди, делают дорогу, по который мы скользим, чем-то похожим на звездное небо. А если мимо несется атомобиль с модными светящимися колесами, то так и хочется загадать желание, приняв его за комету…

Впрочем, мое-то сегодня сбылось!

Но мне, разумеется, есть еще что пожелать…

Реализованная мечта словно приподнимает меня над землей. Я в машине — и будто не в ней. Как бы сверху смотрю на весь город. Если можно помыслить невероятное, и оно сбудется, то почему не помыслить нечто еще более невероятное?..

Я загадываю желание на очередные светящиеся колеса и несусь дальше в Космос.

Вдруг на горизонте загорается огромная звезда. Она светится алым и бирюзовым. Ронни держит курс прямо на эту звезду, словно видит в ней знамение…

…Рождество! Да, точно! Город — это здоровенная рождественская елка, увешанная электрогирляндами. Чудеса подстерегают на каждом углу. Подарки где-то рядом. Все возможно. Спаситель явился, и мы будем жить… Временами мне хочется кричать, выть от восторга, но я сдерживаюсь. Пускай мое счастье останется тайной. И пусть Рождество будет только моим, моим личным…

А вообще-то сейчас май. Днем стоит жара не хуже летней. Теперь же, в темноте, воздух похож на молочный коктейль — освежающий, сладкий, густой и уютный.

Особенно приятно сейчас думать, что вот этим самым воздухом, совсем неподалеку дышит Он. Может, даже Он вдыхает атомы, которые я выдохнула?.. Мысль об этом показалась мне настолько волнующей, что заставила чуть-чуть хихикнуть. Так, постойте! Или в воздухе нет атомов? Атомы есть в бомбе, в электростанции, в двигателе машины, трамвая, подводной лодки и самолета, а вот в воздухе… Школьная физика — худшая вещь на земле. Никогда она мне не давалась. Да ну ее к черту!

«Атомная крошка,

Позволь потрогать ножку,

Атомная детка,

Целуемся так редко…»

— доносится из бирюзовой машины с прозрачным куполом, проносящейся мимо нашей. Ну вот, как раз в тему. Песня в целом неплохая, но сегодня мне случилось слушать нечто намного, намного, намного лучшее…

Петси сидит слева от меня, а справа — Пенси.

— Ну и как вам? — спрашивает Петси. — Если честно, я не ожидала, что окажется так круто.

— Стоял такой ор, что и смысла во всем этом не было. Я ничего не услышала, — отвечает Пенси.

— Не выдумывай. Сама же и орала как безумная, — говорит Петси. — С чего тебе было так вопить, если ты не слыхала ни звука?

— Как и всем девчонкам, — говорит спереди Ронни. — От того, как он вихляется. В тот момент, когда там было соло на гитаре, а он взял и стал коленки выворачивать — я подумал, что оглохну от их визга, вот ей-богу!

Ронни сидит за рулем: ведь машина его. Рядом с ним сидит Джонни, мой брат, и ворчит:

— Интересно, он ноги не вывихнул?

А мне интересно, как они могут обсуждать эти глупые мелочи, когда только что имели счастье прикоснуться к Совершеству! Как могут они нести всю эту чушь вместо того, чтоб, как я, сидеть не в силах сказать слово, потому что еле дышишь от восторга?

Вероятно, потому что все случайно оказались на концерте. Брат пошел потому, что родители велели ему присмотреть за мной. Петси пошла потому, что там будет мой брат. Ронни хотел показать всем свой галстук, идущий к носкам, свой пиджак, свой крутой причесон, разумеется, новую тачку, купленную на деньги родителей, и произвести впечатление на Петси. Ну, а Пенси вообще не собиралась никуда. Она сказала, что планирует весь день зубрить геометрию, но переменила решение, когда узнала, что мы едем на машине Ронни…

— Он никогда ничего не вывихивает, — говорит Ронни. — Хотя в его возрасте надо уже поберечься, хе-хе…

— Брось, — фыркает Петси. — Ты же видел его. Ему на вид чуть больше нашего. Двадцать один, двадцать два… Ну, может, двадцать пять, но это максимум!

— Не больше тридцати, — говорит Пенси.

— Ну хорош тупить, девчонки! — Ронни криво усмехается, немножечко копируя объект нашей дискуссии. — От него еще моя мамаша фанатела! Он на сцене уйму лет!

— И он мог бы быть твоим отцом… — вставляет брат.

Петси и Пенси смеются.

— Обалдеть, как остроумно, — Ронни хмыкает. — Не хотите ничего о жизни знать — ну и пожалуйста. Только давайте уж как-нибудь без оскорблений, ага? Вон, скажи им всем, — Ава! Ты ж всё о нем знаешь, наверно… Эй!.. Ава!..

Ава — это я.

Мне так хорошо и так странно одновременно. Я как будто только что побывала в другом измерении. Хочется немного смеяться, немного плакать, немного — остановить этот миг, а еще лучше — вернуться назад во времени на час-другой: на концерт, обратно. Я заворожена мыслью, что эту ночь мой герой проведет в моем городе. Завтра будет дан еще один концерт, и я уже предвкушаю его: бесконечно прокручиваю в голове сцены сегодняшнего и схожу с ума от мысли, что менее, чем через сутки еще раз полечу в это волшебное путешествие… В общем, рта открывать неохота.

— Ну, Ава!

— Скажи!

— Ты, что, спишь?

— Ну да, вроде как он старше, чем он выглядит, — выдавливаю я.

Честно, даты, цифры, всё такое — не моё это. Да и какой смысл прикладывать к величайшему гению такую банальную человеческую линейку, как возраст? Он всегда молодой, это верно. При этом странно представить, что когда-то его и его песен не было, что в какой-то момент эти песни взяли и сочинили какие-то авторы просто, из головы. Думаю, что его песни существовали всегда и в определенный момент их спустили с Неба. В общем, его тоже. Элвис вечен. Так к чему тогда глупый вопрос, сколько лет ему?

— Ну ладно, вы как хотите, а я буду считать, что ему двадцать два, — говорит Пенси.

— Было бы не круто тусоваться на концерте старика, да? — мой брат усмехается. — А прикинь, ему сорок! Прикинь, это потасканный мужик, с пузцом, с морщинами…

— Фу, нет!

— Да! Старый, толстый, представляете?

— Джон, прекрати!

— Да что «прекрати»?! Просто странно, как он так из моды не выходит. Кажется, когда я ходил в начальную школу, он уже выступал и девчонки точно также по нему убивались.

— Джон, тебе всего двадцать один.

— И что с того?

— Можно подумать, твоё детство было триста лет назад.

— И мы вовсе по нему не убиваемся.

— Вот именно.

— Разве что Ава.

— Да, Ава?

— Эй, Ава!

— Отстаньте от нее. Вы же видите: она на своей волне.

Так и есть. На волне. Эта волшебная волна восторга возносит меня прямо к небу — к темному кока-кольному небу, в котором щекотно мерцают звездные пузырьки и блаженно плавает белый шарик лунного мороженого. Мир прекрасен. Люблю всё вокруг. От земли к Луне через полнеба вспыхивает цепочка ярких объектов. Точки зажигаются и гаснут друг за другом — словно кто-то проводит рукой по всем клавишам пианино. Это советский корабль идёт на Луну по советскому космолифту. Понятия не имею, что они туда везут. Может быть, оружие, чтобы воевать с нашими астронавтами. Но, кажется, я так счастлива сейчас, что даже коммунистов ненавидеть не могу.

Звезды стало видно, потому что мы покинули центр города, и вывесок с лампочками вокруг больше не было; даже уличные фонари встречались далеко не везде. Справа и слева от нас проплывают ряды одинаковых, как счастливые семьи, домиков. Мы уже минули первый, старый пригород, застроенный каркасными домами фирмы «Левитт и сын», а теперь проезжаем через второй, менее старый, состоящий из металлических домов фирмы «Люстрон». До нашего пригорода, самого нового, одного из лучших в штате, и его пластмассовых домов фирмы «Монсанто» остается чуть менее получаса.

Движение в этих местах совсем небольшое, тем менее, на почти пустом перекрёстке нам попадается еще один красный светофор, и наш автопилот законопослушно останавливает машину.

— В такие моменты, — говорит Ронни, — мне хотелось бы по-дедовски водить самостоятельно.

— Не советую, — ехидничает Джон. — Твоя мамочка свалится с сердечным приступом, если узнает, что ее пупсик гоняет без автопилота. Тебя до конца школы из дома не выпустят. А может, и до конца колледжа…

— Глупости!

— Да, пожалуй, мысль о том, чтобы ты смог поступить в колледж, это действительно глупость…

— Джон, ты поссориться хочешь? — Ронни начинает злиться, но все мы знаем, что в драку он не полезет. Какой маменькин сынок захочет драться с человеком на три года старше и только что отслужившим?

— А что, Рон, он не так уж и не прав, — говорит Петси. — Все мы знаем, как твоя мамаша с тобой носится. Вон даже машину тебе купили с этими потешными ремнями! Понятия не имею, почему они думают, будто привязанным к креслу ездить безопаснее.

— Да корпорации каких только бесполезных наворотов не наизобретают, — поддакивает Джон. — Лишь бы продать. То ремни, то сидения с массажем, то встроенный пикчерфон… Лучше б сделали побольше подстаканников.

— А я слышала, что есть такие машины со встроенными мороженицами, — вставляет Пенси.

— Мороженое опасно, ведь можно же горлышко простудить!

— Да чёрт! — Ронни отстёгивает ремень и демонстративно отбрасывает его в сторону. — Эти ремни шли бесплатно, поэтому мы их и взяли! И вообще, Джон, я не против, если в следующий раз мы поедем на твоей машине, раз моя такая плохая.

— Ничего не слушай, Рон, машина — супер! — вклинивается Пенси.

Но благодарности за поддержку она не получает: в ту же секунду из-под водительского сидения раздаётся противный писк. Ронни извлекает оттуда еще одну новомодную штуковину — Персональный Приёмник Радиосигналов, ППРС, а, говоря по-простому — пищалка. Это такой элегантный кирпичик с антенной и красной лампочкой, которая загорается, если мать Ронни желает, чтоб он ей перезвонил. По радио ее рекламируют как крутую новинку. Но по-моему, эта штука совершенно бесполезна.

— Чёрт, — конфузится Ронни. — Мне надо найти таксофон.

— Да уж скоро приедем.

— Не так уж и скоро.

— Я надеялась, может, еще потусим, покатаемся?..

— Да всё просто! Погнали в «Реактор»! Оттуда и звякнешь. Почти по пути.

— Да, точно, оттуда и звякну.

Ронни нажал пару кнопок на пульте.

Включился зеленый, и атомобиль снова плавно тронулся с места.

2. Я ем радионожки

Закусочная «Реактор» — одно из немногих мест в нашем районе, где могут потусоваться подростки. С парковки у супермаркета нас обычно гоняют, на площадке для малышей подросшие детки тоже вроде как не к месту. Есть пустырь на окраине, возле оврага, но он по праву считается злачным местом, и там собираются только самые отмороженные ребята. В принципе, можно еще тусоваться в торговом центре, особенно если плохая погода. Но на первом этаже там продуктовый, на втором всё забито одеждой, а на третьем, где находится кафе, сидеть вроде как можно, но уж очень неуютно из-за криков пациентов кабинета лоботомии, располагающегося там же. На четвертом этаже нет ничего, идёт ремонт. Вот и получается, что, кроме «Реактора», податься нам особо-то и некуда. У некоторых из нашей школы тут, можно сказать, половина жизни проходит. Я бываю здесь не то чтоб часто (как-никак от моего дома сюда надо добираться на машине), но всё-таки заглядываю.

Словом, это наше место. Ну, а для человека стороннего оно, я полагаю, совершенно непримечательно: те же красные виниловые диванчики, те же белые столы с хромированным ободом, что и везде; тот же набор пластинок в музыкальном автомате, что в любом подобном заведении в нашем штате; чёрно-белый пол в клеточку — конечно же, вы сто раз такой видели; меню тоже как обычно, как у всех. В общем, описывать нечего.

Суть в том, что мы остановились у «Реактора» не только, чтобы Ронни позвонил, но и ожидая повстречать внутри знакомых.

У входа в закусочную находилось четыре торговых автомата: со жвачкой, сигаретами, таблетками аполлония и карманными дозиметрами. Мой брат принялся выбирать себе курево. Девчонки и Ронни направились внутрь. Я немного задержалась у дозиметров, залюбовавшись на один розовый, дамский, с тонкой цепочкой, но посчитала, что это будет излишеством, и надо дождаться, пока не сломается старый мой счётчик. Потом двинулась внутрь, вслед за всеми.

С черно-белого скруглённого экрана расположенного в закусочной общественного пикчерфона на Ронни уже таращилась его мамаша: видно, как обычно, выдавала ценные указания. Тот стоял, немного отведя трубку от уха: кажется, громкость на том конце провода снова была повышенной. Пенси и Петси мгновенно нашли себе компанию и подсели за столик к каким-то не особенно знакомым мне девчонкам. Слушать их пустую болтовню не было никакого желания: наверняка она сбила бы мне весь настрой, который и без того уже начал выветриваться. Нет, сейчас я наоборот должна была воспользоваться шансом побыть в одиночестве! Еще раз насладиться произошедшим. Восстановить в голове волшебные мгновения сегодняшнего концерта, пока память не растеряла их, и дожать, допить оставшийся восторг.

И еще мне захотелось газировки.

Я присела у стойки буфета.

— Привет, Ава! — сказал Сэм. — Ты меня помнишь?

Вот чёрт! За стойкой Сэм! Я избежала одного нудного разговора, но нарвалась на другой.

В общем, Сэм это парень на год старше меня, с которым мы немного пересекались, когда он ещё учился в нашей школе. В колледж он не поступил — и вот, работает буфетчиком. Вид у него постоянно такой, словно он в чём-то провинился и извиняется. И ещё он вечно думает, что я его забыла. Ага, забудешь, как же! Каждый раз, когда я прихожу в эту закусочную и попадаю на его смену, он заводит со мной длинные занудные разговоры о том, что ему приснилось или о том, какая новая грелка у его бабушки. Мне кажется, он даже считает, будто мы с ним друзья. Видимо, это из-за того, что я всякий раз вежливо с ним разговариваю, хотя, к примеру, Пенси наверняка уже десять раз послала бы его к чёрту…

— Ну конечно помню, Сэм.

— Хорошо! А то я уж боялся, меня все забудут, с кем в школе учились… Что хочешь?

— Давай аполлолу.

— С мороженым?

— Без.

Сэм налил мне стакан голубой газировки, а затем с любопытством пронаблюдал, как она по прозрачной пластиковой трубочке поднимается в мой рот.

— Не пойму, как ты пьёшь эту гадость? — спросил он сочувственно. — Она же почти не сладкая.

— А что? Я привыкла. В школе с первого класса давали…

— Вот именно! В школе меня ей замучили. А еще говорят, что в Советском Союзе у людей нет права выбора! Да я по пальцам могу сосчитать, сколько раз в школьной столовой давали нормальный напиток, а не вот эту вот гадость!

— Так ты ее, значит, не пьешь?

— Неее! Как школу закончил — ни разу, — сказал Сэм со странной гордостью.

— А как же от радиации защищаешься?

— Ну как. Аполлоний в таблетках, естественно.

— Понятно, — ответила я. А затем решила, что, если уж Сэму так приспичило общаться со мной, пусть это будет более интересная тема, чем аполлоний, защита от радиации и коммунисты. — А знаешь, откуда мы едем? Где мы сейчас были?

— В центре города?

— А именно?

— В большом торговом центре?

— Держи выше.

— В магазине летающих атомобилей?

— Нет. Интереснее.

— Неужели в ночном клубе?

— Сэм! Неужто ты не в курсе, что в наш город сегодня приехал сам Элвис?! — произнесла я торжественно-назидательно.

— А, — сказал Сэм. — Этот дёрганый, что ли?

— Сам ты дёрганый!

— Как скажешь… Слушай, Ава! Может, хочешь что-нибудь перекусить?

— Блин, да ты совсем меня не слушаешь.

— Нет, слушаю, слушаю! Вы там были на концерте, все дела. Просто если хочешь чем-нибудь заесть эту противную газировку, я мог бы символически угостить тебя… за счёт заведения…

— Прямо так?

— Ну да. Нам тут можно ежедневно брать еды на небольшую сумму… В общем… Это… Что ты больше любишь: радиокрылышки или радионожки?

— А обычных ножек нету?

— Обычные нам брать не разрешают, — сказал Сэм. — Они дороже.

Если вдруг кто не в курсе: радиоконечностями называют дополнительные конечности кур, обработанных ионизирующим излучением. В старину в природе были только куры с двумя крыльями и двумя ногами. И вот, лет пять назад, наконец-то была выведена порода с дополнительными парами того и другого. Правда, по размеру радиоконечности в три раза меньше обычных. Кроме того, курица при жизни ими не пользуется. Ну, то есть, они вроде как висят с боков, мешают ей немного, но задачи никакой не выполняют, не упражняются. Поэтому и мясо там не то, чтоб очень вкусное. Зато это дополнительное бесплатное мясо с каждой куриной головы. И если хорошенько обвалять радиокрылышки в панировке и поперчить, то получается неплохая закуска — для спортивных матчей в самый раз…

— Ну давай радионожки тогда, что ли. В крыльях-то есть совсем нечего.

— Ладно, — сказал Сэм, довольный, видимо, тем, что я не пренебрегла его гостеприимством. — Сейчас принесу.

Он ушёл. Я оглядела зал. Ронни по-прежнему торчал у пикчерфона, нервно теребил кудрявый провод и отчитывался в чём-то перед мамашей. Девчонки за столом были полностью поглощены беседой. Мой брат тоже встретил какого-то своего приятеля и зацепился с ним языками прямо у входа. В рассуждении, чем бы пока заняться, я обратила внимание, что музыкальный автомат молчит и рядом с ним никого нет.

Что ж, непорядок!

Я нашла монетку.

К возвращению Сэма с ножками закусочная была уже в сто раз прекраснее, так как украсилась звуками лучшего голоса в мире.

— А… Этот твой… — сказал Сэм, ставя передо мной тарелку с парой микроскопических курьих ножек.

В этот раз он, видимо, решил воздержаться от слова «дёрганый», но ничего другого не придумал.

— Тебе нравится? — воодушевлённо спросила я.

— Мне больше индейка.

— Да причём тут индейка! Про музыку речь! Песня — нравится?

— Ничё так… — сказал Сэм.

— А можешь поверить, что я слышала её вживую буквально пару часов назад?

— Должно быть, это круто.

— Еще как! А если я скажу, что было кое-что еще покруче?

— Это что же?

— Перед концертом Элвис беседовал с журналистами.

— Вот как.

— И нескольким девушкам из фан-клуба позволили там поприсутствовать.

— Надо же.

— Я была среди них!

— Ну и ну.

— И знаешь, что случилось?..

То ли из благодарности за бесплатную еду, то ли из-за того, что меня распирали эмоции и требовалось срочно поделиться ими с кем-нибудь, я выложила Сэму всё, что было перед концертом. Во всех подробностях поведала события, сделавшие меня самой счастливой, разделившие всю жизнь на до и после! Даже просто говоря об этом, просто пересказывая даже не другу, а так, знакомому, мне хотелось плакать и смеяться одновременно; хотелось бегать, прыгать до потолка, обнимать и целовать весь мир вокруг! Хотелось схватить Сэма за воротник и закричать: «Ты понимаешь?! Нет, скажи, ты понимаешь?!»

Хотя ничего он, по-моему, не понял. Как стоял с глупым лицом своим в пилотке, так и остался. Сказал только:

— Ну и дела.

Да и то без особого выражения.

— Эх ты, Сэм, — сказала я, вздохнув. — Спасибо за ножки, конечно. Только вижу, ничего-то ты не понял. Я с тобой таким делюсь! Таким! А ты… Эх ты…

— А я тоже поделюсь с тобой секретом, — сказал Сэм.

— Это каким это?

— Когда я гостил у тёти в Батон-Руж, то видел там летающую тарелку.

— Что, — сострила я, — на кухне тётиной?

— Нет, — ответил Сэм, не моргнув глазом, — в небе. Неделю назад это было. Она зависла прямо у меня над головой секунды на три. А потом уменьшилась и исчезла. Наверно, просто выше поднялась и улетела. Были тучи, видно было плохо…

— Может, ты слишком много работаешь, раз тебе в небе тарелки мерещатся, а?

— Ну да, давай, остри! Наверное, тебе будет понятнее, если я скажу, что это была летающая грампластинка? Твоего этого самого.

— Какого? Ну? Какого?

— Никакого. Не хочешь — не верь. В общем, я видел диск в небе. И если ты предложишь более правдоподобное объяснение, чем то, что его подослали наши спецслужбы…

— Сэм, налей-ка колы, — перебил его мой брат, подсевший к нам.

Сэм нехотя поплёлся к сатуратору.

Пока он там возился, пришёл Ронни.

— Уф! — сказал он. — Вроде, матушка довольна. Наговорилась.

— Значит, остаётся только выцепить девчонок из компании, и можно ехать дальше.

3. Я вижу конец света

Через четверть часа мы все пятеро опять были в машине, и Ронни нажал рычаг запуска автопилота.

— Народ, как насчёт покататься ещё? — предложил он. — Не сгонять ли к оврагу?

— Кажется, кое-кому разговор с любимой мамочкой отбил всё желание домой возвращаться, — заметил мой брат.

— Но ведь нам ещё уроки учить на завтра… — протянула Петси занудным голосом.

— Ава, а ты свои выучила? — насмешливо спросил брат. — Или опять ничего не задавали?

— Ты же знаешь, мне никогда ничего не задают, — ответила я, потому что терпеть не могу, когда он строит из себя моего папочку и когда такой волшебный вечер портят такими дурацкими разговорами.

— А вот я бы покаталась, — сказала Пенси.

Думаю, она хотела побыть с Ронни, но и из общей компании стремилась не выбиваться. Так что сразу же добавила:

— Конечно, если б школы завтра не было.

— Школу завтра может отменить только атомная бомбардировка, — философски заметил Ронни.

— Эй! — сказал брат. — Не шути так. С такими вещами не шутят.

Брат и до армии очень серьёзно относился ко всяким таким вещам: ходил в «Добровольное общество контрпропаганды»; вместе со своим отрядом скаутов чистил район от горючего мусора — для предупреждения пожара при бомбёжке; даже курсы первой помощи закончил. Ну, а после армии у него и дня не проходит без разговоров о красной угрозе. Честно говоря, меня это несколько напрягает. Где-то в глубине души я уже смирилась с тем, что ядерный апокалипсис рано или поздно наступит. И время, остающееся до него, я хотела бы провести с удовольствием. Не талдычить про безбожников за железным занавесом… и даже не учиться в дурацкой школе! А жить каждый день как сегодня! Слушать Элвиса… Видеть Элвиса… Трогать…

— Эй, а что в небе летит? Вон там, сзади? — вдруг спросила Пенси.

Мы все как один повернули головы назад…

Но ничего летящего не увидели.

Вместо этого прямо на наших глазах вдалеке вырос огненный шар. Через секунду наш с Пенси и Петси общий визг перекрыл грохот взрыва. Завыли сирены, залаяли псы за заборами. Заплакал ребёнок в соседней машине; его примеру сразу же последовал другой, находящийся за тонкой стенкой стоявшего поблизости люстроновского дома. Сзади нас, недалеко от того места, откуда теперь повалил густой дым, остановились несколько атомобилей, еще пару секунд назад спокойно ехавших, как и мы, по своим делам. Возможно, дело было в том, что им пробили шины вылетевшее из окон осколки стекла. А возможно, они просто поняли, что ехать больше некуда.

Машины остановились.

Люди остановились.

Вся жизнь остановилась и разделилась «до» и «после»…

Ронни тоже нажал кнопку «стоп».

— Чёрт, чёрт, чёрт… — бубнил он.

— Началось… — шепнул брат.

— Скажите мне, что это не то, что я думаю! Скажите мне, что это не оно! — в слезах требовала Петси.

Пенси просто молча плакала под курткой, которой в секунду успела накрыться, упав под сидения.

А мне казалось, будто всё это происходит не со мной, не по-настоящему. В голове мелькнула мысль, что вот — конец, что теперь ничего уже не поделаешь и что зря была вся эта школа и вся эта подготовка ко взрослой жизни. Почему-то эта мысль быстро ушла, не оставив после себя никаких выводов, никаких умозаключений. Моя голова просто опустела. Я таращилась на чёрный дым из-за зданий взглядом пустым и бессмысленным, словно настроечная таблица с телевизора, по которому никогда ничего больше не покажут.

Ронни очухался первым.

— Так! — сказал он. — Народ! Предлагаю делать ноги! Коммунисты, видно, выбрали наш город, потому что тут находится крупный химический завод. В мелких посёлках сейчас наверняка безопаснее. Моя бабушка живёт в одном таком. Надо драпать туда. Я сейчас введу адрес… Чёрт… Вспомнить бы только…

— Не вздумай! — Джон положил руку на панель автопилота. — Ты, что, в школе гражданскую оборону не изучал? Ни в коем случае нельзя покидать города! Это равносильно предательству!

— Чушь! — вскрикнул Ронни. — Я, что, должен подыхать тут?! Чего ради?!

— Хватит истерить! Ты, что, не понимаешь, какие пробки будут на дорогах, если все умники вроде тебя вот так кинутся из города?! Наша задача — найти укрытие, переждать там худшее время, а потом принять участие в расчистке завалов и помощи раненым! Кто-нибудь видел зелёные указатели?

— Я видела… там слева, у поворота… — выдохнула Петси, давясь слезами.

— Ронни, разворачивай машину! — сказал Джон.

Ронни огрызнулся:

— Не командуй!

— Нашли время пререкаться! — закричала Петси. — Господи, господи, господи! Ну скажите мне, что это не по-правде! И только б не водородная!

Спустя ещё пару секунд бессмысленных воплей и ругани мы, девчонки, подчинившись Джону, вылезли из машины и побежали пешком. Ронни немного помедлил, но всё-таки тоже присоединился к нам.

Два квартала до бомбоубежища мы миновали почти что без происшествий: вот только Пенси два раза пыталась упасть на асфальт и накрыться. Мы поднимали ее и практически силой волокли дальше. Когда стало ясно, что пара десятков прохожих бежит в месте с нами, от этого стало одновременно и спокойней (бежим в верном направлении) и страшнее (всё на самом деле, всё, как в фильмах).

В общем, когда мы добрались до бомбоубежища, возле люка в него уже находилась толпа прохожих, которые по очереди прыгали под землю.

Оставалась лишь немного подождать, навсегда проститься с белым светом и скользнуть по мягкой горке в неизвестность.

4. Я смотрю странные новости

Для долгого пребывания убежище было не предназначено. Кроме скамеек, которые все были заняты плачущими людьми, отверстия вентиляции в одной из обитых психотроннонепроницаемым синтипухом стен, да телевизора под потолком ничего здесь и не было. Даже воды.

— Ничего, — успокоил нас Джонни. — Пару дней и без воды вполне продержимся. А потом радиоактивная пыль осядет и я смогу сходить на разведку. Сейчас главное не нервничать и четко следовать указаниям органов власти.

По телеку шла детская передача, где мужик в ковбойском костюме, уродская кукла-мальчик и зловеще молчаливый клоун делали вид, что ищут сокровища, а потом рекламировали булочки для гамбургеров. Это было глупо и абсурдно: словно в новом мире или в том, что от него останется, у кого-то еще будут задние дворы и выбор в хлебе…

Когда люк убежища задраили, уже было ясно, что мой брат выдвинулся в лидеры нашего стихийно сформировавшегося сообщества: то ли потому что сюда набились в основном дети и женщины, то ли потому что самом деле был таким умным и деловым, а я даже не замечала. Словом, в куче страха у меня на сердце мелькнул даже лучик гордости: мол, вот мой брат каков, не пропаду с ним! Объявляет всем, словно наш школьный директор:

— Граждане! Нам необходимо переключить канал телевизора и найти, где идут экстренные новости. Телеприёмник находится здесь именно для того, чтобы люди смогли получить информацию и указания от органов власти… Прошу всех без паники! Мы подготовлены! Уверен, что ответная бомба уже летит на Советский союз!

Телевизор переключили. На другом канале шёл сериал про какое-то слащаво идеальное семейство. На третьем показывали уроки вязания. На четвертом выступал проповедник — но он уже, похоже, закруглялся.

— Сейчас тут будут новости, — сказал кто-то в толпе.

И верно. После бравурной заставки и сообщения о том, какая именно марка атомобилей спонсирует выпуск последних известий, на экране появился солидный господин, сидящий между большим микрофоном и пишмашинкой. Он пожелал всем доброго вечера и сообщил, что планирует рассказать о забастовке профсоюза сталелитейщиков, новой политике по жилищным кредитам и поимке нескольких коммунистов, пытавшихся влиять на умы школьников. После этого опять пошла реклама машины, на фоне которой под пение хора принялась танцевать молодая пара. Все затаились в томительном ожидании. Анонс и вся эта реклама, идущая как ни в чём не бывало, выглядели странно в ситуации начала войны.

Наконец, когда нам со всех сторон показали хромированные ручки и дермантиновые сидения «самого гламурного атомобиля Америки», а потом два человека, сидя на нарисованной ракете, спели песенку про то, у какого дилера его покупать, начались настоящие новости.

Ей-богу, они тоже были странными!

Говорили в самом деле про какую-то забастовку рабочих. Потом про кредиты. Про двух арестованных чудиков в захолустье. Про Корею (война там идёт и конца ей не видно). Потом про Вьетнам (там война и не видно конца ей). Затем сказали о подготовке новой экспедиции на Луну, которая отвезет туда грузы циркония и кадмия для строительства электростанции. Цена на уран снова выросла, на торий — опустилась, на плутоний — остаётся неизменный; запасов аполлония достаточно; Советы отрицают запуск корабля по космолифту; в Великобритании планируются досрочные выборы… Наконец, он дошёл до бейсбола. Всё было обычно.

— Ребята, а гриб кто-то видел? — спросила одна незнакомка.

— Я — нет.

— Не было гриба.

— Был просто взрыв.

— Вон, как окна-то повылетели!

— Так если гриба не было, то, может, это и не то, что мы все думаем?..

— В новостях — ни словечка о взрыве.

— Может, это электроподстанция?..

— Ей не с чего взрываться.

— И не там она.

— Но если это атомная бомба, в самом деле, в новостях бы сообщили!

— Мы бы тут, небось, уж не сидели б, если б атомная…

— Вот мне тоже показалось…

— Не такой уж и взрыв и мощный, как по мне…

— Может, красные взорвали динамит?

— Зачем им это?

— Я, что, в голове у них сижу?! Чтоб нам напакостить!

— Нам по телеку сказали б.

— Телевизор врать не может…

Слово за слово, решили люк открыть и осмотреться на поверхности. Правда, Джон предупреждал всех, что разгерметизировать убежище раньше, чем через двое суток после начала цепной реакции очень опасно, но его никто уже не слушал. Мне тоже уже думалось, что если в новостях не сообщили, значит, ничего такого особенного и не случилось. Кажется, Джонни немного расстроился из-за того, что ядерная война опять отложилась на неопределенный срок, и он потерял шанс продемонстрировать свежеприобретенные армейские навыки. Впрочем, активно мешать открывать люк он не стал и кажется, не без удовольствия обнял Петси, которая кинулась к нему с воплями, что боится радиоактивной пыли.

Отправленный на поверхность разведчик вернулся через пятнадцать минут и сказал, что на поверхности всё так же, как и было.

— Как думаете, это действительно динамит? — спросила Петси, когда мы пришли к своей машине, найденной в целости и невредимости.

Я взглянула на восток, туда, где бахнуло. Дыма видно не было; впрочем, в темноте я и не могла бы его разглядеть; огня же не было точно.

— На кой кому-то нужно взрывать динамит на пустом месте? — резонно ответил Ронни. Это было где-то за оврагом. Пригороды там уже кончаются.

Я подумала, что хорошо, что взорвалось на востоке, а не на западе. На запад от нас находится центр города, где все главные гостиницы. Катастрофа на окраине, за пригородом или даже на краю дальнего пригорода означает, что никакой заезжий рок-н-рольщик точно не пострадал. Направлению в сторону нашего дома место взрыва тоже не соответствовало. Так что можно было, кажется, расслабиться.

— А что, — сказал брат, сев в машину — может, съездим, посмотрим, чего там случилось?

— Уроки, — ответила Петси. — Уроки, уроки, уроки.

— Да и настроения уж нет, — сказала Пенси. — Я устала и хочется плакать.

— И мать ждёт, — закончил Ронни. — По-любому закатит скандал, что так поздно вернулся.

— Ладно, значит, в газетах прочтем, — решил Джон.

Моего мнения как-то не спросили, да я особо и не старалась его сформулировать. О пережитом хотелось скорее забыть. Кроме того, возвращаться домой слишком поздно действительно не следовало, чтобы не отбить желание у родителей отпустить меня и на завтрашний концерт тоже.

Словом, мы двинулись восвояси и всю оставшуюся дорогу ехали молча.

5. Я общаюсь с папой

Любимое папино кресло — шарообразное, словно спутник, из полистирола и дралона, белое снаружи и оранжевое внутри. Возле него располагается торшер такой же формы — в виде шара на параболической подставке. Корпус телевизора, стоящего напротив, — тоже пластиковый шар, подвешенный к потолку. С каплевидной формой плексигласового журнального столика перекликаются оранжевые кругляшки, плавающие внутри лавовой лампы. В общем-то углов в гостиной нет: и узор на обоях, и экран телевизора, и папино пузо — всё имеет примерно одну и ту же обтекаемую конфигурацию. О наших отношениях такого не скажешь.

Когда мы вошли в дом, отец как всегда восседал в своём шаре с газетой.

— Ну наконец-то! — воскликнул он. — Куда вы запропастились?! Мы тут уже думали полицию вызывать!

— Папа, ты не представляешь, что случилось по дороге… — начала я.

Но Джон перебил:

— Этот Элвис два часа не затыкался! Я уж думал, он не кончит никогда.

— Какие два, смеёшься?! Он пел минут сорок! Пап, когда мы ехали обратно, за домами что-то взорвалось, и мы подумали…

— Что ты несёшь?! — оборвал меня Джон.

Я удивлённо взглянула ему в глаза.

— Ты чего?

— А ты чего?

— Я просто хотела про взрыв рассказать.

— Про какой еще взрыв? Ты кино, что ль, пересмотрела?

На секунду я утратила дар речи, поэтому не нашлась, что ответить. Так что Джон продолжил:

— Пап, эти девчонки вечно что-нибудь выдумывают.

— Джон! Ты ж сам сказал, что это атомная!..

— Атомы, Ава, это мельчайшие частицы, из которых состоит вся материя, пора бы уже это выучить к концу школы!

— Я не о том! Джон, смеёшься, ты, что ли? Ты забыл про взрыв?

— Этот вертихвост взорвал что-то на концерте? — отец нахмурился. — Это очень опасно, следует написать жалобу! Чёртовы рокеры! Совсем уж с ума посходили!

— Да нет, это у Авы в голове что-то взорвалось, — ухмыльнулся Джон. — Бабах от восторга! Она там так визжала, что теперь путается в реальности.

Всё ясно. Джон не хочет беспокоить папу тем, что мы попали в неприятную историю. Понимаю, родительские нервы надо беречь… Но делать это, унижая меня, было совсем не обязательно. Тем более, папа спокойней не стал:

— Очень плохо, Ава, очень плохо! Ты видишь, как подобные мероприятия влияют на свою психику?

— Я не сумасшедшая. Просто говорю правду, в отличие от некоторых.

— Если продолжишь в том же духе, всякое может случиться. Кстати, — отец открыл последний разворот газеты. — Здесь хорошая статья про одну девочку, которая слушала очень много плохой музыки, а потом из-за этого стала коммунисткой. Её лечат в психбольнице. Тебе было бы полезно почитать.

— Я вообще не понимаю, почему эти обезьяньи визги всё ещё терпят, — добавил Джон. — Сколько лет уже это непотребство показывается на сцене. Я давно бы запретил!

— Чёртова первая поправка, сынок! Коммуняки вон тоже как блохи: всех не переловишь, лезут и лезут, пользуются нашей свободой, не поймёшь, откуда только берутся. И им тоже попустительствуют. Ну вот что это такое? — отец развернул середину газеты. — «В Нью-Йорке прошла генеральная ассамблея ООН». Ну куда это годится?! Почему их не накрыли? Краснопузые гуляют по Нью-Йорку! А что завтра, Вашингтон?

— Я думал, что ООН запрещена, — сказал Джон.

— Чёрта с два!

— ООН это организация объединённых наций. Это все страны, а не коммунисты. Коммунисты это ОВД… — сказала я.

— Нет, ты слышал, ты слышал?! — взбесился отец. — Вот они, эти концерты! Мать! Эй, мать, иди сюда!

— Ава, зачем ты защищаешь коммунистов? — серьёзно спросил Джон.

— Да не защищаю я никаких коммунистов! Я просто сказала, что…

— Ну так лучше держи язык за зубами, чем повторять глупости, которых нахваталась чёрт знает где! В мире без того проблем хватает! Вон, смотрите, полюбуйтесь!

Он продемонстрировал нам первую страницу газеты — испещренный чёрными расплывчатыми буквами листок, посреди которого была врезка с фотографией — еще более расплывчатой, но всё-таки понятной. На ней я увидела площадь у Красного Замка, военный парад и огромную бомбу на увитой цветами платформе. Ее толкали несколько десятков физкультурников. Еще несколько таких же находились на платформе, составляя над круглобоким сокровищем живую арку из своих тел. «В Москве отметили день солидарности трудящихся», — гласил заголовок.

Думать о том, что где-то там, на другой стороне планеты, странные люди уже приготовили для тебя смерть и лишь выжидают, пустить ее в ход сей же час или чуть погодя, было страшно, но как-то уже и привычно при этом. То, что здесь, у тебя дома, близкие принимают тебя за сумасшедшую, волновало сильнее. В общем, внутри меня было слишком много разных переживаний и мыслей, чтоб думать еще и о термоядерке…

А брат сказал:

— Поигрывают мускулами.

— Да уж! — сказал папа. — Ну ничего, нас им не запугать! Кстати, надо проверить сроки годности у консервов в нашем подвале. Думаю, еще дюжина банок томатного супа не помешает. И хорошо было бы заказать еще одну стальную накладку на дверь, вот что я думаю. Интересно, есть ли техническая возможность сделать наш подвал немного глубже?

— Я могу позвонить в фирму Пикмана.

— Да, Джон, позвони. Позвони завтра же!.. А что касается тебя, Ава, то тебе не следует больше посещать такие сборища. Концерты-шманцерты… Как знать, кто стоит за этим всем? Кто финансирует этих артистов? Кому они выгодны? То, что всего этого не было… а потом оно появилось… Это, знаешь ли, довольно подозрительно!

— Вот, — сказал брат. — Слыхала? А я о чём!

— И еще тебе надо поменьше слушать радио, Ава. Кто знает, откуда оно там вещает! И кто знает, какие сигналы они посылают. Молодежь может не чувствовать их. Между тем, эти сигналы отлично маскируются под криками и визгами всех этих ваших так называемых…

Папа не успел сказать «певцов», когда из кухни раздалось:

— Ава! Ты здесь? Помоги мне на кухне!

Специально или нет, мама спасла меня от слушания очередной серии папиной ахинеи.

6. Я общаюсь с мамой

— Ава, не поможешь мне порезать овощи для пирога? — спросила мама, даже не повернувшись ко мне лицом.

Не могу сказать, чтоб я любила всю эту кухонную возню, но мама заставляет меня заниматься ею регулярно. Иногда я думаю о том, как же справлялась она с домашней работой до моего рождения. Или даже до рождения Джона, двадцать два года назад, когда они с папой только поженились! В те-то времена, наверно, еще не было всех этих кухонных штук, облегчающих жизнь: машин стиральных всяких и сушильных, посудомоечных и посудовытиральных тоже, яйцемоек, яйцеварок, яйцерезок, электрических подогревателей булочек и встроенных в холодильник коктейльниц (с мороженым или без)… Даже чайники не факт, что тогда были. А даже если и были, то только железные, а не из пластика, не разноцветные… Впрочем, я точно не знаю. Надеюсь, к тому времени, как я вырасту, роботы, которые выполняют всю работу по хозяйству, уже не будут такими дорогими, как сейчас, и мне не придется заставлять свою дочку резать дурацкие овощи каждый день!

Впрочем, будет ли у меня дочка?.. Смогу ли я выйти замуж, учитывая, что сердце мое уже занято безнадежно…

Я вздохнула, постаралась разогнать мрачные мысли и нажала кнопку, соответствующую той секции холодильного блока, где хранились обработанные ионизирующим излучением продукты. Секция опустилась. Овощи лежали в ней уже помытые и почищенные. Неожиданно я поймала себя на мысли о том, что, быть может, неплохо бы было, придись мне самой их и чистить, и мыть. Так дольше можно было бы просидеть на кухне и не попадаться на глаза папе с его идиотскими поучениями. А еще у меня было бы больше времени на то, чтобы уговорить маму, чтобы она уговорила папу, чтобы меня отвезли на второй концерт завтра.

Чтобы меньше волноваться и заглушить внутренний монолог, я включила радио.

— Пейте воду с пузырьками,

Веселитесь вместе с нами!

— заговорил бодрый голос из нашего новенького бирюзового (под кухонные шкафы), хромированного (как ручки этих шкафов), блестящего (ну кто из нас блестящее не любит?) радиоприемника. Опять одна реклама.

Я переключила.

— Не пейте воду,

Пейте крем-соду!

— предложил не менее бодрый голос, но уже другой.

Я еще повернула колёсико.

— Аполлола, аполлола

— То, что нужно для футбола!

Так, еще раз…

— … Итак, последний вопрос. Госпожа Рислинг спрашивает в своем письме, каким способом лучше всего чинить современные нейлоновые колготки: стоит ли использовать машинку для штопки или лучше запастись высокотемпературным синтетикосклеечным аппаратом?.. Отвечаем…

Я опять переключила. Попала на песню про лоллипоп.

— Это же «Час для домохозяек»! — встрепенулась мама. — Ну Господи, почему я опять его пропустила?!

Я почувствовала слёзы в ее голосе. Опять плачет.

— Мам, случилось что-то?

— Просто я опять пропустила «Час для домохозяек»! Еще вчера планировала его послушать, в газете с радиопрограммой карандашом обвела — и вот снова! Уже кончается… Господи, какая же забывчивая! Ну почему я такая бестолковая?! Что я за человек такой, а?!

— Ну перестань. Никакая не бестолковая. Вот сейчас я включу обратно. Только найду эту волну…

Я прокрутила колёсико до предыдущей позиции, но «Час для домохозяек» и в самом деле уже закончился. Вместо него пошли местные новости.

— …Нагнетают абсурдные заявления о якобы произошедшем взрыве около города. Очевидно, что это очередная провокация с целью посеять панику. Остаётся вопрос: кому выгодно пускать слухи о несуществующих взрывах?..

— Мам, а ты взрыва не слышала?

— Сказали же — не было взрыва, — буркнула мама. — Зачем обсуждать всякие глупости? Терпеть не могу, когда начинают мусолить белиберду!!!

— А у тебя снова закончились таблетки от неулыбчивости, верно? — сообразила я.

— Ерунда. Завтра куплю. Готовы овощи?

— Вот.

— Ну наконец-то!!!

Я не стала говорить, что вообще-то справилась за пять минут и молча пронаблюдала, как мама заливает плоды моей деятельности жидким тестом, а потом помещает под прозрачный купол духовки. Переведя взгляд с ее мокрых щёк на мусорное ведро, я заметила там еще один похожий пирог, только чёрный. Теперь понятно, почему ужин всё еще не готов, хотя я вернулась так поздно.

— Ну, а как концерт? — спросила мама, когда духовой купол засветился голубым, а в посудном шкафчике включился режим мойки. — Тебе понравилось? Ничего особенного, верно?

Я вдохнула. Выдохнула.

— Мама! Это было нев-о-о-бра-зи-мо!

— Невообразимо хорошо или невообразимо плохо?

— Невообразимо великолепно! Это было самое крутое, что я видела и слышала в своей жизни!

— Вот как… — Мама хмыкнула.

— Словно упасть с Ниагарского водопада, а потом залететь обратно… Нет, это было как на Луну полететь! Нет, как на Венеру!

— Ну-ну.

Я подбежала к ней:

— О, мамочка! Ты и не представляешь, какое счастье там побывать! С этим лишь одно может сравниться!

— Это что же?

— Побывать на концерте Элвиса дважды. Завтра вечером он выступит в нашем городе еще раз…

Мое сердце застучало как контрабас.

Кажется, судьба сейчас решается!

Ох… Что она ответит?..

— Но Ава! Неужели одного раза не достаточно, чтобы понять, какая это ерунда?

— Но это не ерунда!

— Знаешь, я думала, ты умнее.

— Ах, вот как?

— Я думала, ты уже выросла и разбираешься более-менее, что к чему! Я отпустила тебя на этот концерт, чтобы ты поняла, что увлеклась совсем не тем, кто этого заслуживает! Да, мы с отцом рассчитывали, что тебе хватит ума отличить музыку от отбросов! О Боже, мы опять в тебе ошиблись! Что мы сделали не так?!

Мать рухнула на стул и зарыдала.

— Вот когда я была в твоём возрасте… Я не слушала музыку… Вообще никакую… Ни радио, ничего!.. Я думала только об учёбе… Я собиралась замуж за твоего отца… И я… всегда… была согласна… со своими родителями!..

Продолжать беседу было бесполезно, поэтому я убралась в свою комнату и просидела там до тех пор, пока не позвали ужинать. Оказалось, что мама проплакала полчаса, из-за чего второй пирог тоже сгорел, так что пришлось обойтись без него.

7. Я рассказываю главное

Если вы когда-нибудь видели внутреннее устройство типовых спален в пластиковых домах фирмы «Монсанто», то без труда представите себе и мою комнату. Родители оставили всё, как было в первоначальном проекте: пол из розового полистирола, перетекающий в округлую кровать из него же и обтекаемый стол; обшивка стен из искусственного меха — тоже розового. Честно говоря, я не очень люблю эту обшивку, потому что на неё неудобно клеить фотографии Элвиса. Поэтому фотографии у меня висят только на пластиковой панели возле стола, на зеркале, немного на окне и на дверях гардеробной. Может быть, со временем займу и потолок: будет приятно лежать в кровати и созерцать Его. Еще портреты есть, конечно, на пластинках, которыми забиты полки шкафа-радиолы: проигрыватель, радио, хранилище записей — всё в одном.

А вот собственного пикчерфонного аппарата у меня, в отличие от некоторых одноклассников, не имеется. У нас дома вообще как-то нет пикчерфона: лишь обычный телефон без экрана (но с автоматическим набором номера, конечно же), висящий на кухне. Именно поэтому, чтобы позвонить своей лучшей подруге Вики и поделиться с ней самым главным, мне пришлось дождаться ночи, когда все разбредутся по своим углам.

Полдвенадцатого, кажется, такой момент, наконец, настал.

Я спустилась на первый этаж, прошла мимо телевизора, по которому брат смотрел «Сумеречную зону», дошла до кухни. Там сняла трубку, набрала номер Вики и попросила ее несколько минут подождать. После этого я проделала обратный путь, аккуратно расправляя и растягивая завитушки на телефонном проводе. В вытянутом виде его хватило до второго этажа, до дверей моей комнаты. Зайти внутрь комнаты, к сожалению, было нельзя, но так я всё равно чувствовала себя более уединённо, чем на кухне: спальня родителей находилась на первом, брата, как мы знаем, поблизости тоже не было.

Сначала я думала рассказать Вики про взрыв, но потом решила не делать этого: раз по радио сказали, что это злоумышленники раздувают слухи о нём, то, может быть, мы что-то не так поняли. Всё-таки главным событием этого дня было не наше глупое сидение в бомбоубежище! Поэтому я рассказала Вики всё самое важное про концерт: про то, как Элвис был одет, какой на нем был галстук и какие ботинки; какая причёска была вначале и как она растрепалась уже к середине шоу; какой песней он начал и какой закончил; как я его обожаю; как я визжала; как я один раз упала под лавку; в каком мы сидели ряду; сколько стоит билет; какое было выражение лица у контрабасиста; какие были штаны у ударника; сколько там было полиции и какое количество девчонок она силой уволокла со сцены… Наконец, поделившись всеми обстоятельствами, я перешла к главному:

— А еще, Вики, перед концертом организаторы собрали нескольких поклонниц и позволили им поприсутствовать на пресс-конференции и пофотографироваться! Можешь себе представить?!

— Ну круто, — сказала Вики.

— И мне удалось попасть в их число!

— Надо же.

— Я видела его, Вики! Я стояла с ним совсем рядом, в каких-то паре футов! И это было незабываемо!

— Ишь ты, — ответила Вики, по-прежнему не демонстрируя необходимого восторга.

— Он так восхитительно пах!

— Чем?

— Не знаю. Чем-то неземным. Он был рядом всего несколько секунд, я не успела разобраться. Но, Вики, знаешь, что я успела? Я потрогала его за бакенбарды, представляешь?!

— За обе?

— За левую… Вики, ну что за вопросы?! Какая разница, за обе или не за обе?! Я трогала его, ты понимаешь?!

Пальцы на моей правой руке как будто бы всё еще чувствовали тёплую щекотность самых-главных-в-мире-волос. Но Вики эта история впечатлила явно недостаточно: судя по голосу, она заинтересовалась тем, что мне удалось облапать знаменитость, но явно не прониклась всем величием момента — очевидно, центрального момента в моей жизни.

Ну, ладно, моё дело рассказать. Поделиться произошедшим с лучшей подругой было необходимо, а к непониманию мне не привыкать… Возможно, удастся, довести до Вики истину завтра в школе. Говорят, живьем доходит лучше, чем по телефону…

С этой надеждой и с мыслью о том, что подлинное счастье всё-таки не обошло меня стороной, я попрощалась, спустилась обратно и повесила трубку на рычаг.

— Мы хозяева Земли, — раздался инопланетный голос из телевизора. — Всем представителям посторонних цивилизаций срочно покинуть планету! Повторяем: всем представителям…

Бросив взгляд на гостиную, я заметила, что Джонни благополучно уснул возле телевизора. Странно, как это он отрубился, не досмотрев свою любимую «Сумеречную зону». Умаялся, бедняга, за сегодня. Ну еще бы!

Я подошла, чтобы выключить телевизор и тут увидела, что сериал уже не идёт, а на экране висит настроечная таблица.

Снова что-то показалось…

Я выключила телек и пошла спать в свою комнату.

8. Я типа учусь

На другой день в школе с самого утра я только и думала о том, как бы скорей встретиться с Вики и поделиться с ней своими переживаниями и планами. А учителя только и делали, что пытались сбить меня с этих мыслей и заставить думать о своих дурацких предметах — тоже с самого утра.

Первым уроком была лунография. Сначала учитель вызвал одного мальчика по фамилии Питерсон и велел показать на карте советскую ЛунССР. Это в общем-то не сложно: начиная с Пифагора, всё море Холода, включая Де Ла Рю, но обходя Эндимион; потом Гаусс, Клеомед и море Кризисов. Показать-то Питерсон показал, но после этого взял да и ляпнул:

— Вот за что люблю коммунистов — это за то, что у них там республика всего одна, хотя и большая: учить удобно!

Полкласса захихикали, конечно. А вторая половина просто уставилась на Питерсона как на умалишённого. Все думали, что Беннет, один брат которого сгинул в Корее, а другой — во Вьетнаме, сейчас как-нибудь резко ответит, да, может, и в драку полезет. Но тот просто сидел мрачнее тучи, ничего не говорил. И учитель тоже ничего не сказал, но посмотрел на Питерсона так, будто едва-едва дырку в нём взглядом не прокрутил. Я бы сказала, что это сделало мой день, если бы голова моя не была занята кое-чем поважнее.

Потом спросили меня. Надо было показать наши лунные штаты. Кстати, я тоже рада, что их пока только три — Транквилити, Серенити и Шепард. Нетрудно запомнить. Не завидую тем, кто сейчас в первом классе: наверняка, к концу их школы штатов будет уже больше. Кстати, и тем, кого вызвали после меня, тоже не завидую: у них спрашивали лунные территории, которые ещё не стали штатами, а это уже сложнее. Потом надо было разные отдельные колонии на карте показывать; потом места высадок. И еще демаркационные линии с обеих сторон спрашивали: а их-то поди, запомни, они каждый год ведь меняются! В общем, как-то весь урок нас только и делали, что гоняли по лунной карте.

Потом была физика. Честно скажу, не люблю её. На физике, как правило, так скучно, что практически невозможно сосредоточиться: засыпаешь. Да что там говорить, я и другие уроки не очень жалую. Я вообще не фанат школы. И тот факт, что остаётся учиться каких-то пару недель, меня не только огорчает, но и радует. Дальше я учиться не хочу. Впрочем, жениха на горизонте тоже нет и по очевидным причинам не ожидается. В общем, понятия не имею, чем буду заниматься через полгода… Думаю, если мир не погибнет к этому времени, я найду себе какое-нибудь занятие, но это совершенно точно не будет физика!..

В общем, не знаю, какая там тема урока была. Все сорок минут просидела за партой, рисуя вчерашний концерт. Себя нарисовала в первом ряду в своём кремовом платье в мелкий горох, приготовленном для выпускного. На самом-то деле, конечно, мы были в двенадцатом, и платье то мама мне ни за что бы не разрешила надеть раньше времени… Но ведь может художник немного прифантазировать! Элвиса я стала рисовать в самом конце, ближе к звонку. Как обычно, он не получился: отразить на бумаге совершенство ни один карандаш не состоянии, а мой особенно. Да, и кстати, при альфа-распаде уран двести тридцать четвёртый становится торием. Понятия не имею, что это значит, но это единственное, что мне запомнилось из сегодняшнего урока.

Потом шла история. К ней я отношусь более-менее. Ну, то есть, я не против, но только если изучать в разумных пределах, а не все-события-на-свете. И даты чтоб не спрашивали. Да, и вот ещё не понимаю, для чего нам изучать историю других стран: ведь мы живём в Америке! Вот сегодня, например, учитель рассказывал про события в послевоенном СССР. Я, конечно, понимаю, что врага надо знать в лицо, но разве для этого прямо так обязательно выучить точный год, когда Сталин расстрелял своих врачей, когда Молотова, когда Берию, когда Маленкова?.. Мне они все на одно лицо, если честно. Хотя, знаете, немного забавно и странно учить по истории те события, которые произошли уже после моего рождения: ну, десять там, пятнадцать лет назад. Столько лет учили мы эту историю в школе, и вот всё заканчивается… Сначала был Древний Египет, потом Крестовые походы, потом первые поселенцы, потом война за независимость, потом Гражданская, потом Первая мировая, потом Вторая. А потом наступило сегодня. Реальная жизнь. А не школа…

По двум сторонам кабинета истории у нас висят портреты президентов по порядку: на одной стене — от Вашингтона от Хейса, а по другой — от Гарфилда до современности. Рядом с моей партой висят несколько последних: Кулидж, Гувер, Рузвельт, Трумэн, Маккарти, Даллес, Кеннеди, Голдуотер и нынешний — Уоллес. После Уоллеса одно пустое место. Через три года сюда повесят ещё кого-нибудь. Интересно, а потом? Наш класс выглядит так, словно на 39-м президенте всё и закончится…

Когда учитель начал рассказывать про какой-то «второй заговор военных», закончившийся очередными расстрелами — Жукова и прочих там товарищей — мне стало совсем скучно. Сначала я решила ещё раз нарисовать себя на концерте. На этот раз это был не тот концерт, который уже случился, а тот, что ещё предстоит. Казалось бы, тут фантазия могла бы разгуляться по полной, но сказочные допущения вышли у меня все те же самые: первый ряд, выпускное платье, Элвис, запечатлённый в момент самого отъявленного вихляния — и снова непохожий, чёрт возьми!.. Тогда я взяла другой лист и решила нарисовать его одного — крупным планом, лицо и причёску. Ну, типа как фотка на документы. К тому времени, как Сталин расстрелял Хрущёва, портрет был в основном уже готов и — знаете что? — он вышел кое-в-чём похожим даже! А если смотреть издали, прищурившись, то даже весьма похожим. Чтобы убедиться в этом, я отодвинула своё произведение на расстояние вытянутой руки — как раз в том направлении, где за Уоллесом грустило пустое место…

— Угадайте, что стало с Булганиным? — «интригующе» пробубнил учитель.

— А угадайте, кого Ава выдвигает на следующие президентские выборы? — громко выдал сосед сзади.

— Преслика в презики! — крикнули слева.

Класс захохотал. Чья-то тяжёлая рука вырвала мой листочек с портретом и в следующую секунду он, скомканный, пролетел над моей головой в сторону доски.

Парень сзади сразу же получил от меня книжкой по голове, но портрета было уже не восстановить. Ладно, к тому, что смеются над моим увлечением, я уже привыкла. Но зачем рисунки людям портить?!

9. Я обедаю с Вики

А потом настал обед.

Ну наконец-то!

В столовой я выбрала радиоовощной салат, макаронную запеканку и сладкую булочку. Отказаться от аполлолы было нельзя. Я бросила тридцать центов в раздаточный автомат, нажала код, дождалась, когда роботическая рука наберет мне полный поднос и помчалась искать Вики. Она сидела на нашем обычном месте, возле окна, и задумчиво месила пюре из радиобатата.

— Привет! — сказала я. — Ну наконец-то! Мне стольким с тобой надо поделиться!

— И мне тоже. Представляешь, я исправила вчерашний «неуд» по математике!

— М-м-м… Круто… — Я уселась рядом. — А я всё не могу отойти от концерта! Я его видела, Вики! Нет, ты представляешь? И я его трогала! Он был близко, вот как ты сейчас! Я дотронулась вот этой самой рукой! И не мыла её со вчерашнего. Хочешь лизнуть?

— Фу, зачем ещё? — Вики скривилась.

— Ну не знаю. Если б ты его потрогала, то я бы захотела…

— Спасибо, буду знать.

— Тогда я просто тебя потрогаю, чтобы поделиться, — сказала я и погладила Вики той самой рукой возле уха. — Вот тут я его и касалась.

— Ну классно, — ответила Вики без всякого выражения.

Кажется, что-то её беспокоило.

— Он тебе тоже не нравится, да? — предположила я самое страшное.

— Нравится. Дело не в этом. Вот как ты считаешь: можно ли по анализу крови узнать, что отец мужа моей сестры в юности увлекался коммунистическими идеями?

Я опешила:

— О чём ты? По какому-такому анализу?

— Ну, не знаю. По какому-то. По крови.

— А чья кровь-то?

— Моя.

— А при чём тут отец сестры мужа?

— Отец мужа сестры! — раздражённо поправила Вики. — Говорят, что завтра у всех классов вместо уроков будет просмотр какого-то фильма, а после всех погонят сдавать кровь. Якобы проверка на устойчивость к полиомиелиту. У кого недостаточно иммунитета, воткнут дополнительную прививку.

— Ну и что? Ты уколов боишься?

— Не боюсь я уколов. У меня пара друзей подозревает, что все россказни про полиомиелит это для отвода глаз. На самом деле про анализу будут выяснять, кто ты такой, чем занимаешься, что у тебя на уме… Ну и вот. Я боюсь, что узнают, что Карли моя вышла замуж за сына поганого коммуняки. И что тогда будет? А если меня заподозрят? Не дадут закончить школу, как Фейлхаберу?..

— Прекрати. Кровь твоя. Этот свекор сестры тебе даже не родственник. Откуда там взяться чему-то о нём?

— Вроде так… Ну а мало ли что? Опасаюсь… — Тут Вики понизила голос. — Слушай, может, мне завтра сказаться больной? Прогулять да и всё, а? Ты можешь узнать у отца и сегодня же мне позвонить?..

— Что узнать-то?

— Ну, по крови коммунистов выявляют или как.

— Да откуда он знает! Не врач же он.

— Но он же производит… эти самые… как раз… — замялась Вики.

— Он производит детекторы лжи. Он не медик ни разу.

— А кроме этих детекторов его компания ничего разве не производит? — не унималась моя подруга.

— Детекторы атеистов и детекторы гомосексуалистов.

— А детекторы коммунистов?

— Нет, про это папа ничего не говорил. А если их и станут делать, то бескровные. У них всё на электричестве… на импульсах… понятно?

Наверное, последняя фраза была уже лишней, потому что принцип работы всех этих штуковин я сама совершенно не понимала, да и что такое «импульсы» сходу не объяснила бы. Так просто ляпнула, вспомнила что-то из папиных разговоров. Впрочем, Вики знала, что физик из меня никудышный, так что вдаваться в подробности не потребовала. Она просто сказала:

— Ты всё же спроси у него.

— Ладно, — ответила я, чтоб закрыть эту тему.

Сегодняшними разговорами о коммунистах я уже была уже сыта по горло! Не про них я надеялась побеседовать, разыскивая в столовой свою лучшую подругу!

— Слушай, Вики! Если хочешь завтра прогулять, то я не против. Можем даже сделать это вместе. Сегодня вечером мы можем заняться кое-чем гораздо более интересным, нежели учить уроки на завтра.

— Ты о чём?

— О ком! Об Элвисе.

— А, снова…

— Да, снова! Вики, эти два дня необычные! Он здесь! Он в нашем городе! Ты это понимаешь? Этого ни разу еще не было и, может быть, потом уж и не будет!

— Но ты же уже была на концерте.

— Но сегодня вечером ещё один!

— Там будет то же самое.

— Да блин! — Я возмутилась — Как так можно не понять-то? Во-первых, да, там будет то же самое, но это мне и надо! Я умру, если не смогу повторить то, что чувствовала вчера! А, во-вторых, там уже будет по-другому. Ничто не повторяется прям в точности. Он может пошутить другую шутку. Подрыгать ногой по-другому. Неужто не ясно?

— Ясно, ясно… Ладно, что я удивляюсь? Я давно знаю: ты чокнутая.

— Чокнутые — те, кто не понимают, какой он гений. Кто не хочет понимать. А ты поймёшь! Вот сходишь со мной и проникнешься. Вики, живьём он в сто тысяч раз круче, чем в записи! Ты сама будешь мне благодарна, когда ощутишь это!

Вики чего-то там хмыкнула. Её рот был набит радиобататовым пюре, и я не стала дожидаться, когда он освободиться, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость, а взяла беседу в свои руки.

— Слушай. Есть план. Мне известно, в какой он гостинице. Можно забить на оставшиеся уроки и отправиться туда прямо сейчас. Походить там… Под окнами постоять… Крикнуть что-нибудь ему — авось и выглянет! А ещё можно найти его машину и что-нибудь написать на ней. Например, свой телефон.

— Ага, — сказала Вики, — чтоб он знал, на кого подавать в суд за порчу имущества! Конечно, конечно! Откуда ты вообще узнаешь, которая машина — его?

— Вики, это всем известно! В газете писали неделю назад. Он купил розовый атомобиль, трансформирующийся в самолёт. Такого ни у кого больше нет. Ну, в нашей глуши-то уж точно.

— Гвоздём нацарапаешь?

— Хм… Я вообще-то помаду купила бордовую. Ну, специально для этого дела. Но вот гвоздь это мысль! Гвоздём оно, конечно, крепче будет. Не сотрётся. Больше шансов…

— … увидеться с ним в суде.

— А хоть бы и в суде! — сказала я. — Уж лучше в суде, чем нигде. Вот. Стихи получились.

— Очень глупые стихи. И портить машину — тоже очень глупая мысль. К тому же, готова поспорить, её охраняют. Ты, небось к этой тачке за милю не подберёшься. Там, наверно, десять полицейских, сто собак и две сигнализации — как раз вот от таких вот.

— Ну ладно, плевать на машину. Забудь про неё. Можно просто побыть около гостиницы. А потом, если повезёт, увидеть, как он отправляется в концертный зал. Зал буквально в трёх кварталах от отеля. Не вопрос. Лишь бы повезло лишний билетик ухватить.

— Ну, — сказала Вики, — ухватить один лишний билетик явно больше шансов, чем два сразу. Я тебе зачем в этой истории? Ты же знаешь, что я не любитель царапать машины, толкаться среди полоумных и прочих подобных делишек. Послушать пластику — пожалуйста. А концерты…

— Ты будешь в восторге! Увидишь!

— Интересно, влияют концерты на кровь? А если анализ покажет, что ты вчера слушала рок-н-ролл?

— Вики, хватит нести ерунду! Давай позвоним твоему брату и попросим, чтобы он отвёз нас в центр города! Прямо сейчас, а? Он парень хороший, поймёт всё и предкам не проболтается?

— А, — сказала Вики, — вот, к чему все уговоры! Тебе нужна машина. Ехать не на чем?

— Ага, — сказала я.

— А твой брат не хочет тебя отвезти?

— Ни в какую. Сказал, и одного концерта мне за глаза.

— И отец?

— К нему с таким вообще подходить опасно. Ты же знаешь его взгляды. Если только через маму. А мама от моей идеи тоже не в восторге.

— Ну фигово тогда. Мой-то брат на ферму к бабушке уехал. Он вернётся только послезавтра. Так что вот…

Я горестно вздохнула.

Ну почему, почему всё вот так по-дурацки несправедливо?! Я уверена, что в нашем городе нет никого, кто любил был Элвиса как я! Он приехал для меня! Ради меня! И что в итоге?! Я получаю только половину того, что мне причитается. Лишь один концерт из двух. Из-за чего? Да лишь из-за того, что живу в дурацком пригороде! Из-за того, что я девочка, а не парень, из-за того, что у меня нет собственной машины, только лишь из-за этого! И друзей… Настоящих друзей при машинах…

— Ну слушай, — прервала молчание Вики. — Не расстраивайся так. Знаешь, вторая порция мороженого никогда не бывает такой же вкусной, как первая…

Я махнула рукой.

— Не понять вам. Никто не поймёт. Никогда. Так что лучше не начинай.

Полминуты мы поели молча.

Потом Вики сказала:

— Ава, а вот как ты думаешь: этот анализ покажет, что я целовалась с Джо Роулингом? Если неделю назад целовалась, в крови остаются следы?

— Я не знаю. Наверно, за неделю всё выходит…

— Ну а если я сегодня поцелуюсь? — Вики всё не унималась с этим анализом.

— Это Джо, что, тоже коммунист?

— Нет. Просто моей маме он не нравится.

— Так что же? Анализ не мама берёт.

— Так ведь ей сообщат результаты!

— Брось, Вики! Что ты панику разводишь?! Говоришь, что я якобы чокнутая, а сама несёшь полную ересь! Может, этого анализа вообще ещё не будет! Слухи дурацкие ходят, а ты им и веришь! Кто вообще тебе сказал про это всё?

Вики открыла было рот, чтобы произнести чью-то фамилию, но её прервал джингл из радиоточки.

Вся столовая уставилась на маленький приборчик под потолком.

ВНИМАНИЕ, ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ДИРЕКТОР ШКОЛЫ. ДОРОГИЕ МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ! В РАМКАХ РЕАЛИЗАЦИИ СТРАТЕГИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ЗАВТРА В НАШЕЙ ШКОЛЕ ВСЁ УРОКИ ОТМЕНЯЮТСЯ. ВМЕСТО НИХ В ДЕВЯТЬ УТРА В АКТОВОМ ЗАЛЕ БУДЕТ ПРОСМОТР УЧЕБНОГО ФИЛЬМА «АТОМНЫЙ АПОКАЛИПСИС». ПОСЛЕ ЭТОГО СПЕЦИАЛЬНАЯ БРИГАДА ВРАЧЕЙ ПРОВЕДЁТ ПРОФИЛАКТИЧЕСКОЕ МЕДИЦИНСКОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ ВСЕХ УЧАЩИХСЯ. ЭТО БЕСПЛАТНО. СТРАХОВКА ЗНАЧЕНИЯ НЕ ИМЕЕТ. ЯВКА СТРОГО ОБЯЗАТЕЛЬНА

После вновь раздался джингл и радио замолкло. По столовой раздался общий вздох разочарования, сменившего собой короткий миг восторга из-за слов «уроки отменяются».

— Ну всё, — сказала Вики. — Подтвердилось. Мне конец. Заметила, что он не сказал про анализ крови? Сказал просто «медицинское обследование»! Это чтоб заранее не пугать. Чтоб не сбежали.

— Прекрати!

— Что прекрати-то? Всё понятно. Кровь мою будут сосать. Уж не знаю, что они хотят узнать по ней. Но точно всё узнают.

10. Я в отчаянии

В течение остатка школьного дня я предприняла ещё несколько попыток найти себе транспорт (и спутников) для поездки на сегодняшний концерт — но вновь безрезультатно. Ронни сказал, что таскаться по одинаковым мероприятиям — глупо. Пенси не видела смысла ехать туда, где не будет Ронни. У Петси уже были другие планы — в общем, как и у остальных моих немногочисленных знакомых. По пути домой в школьном автобусе я даже попыталась навязаться в друзья одному малознакомому парню, с которым мы видимся только на уроках лепки — но мой план был сразу же раскушен и жестоко высмеян.

Дома меня накрыло такое чувство безысходности, что, когда отец пришёл с работы, я поставила родителям ультиматум: если они вот сейчас же не отвезут меня на концерт, то я не пойду больше в школу. Ни на экзамены, ни аттестат забирать — никогда. Вот честно, в гробу я видала всю эту учёбу!

Естественно, разразился скандал. Отец упёрся рогом и решил, что если я так сильно хочу чего-то, значит, это происки кошмарных коммуняк, и мне ни в кое случае нельзя дать получить желаемое. Он кричал на меня выпучив глаза, топал ногами, слал проклятия Сталину и клялся сломать радиоприёмник; мать хлопала глазами, хлюпала носом и глотала таблетки и слёзы попеременно. Потом пришёл брат и, словно без него мне было мало этой дряни, стал бросаться презрительным взглядом и уничижительными репликами. Впрочем, за отцовским ором и материнским плачем реплик этих мало было слышно. Да и значения они уже не имели: в сравнении с горем отсутствовать на концерте значения не имело уже ничто.

В конце концов, мне приказали идти в свою комнату, что я с удовольствием и проделала — сил смотреть на эти рожи больше не было…

Как ужасно, унизительно и глупо, что вот кроме этой комнаты, кроме этой коробочки в двести квадратных футов мне совершенно некуда податься на этой планете. Вот люди летают в космос. Люди строят базы на Луне и добывают аполлоний. Люди слазили в Марианскую впадину. Люди готовятся к экспедиции на Марс. У людей даже в самые убогие тарантасы вставлены атомные реакторы, чтобы иметь бесконечный источник энергии для путешествий. А вот у меня нет водительских прав, нет машины, и поэтому всего этого невиданного прогресса из телевизора для меня как бы не существует. Без разрешения родителей я могу перемещаться разве что на школьном автобусе. А на своих двоих даже до супермаркета добраться проблематично — на многие мили вокруг растянулись ряды однотипных пластмассовых мыльниц навроде нашей…

На своих двоих… Нет, ради Элвиса, конечно, я могла бы. Пешком до концертного зала идти часов пять. Если б я отправилась туда сразу после школьного обеда!.. Или лучше вместо обеда! Вот я дура… Что ж. Теперь всё бесполезно. До концерта остаётся минут десять.

11. Я бегу

Стоит ли говорить о том, что всё время концерта я проплакала? Просто вот лежала на кровати лицом вниз и рыдала в голос. В голове проигрывались события вчерашнего волшебного вечера. Я помнила каждый момент, каждый жест, каждую мелочь, не говоря уж о песнях и том порядке, в каком они исполнялись. Вот сейчас он выходит на сцену… Сейчас начинает «Отель»… А сейчас «Плюшмедведь»… А вот теперь уже, пожалуй, и «Собака», которую он наверняка предваряет смешным монологом и несколькими обманными движениями рукой в районе гитары — как будто начинает, но на самом деле нет. Решение завести пластинку с той же песней, что сейчас предположительно исполняется, не помогло — наоборот стало только грустнее. А когда в ответ на звуки, издаваемые моим электрофоном, снизу послышался новый отцовский крик, обещание выбросить все мои записи, а меня сдать в лечебницу для сумасшедших, мне сделалось так одиноко, как не было еще ни разу в жизни.

Я как будто умерла.

А потом как будто родила сама себя заново. И у этой новой Авы уже не было родителей. Не было друзей, не было близких, не было никого, кто бы понимал её. А после окончания концерта у неё и смысла в жизни больше не было.

Эх, кончить бы всё это разом! Вот жила бы я в Нью-Иорке в небоскребе — сиганула бы с трёхсотого этажа и привет! Но нет. Фигушки, Ава, мечтай! Со второго этажа нашего типового моднейшего пластикового ада кто прыгнет, тот разве что ноги переломает… Или всё-таки? Первый этаж-то высокий…

В рассуждении свести счёты с жизнью я высунулась из окна своей спальни.

И обалдела!

Прямо перед домом по шоссе промчалась розовая тачка с закреплённым на верхушке контрабасом. У меня на глазах плавники её развернулись в полноразмерные крылья. Фары в виде огненных хвостов, вырывающихся из сопел ракеты, вспыхнули празднично-горделиво. А затем машина взмыла в воздух, и, сделав круг над нашим задним двором, улетела на запад — в направлении города Вилко, где, как мне было известно из газеты, завтра должен был состояться новый концерт.

В общем, это был знак.

Вы можете сколько угодно уверять меня, будто всё это совпадение; будто он сделал круг просто так; будто включение фар означало сигнал о подъёме по новым правилам. Можете даже считать, что это не его машина: я даю вам право утверждать любые глупости. Просто я знаю, что это был знак. Ну, а вы как хотите.

До Вилко было два часа езды. Наверняка концерт был назначен на следующий вечер, а не на день и тем более не на утро. Так что у меня имелось около суток, чтобы добраться туда пешком. Если не спать, то, пожалуй, задача посильная. Только нельзя терять времени!

Я надела бежевое платье в мелкий горох. Положила в сумку лаковые туфли. Обулась в кеды. Взяла деньги на школьные ланчи; разбила копилку для верности.

Подняла оконное стекло.

Медленно вылезла.

Спрыгнула на крышу гаража.

Оттуда — вниз, на мокрую траву.

Через забор, по шоссе, гоня страшные мысли и, главное, не оглядываясь…

12. Я пользуюсь добротой Сэма

Ночью улица пригорода была тёмной, безлюдной и страшноватой. Честно говоря, раньше я никогда не оказывалась вне дома в такой час; тем более, одна; тем более, на своих двоих. На своих двоих я вообще перемещалась либо внутри дома, либо внутри школы; ну еще изредка — в центре города. В остальных случаях в моём распоряжении были папина машина или школьный транспорт. Но делать было нечего. Поминутно напоминая себе о высокой цели, ради которой совершила этот побег, я двигалась по обочине автострады в ту сторону, где, по моему рассуждению, должен был находиться город Вилко.

Впрочем, слишком далеко я не ушла. Пеший путь закончился возле кинотеатра под открытым небом, где в это время шёл ночной сеанс. На асфальтовой площадке расположились пара десятков атомобилей. В тех из них, что были кабриолетами, виднелись обнимающиеся парочки; в остальных, надо думать, тоже были они. На большом экране, куда смотрели пассажиры всех этих машин, целовалась полуобнажённая пара на фоне песка, моря и досок для серфинга. Между машин ездил полицейский робот, который сканировал пары в случайном порядке, следя за тем, чтобы ничего больше поцелуев зрители себе не позволяли. У самого края площадки я заметила старомодную, с бензиновым двигателем, машину Сэма. Он сидел в ней один и тоскливо таращился на экран.

— Привет! Не спится? — спросила я, подойдя.

— Ого, Ава! Привет! А что ты тут делаешь? Кто тебя привёз?

— Я пришла ногами.

— Шутишь?

— Нет.

— Из дома выгнали?

— Сама ушла.

— Ну, залезай.

Я села в его допотопную тачку.

— А ты почему здесь один?

— Да я как-то по жизни одинокий, — Сэм усмехнулся. — Желающих не нашлось сюда со мной ехать. Сегодня смены нет. Проспал полдня. Дома тоскливо. Вот и решил скоротать время в киношке. Хотя смотреть на все эти парочки, честно говоря, не намного веселее, чем плевать в стену. Или тусоваться с родоками. А ты что? Поссорилась со своими?

Я рассказала историю и мотив своего путешествия.

— Ава! Ты уверена, что это того стоит?

— Без сомнения.

— Не знаю, не знаю… Твои родители будут на ушах, ты же понимаешь? И в школе наверняка узнают. Зачем тебе этот скандал перед выпуском? Портить себе репутацию из-за какого-то концерта, из-за какого-то певца…

— Он не «какой-то»!

— Не важно. Подумай о будущем!

— Какое, к чёрту, будущее, Сэм? — я отмахнулась. — Может, завтра Сталин жахнет по нам атомной бомбой! И про что я буду вспоминать, умирая в убежище от лучевой болезни? Про то, как хорошо себя вела?.. Честно говоря, я и до конца школы дожить-то не ожидала!

— Чёрт… — Сэм, кажется, задумался о том, что будет вспоминать сам в такой ситуации: ложки, вилки, тарелки, стаканы, трубочки для газировки… — На это я не знаю, что и сказать.

— А что тут говорить? Если не спится и фильм не цепляет — отвези меня в Вилко! — сказала я то, что подумала в первую же секунду, когда обнаружила Сэма в кинотеатре.

— Это не так близко… — Сэм замялся.

— Ну давай же! Ты завтра работаешь?

— Нет.

— Так тем более! Сэм! Ну пожалуйста!

Сэм взглянул на меня долгим, тоскливым взглядом.

— А что, если… Ава… А что, если в награду за то, чтоб я тебя отвёз… ты… меня… это…

Вокруг было темно, но отблесков экрана было достаточно, чтобы увидеть, как Сэм покраснел.

— Что — это?

— Ну… — Сэм придвинулся ближе и наклонился к моему лицу.

В этот момент в окно машины просунулся робоглаз, находящийся на конце гибкого гофрошланга. Он щёлкнул несколько фотографий. Затем лампочки на роботе замигали, раздалось шуршание бобины с голосовым сообщением и через пару секунд полицейский сказал:

— Всё пристойно. Хорошего вечера, господа! Спасибо, что не забываете о пагубности добрачного секса!

После этого робот отъехал. Меня его визит рассмешил, а у Сэма настроение сделать то, что-он-там-собирался, улетучилось.

— Ну так, что, отвезёшь? — вновь спросила я, одним взглядом поглядывая на экран, где главная героиня запела, а парни в трусах принялись танцевать, подбрасывая в воздух своих патрнёрш.

— До Вилко не смогу. Всё-таки спать уже хочется. Если хочешь, отвезу до остановки междугородних атомобусов.

— И на том спасибо!

Мы выехали из кинотеатра и направились во тьму — надеюсь, что действительно в сторону остановки.

Первые десять минут Сэм молчал.

— Что-то ты как будто приуныл, — сказала я.

— Не люблю я этих роботов, — отозвался мой водитель. — Ездят, фоткают людей… Мало того, что от фильма отвлекают, так еще и поди знай, куда они отправляют твои снимки?

— Брось! Никуда они ничего не отправляют. По факсу, что ли, им это делать? Да и какой смысл? Кому нужны наши физиономии?

— По факсу или радио. Неважно. Или они накапливают фотографии у себя внутри, а потом отвозят куда-нибудь. Понятия не имею, как они собираются использовать эти снимки, но нутром чую, что мне это на пользу не пойдёт… Кроме того, не удивлюсь, если эти роботы чем-то нас облучают. Каждый раз, когда на них наталкиваюсь, чувствую себя как-то не очень.

— Ну уж это ты совсем загнул!

— А что? На самом деле технологии зашли намного дальше, чем нам сообщают. Вот, например, сейчас, в кинотеатре тебе не хотелось попкорна?

— Я о нём не думала.

— Это потому что ты там мало побыла. А я когда в кино бываю, всегда ловлю себя на том, что хочу попкорна. Это потому что 25-м кадром там идёт реклама этого дела. Доказанный факт! Глаз этот кадр не фиксирует, а до подсознания информация доходит.

— И много раз они тебя заставили купить попкорн таким образом?

— Ни разу. Я из принципа его не покупаю. Силу воли тренирую.

— Значит, 25-й кадр не работает.

— Работает, ещё как! Просто ты давно в кинотеатре не была. В следующий раз обрати внимание.

— Тебя послушать, Сэм, — сказала я, — так в мире ступить некуда от заговоров, злодеев и всяких тайных воздействий.

— Но я же не виноват, что мир так устроен. К тому же, про то, что касается роботов-полицейских и 25-го кадра, не я один говорю. Об этом в газетах писали. Так что никакая это не тайна. Про тайну-то я еще и не начинал…

— Про какую еще тайну? — Спросила я.

— Ну, тайна она на то и тайна, чтобы быть тайной, — Сэм улыбнулся.

— Брось! Рассказывай.

— Быть может, я хочу оставить эту тайну при себе…

— Хорош темнить, Сэм. Я же вижу, что ты хочешь рассказать. Быстрее начинай, пока мне самой не расхотелось слушать!

— Ну ладно. Только пообещай, что не подумаешь обо мне плохо!

— Как я могу думать плохо о человеке, который сейчас меня выручает? — сказала я совершенно честно.

— Ну хорошо. Помнишь, я рассказывал тебе, как видел летающую тарелку?

— Это было вчера. Я еще не успела забыть.

— Ну так вот. Вчера же, вскоре после того, как вы ушли из «Реактора», я услышал на улице взрыв. Посетители обеспокоились, сбежались к окну, стали говорить, с какой стороны города идёт дым… Потом дым прекратился, все про всё забыли. А я после смены взял да и поехал в том направлении, где оно взорвалось. Дай, думаю, гляну, что случилось!

— Сэм! Мы тоже это видели и слышали! Даже не представляешь, как мы испугались тогда! Даже и вспоминать не хочу!

— Могу представить. В общем, я поехал к краю города, туда, где, как я понял, был тот взрыв. И вот что я увидел. За городом, на пустыре, была куча полиции и военных. Они оцепили какое-то место с выгоревшей травой. Я так понял, это было место катастрофы. Меня оттуда сразу же прогнали, да и за полицейскими машинами мало что разглядеть было можно… Но пару обломков я всё-таки видел…

— Обломков чего?

— Это главный вопрос. Ни на какое знакомое мне устройство это не походило. Вот только, знаешь что? То ли мне показалось, то ли один кусок корпуса имел очень необычную круглую форму…

Сэм многозначительно замолчал. Я несколько секунд обдумывала услышанное. Потом произнесла:

— Ты, что, хочешь сказать, это тарелка? Вроде тех, что ты видал?

— Это ты сказала, а не я, — ответил Сэм.

— Но вёл ты к этому.

— Как знать! Я просто рассказал то, что увидел.

Я подумала о том, что иногда стремление Сэма звучать важно и многозначительно просто бесит, но вслух этого говорить не стала, чтобы ему не пришло в голову высадить меня где-нибудь посреди тёмной автострады.

— А ты слышал, что по радио сказали? Мол, взрыва-то и не было, а слухи, что он был, распускают какие-то злоумышленники!

— Поэтому я и взял с тебя обещание не думать про меня плохо. Честно, я не злоумышленник.

— Я верю. Я же тоже его слышала. А по радио сказали: интересно, мол, кому это, мол, выгодно распускать, мол, слухи о взрыве!

— Вот и думай. Кому это выгодно: распускать слухи о том, что взрыва не было, и о том, что слухи о нём кто-то распускает?

— Ну и кому?

— Вот и думай.

— Кому? Я не знаю.

— Я тоже не знаю. Приехали. Вот атомстанция.

13. Я читаю газету

На станции я проторчала остаток ночи. Там не было ни души, и, судя по выведенному на круглый экран расписанию, первого атомобуса не стоило ждать раньше семи утра. От нечего делать я купила газету в газетном автомате и углубилась в чтение мировых новостей.

В ЛунССР арестованы два американских робота-соковыжимальщика. США заявили об ошибке радиоуправления. Москва обещает ответные меры.

Газета «Правда» сообщает, что новейшие советские ракеты с ядерными боеголовками могут достичь Вашингтона уже не за пятнадцать минут, а всего за четырнадцать с половиной.

Более ста конгрессменов вышли из состава палаты. Причины демарша не поясняются. По версии «Нью-Йорк Таймс», это разоблачённые коммунисты, которые покинули парламент в обмен на возможность избежать публичных обвинений.

Американский посол в СССР вызван для объяснений в связи с тем, что над Камчаткой был якобы зафиксирован дискообразный самолёт-разведчик. Вашингтон отрицает свою причастность к этому инциденту.

Слухи об истощении запасов аполлония на Луне сильно преувеличены, сообщает профессор Брукс. Голубого минерала хватит еще как минимум на несколько десятилетий. Беспокоиться о защите от радиации не стоит.

На границе между советским и американским секторами Берлина снова произошла перестрелка. Был ли это просто расстрел перебежчиков или нечто более серьёзное, не сообщается. К пропускному пункту Чарли стянуты войска. Москва заявляет о планах пристроить к Берлинской стене противоподкопную подземную конструкцию уже в этом году.

Сталин о намерениях разместить водородные бомбы в Атлантическом океане вблизи американского побережья: «Эти слухи распускают сионисты».

Строительство стены Штеттин-Триест ведётся ударными темпами.

Небольшая авария, связанная с выходом из строя системы охлаждения на предприятии по обогащению урана в Трикси-Пикси, устранена. Последствия лёгкого хлопка незначительны. Уровень радиации вокруг предприятия вовсе даже и не повышен.

Миссис Хасс из Оклахомы родила ребёнка с восемью конечностями. Это уже третий такой ребёнок в этой семье.

Этим летом на пике популярности будет салатовый и лососёвый цвета, сообщает наш модный обозреватель.

Веселее от этих новостей мне не стало. Видимо, вот почему родители у меня такие психованные — газеты всё время читают! Что ж, я убедилась, что была права, когда сказала Сэму, что рассчитывать на будущее не стоит. Кто знает, сколько дней ещё нам отпустит безумный старик в московском бункере? Надо успеть повеселиться до следующей мировой войны…

Атомобус пришёл в семь-пятнадцать и был по завязку набит чернокожим народом.

Хотела бы я, чтобы Элвис узнал когда-нибудь, на какие жертвы я иду ради встречи с ним…

14. Я встречаю Донну

Добравшись до Вилко, я первым делом отправилась за билетами. Ожидаемо, их не было.

Вчера ночью, когда я сиганула из родительского дома в окно, мне как-то не пришло в голову, что билетов может не оказаться. Едя в атомобусе, я начала это подозревать. Конечно, у меня был еще целый день, чтобы добыть билет у кого-нибудь с рук; кроме того, всегда оставалась возможность поспрашивать лишний билетик перед самым шоу; в конце концов, можно было попробовать прорваться как-нибудь без билета… Но чувствовала я себя, что и говорить, глупо. Проделать такой путь и…

— Ты на Элвиса? — спросила незнакомая девушка.

Всё время, что я простояла у кассы, она ошивалась возле меня: возрастом примерно моя ровесница, в укороченных обтягивающих джинсах, завязанной под грудью клетчатой рубахе без рукавов, в красной косынке, из-под которой виднелись светлые волосы. Деревенская какая-то, должно быть.

— Хотелось бы, — ответила я. — Но вряд ли попаду. Билетов нет.

— Само собой. Их тут же разбирают. За месяц уже не достанешь.

— Я не думала, что окажусь тут. Хотела сходить в своём городе, но не срослось. И поэтому приехала сюда.

— Издалека?

Я назвала ей свой город.

— Что, папа привёз на машине?

— Сама. В атомобусе.

— Самоотверженно!

— А что толку?

— Ну, толк-то, может, и выйдет… На что ты готова ради того, чтоб его увидеть?

— В смысле?

Я еще раз оглядела незнакомку. Подозрительно. Что еще за предложения такие?

Та, кажется, почувствовала, что загнула разговор слишком лихо, и повернула в более традиционное русло:

— Меня Донна зовут. А тебя?

— Меня Ава.

— Приятно познакомиться!

— Что тебе от меня нужно? — напрямик спросила я.

— Видишь ли, — сказала Донна. — Мне нужна качественная поклонница Элвиса ради одного дела. И я думаю, ты подойдёшь.

— «Качественная»?! Что это значит?

— Кажется, я опять неудачно выразилась… Ладно, слушай. Я сейчас с начала расскажу.

Как выяснилось, Донна тоже была поклонницей Того-Кто-Единственный-Заслуживает-Поклонения. О том, что концерт планируется в ближайшем к ферме ее родителей городе, она знала давно и, разумеется, планировала быть. Но вчера вечером двоюродная сестра Донны, работающая горничной (в смысле, оператором отряда робоуборщиц) в одной из гостиниц Вилко, позвонила ей и сообщила, что певец и его группа остановились именно у них. У Донны была информация о том, в каком номере живёт Несравненный, и несколько часов до сегодняшнего концерта. Оставалось найти способ этим воспользоваться — и Донна придумала вот что: поскольку номер был на верхнем этаже, она решила с крыши слезть в окно к артисту. Самодельная веревочная лестница на ферме нашлась. Попадание на крышу двоюродная сестра обещала обеспечить. Теперь Донне требовался помощник для реализации самого спуска.

— Пусть сестра же и поможет, — сказала я.

— Она тоже поможет, — согласилась Донна. — Но нужен еще кто-то для страховки.

— Я не удержу лестницу, на которой висит целый человек, даже не думай!

— Этого не потребуется, я всё просчитала. Вытащим на крышу стул и обвяжем концы лестницы вокруг его ножек. Сестра сядет сверху. А ты для гарантии сядешь на лестницу чуть подальше и будешь держать ее своим весом на случай, если развяжется. Сидя вдвоём, вы уж точно меня удержите.

— Звучит, если честно, опасно, — ответила я. — Безумно даже, в общем-то, звучит. Там на крыше нет каких-нибудь жестко закрепленных выступающих элементов, чтобы привязать лестницу к ним?

— Если бы были, — ответила Донна, — ты тогда бы мне бы не понадобилась.

— Но ты понимаешь, что хочешь доверить свою жизнь первой попавшейся малознакомой девчонке?

— Судя по тому что пишут в газетах, моя жизнь может и так оборваться в любой момент, — сказала Донна, и я сразу же почувствовала в ней родственную душу. — Знаешь, я рискую, но мне было бы слишком обидно упустить этот шанс. Так ты со мной?

— А что мне с этого?

— Как что? Ты тоже увидишь его.

— Как же я увижу его, если буду держать лестницу на крыше?

— Мы спустимся и вернёмся по очереди. Или, может быть, увидим, что есть возможность спуститься обеим. Или, если он откроет окно и впустит меня, я попрошу пойти вместе на крышу… Или еще как-то… В общем, пока что не знаю. Но я дам тебе шанс! Обещаю!

— А если не сдержишь обещания, отдашь мне свой билет на концерт.

— Замётано!

— Ну что ж. Договорились!

Всё равно других идей, куда податься, чем заняться до концерта и где взять билет, у меня не было.

15. Я лезу на стенку

Два часа спустя мы были на крыше гостиницы — я, Донна, горничная Арлин в своей униформе, самодельная веревочная лестница и стул.

На высоте было ветрено и непривычно. Если вся эта история со спуском в окно с самого начала показалась мне довольно безумной, то теперь она уже выглядела полным бредом. Я поймала себя на том, что жду, как Донна вот-вот скажет: «Девчонки, я пошутила, всё отменяется». В то же время я боялась, что так выйдет. Мысли о том, что мой герой находится всего лишь на расстоянии этажа, что нас разделяет каких-нибудь несколько футов, что, возможно, его голова сейчас именно под моими ногами, придавали сил и смелости. В общем, даже не знаю, чего я боялась сильнее: участвовать в этом сомнительном предприятии или потерять возможность в нём поучаствовать и упустить, быть может, последнюю возможность встретиться с Идеалом.

Мы подошли к краю крыши. Поставили стул, с горем пополам закрепили лестницу.

— Ну давай, — сказала Арлин Донне.

— А мы точно хорошо всё закрепили? — спросила та.

— Хорошо или нет, это мы сможем выяснить только опытным путём, — отозвалась горничная. — Закрепили, как сумели.

Донна задумалась. Вдруг я поняла, что она боится еще сильнее моего. Что и говорить, на земле вся эта затея выглядела не так страшно, как тут, на высоте семиэтажного дома.

— Хочешь первая? — внезапно обратилась ко мне Донна.

— Боишься?

— Вовсе нет!

— Боишься и хочешь проверить систему на мне. Всё понятно. Может, ты для этого меня и позвала в этом участвовать?

— Слушай, не хочешь — не надо! — огрызнулась Донна. — Я обещала дать тебе возможность увидеть Элвиса, и вот я даю тебе её. Потом не жалуйся!

— Ты предлагаешь мне лезть первой вовсе не ради того, чтобы соблюсти мои интересы, — парировала я.

— Нет, как раз ради этого! Вообще-то я планировала, что ты слазишь, поглядишь на него и вернёшься. А потом полезу я, и, если удастся, зайду к нему через окно…

— Очень благородный план, ничего не скажешь! — я усмехнулась. — «Сначала ты рискнешь собой и получишь немного. А потом, если конструкция не обрушится, пойду я и возьму всё».

— Ладно, всё, — сказала Донна. — Вали с крыши.

Это предложение не понравилось мне еще больше. Зря я, что ли, сюда лезла? Зря скрывалась от гостиничной охраны по служебным помещениям и уборным? Зря по лестнице для горничных пешком шла? В конце концов, если эта Донна такая трусиха — я покажу ей, как делают те, кто по-настоящему ценит хорошую музыку! И кого из нас Элвис в окно впустит — еще поглядим!

А вслух я сказала:

— Сейчас ты всё равно не найдёшь никого другого вместо меня. Так что ладно! Испытаю твою лестницу!

Если выбирать между падением с седьмого этажа и гибелью в пламени атомного взрыва, первое всё-таки предпочтительнее, не правда ли?..

Я подошла к краю крыши. На весь торец соседнего десятиэтажного здания был растянут огромный плакат с курящим господином в белом халате и надписью:

«Доктора выбирают сигареты „Брикманс“».

На здании рядом размещалась огромная (в четыре этажа) бутыль газировки, которая, очевидно, светилась в тёмное время суток; в окнах его были видны девушки за пишущими машинками. Внизу на светофоре ждали пять округлых атомобилей: один красно-белый, один бело-серый и три бирюзовых. Крыша газетного ларька сверху была чёрной, как и шляпы нескольких одинаковых джентльменов в костюмах, вокруг него находящихся. А прямо подо мною стайка девушек стояла на тротуаре и высматривала что-то наверху. Чёрт! Похоже, конкурентки подоспели. Медлить не следует!

Я встала на четвереньки, подползла к краю крыши, и, повернувшись к нему задом, осторожно спустила одну ногу… Нащупала ступеньку… Опустила туда же вторую… Изо всех сил ухватившись за веревки и, стараясь не думать о том, как рискую, потянулась первой ногой ниже…

Спустя шесть ступенек и вечность я оказалась на уровне оконного проёма и смогла одной ногой встать на наружный подоконник, а другой — на внешний ящик кондиционера. Понятия не имею, были ли они рассчитаны на мой вес, но на тот момент мне показалось, что встать на что-то твёрдое вернее, чем зависеть от веса и настроения двух девчонок…

А через секунду я пришла в такой восторг, что совершенно забыла о том, чтоб бояться.

Рольставни были подняты, жалюзи убраны, а окно даже чуть приоткрыто, так что я могла свободно и видеть, и слышать происходящее внутри номера.

Да!

Он был там!!!

В восхитительной белой рубашке, неотразимом сиреневом галстуке и элегантных серых костюмных брюках Идеал валялся на диване в гостиной люкса. Головой он опёрся на правую руку — я даже смогла рассмотреть на мизинце тот самый перстень с подковой! Русые волосы, видимо только что вымытые, были обаятельно растрёпаны и еще не тронуты помадой. Лицо было серьёзным… и самым прекрасным на свете! Я наслаждалась каждым мгновением возможности лицезреть это чудо вблизи и обшаривала взглядом застекольное пространство, стараясь не упустить ни одной детали (ведь известно, что всё, что касается Элвиса, чрезвычайно важно).

Артиста окружали несколько его приятелей: как знал любой поклонник, в одиночестве он никуда не ездил, а повсюду таскал с собой свиту из бывших одноклассников, двоюродных братьев и других примазавшихся к нему парней. Вот и сейчас в своей комнате он находился не один и был занят общением с друганами.

— … какого чёрта они приняли такое решение, даже не поставив нас в известность? — донёсся до меня самый приятный голос в мире.

— Теперь уже ничего не поделаешь, — ответил один из приятелей.

— Но я не хочу туда ехать! Не хочу и всё! — возразил Элвис.

Я подумала о том, что они, видимо, обсуждают какие-то незапланированные гастроли, когда они из свитских произнёс:

— Не стоит говорить об этом по-английски.

После этого произошло удивительное. Певец и его окружение как бы продолжали общаться между собой, — они открывали рты и даже немного жестикулировали, — но я совершенно перестала слышать их. Окно, как прежде, было приоткрыто, но до моих ушей не доносилось больше ни единого звука. Подумать о том, что такое творится, я не успела. Через несколько секунд моё восхищение сменилось невесть откуда взявшимся ужасом. Голова закружилась, в глазах всё поплыло. Понимая, что больше не могу стоять на ногах, я опустилась на четвереньки: одна рука — на отливе, вторая — на внешнем блоке кондиционера. Впрочем, и это положение оказалось для меня теперь слишком сложным, так что я использовала последние силы, чтобы целиком переместиться на кондиционер и сжаться комочком на нём, задом кверху, молясь, чтобы он меня выдержал…

…Пролежала я так несколько секунд… Или минут… Нет, больше часу пройти не могло: тогда Донна с Арлин уже точно бы на уши встали. А так они просто лежали на краю крыши, свешиваясь лицами ко мне, и повторяли:

— Ну что там?

— Ну как там?

— Он там?

— Там он, нет?

Внезапно голоса девчонок потонули в крике толпы:

— Мы хотим Элвиса! Мы хотим Элвиса!!! МЫ ХОТИМ ЭЛВИСА!!!

Я взглянула вниз. То, что несколько минут назад было стайкой девушек, превратилось в огромное столпотворение. Думаю, там по-прежнему преобладал женский пол, хотя с седьмого этажа видно было не очень. Понятия не имею, почему все эти люди решили, что Элвису понравятся их вопли под его окнами, но далее они не затыкались ни на минуту. Из середины толпы даже высунулся плакат с надписью «МЫ ХОТИМ ЭЛВИСА очень сильно» — видимо, для глухих.

А что же сам герой? Я бросила взгляд на окно. Увы! Оно уже было закрыто, и даже рольставни до самого низа опущены. Видимо, Идеал не горел желанием общаться с горластыми поклонниками. Впрочем, ставни, вероятно, опустились не сейчас, а еще во время моего приступа, так что, скорее всего, он просто увидел в окне надоедливую девчонку и распорядился от неё отгородиться.

Вот и всё…

Вот и сходила к нему в гости, называется…

— Ну как там?

— Ну что там?

— Девчонки, он ставни закрыл! — крикнула я, постаравшись попасть в промежуток между возгласами толпы.

— Что значит — закрыл? — разозлилась Донна. — То есть, они были подняты, а потом он их опустил? Так он из-за тебя их опустил, выходит, так?!

— Почему сразу из-за меня-то?!

— Потому что ты там лазила! — резонно отозвалась Донна. — Всё испортила! Чёрт! Ненавижу!

— Ну лезла бы первой!

— Ну и надо было!

— Надо было! Струсила — не жалуйся теперь! Вообще, можно подумать, что, раз от меня он закрыл ставни, тебя бы он прям встретил с распростёртыми объятиями!

— Может быть, и встретил бы! — не унималась Донна.

— Ладно, хватит…

Я решила, что довольно пререкаться, и злоупотреблять качеством крепления внешнего блока кондиционера тоже не стоит. Пора выбираться. Продолжим дискуссию, когда мои ноги обретут под собой твёрдую почву…

— ЭЛВИС, ВЫХОДИ! ЭЛВИС, ВЫХОДИ! ЭЛВИС, ВЫХОДИ!

Кажется, поклонники внизу решили сменить пластинку. Я мельком взглянула на мостовую. Толпа еще выросла. Вокруг нее возникло несколько зевак, замелькали фотоаппараты. Подъезжала полицейская машина. Точно, надо убираться…

Я распрямилась, снова перенесла одну ногу на внешний подоконник, осторожно подобралась к тому месту, где всё ещё свисала веревочная лестница. Потянулась, взялась за неё… И едва сумела сохранить равновесие! На крыше что-то грохнулось, и лестница мгновенно упала на головы крикунов.

— Эй вы там, поосторожней! — заорали снизу.

Мне уже, конечно, было не до них.

— Что творите?! — закричала я Арлин и Донне. — Вы со зла это сделали, да? Ну и как мне теперь выбираться?!

— Мы не специально! — крикнула Арлин.

— Предупреждать надо было! — добавила Донна. — Кто же знал, что ты за лестницу возьмёшься?! Мы же были у края, ее не держали!

— Обалдеть. И что мне теперь делать?

— СЛЕЗАЙ! СЛЕЗАЙ! СЛЕЗАЙ! — начала скандировать толпа, видимо, мне. — СЛЕЗАЙ! МЫ ХОТИМ ЭЛВИСА! МЫ ХОТИМ ЭЛВИСА!

— Спасибо за совет, — буркнула я.

Снизу замелькали фотовспышки. Ну замечательно. Теперь я и моё выпускное платье в горошек, специально предназначенное для лазания по стенам, попадём в вечерние газеты…

— Мы сейчас сбегаем в постирочную, возьмём простыни, свяжем их и вытащим тебя оттуда! — крикнула Арлин.

— Мы вернёмся! — добавила Донна.

Девчонки исчезли. Что-то внутри грустно подсказывало мне, что последнюю фразу Донны следовало понимать ровно наоборот…

Вот что значит невезение! Если не везёт, так во всём сразу! Сначала тебя обламывают со вторым концертом, ты пытаешься бороться, но в итоге получаешь ещё больше неприятностей! Интересно, меня арестуют? Или скоро я свалюсь и заберу с собой на тот свет еще несколько крикливых девчонок?..

Машинистки из соседнего здания оставили свою работу и выстроились перед окнами. Полицейских машин снизу было уже три; подъезжала четвёртая.

— Не прыгайте, мэм! — проорал один коп в мегафон. — Так вы никому ничего не докажете!

— НЕ ПРЫ-ГАЙ! НЕ ПРЫ-ГАЙ! НЕ ПРЫ-ГАЙ! — поддержали его из толпы. — ЭЛВИС, ВЫХОДИ! ЭЛВИС, ВЫХОДИ!

В этот момент из-за противоположной стороны гостиницы вырулила роскошная розовая машина — и понеслась прочь. Толпа с визгом бросилась за нею.

А я осталась куковать на кондиционере, с тоской глядя на полицию, зевак и репортёров…

16. Я извлекаю выгоду из неприятностей

Наверху я проторчала минут двадцать. После этого полицейские вызвали пожарную машину, и пожарные достали меня с помощью своей длинной лестницы.

К этому времени репортёров возле гостиницы собралось ещё больше — и, оказавшись на земле, я тут же попала в их цепкие лапы. Спрашивали всякое безумное: как Элвис заманил меня на стену, какая именно его песня навела меня на мысль покончить с собой, почему, как я думаю, рок-н-ролл провоцирует подростков на антиобщественное поведение… Я сказала всё как есть: что приехала на концерт из другого города, что билета не хватило, что новая знакомая позвала меня участвовать в том, что никогда в жизни не пришло бы в голову (наверно) мне самой… Кстати, Донну так и не нашли.

Зато я мгновенно стала местной знаменитостью. После недолгого пребывания в полицейском участке и нравоучительной беседы мне сообщили, что один из кандидатов в мэры Вилко, хозяин какой-то закусочной, узнал о моём путешествии и желает подарить мне комплексный обед. Это было очень кстати, ведь последний раз я перекусывала из пончикового автомата еще на атомобусной станции. Мне подали бургер в синтибулочке, пучок радионожек, разноцветные картофельные палочки и большущий стакан аполлолы. Кажется, жизнь налаживалась…

Стоило мне покончить с обедом, как подоспела еще одна новость: жена другого кандидата в мэры узнала, что самоотверженной девочке из соседнего города не хватило билета на концерт, и уступает ей собственный! И не куда-нибудь, а в первый ряд! Вот так идиотская история, в которую я вляпалась, сложилась с избирательной кампанией и принесла мне изрядную выгоду!

17. Я знакомлюсь с Фанни

Слава моя побежала теперь впереди меня. Стоило занять место в первом ряду скамеек в парке, где должен был состояться концерт, как незнакомая девушка рядом тотчас же ко мне обратилась:

— А я тебя знаю! Со стенки сегодня снимали!

— Что, в газетах уже напечатали? — спросила я без восторга.

— Не знаю, может быть. Я там была. Внизу стояла, видела. Запомнила по платью.

На незнакомке тоже было платье — синее, вечернее, с элегантной зауженной юбкой-миди, и, судя по всему, из какого-то дорогого материала. Его дополняли туфли на маленьких шпильках, белые перчатки, нитка жемчуга на шее, театральная сумочка с вышивкой и, наконец, маленькая шляпка поверх чёрных коротких кудряшек. Судя по лицу, девушка если и была старше меня, то ненамного, но парадный вид придавал ей солидности и вроде как даже возраста.

Слово за слово, мы познакомились. Оказалось, её звали Фанни.

— А ты часто по концертам вот так ездишь? — спросила она.

— Первый раз. А ты?

— Я стараюсь почаще. Этот концерт для меня уже пятый за эту неделю.

— Ничего себе! — я даже рот открыла от изумления. — Вот это да! Вот это я понимаю!

— Но по стенам ползать мне не приходилось. Поэтому о твоём поступке я тоже могу сказать: «вот это да!».

— Спасибо, — я смутилась и хихикнула. — Вообще-то я не собираюсь это повторять. Не скажу, что это был удачный опыт.

— А вот мне сегодня повезло, — сказала Фанни. — Вот, смотри!

С этими словами она раскрыла свой вышитый ридикюль, приглашая меня заглянуть внутрь. Я заглянула. В сумке лежала какая-то грязь.

— Это что?

— Земля, по которой Он ходил! — вдохновенно произнесла Фанни.

— Ааа… — растерянно произнесла я.

Без сомнения, этот комок гумуса был ценным, но в том, что его стоило таскать в сумке, уверенности у меня не было.

Заметив тень разочарования на моём лице, Фанни поспешила добавить:

— Это, конечно, не очень крутая добыча. Но, надеюсь, на этом концерте мне удастся добыть что-нибудь более ценное.

— Это что, например?

— Ну, ботинок там… Галстук… Кусок от штанов… От рубашки… От пиджака…

Глаза Фанни лихорадочно горели, и от этого мне стало немного не по себе.

— Ты уверена, что стоит это делать? — спросила я.

— А как же! Ты что? Разве тебе не хочется оторвать от него хотя бы кусочек? У тебя никогда не было желания схватить его?

— Честно говоря, я была на концерте только один раз. Мы ходили с друзьями, места были не так уж близко к сцене…

— А, понятно! Недавно?

— Да вот позавчера, — и я добавила название своего родного города.

— Я была там. Ну, такой концерт. Не очень заводной был. А вот на прошлой неделе в Джойстауне… О! Вот там здорово было! Мы рванули за ним за кулисы, окружили со всех сторон, и мне почти удалось заполучить носок! Целый носок, представляешь? Симпатичный розовый носочек!

— Почти?

— Я схватила его, но потом какая-то чокнутая девица выхватила у меня его прямо из рук! Представляешь, как обидно?

— Представляю…

— Но сегодня я в первом ряду! — торжественно произнесла Фанни. — Уж хоть волосок из ноги, да добуду! Поможешь?

— Что помогу? Волосню из ноги рвать?

— Это минимум, — Фанни мечтательно улыбнулась. — Может, нам и больше повезёт! Если поможешь мне добыть его ботинки, обещаю: один из них будет твоим!

18. Я на концерте

… Как только Элвис вышел на сцену, я почувствовала — всё было не напрасно. И ночное бегство из дому, и долгие часы на остановке, и полный атомобус чернокожих, и лазанье по стенке — всё это стоило того, чтобы оказаться тут и увидеть Его.

Он был прекрасен, как горы, как море, как целое поле тюльпанов, как тысяча тонн земляники. Он был тем, на что можно смотреть без конца. Он светился!

С момента нашей последней «встречи» Элвис успел переодеться. Теперь на нём был серый костюм с чёрной рубашкой и бледно-розовый галстук. Этот галстук восхитительно елозил о висящую на шее певца гитару. Не знаю, почему, но соприкосновение этих двух предметов показалось мне намёком на что-то запретно-сладкое.

Впрочем, всё это было чуть позже. Начался концерт с того, что Элвис оглядел зал удивлённо-игривым взглядом, выплюнул под ноги жвачку, вытер нос, втянул сопли и сказал:

— Привет, друзья!

Клянусь, всё это было так прекрасно, что если бы на этом концерт закончился, я бы уже знала, что не зря предприняла эту поездку!

Но потом он ещё и запел!

— Моя главная запись, ребятки!

С этими словами Элвис провёл рукой по струнам гитары — небрежно, приглашающе, многозначительно. И эти струны как будто бы находились внутри меня.

— Та-а-ак… Так-так-так…

При первых звуках песни зал сначала как бы затаился, приготовившись вкушать Прекрасное, но уже через пару секунд из разных концов аудитории послышались стоны, всхлипы и взвизги, местами переходящие в крики и вопли. В те мгновения, когда зрители молчали, мне казалось, что я чувствую, как по залу течёт волшебство — густой липкий джем непристойного удовольствия. Уже на первой песне Элвис явно чувствовал, что вязнет в этом джеме, поэтому движения его ног напоминали движение лопастей погружного миксера с нашей кухни, застревающих в чрезмерно вязком тесте. Артист дёргал бёдрами, как бы стараясь высвободить ноги из толщи производимого им же восторга, но сам увязал только крепче.

Я такой одинокий,

Я такой одинокий,

Я такой одинокий,

Что наверно помру,

— простонал он призывно.

Я терпела до конца второго куплета. Но когда Элвис сделал шаг назад и на инструментальной части песни завихлялся так, что в глазах у меня потемнело, терпеть стало уже невозможно. В животе что-то словно перевернулось, упало и разлилось. Я тихонько (ну, надеюсь, что тихонько) застонала. Так как Фанни около меня уже орала во всё горло, оценить на слух, насколько прилично веду себя я, было сложно.

Следующая песня была тоже прекрасной, но по-другому. Она не располагала к резким движениям, так что, наверное, относилась к тем, какие взрослые назвали бы более-менее приличными.

Поцелууй, обнимиии,

Меня к сееердцу прижимии,

От востоооорга застаавь трепетаааать.

Влюбился,

Влюбился,

Влюбился,

Дааа, оопяяяять!

— выводил Элвис протяжно, с выражением лица до непристойности невинным.

Я старалась улавливать каждую ноту, каждый жест и каждый вздох его. От совершенства происходящего и невозможности описать это совершенство словами, хотелось заплакать, заныть, завизжать, захихикать — всё вместе. Я была на седьмом небе от счастья и в то же время страдала каждую секунду от осознания невозможности сохранить, повторить, зафиксировать каждый миг этого столь быстро уходящего великолепия.

Это было не то, как когда тебе нравится какой-нибудь парень из школьной бесйсбольной команды; и даже не то, когда замечаешь, что исполнитель какой-нибудь роли в кино — симпатичный. Я просто чувствовала — последние три года постоянно, как бы фоном, а сейчас, в его присутствии, особенно и остро, — что вот этот человек, он главный в мире. Он самый красивый, самый добрый, самый талантливый, самый умный… (а если и не умный, значит, ум — штука ненужная). Что он — тот, кому стоит служить, ради кого стоит жить, ради кого стоит умереть, который вообще единственный достоин определять и оценивать все твои действия. И еще — что он, если и человек, как другие, то как бы иного сорта, иной породы. Вот сейчас на сцене восемь человек: контрабасист, гитарист, барабанщик, четверо ребят бэк-вокалистов и Центр Мира. Я их всех уважаю, они мне известны по именам, я не сомневаюсь, что семеро первых — лучшие в своём деле. Но я вижу лишь восьмого. Среди них, как и среди любых людей, он — рубин среди гальки, орхидея среди одуванчиков, мраморный стейк среди бургеров… Для кого-то вроде моих родителей это может звучать глупо, но были ли когда-нибудь эти умники счастливы так, как вот я сейчас?.. Или как Фанни, которая рядом катается по полу?

…Примерно к середине концерта в парке уже стоял такой общий вопль восторга, что даже на первом ряду я могла расслышать далеко не все слова всех песен. Думаю, что обитатели рядов дальше десятого не слышали уже совершенно ничего, кроме производимого ими же крика. Впрочем, меня это не расстраивало. Ни шум со всех сторон, ни начавшаяся вокруг меня толкотня, ни те, кто покинул задние ряды, чтобы подобраться вплотную к сцене, ни полицейские, волокущие очередную искательницу поцелуев, ни чей-то лифчик, прилетевший от задних рядов мне на голову, — ничто не могло омрачить того счастья, которое испытывала я и, вероятно, все остальные в зале. Наш хозяин владел нами, мы были с ним единым целым и испытывали восторг от возможности ему принадлежать. Он носился по сцене туда-сюда, таская за собой микрофонную стойку, словно неандерталец, волокущий свою женщину за волосы в пещеру. Он вздыхал, заикался, стонал, ныл, икал — и с этими звуками в зал шли такие лучи любви, что к песне про собаку я оказалась наполнена ими до краёв и поняла, что обожаю уже всех людей на нашей планете (ну, кроме Сталина). В немудрёных словах песен открывались бездны смыслов. Каждое судорожное движение ног артиста отзывалось такими же сладкими судорогами внутри меня. Вареньевые волны, поглотив меня до шеи, иногда уже накрывали и с головой, и я вот-вот готовилась отдаться им совсем…

— Друзья! Друзья!!! Пожалуйста, друзья! — проговорил Элвис, пытаясь утихомирить аудиторию. В парке стало потише. — А вот еще одна песня… Она звучит так…

Он забавно задёргал плечами и начал:

Коль я тебя обидел,

Пожалуйста, прости!

Забудем о минувшем,

Пред нами все пути!

Не терзай!

Не надо, зай!

Не терзай!

Ну не надо, зай!

Мне других, других не надо!

Вылезай!

Ммм!

— Ммм! — застонала во весь голос я и сползла с кресла вниз, туда, где уже билась в судорогах Фанни.

Ну, всё. Это «ммм» стало для меня последней каплей. Море восторга вышло из берегов. Больше я себя не контролировала. И не только я: прямо перед моими глазами какая-то дамочка, соскочив с одного из соседних кресел, рванулась к сцене и уже почти успела взгромоздиться на неё, когда полицейские подбежали и ухватили не утерпевшую за все конечности. Элвис сделал шаг вперёд и, ухмыльнувшись, проследил глазами за утаскиваемой поклонницей…

И тут я поняла — момент настал!

Он стоит совсем близко, у края.

Полиция занята.

Я тут, в первом ряду.

К чему же медлить?! Я должна его схватить!

Я быстро вскочила и сделала выпад вперёд. Мгновение спустя в моих руках была зажата щиколотка — самая драгоценная щиколотка в мире, одетая в бледно-розовый носочек под цвет галстука и продолжающаяся милым белым ботиночком. Еще спустя мгновение за вторую ногу Элвиса ухватила подоспевшая за мной Фанни.

— Спускайся к нам, дорогой! — прокричала она, вызвав гул одобрения мгновенно выросшей вокруг нас толпы.

Руки, тянувшиеся из этой толпы, уже ощупывали ботинки, дёргали за штанины, пытались достать до полы пиджака. Конкурентки напирали со всех сторон, грозя оттеснить меня с Фанни и завладеть ногами артиста, по праву принадлежащими нам. Но они же и невольно защищали нас от полиции, которая, обезвредив первую дамочку, не могла теперь пробиться к эпицентру происходящего.

— Девчонки, перестаньте! — взмолился Элвис, и в следующую секунду лишился кольца, которое сдёрнули у него прямо с пальца.

— Иди к нам! — прокричали из толпы.

Я увидела, что Фанни тянет «свою» ногу на себя и тоже стала тянуть «свою» в надежде получить еще больше этого огромного запретного плода. Еще несколько девчонок потянули за штанины. Первым понял, что творится, гитарист, который бросил свой инструмент и кинулся к певцу, чтобы не дать ему свалиться вниз со сцены. Контрабасист преградил путь девчонкам, пытавшимся влезть на неё. Следом подоспели парни из подпевки, которые все вчетвером ухватили Элвиса за плечи.

Кто кого? Да, они парни, но нас больше!

Звук рвущихся штанов раззадорил нас ещё сильнее. Элвис брыкался и дрыгал ногами изо всех сил (а это, как вы понимаете, он умел лучше всех на планете!), но вырваться из наших цепких лап никак не мог. Впрочем, и мы с каждой секундой яснее осознавали, что не сумеем стащить его со сцены, по крайней мере, целиком. Краем глаза я заметила, как Фанни зубами развязывает ботинок, видимо, в надежде унести ту самую добычу, о которой говорила перед концертом. Я попробовала сделать то же самое… Но увы! Стоило мне отвлечься на шнурки, как какая-то гадина, очевидно, собиравшаяся перехватить «мою» ногу, больно ущипнула меня за руку. Я ослабила хватку. Певец тут же вырвался.

Теперь его тянули только за одну ногу. Казалось, что Фанни была в меньшинстве, но сдаваться она не собиралась. Моя последняя мысль перед тем, как толпа оттеснила меня от Элвиса и повалила на спину, была о том, что она может оторвать ему ботинок вместе с ногой…

Потом я упала на землю.

Небо было голубое, облако, висящее над нами, напоминало плюшевого медведя, а из одной лапы этого медведя неожиданно вылетело что-то тёмное, маленькое, напоминающее формою чечевицу…

Но мне было не до этого.

Я вскочила на ноги и уже из-за голов скопившихся у сцены девчонок увидела, что перетягивание Элвиса продолжается. Потеряв надежду вырваться силой, он на моих глазах развязал галстук, снял его и бросил Фанни. По толпе пронёсся вздох восторга от начавшегося раздевания и разочарования от того, что раздевание уже закончилось. Фанни схватила добычу, отпустила ногу Элвиса и вступила в бой за галстук с конкурентками.

Артист был свободен… казалось бы.

Он отряхнулся, пригладил волосы, сделал пару шагов от края сцены…

… и со всеми нами вдруг увидел ЭТО!

ЭТО, имевшее форму окружности… нет, лучше — диска… а, нет, лучше — крышки от чайника, как бы зависло над сценой, полностью закрывая собою и её, и два первых ряда. Оно замерло в одной точке, но не переставало вращаться вокруг своей оси. Лампочки, расположенные по периметру странной штуковины, горели, отражаясь на затенённой сцене в виде зловещего круга огней. В этом круге был Элвис. Он сразу же бросился прочь… Ну, а «крышка» рванула за ним.

Несколько секунд они гонялись друг за другом на глазах у обалдевших музыкантов и толпы. Певец метался по сцене туда-сюда, а штуковина, слегка перемещаясь вправо-влево, неизменно помещала его в круг своих огней.

— Прыгай к нам! — заорали из зала.

— Давай сюда, вниз!

— Мы тебя от них спрячем!

Но певец то ли не слышал этих криков, то ли опасался нас сильней, чем летучей «крышки». В футе от контрабасиста он замешкался. В тот же миг центральная часть «крышки» испустила белый луч. Элвис чудом сумел отскочить, не попав под него. Зато луч захватил контрабасиста вместе с контрабасом. Под вопль общего ужаса в столбе белого света они стали подниматься к неопознанной летающей фиговине. Но когда и инструмент, и человек достигли высоты примерно двух или трех ярдов, фиговина, видимо, поняла, что нужны ей не эти, и выключила прожектор. Контрабас упал и разломился на две части. Как себя чувствовал контрабасист, я не знаю, но он после падения застонал и остался лежать на сцене.

«Крышка» опять принялась преследовать Элвиса.

К этому моменту некоторые из нас начали приходить в себя. Музыканты бросились со сцены в рассыпную. Зрители, напротив, начали карабкаться наверх с целью защитить своего кумира. Справа было слышно, как полицейский, которому уже не было дела до буйных девчонок, вызывает подкрепление по рации…

Но тут случилось нечто еще более удивительное.

Элвис забежал за установку барабанщика…

… и как бы испарился.

Ну, исчез.

Вот только был — и нету.

Пару секунд подождав его, летающая «крышка» вертикально поднялась и скрылась в облаке.

На том концерт и кончился.

19. Я после концерта

С концерта я и Фанни вышли вместе. Верней, выползли. Я — на подгибающихся ногах, в смятении, с полной кашей в голове от всего увиденного, услышанного и почувствованного. Она — в порванном платье, без шляпки, без сумки, в перчатках, ставших из белых серыми, лохматая, с размазанной косметикой и прижимающая к сердцу драгоценный галстук.

— Куда он исчез, как ты думаешь? — спросила я, как только нашла в себе силы, чтоб вновь разговаривать.

— В дырку в сцене спрыгнул.

— Ты уверена?

— А могут быть еще какие-то рациональные объяснения? — отозвалась Фанни с разумной холодностью, каковой я от неё не ожидала.

— А кто это был, как считаешь? — спросила я еле слышно, как будто боясь, что они, те, о ком разговор, нас послушают.

Мой вопрос был невнятным, но Фанни меня поняла:

— По-моему, это было что-то вроде полицейского вертолёта.

— Думаешь, они пытались забрать его в армию? — предположила я самое страшное.

— Нет, полиция таким не занимается… наверно. Я думаю, его опять пытались арестовать за нарушение общественных приличий. Слишком сильно задницей вихлял… типа того…

— А может, это из-за того, что мы там устроили? — сделала я еще одно жуткое предположение.

— Исключать такое невозможно. Хотя маловероятно. Не успели бы так скоро прилететь…

— Но как ты думаешь, они точно его не забрали? — Звучало, конечно, дебильно, но я не могла не спросить, ведь я только об этом и думала! — Всё происходило так быстро… Может, они как-то затянули его внутрь, а мы не видели?

— Нет, вряд ли, — ответила Фанни. — Думаю, он всё же спрыгнул в дырку. Наверняка в сценах есть такие специальные люки, чтобы ретироваться от буйных фанатов или полиции… Впрочем, завтра мы узнаем точно. Завтра он даёт концерт в Ред-Спрингс. Поедешь?

До этого мысль о том, чтобы отправиться еще на один, третий концерт уже бродила где-то по краю моего разума. Теперь она звучала уже вслух, и от другого человека — то есть, это получался уже не мой личный заскок, а мнение, разделяемое несколькими людьми… И правда, что было естественнее, чем последовать за музыкантами в следующий город? Что, домой мне, что ли, возвращаться, в самом деле?..

— А что! И поеду, — ответила я.

В следующий миг мужская рука крепко схватила меня за запястье.

— Поедешь, но только домой! — прозвучало над ухом.

Это был мой брат.

— Ты здесь откуда? — выпалила я первое, что пришло в голову.

— За тобой приехал, ясен перец! По-моему, у тебя уже вообще мозги испарились, раз такое вытворяешь! А в следующий раз что исполнишь? К цыганам уйдёшь?

— Это Сэм рассказал, что я здесь?

— Какой ещё Сэм?

— Ну, буфетчик.

— Знать не знаю никаких буфетчиков. Думаешь, у нас с родителями не хватило бы мозгов догадаться, куда тебя понесло, и выяснить, где и во сколько следующий концерт? Ошибаешься. Твоя семья состоит из разумных людей, Ава. Хотя ты и предпочитаешь им всяких вихляющихся придурков…

— Можно как-нибудь без оскорблений?!

— Еще пререкаться мне будет! Всё! Живо в машину!

20. Я еду домой

Час спустя мы ехали по тёмному шоссе. Ткань ночи разрывали проносившиеся мимо разноцветные неоновые вывески закусочных, мотелей и ремонтно-дезактивационных станций. Радио Джон не включал. Наше общее молчание было тягостным.

На втором часу пути я пришла к выводу, что, поскольку возвращение домой неизбежно, отношения с братом надо как-то налаживать. С этой целью можно было поговорить на какую-нибудь отвлечённую, но интересную тему. Например, о том, что видел Сэм на месте взрыва.

— Джон, а помнишь ту историю со взрывом? — начала я таким тоном, словно вовсе даже из дому не бегала. — Мой знакомый Сэм… ну, тот буфетчик… он рассказал мне, что видел, что там взорвалось…

— Какой еще взрыв? — буркнул Джон.

— Ну как какой? Позавчера, когда с концерта ехали!

— Тогда случился взрыв?

— Ты, что, смеёшься? Бабахнуло так, что вся улица вообразила, что это война, и мы час проторчали в бомбоубежище!

— Ава, ты несёшь какой-то бред.

— Я несу бред?!

Я с удивлением взглянула на Джона. Так значит, когда он перед отцом рисовал меня дурочкой, отрицая всю эту историю, он не берёг родительские нервы! Он действительно не помнил! Что случилось?! Мой брат болен?!

— Джон, ты серьёзно не помнишь? Забыл, да? Ты же был там как главный, в убежище…

— Ава, я не могу помнить то, чего не было. Мне приятно, что в твоих снах я главный в каком-то убежище, но может быть, лучше тебе показаться врачу?

— Это тебе врачу надо показаться! Можешь спросить у Пенси или у Петси! Или у Ронни! Ты хоть не забыл, с кем мы там были?

— Я похож на маразматика?

— Не хочу дальше ссориться, но… Что было после того, как мы вышли из «Реактора»?

— А ты, что, сама не помнишь?

— Я тебя проверяю.

— Чёрт, Ава, ты меня бесишь! Сначала устраиваешь истерику из-за концерта какого-то клоуна, на который тебя только что свозили. Потом бежишь из дома. Потом несёшь чушь про какие-то взрывы, задаёшь мне идиотские вопросы… Ну, серьёзно. Что с тобой не так? Ты же раньше нормальной была.

— Я нормальная, Джон! Давай спросим у тех, кто был с нами. Серьёзно.

Брат не отозвался.

— Спросим Ронни. Ну? Договорились?

Джон по-прежнему молчал. Наша машина быстро сбрасывала скорость.

— Почему не отвечаешь? Издеваешься? Эй! Джон!

Брат выкрутил руль. Наша машина развернулась и, перейдя на другую полосу, помчалась в обратную сторону, всё ускоряясь.

— Джон, что ты делаешь?!

— Ава, война началась.

Эти слова он произнёс каким-то странным, вроде как не вполне своим голосом. Тут только я заметила, как странно изменился взгляд у Джона: он теперь словно смотрел внутрь себя, видя то, что никто больше не замечал. Сказать, что я испугалась в этот момент, — ничего не сказать. На стенке под крышей гостиницы было спокойнее…

— Джон, о чём ты? Какая война?

— Сталин нажал ядерную кнопку. До взрыва тринадцать минут. Надо ехать на базу.

— На какую еще базу?!

— На базу. В военную часть. Я солдат, Ава.

Наш автомобиль уже разогнался так, что явно превысил разрешённую скорость. Неужели всё закончится вот так, внезапно, глупо?..

— Джон, что ты мелешь?! Откуда ты всё это взял?!

— Сталин кнопку нажал.

— Да откуда ты знаешь об этом?

— Мне сообщили.

— Но кто? — эти два слова я не выкрикнула даже, а слезливо-истерично пропищала.

Машина куда-то свернула. Кажется, перспектива разбиться или заехать чёрт знает, куда, не так сильно пугала меня, как безумие брата.

— Ава, не мешай мне, а то высажу.

— Высаживай.

— Нет. Некогда. Мне надо торопиться.

— Так реши уже, торопишься или высадишь! — огрызнулась я.

Джон не ответил, но машина снова стала замедляться и через несколько секунд остановилась. Я облегчённо выдохнула, что мы не разбились, но тут же велела себе крепиться: сейчас он высадит меня ночью посреди трассы. Но вместо того, чтобы велеть мне вылезать из атомобиля, брат сказал:

— Отбой. Тревога ложная.

Затем он протяжно выдохнул и опустил голову на руль.

Я не знала, что и думать.

Полминуты мы сидели так. Брат будто спал. Вокруг стрекотали сверчки. Вдалеке светилась красно-голубая вывеска мотеля с огромной стрелкой и переливающейся восьмиконечной звездой. Водитель машины, которой пришлось объезжать нас, обозвал нас идиотами за то, что стоим посреди дороги. А брат всё не шевелился.

— Джон! — позвала я его.

Он понял голову:

— Что происходит?

— Я не знаю. Ты в порядке?

— Мы, что, заблудились? — Он огляделся по сторонам. — Похоже, я повернул не туда. Слушай, как-то я не очень себя чувствую. Давай заночуем в гостинице. Утром поедем.

21. Я ночую в гостинице

На рецепции гостиницы стоял маленький чёрно-белый телевизор в желтом пластиковом корпусе с рогами-антеннами. На его экране двое бейсболистов жали друг другу руки, лучезарно улыбаясь на фоне огромного тюбика зубной пасты. Вентилятор под потолком гонял клубы сигаретного дыма. Эти клубы испускала сидящая за стойкой дама средних лет: худое лицо, круги под глазами, спрятанные под клетчатой повязкой волосы; в одной руке — сигарета, в другой — телефонная трубка: ярко-красная, точно под цвет маникюра.

— Я думала, меня удар хватит, ей-богу! — рассказывала она кому-то по телефону. — У тебя телевизор был выключен? Ну, повезло!

Увидев нас, дама попрощалась со своим собеседником. Джон попросил комнату с двумя отдельными кроватями. Дама положила дымящуюся сигарету в пепельницу и принялась листать свою амбарную книгу, ища место, куда вписать новых постояльцев.

— Что, ребята, слушали вы радио в машине? — поинтересовалась она между делом.

— Нет, мэм, — сказал Джон. — А в чём дело?

— Вам очень повезло, вот что я скажу! Пятнадцать минут назад по телевизору передали, что Советы произвели пуск ракеты с ядерной боеголовкой. Думаю, что это же сказали и по радио.

— Что?! — тут же вырвалось у меня.

— Не волнуйтесь, ребята. Через минуту они передали, что тревога была ложная. Вроде бы какой-то датчик пусков был испорчен и сработал беспричинно… Но за эту минуту меня чуть инфаркт не хватил! Кстати, надо посмотреть не поседела ли…

— Сочувствую, мэм, — сказал Джон. — Ваши волосы в порядке, вы вполне неплохо выглядите.

— Ох, спасибо, приятель!.. Я сейчас заселю вас и что-нибудь выпью. Кошмар… Сразу думаю: надо сказать постояльцам! Хотела бежать и стучаться, а ноги-то ватные! В голове сразу какой-то суп! И про телефон забыла напрочь!

— В гостинице убежище-то есть? — спросил мой брат.

— Есть, конечно, а как же! Глубина сорок футов, на тридцать четыре места, всё как положено. Вон и ключ от него. Надо повесить на видное место. А то, как сообщили это всё, у меня тут же словно мозги отшибло! Забыла, где ключ от убежища! Вот, слава богу, нашла уж… Ваш номер двенадцать. Два доллара.

— Ты не сбежишь ночью? — спросил Джон, когда мы оказались в номере.

— Не смешно, — сказала я. — Лучше скажи: как ты узнал об этом ложном пуске ракеты? Мы радио не слушали.

— С чего ты взяла, что я знал о нём?

— Так ты, что, и это не помнишь?

— Ава, я уже говорил тебе это, но повторю еще раз: ты ведёшь себя странно. Весьма-весьма странно. Я в ванную.

Джон ушёл. Я прилегла на кровать и попыталась обдумать происходящее, но неожиданно вспомнила, что не спала прошлую ночь. Того, как брат вышел из ванной, я уже не услышала.

Следующим утром Джон разбудил меня в шесть часов со словами, что его работу и мою школу никто не отменял. Мы наскоро собрались и поехали.

В этот раз Джон радио включил. Ему было интересно, не будет ли каких-нибудь объяснений вчерашнего происшествия. О том, что творилось с ним самим, брат, похоже, забыл накрепко. Сейчас его больше всего интересовало, не окажется ли ложная тревога специально организованной диверсией коммунистов.

Увы, никаких объяснений в утреннем выпуске радионовостей не последовало. Сказали только вот что:

— Вчерашняя тревога была досадной ошибкой. Но вместо того, чтобы жаловаться и бежать в суд, давайте зададимся вопросом — какую пользу мы можем извлечь из этого неприятного инцидента? Думается, что для всех нас этот случай должен стать проверкой на готовность к настоящей бомбардировке. Вспомните, как вы отреагировали? Действовали чётко по инструкции? Быстро взяли сумку с подготовленным запасом и проследовали в ближайшее бомбоубежище? Или растерялись, запаниковали? Если сигнал тревоги застал вас врасплох и вы не сумели справиться с волнением, рекомендуем сдать анализ крови на успокоительный гормон. В случае его нехватки вам будет выписано соответствующее лекарство за счёт федерального бюджета.

— Какой еще успокоительный гормон? — буркнула я. — Название есть у него?

— Значит, вот такой, — ответил Джон. — И значит, без названия. Врать по радио не будут. Это ж радио.

— По данным разведки, в Советском Союзе готовятся испытания новой 120-мегатонной термоядерной бомбы. Они могут пройти этой осенью и быть приурочены к 60-летию Октябрьской революции.

— Ха, — сказал Джон. — Бьюсь об заклад, наши ребята не подкачают! Точно к октябрю сделают бомбу в 121 мегатонну!

— До октября еще дожить надо, — тихо ответила я, но мой голос перекрыло новое сообщение диктора.

— Профсоюз горнодобытчиков провел вчера массовую демонстрацию в Вашингтоне. В ней приняли участие более 200 тысяч человек, съехавшихся из тридцати семи штатов. Рабочие требовали выходных пособий и помощи в трудоустройстве в связи с закрытием ряда шахт, последовавшим из-за истощения месторождений.

— Пособий! — фыркнул Джон. — Можно подумать, тех денег, которые платят им их хозяева из Москвы, им недостаточно!

— Откуда ты знаешь, что им кто-то платит?

— Иначе-то как?! Не могут же рабочие быть чем-то недовольны сами по себе!

— Почему? — спросила я.

— Ава! Ты, что, снова защищаешь коммунистов?!

— Всё, молчу.

— Вчера на концерте скандально известного певца Элвиса Пресли в городе Вилко произошла потасовка буйных фанатов. Свалка, устроенная антиобщественно настроенной молодёжью, вошедшей в раж под негритянские звуки и обезьяньи вихляния так называемого музыканта, привела к тому, что контрабасисту разбили инструмент, а сам он оказался в больнице со сломанной ногой.

— Идиоты, — сказал Джон. — Всё. Это клиника.

— Но всё было не так!

— И как же было?.. Интересно знать, ты тоже в этом всём участвовала? Контрабас ломала? Или ногу?

— Джон, не неси ерунду! Они всё переврали! Понимаешь, там прилетел какой-то летательный аппарат, который хотел забрать Элвиса, но зацепил контрабас, и…

Встретившись глазами с обеспокоенно-презрительным взглядом брата, я осеклась. Ему не стоило даже и говорить, что он мне не верит, это было и так ясно. А мне не стоило и начинать всё это рассказывать…

— … Несмотря на это, вышеупомянутый певец встретится сегодня с губернатором штата Миссури…

О, отлично, подумала я. Значит, он действительно спрыгнул в дырку. Его не увезли и не похитили. Кстати, может, вертолёт-то губернаторский и был? Прилетел напомнить, что концерт пора сворачивать, что в Джефферсон-сити уже заждались…

А вслух я сказала:

— Вот видишь. Солидные люди с ним видятся. Значит, его уважают. А вы говорите!

— Этот губернатор просто хочет заручиться поддержкой визгливых дамочек на следующих выборах. Но его не переизберут. Поспорим, хочешь?

— Мне нет дела до выборов. Если бы ты следил за по-настоящему интересными новостями, а не за всем вот этим, то знал бы, что за прошлый год Элвис встречался с тремя губернаторами, двумя главами окружных советов и пятью мэрами! А ты помнишь, как он ездил к Президенту? Его тогда еще специальным агентом по борьбе с наркотиками назначили.

— Ава, можно мне не слушать эти нудные подробности? Ты можешь хоть иногда говорить и думать о чем-нибудь, помимо этого клоуна?

— Я веду аргументированную дискуссию.

— Ты бредишь.

— Сам ты бредишь! — разозлилась я. — В памяти провалы, а туда же!

— Покупайте консервированный суп от фирмы «Чекерс», — между тем, сказало радио. — Консервированный суп от фирмы «Чекерс» надёжно упакован в банку из свинца и аполлония, которая не позволит радиации проникнуть внутрь даже в эпицентре ядерного взрыва и сохранит непревзойдённый вкус и аромат после конца света! Банки супа «Чекерс» прошли испытания на Бикини! «Чекерс» — лучший суп для вашего бомбоубежища!

22. Я снова в школе

Когда мы добрались до дому, папа уже ушёл на работу, велев передать, что серьёзно поговорит со мной вечером. Мама встретила меня в слезах, а когда увидела уже не очень чистое и не очень новое платье для выпускного — разрыдалась. По её выходило, что я специально сбежала в канун страшной ночи, когда объявили тревогу, что некие злые люди нарочно подговаривают меня увлекаться плохими артистами, чтобы досадить родителям; и в том, что у нее начался приступ паники, когда по телевизору сказали о начале бомбардировки, виновата, очевидно, тоже я.

— Тебе нужно сдать кровь на успокоительный гормон, мама, — посоветовал брат.

А я быстро переоделась, взяла свои книги и под предлогом того, что школьные уроки вот-вот начнутся, снова исчезла из дому.

Перед началом уроков на школьном дворе я встретила Вики.

— Ава! Привет! — закричала она, побежав мне навстречу. — Ты представляешь? Лиззи Говард с Максом Фрименом встречаются! Мне Джоанна рассказала. А той — Дебра.

— Ух ты, — ответила я, силясь вспомнить, какой-то такой Макс у нас учится и о какой-такой Лиззи идёт разговор.

— А ещё говорят, что Фил Барлоу — гомосексуалист!

— С чего это вдруг?

— Он вчера пришёл в жёлтой рубашке! А ведь всем известно, что по четвергам жёлтое носят только гомосексуалисты. Ну, конечно, если это не февраль и человек не состоит в спортивном клубе… А ты вчера решила прогулять? Из-за сдачи крови? Понимаю!

— Из-за какой сдачи крови?

— Ну как! Мы с тобой вместе объявление то слушали в столовой! Фильм, а потом сдача крови!

— А, точно! Слушай, за последние сутки со мной столько всего произошло, что вся эта история уже и из головы вылетела, — ответила я. — Ну и что за фильм вам показали? Интересный?

— Издеваешься?! Это был учебный фильм про то, что будет после атомной бомбёжки! Просто жуть! Уж сколько нам показывали на гражданской обороне такого всякого, настолько страшно не было! Тьфу, блин, вспоминать не хочу. Кое-кто даже вышел в слезах. Да ещё эта кошмарная тревога вчера вечером… Ещё один денёк в таком же роде, и я больше не смогу ручаться за своё психическое здоровье!

— А что насчёт анализа? Они выяснили, с кем ты целовалась? — улыбнулась я.

— Да кто их знает-то! Я всё ещё боюсь, — вздохнула Вики. — Надо было вчера прогулять. Вот ты правильно сделала…

— Я не из-за крови прогуляла.

— А из-за чего?

— Да понимаешь…

Я задумалась, как лучше рассказать: подробно или коротко, реалистически или со всеми подробностями. Пока раздумывала, к нам подошли Пенси с Петси.

— Привет, девчонки, — закричала Вики, отвернувшись от меня. — Слышали новости? Макс и Лиззи встречаются! А Фил Барлоу — гомосексуалист! Вчера он пришёл в жёлтом.

— Ты всё путаешь, — ответила Петси. — Гомосексуалисты носят жёлтое не по четвергам, а по средам.

— А по четвергам нельзя носить лиловое, — поддержала её Пенси. — Разве только ты уже не девственница. Или если в расписании есть французский.

Вики растерялась, а я решила перевести разговор на другую, более важную для меня тему:

— Слушайте, девчонки, к вам есть просьба. С моим братом что-то странное. Он не помнит про тот взрыв два дня назад. И про то, как мы в убежище сидели. Всё забыл! Я пыталась напомнить ему, но он стал говорить, что я чокнулась. В общем… Можете вы с ним поговорить?

— Зачем?

— Да, зачем?

— Ну напомнить. Чтоб он понял, что забыл, что это правда! А то он, кажется, на полном серьёзе думает, что я сошла с ума и путаю правду и вымысел.

— Я не буду.

— Я тоже не буду. Прости.

— Почему это?

— Слушай, Ава, — сказала Пенси. — По радио сказали, что этого взрыва не было и что слухи про него раздувают коммунисты. На кой нам во всё это лезть? Ну не было и не было. И ладно. Это, знаешь ли, не самое приятное воспоминание, чтобы с ним носиться.

— Ясно… Петси, а ты? Я же знаю, что Джон тебе нравится! Это повод пообщаться с ним, а?

— Ава, если я начну разубеждать его в том, как он думает, то уж точно потеряю шансы на взаимность! Еще не хватало, чтоб он решил, будто я коммунистка! Вот уж нет. Я с ним на выпускной хочу пойти…

— Вообще-то он забыл не только это! — начала я, собираясь рассказать про то, что Джон меня пугает и, похоже, нездоров.

— Да и ты забудь, — сказала Петси.

— Расслабься, — добавила Пенси. — Бывает с людьми. Вики, видишь, вон, тоже забыла, в какой день что надо носить… Так, девчонки, пора на уроки!

С уроками сегодня повезло: все новые темы были лёгкими.

Сначала была биология. Там мы проходили новые виды животных и растений, появившиеся в последние десять лет благодаря радиоселекции. Ну, там, картофель, устойчивый к насекомым, корова, которая сразу даёт шоколадное молоко, розовый горошек, сверхбеконная свинья, двойные бананы, ну, и восьмиконечные куры, само собой…

Затем шла история. На ней в этот раз разбирали научные достижения послевоенной эпохи и хронику освоения космоса. В общем, тут ничего сложного, я думаю, это и так всем известно. Сначала полетели их спутники, или наши сателлиты. Потом их космонавты, или наши астронавты. Потом сели на Луне и обнаружили там наш аполлоний, или их лунит. Вскоре обнаружилось, что этот голубой минерал обладает невероятными антирадиационными свойствами — как в виде применяемого внутрь лекарства, так и в виде изоляционного материала. Это открыло людям практически неисчерпаемый источник чистой энергии, позволив закрыть тепловые электростанции, отказаться от бензина и оснастить все машины атомными реакторами без страха получить лучевую болезнь. Луну стали осваивать, делить на сектора, возить туда ракетами материалы для постройки колоний, а обратно — драгоценный минерал… Ну, и пошло дело. Так наступило сегодня. Я даже не знаю, как раньше-то мучились люди — копотью дышали, тонны бензина и нефти перегоняли туда-сюда, машины то и дело заправляли… Впрочем, зачем нам всё это учить наизусть, я не знаю тоже.

На гражданской обороне учитель сначала долго ругался насчёт того, как по-паникёрски, неорганизованно среагировало большинство народу на вчерашнюю ошибочную тревогу. Некоторые девочки пожаловались на то, как им было страшно, на что учитель разозлился ещё больше и велел всем к завтрашнему дню выучить инструкцию по действиям при ядерном ударе наизусть. Затем мы зубрили ответы, которые надо будет давать на разные вопросы коммунистам, если те оккупируют нашу страну. Я подумала о том, что или уж ядерный удар, или оккупация войсками, одно из двух. Знать бы заранее, что из этого мне действительно пригодится…

Дальше было домоводство. Там мы изучали, как ухаживать за домашним бассейном: обеззараживать воду с помощью ионоизлучателя и чистить от мусора — будь то с помощью домашнего бассейноочистительного робота или по-старинке, без него. Кстати, это мне понравилось. Полезно! Хоть один урок, где изучают что-то дельное, действительно пригодное для жизни. Ведь бассейн есть у всех. Это вам не аденин и гуанин. Не пропан с бутаном всяким, прости Господи!

После химии и физкультуры уроки закончились.

Домой мне, ясное дело, не хотелось, поэтому я примазалась к одной школьной компании, собиравшейся ехать в «Реактор».

Отправляясь туда, я еще не подозвала, что прошедший учебный день был моим последним днём в школе…

23. Я опять в «Реакторе»

В «Реакторе» какие-то ребята в чёрных кожаных куртках, потёртых джинсах и фуражках а-ля «капитан корабля» смотрели футбольный матч и орали так, как будто находились на стадионе. Я нашла монетку и включила в музыкальном автомате То-Что-Нужно, но галдёж стоял почище, чем на концерте, так что не знаю даже, услышал ли хоть кто-то из присутствующих хоть кусочек песни. Компания, к которой я прибилась, рассосалась. Пообщаться толком было не с кем, возвращаться домой по-прежнему не хотелось, так что я решила перекусить и посмотреть, не на смене ли Сэм. Он, конечно, зануда, но я его более-менее знаю. Можно было бы еще раз поблагодарить его и поделиться рассказом о том, как я съездила…

Я села за стойку. Оказалось, что буфетчиком сегодня работает сам хозяин заведения.

— Мне, пожалуйста, кусок мясного рулета, жареную бамию и кукурузу со сливочным маслом, — прокричала я ему на ухо. — А Сэма нет сегодня?

— Должен был быть, — отозвался хозяин. — Пропал.

— Как пропал?

— Так. Пропал да и всё. Сегодня должна была быть его смена. Пришлось самому, видишь, выйти.

— А вы ему звонили?

— Нынче утром позвонил, еще до смены. Он ответил, был в порядке. Но на смену не явился. Теперь трубку не берёт.

— Очень странно… Знаете, я ведь с ним разговаривала буквально вчера…

— Я с ним тоже вчера говорил. Встретил этого чудика с зонтиком у магазина пластинок…

— Вчера разве дождь был?

— Это нам с тобой зонт от дождя нужен. А Сэм от наблюдения из космоса скрывается. Многовато, мол, спутников в небе. За ним, мол, следят.

— М-дя.

— Вот так вот. В общем, если встретишь этого придурка, передай ему, что он уволен. И если знаешь, кого-то, кто ищет работу…

В этот кто-то сделал тачдаун, и последние слова хозяина «Реактора» потонули в восторженных воплях болельщиков.

Прикрикнув на них, чтоб потише себя вели, он поставил передо мной заказанную еду.

Когда я доела, футбол уже кончился. Парни ушли, стало тихо.

От нечего делать я некоторое время еще таращилась на экран, где теперь шёл сериал про идеальную семью в идеальном доме. Наконец, это стало невыносимо. Пришло время тащиться к своим «идеальным».

Я слезла со стула и двинулась к выходу.

На диванчике возле двери сидели Ронни и Пенси. Они пили голубую газировку двумя трубочками из общей бутылки. Меня голубки даже не заметили. Я зачем-то подумала о том, что горчичный клетчатый пиджак Ронни здорово идёт к цвету волос его подруги. Потом еще подумала, что кто-нибудь из них мог бы сказать моему брату, что взрыв был. А потом ещё подумала, что у меня, наверное, никогда такого не будет, и я, вероятно, обречена быть всегда одна.

После этого я вышла из «Реактора».

Идти пешком до дому было долго — это радовало.

24. Я предана

Не буду пересказывать всех слов, всех оскорблений, всех ядовитых сравнений и оборотов, всех мрачных предсказаний относительно моего будущего, которые услышала от папы этим вечером. Общий смысл его речей можно было свести к следующим пунктам:

1. я ненормальная.

2. я неблагодарная

3. я всех их подвела и опозорила

4. меня никто никогда не возьмёт на нормальную работу

5. на мне никто никогда не женится

6. и правильно сделает

7. я подпала под влияние коммунистов

8. меня используют

9. из-за таких, как я, у нас в стране все проблемы

10. если бы все были такими, как я, нам давно бы пришёл конец

11. не такую дочь они хотели

12. и я точно ненормальная

Не скажу, что мне было приятно и легко это выслушивать, но всякого такого я примерно и ждала. Думала еще, что в комнате запрут на какие-то время. Или денег карманных лишат. Могут даже не пустить на выпускной…

Но того, что было дальше, я никак не ожидала!

— В общем, — сказал папа. — Мы тут посоветовались с матерью. И решили положить тебя в больницу.

— В какую ещё больницу?! — выпалила я, уже предчувствуя, к чему это идёт, но боясь верить.

— В психиатрическую. Здесь неподалёку как раз открылось хорошее заведение, где помогают девчонкам, таким, как ты.

— Таким, как я?!

— Да. Поклонницам этого Элвиса. С тех пор, как он появился, многие девушки стали страдать нездоровой любовью к его обезьяньим вихляниям. Но врачи это лечат. Ты сможешь поправиться.

— «Поправиться»?! Отец, ты издеваешься?! Я, по-твоему, больная, так выходит?!

— Ну, здоровой тебя никак не назовёшь, — отозвался он.

— Ах, так?! — я перевела взгляд на маму.

Всё это время она тряслась от рыданий в соседнем кресле:

— Ава, тебе нужно к психиатру, — простонала мама сквозь слёзы. — Я давно за тобой наблюдаю, и ты не в порядке.

— Это я-то не в порядке?!

— Ава, зачем отрицать очевидное? Твоё увлечение вышло из-под контроля. Пластинки — ладно, фильмы — ладно, все эти нелепые плакаты с его рожей — тоже ладно. На концерт тебя свозили. И что дальше? Ты бежишь из дома! Ночью! В одиночестве! Зачем? Чтоб еще раз посмотреть на его судороги? Прислушайся, милая, одно только это уже звучит безумно! Но потом, что ты там вытворяешь?

Папа оглянулся на журнальный столик. Там лежала местная газета с фотографией гостиницы, с крыши которой свисала девчонка в моём выпускном одеянии. «Сумасшедшая фанатка угрожала самоубийством», — гласил заголовок.

— Они пишут бред! Всё не так было!

— Хочешь сказать, Ава, это не ты?

— Я. Но суть не в этом.

— Ах, не в этом? Ну и в чём же, интересно?

— Это всё не я придумала! Да вы просто понятия не имеете, что там случилось! Никто не угрожал самоубийством! И вообще! Можно подумать, папа, ты в детстве по крышам не лазил!

— Лазил. Но это другое. Ведь я же был мальчиком. Девочкам лазить по крышам не полагается. А в то, что это всё придумала не ты, Ава, я охотно верю! В том-то и проблема, дорогая, что тобой манипулируют! Ты подвержена стороннему влиянию! Вот от этого в больнице той и лечат. В их рекламе так и сказано — «избавим вашу дочку от влияния ненужных элементов».

— Ах, ненужных элементов?! Ну, конечно! Это ведь только вы знаете, кому на меня влиять, а кому нет! Мама, ну что ты молчишь, а? Неужели ты в молодости не увлекалась какими-нибудь певцами?!

— Увлекалась. Но это другое. Ведь это были хорошие певцы. А не всякое позорище, которое ты слушаешь…

— Если бы ты почаще смотрела телевизор, то знала бы, как рок-н-ролл разрушает мозги молодёжи!..

— …И могла бы приобщиться к настоящей, хорошей музыке!..

— …И знала бы, кто стоит за пропагандой всего этого дурновкусия!..

— …И могла бы знать из сериалов, как ведут себя нормальные девушки в из хороших семей!..

— …И реальность бы с фантазией не путала!

— Да это-то вы с чего взяли?! — не выдержала я. — Издеваетесь, что ли?! Где я перепутала реальность и фантазию, в каком месте?

— Ну конечно, ты не помнишь, — прошептала мама, разрыдавшись с новой силой. — У людей с твоей болезнью точно так и происходит!

— Или делает вид, что не помнит, — добавил отец. — Джон рассказал нам об этой твоей проблеме. Ты выдумываешь какие-то странные, никогда не существовавшие вещи, а потом требуешь от него, чтобы он их вспомнил…

— Чёрт возьми! Я не выдумываю! Это с Джоном что-то не так, он забывает про события, которые только что происходили!

— Ава, не смей говорить «чёрт возьми»! Это грубо. Леди так не выражаются.

— Джон не в порядке! Вы слышали? Вот кому к психиатру надо, серьёзно!

— Ава, ты сама будешь довольна, когда вылечишься. Больница комфортабельная, лекарства там все самые современные…

— Я не ненормальная!!!

— Ава, — сказал папа отвратительно-спокойно. — Как ты, надеюсь, помнишь, я работаю на производстве детекторов нормальности. Я много нормальных людей повидал. И какие они, мне известно. Они не такие, как ты.

— Я в порядке! Это вы тут все рехнулись!!!

— Ты будешь в порядке, когда курс лечения пройдёшь… Жаль, конечно, забирать тебя из школы перед самым выпускным. Но здоровье всё-таки дороже.

Когда я в слезах убежала в свою комнату, оказалось, что все портреты сорваны со стен, пластинки перебиты, а рама приколочена гвоздями к подоконнику — чтоб я не убежала, очевидно. Пару дней назад, когда меня не пустили на второй концерт, я думала, что хуже ощущения и быть не может. Но что такое настоящее отчаяние, я поняла лишь теперь. Думаю, что крик мой слышен был по всему дому, и дошёл до гаража, до игровой, до стойла роботов…

Естественно, мои дражайшие предки восприняли это проявление горя как лишнее доказательство моего так называемого безумия, и заперли дверь в мою комнату, чтоб я не сбежала и через неё.

Ночь я провела на полу, почти без сна и вся в слезах. Лишь маленькая фотокарточка Сами-Знаете-Кого, припрятанная между страниц учебника математики и благодаря этому выжившая, стояла, опершись о ножку стула, и немного утешала.

Когда меня везли в дурдом, я вдруг подумала, что ведь когда-то же наша семья жила дружно. Ни с того, ни с сего стали вспоминаться всякие приятные моменты, связанные с родителями и братом.

Например, как когда мы только-только переехали в этот дом и на первое Рождество в нём купили модную розовую ёлку из полиэстера. Потом по телевизору шло шоу Эда Салливана, а мы наряжали её вчетвером. Я развешивала маленькие звёздочки, снежинки, медвежат, модели атомов… А фигурку астронавта утащила в свою комнату и там припрятала, чтобы потом поиграть с ним как с пупсом. Из него вышел хороший ребёнок для моей Барби… Кстати, на то Рождество Джону подарили набор «Юный химик», а мне игрушечные стиральную и сушильную машины — в кукольный домик.

Или как когда мы отдыхали на море и все вчетвером были в купальных костюмах из одинаковой ткани. Мне тогда ужасно нравилось, что все мы похожи. Мы плавали в масках и с трубками, я первый раз лицезрела подводный мир, и он показался мне другой планетой, куда мы, героические астронавты совершили высадку…

Или как когда мы были в Лас-Вегасе и смотрели на ядерный взрыв с крыши нашей гостиницы. Папа сказал, что именно так мы скоро будем взрывать коммунистов, и я преисполнилась гордости. А когда официант принес нам коктейли прямо на крышу, еще и почувствовала себя невероятно изящной взрослой дамой… Вечером родители пошли в какое-то увеселительное заведение, а нас с Джоном уложили спать. Но нам не спалось, и брат принялся рассказывать мне всякие страшные истории — да-да, он всегда любил напугать меня, хоть в том случае с ложной тревогой и превзошёл сам себя… В общем, он рассказывал мне всякую всячину, и не сказать, чтоб было очень страшно, но немножечко волнительно. Наверное, именно из-за этих его рассказов в ту ночь я была рада возвращению родителей так сильно, как никогда прежде.

Тогда, в детстве у меня было такое волшебное чувство единения с родителями и с братом…

И теперь вот эти люди меня предали.

Теперь эти люди решили упрятать меня в психбольницу.

25. Я знакомлюсь с хорошей компанией

Дурдом располагался в модном здании салатового цвета с обтекаемыми боками и круглым флигелем из стеклоблоков. В этот флигель мы в первую очередь и направились: там находились администрация заведения и кабинет главврача. Этот последний сочувственно покачал головой, выслушав рассказ моих драгоценных родичей о моём безумии, и сказал, что скоро я буду как новенькая. Администратор же благосклонно принял от моего папаши пачку долларов — оплата пребывания, пока что двухнедельного, а дальше будет видно; — забрал мою одежду, выдал белую рубаху и продемонстрировал стенд с фотографиями счастливых излечившихся. После этого родители уехали, оставив меня почти голой, среди незнакомых людей, за высоким забором, вдали от цивилизации.

Не знаю, специализировалась ли на поклонницах хорошей музыки вся больница или только то отделение, куда я попала, но единственной сумасшедшей здесь была девочка, сказавшая мне при знакомстве, что Бобби Дарин «вообще-то не хуже Элвиса». Остальные спорили о том, что предпочесть — «Люби меня» или «Люби меня нежно», белый галстук или синий в клеточку, мизинец на правой руке Величайшего или на левой; пели хором в коридорах или по одиночке в платах; целыми днями рассказывали невиданные истории встреч, свиданий, поцелуев с Нашим Всем или же слушали таковые. Были, впрочем, и те, кто вечно плакал под одеялом или тихо ныл в подушку или всё время повизгивал или раскачивался, уставившись в одну точку возле столовой… Но, по-моему, никакой общественной опасности они не представляли, да и не факт, что не стали такими как раз в результате лечения. Когда я впервые вошла в свою палату, и у меня там сразу же спросили, который из вариантов исполнения песни «Не терзай» мне больше нравится, у меня возникло ощущение, что всё не так уж плохо. В этой психушке, по крайней мере, есть, с кем поговорить, — в отличие от нашего-то дома.

Палата была рассчитана на четверых. Многовато для разрекламированной частной клиники, пребывание в которой стоит вроде как немалых денег… Но зато так даже веселей, ведь все свои.

Моих соседок звали Джулия, Джуди и Джун.

Первой из них, Джулии, было уже хорошо за тридцать, если не за сорок. По-моему, она была старшей не только в нашей палате, но и во всём отделении. Джулия рассказала, что она художница и специализируется на изображении рук Элвиса. Понятия не имею, почему она выбрала именно руки, но после двадцать шестой картины, родные решили, что Джулии надо сменить обстановку, и упекли её в нашу психушку. Этот факт она восприняла по-философски спокойно, с оптимизмом человека, который отчаялся и потому совершенно свободен. На мои сетования о том, что родители разбили все мои пластинки, а, лёжа здесь, я вообще неизвестно когда смогу слушать хорошую музыку, Джулия ответила:

— А мне и так нормально. Я могу и без пластинок. У меня его песни сами собой в голове звучат.

Джуди говорила, что ей двадцать, но выглядела, по-моему, немного старше. Она сразу же сказала мне, что задерживаться надолго тут не планирует, потому что Элвис скоро заберёт её домой, поскольку Джуди — его жена. Признаюсь, эта история немного напрягла меня: я подумала, не вздумает ли Джуди напасть из ревности на меня или на других девчонок, находящихся тут за то, что интересуются её «мужем». К счастью, быстро выяснилось, что она совершенно не ревнива, поскольку уверена, что по-настоящему Элвис любит её одну, а всё, что касается поклонниц, — просто работа. Еще она говорила, что приехала откуда-то издалека, вроде бы из Сиэтла, и пока жила там, общалась с Великолепным посредством телепатической связи. В целом Джуди вела себя смирно, поэтому я решила, что от её выдумок мне, в общем, ни жарко, ни холодно.

Третья, Джун, была на год моложе меня. Она безостановочно болтала языком и пребывала в восторге от собственной болтовни. Джун жаждала обсуждать всё: прядь волос, упавшую на лицо певца на одном концерте, нетипично пропетое слово на другом, особый взгляд на третьем… Уже через пятнадцать минут после знакомства Джун, вся светясь от счастья, поведала мне, как однажды отиралась возле дома Несравненного, собственными глазами видела, как он выпил полгаллона молока, ужиная по ту сторону оконного стекла, а потом, ночью, вроде бы даже пробралась на задний двор, приложила кружку к стене, за которой располагается его спальня, и имела счастье слушать его храп. Особую страсть Джун питала к ботинкам Нашего Героя, поэтому, услышав, что совсем недавно я касалась одного из них, она захлопала в ладоши, завизжала от восторга и пожелала дотронуться до моих рук… Как по мне, Джун была совершено нормальной.

Ещё в первый же день пребывания в больнице меня ждал любопытный сюрприз. В коридоре я встретила Донну. Она, правда, не сразу узнала меня. Или поначалу притворилась, что не узнала. Впрочем, когда я назвала ей своё имя и обстоятельства нашего знакомства, она уже не смогла отмазываться:

— Ой, Ава! Привет! Как дела?

— Ну, примерно как и у тебя.

— Давно ты здесь?

— Сегодня привезли.

— Меня — вчера…

— А не хочешь спросить, как я слезла со стенки гостиницы, где вы так чудесно меня кинули? — спросила я язвительно.

— Мы не кинули… Верней, не специально! Мы с Арлин пошли в постирочную — взять простыни, верёвки из них сделать, — а нас там заловил администратор. Сказал, что мы общественно опасны… Короче, нас там заперли… Не знаю, что было в итоге с Арлин, уволили её, наверно… А меня потом отец забрал, короче… Выпустили только после того, как он приехал с фермы, и передали ему с рук на руки, словно я какой-то младенец…

— Небось, скандал был дома? — спросила я, теперь уже сочувственно.

— Не без этого. Я и концерт пропустила…

Узнав, как Донна поплатилась за авантюру, в которую втянула меня, я решила простить её. Всё-таки приятно встретить в таком месте кого-то знакомого.

Хорошая компания, мягкая кровать, отсутствие необходимости ходить в школу… В общем, в первый день я пришла к выводу, что попала не в такое уж и плохое место!..

…Но вскоре поняла, что ошибалась.

26. Я подвергаюсь лечению

Первой неприятностью стало то, что вода во всех больничных кулерах оказалась с каким-то дурацким сладковато-кислым привкусом.

— Ну да, — сказала Джулия, с которой я поделилась этим открытием. — Конечно, туда что-то добавляют. Мы же психи, таблетки выплёвывать будем. А тут хочешь не хочешь, а пьёшь. Вот такое лечение.

На мой вопрос о том, как действует эта вода, Джулия пожала плечами. Видимо, действовала она как-то исподволь, незаметно.

Так или иначе, я решила воздержаться от питья и дождаться ужина, к которому наверняка дадут какой-нибудь напиток или, может быть, суп или яблочко. Зря. На ужин были рыба и картошка. Вернее, пересоленная рыба и сухая, пережаренная картошка. Напитков не дали, и по тому, как еще до обеда все собрались вокруг кулеров и пошли в столовую с уже наполненными стаканчиками, я поняла, что так будет всегда. В общем, деваться было некуда. У меня был выбор: умереть от жажды или подвергнуть себя действию неизвестного лекарства. Я выбрала второе, утешая себя тем, что остальные, те, что долго тут лежат и пьют раствор, вроде в порядке, так что, может быть, и я не отравлюсь. Скорее всего, это должно было быть простое успокоительное. Ну, веронал, люминол или что-нибудь вроде того.

Когда настал момент укладываться спать, раздался второй неприятный «звоночек». Сначала я заметила, что, чем ближе отбой, тем хуже делалось настроение пациентов. А потом Джун сказала:

— Девчонки, надо Аву-то предупредить… Ну, насчёт утреннего.

— А, да, — сказала Джулия. — Ты, Ава, не пугайся. Утром роботы придут.

— Какие роботы?

— Ну, робомедсёстры. Утром обязательно встань до семи часов и успей сходить в туалет. Потом ложись обратно и терпи. По возможности, не шевелись.

— Терпеть?! Что терпеть?

— Процедуры. До полудня — процедуры.

— Ты, главное, старайся не шевелиться, — добавила Джуди. — Иначе хуже будет. И не пытайся от них убежать или спрятаться. Всё равно найдут и больно сделают. Вон, на днях одна девочка из соседней палаты пыталась от них в туалете укрыться, так её прямо там на кафель уложили и обработали. Так уж лучше в кровати.

— А другая, говорят, пыталась бегать два часа по коридорам, чтобы только им не даться, — встряла Джун с своей всегдашней и особенно неуместной теперь весёлостью. — Всё равно отловили. Но это не точно. Давно это было.

— Каждый робот настроен на определённую пациентку, — продолжила Джулия отрешённо-миролюбиво. — Он хоть из-под земли тебя достанет.

— А что за процедуры-то? — спросила я со страхом.

— Ну, там разные бывают… Ты заранее не парься. Может, тебе не такие уж и кошмарные попадутся.

— А бывают кошмарные?!

— Ну, жизнь вообще вся — кошмарная штука, — ответила Джулия. — В общем, расслабься. Не думай.

Мы немного помолчали. Я попыталась переварить то, что только что узнала. А потом осторожно спросила:

— Девчонки! А, что, их лечение работает? Ну, в смысле, Элвис стал вам меньше нравится?

— Да вроде бы не стал, — сказала Джулия.

— Даже больше стал, — сказала Джун.

А Джуди ожидаемо сказала, что никто никогда не разрушит их с Элвисом брак. Тут мне стало немножечко легче. По крайней мере, личность тут, похоже, не стирают…

После этого мы выключили свет и улеглись.

Пять минут лежали молча.

Потом Джун спросила:

— Девчата, а помните в «Тюремном роке» сцену в бассейна? Почему там все в купальниках, а он один в каком-то свитере?

— Спи давай, — сказала Джулия. — Обсудим это завтра.

— Не спится… Джуди, спой нам колыбельную!

Тут Джуди еле слышно затянула:

Рууукуууу дай

И всю-жизнь-возь-ми

Ведь-не-мо-гу

Я не любить

Тебяяяя

Говорят, в первую ночь в больнице всегда бывает по-особенному тоскливо… Потом вроде должно стать полегче.

На следующее утро я вместе со всеми проснулась без четверти семь, сделала свои дела и легла обратно, полная наихудших ожиданий.

Ровно в семь в палату въехали роботы.

Они немного напоминали роботов-полицейских, дежуривших возле нашего кинотеатра под отрытым небом: тот же округлый корпус, отдалённо напоминающий очертания человека и покрытый фиолетовой эмалью; те же гусеницы снизу; очень похожие манипуляторы, запрятанные внутри гофрошлангов. Только этих манипуляторов было не один, а целых шесть: четыре с маленькими ухватами, пятый с большим и один с чем-то похожим на кастрюлю на конце. Длина манипуляторов намного превышала размер корпуса, что делало вид роботов еще более зловещим. В первую секунду эти шестилапые страшилища показались мне пауками, наряженными в сестринские фартуки и шапки смеха ради.

Роботов было четыре. Спустя несколько секунд один из них уже находился возле моей кровати. Миг — и четыре хватательных манипулятора сомкнули свои лапы на моих щиколотках и запястьях, лишив возможности убежать. Еще миг — и пятый на шее. Затем то, что показалось мне кастрюлей, было надето последним манипулятором мне на голову. Со страху я не сразу поняла, что это шлем с наушниками.

Сначала не происходило ничего. Робот только сжал мои конечности и тихо загудел. В верхней части корпуса, под шапочкой, высветились какие-то цифры — видимо, мои температура, пульс, давление и прочее. А потом из наушников, встроенных в шлем, раздалось громкое и отвратительно монотонное гудение, которое как сверло стало вворачиваться в мои мозги. Я, естественно, задёргалась… И тут же получила удары током в шею и во все конечности.

— Не шевелитесь, — сказал механический голос.

Я завопила от боли.

— Не кричите, — добавила робосестра.

Я вжалась в кровать, замерев. Ладно, если я не буду двигаться ни на волос, может быть, робот смилостивится и выключит этот ужасный звук… Или их лечение состоит в том, чтобы я перестала слушать Элвиса, потому что оглохла?..

Около минуты я терпела и не двигалась. Уже к звуку даже стала привыкать… Как вдруг через противное гудение прорвался вопль Джун:

— Ай, больно!

— Не шевелитесь, — сказал её робот. — И не кричите.

От резкого звука я дёрнулась — и снова получила. К счастью, не так сильно, как до этого, но всё-таки достаточно, чтоб тоже заорать.

— Не шевелитесь. Не кричите, — сказала моя «медсестра».

От кровати, где лежала Джулия, послышался сдавленный стон.

— Не шевелитесь. Не кричите.

Пошло по кругу…

Я принялась тревожно ждать, когда ещё кто-нибудь заорёт, чтобы не среагировать и больше не испытывать на себе воздействия электродов, когда гул в моих наушниках сменился вдруг на писк. Это писк был ещё хуже. Издеваются! Я сжала зубы. Ах, так! Ладно, сволочь! Я тебя выдержу! Я больше не дам тебе повода бить меня! И не оглохну! Назло! Но потом позвоню родокам и скажу, что со мной тут творили! А потом подам в суд! На вас всех! На врачей! На родителей тоже! Вовек не расплатитесь…

Чёрт!

Хотя я и не двигалась, очередной разряд в запястье всё же последовал. Я успела подумать, что всё безнадёжно, и издевательств не поможет избежать даже самое полное подчинение, прежде, чем поняла, что это был не разряд, а укол иголкой. Анализ крови? Или инъекция? А, может, просто так, помучить чтобы?.. Пока я размышляла над этим, еще один укол последовал во второе запястье. Рука тут же зачесалась. Вид палаты и стоящей надо мной робосестры стал расплываться. Писк в ушах сменился на сирену. Голове вдруг стало холодно. В этот шлем еще и холодильник, что ли, вставлен? Или мне уже мерещится?..

Вскоре холод разлился по всему телу. Я покрылась мурашками, задрожала, но тут же вспомнила, что дрожать нельзя, ведь это может быть расценено как шевеление. Попыталась сдержать дрожь, от этого замёрзла ещё больше. Не выдержала, вздрогнула всем телом. Испугалась, что ударят. Не ударили. От страха разрыдалась.

— Не кричите.

— Да я не кричу!

— Не кричите.

— Ненавижу!!!

— Не кричите.

— Не кричите.

— Не кричите.

Это роботы соседок уже стали отвечать на мои вопли.

— Ава, ты там поспокойней, а то нас начнут наказывать, — попросила Джун со своей койки.

— Не кричите.

— Прости…

— Не кричите.

Кольнули еще что-то в ногу.

Так, теперь затошнило…

Кольнули в другую.

Интересно, откуда здесь этот запах жженой резины? Пожар? Мы сгорим?

Ох, главное сейчас не шевелиться…

Если не двигаться, то и пожар не затронет…

Голова так сильно кружится…

…если я сейчас оступлюсь, то грохнусь с седьмого этажа на мостовую…

…интересно, откуда в нашей гостинице этот парень, да её и с гитарой?..

…ой, снова пчела укусила!..

…этот гриб такой величественный…

… главное — не ослепнуть…

ТЫ ЛЮБИШЬ ДЖАЗ

ТЫ ЛЮБИШЬ ДЖАЗ

ТЫ ЛЮБИШЬ ДЖАЗ

… ладно, люблю, я согласна…

ТЫ ЛЮБИШЬ ДЖАЗ

… а что такое джаз?

ТЫ ЛЮБИШЬ ДЖАЗ

… я забыла, что значит «любить»…

… ой, а кто я такая?

Проснулись мы к полудню. Несмотря на то, что во время «процедур» все отрубились и фактически проспали пять дополнительных часов, у всех было такое ощущение, будто позади рабочий день. У Джун ломило кости, у Джулии раскалывалась голова, Джуди и я просто жутко хотели спать. Тем не менее, я нашла в себе силы поинтересоваться у остальных:

— Эта дрянь тут регулярно?

— Каждый день.

— И всегда вот так вот?

— В целом да.

— Но это же издевательство! Нарушение прав человека! Надо пожаловаться! Где здесь пикчерфон?

— Здесь нет пикчерфона, — ответила Джун.

— А телефон?

— Тоже нету. Нам не полагается общаться со внешним миром.

— Ну тогда бежать отсюда надо! На каком мы этаже? Ведь это первый? Впрочем, даже со второго можно вылезти, я пробовала!

— Окна не открываются.

— Тогда побежим через двери!

— Вокруг территории очень высокий забор. И он под напряжением. Если хочешь — потрогай по время прогулки. Хотя не советую.

— Отсюда вообще можно выбраться?!

— Через две недели будет медкомиссия. Скажешь врачу, что Элвис тебе больше не нравится. Обычно после этого выпускают.

— Две недели! — Я пришла в ужас, но сдаваться не хотела ни за что. — Так. Ладно. Допустим. Тогда в течение этих двух недель я соберу ваши показания о пытках, чтобы, выйдя отсюда, сразу же подать в суд. Хм, где бы записать?..

— Бумаги нет.

— Ручек нам не дают.

— И карандашей тоже. Боятся, как бы мы себе глаза не повыкалывали.

— Тогда просто расскажите. Я запомню. Как вас мучили? Эти так называемые процедуры день ото дня меняются или они вообще всегда одни и те же?

Джулия озадаченно почесала затылок.

— Так прям сразу и не скажешь, — озвучила общую мысль Джун.

— Я не помню, — продолжила Джуди.

— Знаешь, это как-то быстро забывается.

— Не хочется хранить в памяти такие вещи.

— Главное, помнить, что сопротивление бесполезно. А остальное… Да ну его!

— Вы хоть помните, что с вами сегодня-то делали? — удивлённо спросила я. — Мне вот повторяли, что я джаз люблю. Джаз! Прикиньте! Вот глупость!

— Мне талдычили, что ДВАЖДЫ ДВА — ЧЕТЫРЕ, — вспомнила Джуди.

— А мне «КОММУНИСТЫ — НЕ ЛЮДИ», — добавила Джулия.

— А мне, что ЭЛВИС ЛУЧШИЙ.

— Джун, ты шутишь?

— Нет, серьёзно. Я сама в недоумении, зачем это.

— По-моему, по врачам этой больницы по самим психушка плачет, — заключила я.

— Ну зря ты так.

— Врачи-то симпатичные.

— Чем дольше тут лежу, тем больше нравятся.

— Да и роботы красивые, блестящие.

— Они ж для нашей пользы!

— Всё равно бежать-то некуда.

27. Я привыкаю

Минуло несколько дней. Я как будто привыкла. Утренние приходы роботов были мучительными, но и к ним, как оказалось, можно было приспособиться. Под воздействием инъекций я обычно быстро отключалась, а на следующий день уже с трудом могла вспомнить, сколько раз меня били током и какую чушь внушали с помощью наушников. Поначалу я считала дни до истечения двух недель, но как-то быстро сбилась. Вскоре оказалось, что я не знаю, какой сейчас день недели. Впрочем, ладно, наверное, это неважно, ведь в школу же я не ходила…

После «процедур» мы шли в столовую. Закидывались там сухими завтраками, посыпанными аполлониевым порошком и залитыми молоком, имеющим такой же странный привкус, как и кулерная вода. Затем падали в кровати и отлёживались несколько часов, чтоб прийти в себя. Дальше гуляли, обедали и подвергались «культурной программе». В общем холле стоял телевизор, но смотреть обычные передачи нам не разрешалось во избежание упоминаний про Элвиса или чего-нибудь непристойного или сексуального или слишком волнующего, способного сломать наш хрупкий разум. Поэтому там показывали специально заготовленные для нас воспитательные фильмы, отказ от просмотра которых был возможен, но вызывал порицание медперсонала. В первый день мне попался фильм про войну в Корее: там освещались все её двадцать семь лет, год за годом, до нынешнего момента. На второй — о том, как плохо жить в СССР. На третий — о какой-то девочке, которая любила плохую музыку, но благополучно от этого излечилась.

На четвёртый день нам объявили, что в психушку прибыл выступить Бинг Кросби — известный кумир старых бабушек. На его концерт явка была уже строго обязательной — мол, не обижать же такого почтенного человека, который кое-как выделил часик на общение с умалишёнными жертвами рок-н-ролла. Деваться было некуда, пришлось вместе со всеми идти в зал, который обнаружился при больнице.

Бинг исполнил пару песен и убрался восвояси, пожелав нам всем здоровья.

— Я думала, концерт будет подлиннее, — сказала Джулия, когда мы все вышла из зала и побрели обратно в свои палаты.

— Ну ещё не хватало! — ответила Донна, прибившаяся к нашей компании. — Он, что, тебе понравился?

— Вообще говоря, да, — призналась Джулия.

«Вот что возраст с людьми делает! — ужаснулась я про себя. — Неужели к тридцати годам мне тоже будет нравиться подобное занудство?».

А вслух сказала:

— Интересно, если я тоже буду всем говорить, что с сегодняшнего дня обожаю Бинга Кросби больше всех на свете, меня выпишут пораньше?

— Попробуй, — ответила Джуди. — Кстати, а ты уверена, что это был настоящий Бинг?

— А что, есть ненастоящий?

— Ну, я думаю, что пригласить такую звезду должно стоить бешеных денег… Что, если они просто загримировали какого-то актёра под Бинга и завели пластинку с его песнями?

— А разве такое бывает? — спросила Джулия.

— От людей, которые каждое утро напускают на нас роботов с иголками и током, можно ожидать чего угодно, — резонно отозвалась Джуди.

— В том числе и траты денег на подобную звезду, — сказала я. — Знаете, я всё думала, на что же пошла вся эта куча зеленых бумажек, которую мой папаша отвалил за содержание меня здесь. Это при том, что еда ни на что не годится! А вот на что. На древнего певца… Ну и конечно это не был никакой загримированный актёр. Уж грим бы мы заметили.

— А я вот ловлю себя на том, что последнее время не замечаю многих деталей, — призналась Донна. — То ли поглупела, то ли зрение упало… Вот, бывает, что гляжу в упор на что-то — и не вижу.

— А я наоборот, — сказала Джун. — Подумаю о чём-нибудь, и сразу же прямо картина такая рисуется — ярче реальности! Вот сегодня за обедом мне хотелось торт, и я представила, что сэндвичи, которые нам дали — это куски торта. Знаете, с оборочкой из крема, безе сбоку… Прям увидела! И даже было сладко.

— Не, я тоже так могу, — сказала Донна. — Если сильно тоскливо, то можно представить, что Элвис меня навещает. Как будто сидит он такой на кровати… Лавандовый пиджак, рубашка чёрная…

— А галстук?

— Без него.

— А брюки что?

— Ботинки чёрно-белые?

— И руки! Руки в кольцах!

— И ресницы!

— Ой, девчонки! А в «Тюремном роке», помните, где сцена у бассейна? Он там в свитере…

— Ну тихо! Я рассказывала, как я представляю!

— Да все представляют.

— Представляйте, сколько влезет, всё равно он только мой.

— А вот со мной на концерте знаете, какой был однажды случай?..

28. Я привыкла

В другой раз к нам приехал профессор, читавший лекцию о вреде рок-н-ролла. Идти на неё вроде как никто не заставлял, но все пошли: не обижать же учёного человека и добрых докторов, его пригласивших. Лектор сообщил нам, что от чрезмерно энергичных танцев под «плохую музыку» у девушек может происходить перегрев репродуктивных органов, из-за чего они в будущем не могут иметь детей. Также, по его словам, те, кто слушает Элвиса с самого начала его карьеры, нередко имеют гипертоническую болезнь сердца вследствие его перегрузок от буйных плясок и неадекватного возбуждения. А для тех, кому эти неоспоримые факты показались сомнительными, профессор добавил страшные истории про девочку, которую изнасиловали после рок-концерта, и про мальчика, который так увлёкся рок-н-роллом, что ему сделали лоботомию.

— Подумаешь, лоботомия! — сказала Джулия, когда мы вышли с лекции. — Мне ещё десять лет назад её сделали. Ну и что же? Живу как жила преспокойно.

Поздним вечером, после культурной программы, нас гоняли на гимнастику — телесную и умственную. Телесная представляла собой то же самое, что и на школьной физкультуре, лишь с добавлением особенно нелепых упражнений вроде просовывания своей головы между ног или ползания по кругу на четвереньках. Иногда у меня возникали вопросы, зачем это надо, какое отношение это всё имеет к изменению моих музыкальных вкусов и чего ради зарядку делать вечером. Но задавать эти вопросы как-то не хотелось. Словно некая внутренняя сила брала меня за шиворот, отворачивала от них и велела: «делай, а не спрашивай!».

Умственная же гимнастика состояла в хоровом повторении разных фраз, предлагаемых нам тренером. Среди них, естественно, было «Я ненавижу Элвиса» и «Рок-н-ролл это музыка чёрных». Кроме этого мы проговаривали всякие очевидные вещи наподобие «Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов», «Деньги на деревьях не растут», «Мы верим в Бога», «Частная собственность неприкосновенна», «Сталин — враг всего живого на земле». А ещё предлагалось повторять разную странную, непонятно, к чему относящуюся ахинею: «Мышь питается слонами», «Небо розовое», «Вьетконговцы сами себя жгут напалмом». Я несколько раз хотела спросить, зачем нам твердить этот бред, способный сделать из нормальной сумасшедшую… Но что-то внутри подсказало мне: этого делать не следует. Следует слушаться.

Вообще, первоначальное намерение подать в суд на это заведение как можно скорее как-то постепенно стало выветриваться из моей головы. Обиды, чинимые робомедсёстрами, забывались. Держать их все в памяти не получалось, да как-то и особого желания-то не было. Порой даже закрадывалась мысль, что люди, программировавшие этих сестёр, наверное, знали, что делали и, видимо, действительно руководствовались какими-то рациональными соображениями… Нет, излечиваться от увлечения Элвисом я, конечно, не собиралась! Но что, если пребывание в этой больнице действительно было полезно для моего психического здоровья? На воле я всё время испытывала муки выбора, конфликтовала, рисковала, боялась… Переживала из-за концертов, из-за родителей, из-за брата, из-за уроков. А здесь меня накрыло ватное спокойствие. Возникло ощущение, что как всё в жизни есть, так и должно быть. За меня решали, что мне есть, когда ложиться, кого слушать, что смотреть, какие позы принимать на физкультуре… Раньше мне подобное не нравилось, а теперь я как-то заметила, что это очень удобно. Думать не надо, решать не надо! Знай себе слушайся тех, кому виднее. От этого даже как будто и самоуважение во мне росло: ведь раз я слушаю и выполняю указания докторов и профессоров, значит, как бы к ним присоединяюсь, умнее делаюсь!

Правда, что касается «умнее» можно было б и поспорить. О том, что я запуталась в датах и днях недели, я уже рассказывала. Кроме того, мне стало как-то труднее думать. На то, чтобы представить себе, как отсюда выпишусь, как вернусь домой, что скажу родителям и как буду решать вопрос со школой, уходило так много энергии, что я быстро уставала и бросала это дело. Еще я стала путаться в больничных девчонках, их лицах и именах… Впрочем, это, вероятно, оттого, что их тут лежало и вправду много: ведь целое отделение!

А ещё мне снились потрясающе яркие, подробные, запоминающиеся сны. Они были, конечно же, про Элвиса. Пока утренние роботы тыкали меня иголками и заставляли слушать всякое не-пойми-что, я закрывала глаза и воскрешала в голове образы, явившиеся мне ночью. Еще можно было представить Элвиса на месте робосестры. От этого было значительно легче.

В один из дней, идя с гимнастики, Донна рассказала мне, что тоже видит сны про нашего общего любимца. По ее словам, ей снилось, как певец приехал к ним на ферму и помогает ей чистить коровье стойло.

— Отродясь я таких сладких снов не видала, — вздохнула он. — Не знаю, приведётся ли когда-нибудь увидеть его вблизи… Ну, хотя бы уж так.

Я не удержалась от укола:

— А вот не надо было испытывать свою конструкцию на мне! Полезла бы первая — всё бы увидела! Он был от окна в десяти футах! Я даже кольца смогла разглядеть, между прочим! Кстати, знаешь, что там странное случилось?

— Где?

— Ну где, на стенке!

— На какой-такой стенке?

— В гостинице!.. Донна, ты что, издеваешься?!

— Я не издеваюсь, — сказала Донна. — Просто никак не соображу, о чём идёт речь. Конструкция какая-то… Кольца… Гостиница… Можешь, мне растолковать, что за история?

— Теперь еще и ты ничего не помнишь! — Я всплеснула руками.

Потом, конечно, пересказала ей всю историю нашего знакомства с начала и до конца. Против ожидания, Донна вспомнила:

— А! Точно! Я-то думаю — откуда тебя знаю?

— Донна, ты меня пугаешь.

— Не волнуйся, всё в порядке! Я всё вспомнила! Просто, знаешь, затык в голове… Но прошло уж!

— Слава Богу.

— Я ещё так ловко придумала, где бы мне найти помощницу! Арлин говорила, за пару часов не найду! А я сообразила, что наверняка возле театральных касс смогу встретить какую-нибудь девчонку, которая не успела купить билеты и теперь мечтает попасть на концерт! И так и получилось! Эх, сейчас я б до такого не додумалась!.. А Арлин ещё сказала, что я глупая…

— Постой, кто такая Арлин? Я не помню…

— Ну как, это же моя двоюродная сестра! Она в той гостинице работает. Была с нами на крыше!

— Разве мы на крыше не вдвоём были?

— Да нет же! Если бы Арлин нас туда не провела, мы бы на эту крышу и не попали никогда в жизни! Как, по-твоему, мы туда забрались?

— А как? — спросила я.

И поняла вдруг, что подъём на высоту, откуда меня потом снимали пожарные и полиция, совершенно улетел из моей памяти. На секунду меня это взволновало… Но потом какая-то сила внутри меня как будто сказала: если не помнишь, значит, и помнить-то ни к чему. Я с ней тотчас согласилась с расслабилась. А с Донной мы решили, что, наверное, устали, и с утра, если мы выспимся, наверняка уже не будем забывать всё подряд.

Я пришла в свою палату. Там все уже готовились ко сну. Джулия рисовала руки. Джун и Джуди спорили о том, какого цвета свитер в сцене у бассейна в «Тюремном роке» (фильм-то чёрно-белый!). Потом пришла медсестра — не роботическая, а живая! — и раздала нам какие-то таблетки, сказав, что с сегодняшнего дня начинается приём нового успокоительного лекарства. Мы послушно всё приняли и легли спать.

Кто бы мог подумать тогда, что всего через несколько часов моя жизнь изменится кардинально…

29. Я встречаю неожиданного гостя

Проснулась я от какого-то непонятного стука. Впрочем, может, не от стука, а от холода: на меня как будто дуло ветром. Вокруг было темно. Девчонки спали. Судя по всему, до времени подъёма и процедур осталось ещё несколько часов. Я подумала о том, что хорошо бы поскорей уснуть обратно, чтобы выспаться, перевернулась другой бок — и тут снова услышала этот стук. А потом кто-то сверху шепнул:

— Ава! Спишь?

— Кто это? — спросила я испуганно.

Ответ на этот вопрос заставил бы мои ноги подкоситься, если бы я не лежала в кровати:

— Это я, Элвис Пресли.

— Кто-о-о? — переспросила я со всем спектром эмоций.

— Элвис Пресли, дорогуша. Залезай на подоконник.

Тут надо сказать, что окна в нашем дурдоме располагались необычно высоко — так, что лёжа в кровати, стоящей у одного из них, я не могла видеть, что происходит на улице. Кроме того, подоконники были непривычно широкими — видимо, следствие толстых стен, сделанных таковыми, чтоб вопли умалишённых не беспокоили обывателей.

Так или иначе, я поднялась. Встала на кровати на колени…

…И увидела Его!

Он сидел на подоконнике и улыбался мне так, как мог улыбаться лишь он один. Окно было открыто: понятия не имею, как ему удалось это сделать, ведь всем в психбольнице было известно, что рамы заделаны наглухо. Впрочем, у меня не было времени размышлять над такими незначимыми вещами. Я с жадностью разглядывала гостя: белая рубашка, клетчатый пиджак песочного цвета, чёрные классические брюки, чёрно-белые ботинки… Отсутствие галстука как бы подчёркивало неформальность визита, но три кольца на десять пальцев рук и тщательно уложенные волосы, блестящие от помады, ни в коем случае позволяли назвать его вид небрежным. Самое знакомое и самое недостающее мне лицо было на расстоянии вытянутой руки: губы, пухлые, как булочки для гамбургеров, глаза, голубые, как два стакана с аполлолой; ресницы, каким позавидует самая сказочная принцесса… Мне нравилось в нём всё, даже следы от юношески прыщей на щеках, благодаря которым легче было смириться с прыщами собственными! Если бы мне предложили провести остаток жизни, глядя на это диво на подоконнике, я бы, не думая, согласилась. Ни в одном музее мира не было картины столь прекрасной, как та, что я завороженно лицезрела в эти секунды.

— Ну давай, детка, лезь же ко мне, — сказал Элвис.

Вне себя от восторга и ужаса, влезла я на подоконник. Села, вжавшись в стену, боясь тронуть нежданного гостя.

— Как ты попал сюда? — проговорила я, еле ворочая языком.

— Детка, я же Элвис Пресли, — сказал гость. — Один из самых богатых людей Западного полушария. Могу я позволить себе навестить свою самую горячую поклонницу?

— Я — самая горячая?..

Внутри я, конечно, всегда знала, что никто, даже чокнутая Фанни со своей землёй в кошёлке, даже те девчонки, кто посещает все концерты до одного, не любят Элвиса так, как люблю его я. Только он откуда это знает?

— Ну естественно! Ты же сама это чувствуешь.

— Да… Чувствую…

— Из моих фанатов ты самая искренняя. Я горжусь тем, что такая девочка, как ты, любит мои песни.

— Но откуда… но как ты…

— У меня есть источники.

— Ты, что, знаешь всех своих поклонниц?!

— В наше время, когда небо всё набито сателлитами и спутниками, это не так трудно, дорогуша.

— И ты выбрал меня…

— Потому что мне было, с кем сравнивать!

— Боже!..

Это прозвучало словно предложение руки и сердца. Может, мерещится? Или я сплю? Щипать себя при госте было стыдно, так что я не придумала ничего другого, как ухватиться рукою за подоконник. На ощупь он был в точности подоконником. Моя кровать по прежнему стояла под ним, на тумбочке находился тот самый стакан, из которого я запивала вечернюю таблетку. Кровати девчонок тоже стояли там, где обычно, а их сопение звучало как настоящее. За окном, в темноте, проглядывали очертания того же вида, каковой я наблюдала оттуда днём. Но на этом окне сидел Элвис, глядел на меня сонным взглядом и улыбался своей знаменитой кривой улыбочкой.

Еще пару секунд он наблюдал за моим шоком, а потом как ни в чём не бывало сказал:

— Как насчёт убежать из психушки?

— Убежать? Но куда? — Глупо ляпнула я.

На самом деле я, конечно, была готова убежать отсюда куда угодно, а уж с Элвисом — хоть на край света, хоть к чёрту, хоть в Ленинград!

— Ко мне, — ответил он.

— К тебе? Что, в Мемфис, в Теннесси?

— Нет, у меня тут есть домик поближе, — он вновь улыбнулся. — Только я зову тебя не просто так. Есть одно секретное задание.

— Секретное? Что, сделать тебе сэндвич?

— Нет, серьёзнее.

— Два сэндвича?

Певец расхохотался. Я была довольна, что мой юмор ему нравится.

— Нет, детка. И даже не три. У меня есть задание от Президента. И тебя я хочу взять в помощницы.

— От Президента?! — я думала, больше уже не смогу удивиться, однако смогла.

— Ну да. А что такого? Думаешь, я способен только на то, чтобы дрыгать ногами и петь про плюшевого медведя?

— О, Элвис, нет, конечно!

— Я всегда хотел быть полицейским. А лучше секретным агентом. Ну, лучше всего, конечно, было бы стать супергероем из комиксов… Но я пока не понял, как это делается. Ты слышала, я был у Президента?

— Да! Тебя назначили агентом по борьбе с наркотиками!

— Это просто так по радио сказали. На самом деле я агент по сверхсекретным государственным заданиям. Ловко, а? Никто не догадается, что простой парень с гитарой — это тот, кто спасёт нашу Родину от коммунистов!

— А как ты спасёшь её?

— Об этом говорить пока не время. Ответь мне: ты готова убежать отсюда и рискнуть ради помощи мне и предотвращения ядерной катастрофы?

— Ты спрашиваешь! Тысячу раз да!

— Я так и знал! Ава, ты лучшая! Я понял это еще когда впервые увидел тебя там, в гостинице в Вилко, через окно!

— О, Элвис! Зачем ты тогда закрыл ставни?

— Потому что звёздам так положено. Не волнуйся, малышка, у нас впереди куча времени! Тебе лишь надо слушаться меня.

— Да! Я готова!

— Отлично. Тогда вот тебе маленькое предварительное задание. Никому не говори про мой визит. А завтра ночью я всё подготовлю и мы вместе убежим.

— Никому не скажу! Обещаю! Ты правда вернёшься?

— Вернусь, если ты будешь делать всё правильно.

— Я сделаю всё, что от меня требуется!

— Тогда слезай вниз, забирайся в кроватку и спи. До свидания!

Я оглядела его ещё раз, потом игриво протянула руку и дотронулась до его лежащей на подоконнике ладони. Ладонь была тёплая! Он улыбнулся. Я тоже.

После этого я слезла с подоконника, легла, закрыла глазки и оттуда уж сказала:

— До свидания!

30. Я в предвкушении

Следующим утром я проснулась в странно приподнятом настроении и поначалу даже не могла понять, чем оно вызвано. Потом вспомнила о ночном визите — и опять пережила тот же восторг и то же ощущение нереальности случившегося. Я затруднялась ответить себе на вопрос, был приход Элвиса сном или явью. Впрочем, наша палата выглядела во время его визита так же, как и сейчас, ощущения от щупанья подоконника тоже не изменились, так что очевидных признаков того, что всё было во сне, я не обнаружила. Ну, а раз так, я решила считать визит явью. С этой мыслью мне было намного легче выдерживать «процедуры»: пока робот тыкал в меня иголками и заставлял слушать мерзкие звуки, я повторяла себе, что всё это — в последний раз.

Ближе к вечеру Донна рассказала мне о том, что в их палате появилась новая девушка:

— Настоящая сумасшедшая! — охарактеризовала её любительница лазить по крышам. — Серьёзно, это первая реально ненормальная в дурдоме!

— Что, на людей бросается? Или голоса слышит? — спросила я.

— Не слышит, а видит. И не голоса, а летающие тарелки, — сказала Донна.

Я изъявила желание познакомиться с этой оригиналкой. Мы пошли в палату Донны. Там сидела худенькая девушка с испуганным лицом, которая, очевидно, еще ни разу не пила нашей лекарственной воды и не подвергалась воздействию робосестёр. Как ее звали, я тут же забыла. В ответ на мою просьбу поведать её историю с летающими тарелками, новенькая рассказала вот что:

— Где-то пару недель назад я была на концерте в своём родном городе, в Северной Каролине. Мы караулили Элвиса возле гостиницы. От неё до концертной площадки было рукой подать. Так что, когда пришло время, они с музыкантами вышли пешком. Мы, конечно, обступили его и стали требовать автографов, поцелуев, всего такого… Кажется, он успел подписать всего одну карточку, когда в небе возникла странная круглая штука… Тарелка, не тарелка, я не знаю — она просто прилетела не пойми, откуда, и зависла над нашей компанией. Элвис сразу решил, что она его хочет забрать…

— Он, что, знал это заранее?

— Без понятия. Может, знал откуда-то, а, может, сам решил. В общем, он закричал нам «девчонки, спасайте!» и упал на землю. Мы столпились вокруг, так, чтобы сверху его не видать было. И вот так вот, окружённый всеми нами, он тихонечко пополз к концертному залу…

— А тарелка?

— А тарелка покрутилась вокруг нас, да улетела… Вот так мы спасли его. Хотите верьте, хотите нет, — завершила новенькая.

— Ты уверена, что тебе всё это не примерещилось? — насмешливо спросила Донна, тоже слушавшая эту историю.

Рассказчица насупилась. Тем временем, ещё одна девочка из палаты, находившаяся рядом всё это время, произнесла:

— Смеяться тут не над чем. Это было секретное разведывательное устройство русских. У коммунистов глаза и уши повсюду. А ещё они специально похищают лучших людей, чтобы наш генофонд обеднить.

— Хочешь сказать, что в тарелке был Сталин?

— Ну Сталин-то вряд ли. А вот какой-то агент Иван Водка — скорее всего.

Когда мы распрощались и отправились на ужин, я подумала, что правильно сделала, что не сказала Донне о том, что произошло на концерте в Вилко. А я ещё я подумала, что если та штуковина, о взрыве которой у нашего города брат забыл наглухо, действительно была тарелкой, как сказал мне Сэм, выходит, что подобные аппараты летают исключительно над теми населенным пунктами, где идут концерты Несравненного… Ещё Сэм говорил, что видел их, когда гостил у тётки в Батон-Руже. Интересно, там тоже концерт был? Эх, вот бы спросить у него… Жаль, что Сэм исчез и неизвестно, когда я еще смогу с ним пообщаться…

Впрочем, стоп! Плевать на Сэма! Я же могу спросить об этом у самого Элвиса! Смогу уже, наверно, этой ночью!

Вспомнив это, я разулыбалась с полным ртом картошки.

— Что это ты такая довольная? — спросила сидевшая напротив меня Джуди.

— Школу вспомнила, — ляпнула я.

— Мне б так школу любить… — отозвалась справа Джун.

— А у меня сегодня тоже хорошее настроение! — снова заговорила Джуди. — Мой муж Элвис телепатически сообщил, что приедет и заберёт меня уже завтра! Ну максимум — послезавтра. А потом мы поедем в Лос-Анжелес…

Можете представить, как мне хотелось ответить, что он никакой ей не муж, и заберёт он в ближайшее время кого-то совсем другого. Однако, помня своё обещание держать язык за зубами, я промолчала. Лишь бессмысленно кивнула, а затем поспешно поддержала Джун, желавшую беседовать про свитер в «Тюремном роке».

Съев вечернюю таблетку и укладываясь спать, я перебирала в голове сотни слов, которые я должна буду сказать Элвису и тысячи вещей, о которых я должна буду его спросить.

Только всё это не было сном или галлюцинацией!..

31. Я опять вылезаю в окно

Ночью, стоило знакомому уже стуку достигнуть моих ушей, как сон сразу же улетучился. Я вскочила и метнулась к подоконнику.

О, да!

Элвис снова был там.

В этот раз на нём был полностью чёрный костюм с чёрной же рубашкой, красный галстук и такие же носки. В руке Величайший держал лёгкое дамское пальто и пару туфель.

— Привет! — сказал он. — Что, не передумала?

— Нет, конечно! Я с тобой куда угодно!

— Знал, что ты не подведёшь! Держи. Оденься.

Я накинула пальто поверх больничной рубахи, надела туфли.

— С ума сойти, ты даже мой размер знаешь! — изумилась я.

— Ну ты же тоже наверняка знаешь обо мне очень много. Почему это не может быть взаимным?

Что и говорить, про Элвиса я знала даже больше, чем про саму себя, так что этот ответ показался мне обоснованным. Потом я взобралась на подоконник и мы вылезли наружу. С той стороны оказалась предусмотрительно установленная лестница, так что спуститься на землю проблемой не оказалось.

— Заберём её? — спросила я.

— Да ну, морока!

— Это может быть уликой.

— Да и ладно. Они всё равно обнаружат, что ты убежала. Какая разница, по лестнице или без неё? Так или иначе, если мы сейчас уйдём оперативно, им тебя не обнаружить.

Спорить я не стала. По мокрой траве мы дошли до забора. Территорию, прилегающую к психбольнице, окружала узорчатая металлическая ограда выше человеческого роста.

— Она под напряжением, — предупредила я.

— Уже нет, — сказал Элвис. — Об этом я позаботился. Надеюсь, ты не боишься высоты?

— Нет. И ты об этом знаешь.

— Боже, ну, конечно! Это был глупый вопрос. Ну тогда полезли, детка.

С этими словами он принялся карабкаться на забор, используя кованые узоры вместо ступенек. «Вылитый супергерой!», — подумала я, залюбовавшись на это действо. Вскоре Элвис добрался до верха, уселся верхом на забор и махнул: мол, давай тоже следом. Ночь была ветреная, волосы его растрепались, красный галстук развевался, словно флаг. Ничего романтичнее этой картины я в жизни видела.

Кое-как я тоже влезла на забор, и пять минут спустя мы были, наконец, за территорией ненавистного заведения. Потом побежали куда-то вдоль улицы, свернули за угол и обнаружили припаркованный розовый кадиллак.

Верх его был откинут, и Элвис прыгнул внутрь, не открывая даже дверцы. Я постаралась сесть так, как положено леди.

— Это тот розовый кадиллак, который трансформируется в самолёт, или обычный? — спросила я, как только мы поехали.

— Обычный. Для такого дела я решил взять поскромнее.

Час спустя мы неслись по шоссе, обдуваемые встречным потоком воздуха и всё время улыбающиеся. Я не могла оторвать глаз от своего необычайного водителя. Элвис вёл себя так, словно всю жизнь только и занимается тем, что развозит девчонок из психбольниц. А у меня в голове, как и вечером, не прекращали крутиться десятки вопросов к нему. Выбрать из них, какие задать первыми, оказалось не самой простой задачей. Но наконец я решилась:

— Элвис, как ты думаешь: они всё-таки заберут тебя в армию? Или как-нибудь удастся отвертеться?

Разговоры о том, чтобы забрить чрезмерно популярного певца, ходили всё то время, что я увлекалась им, а начались, кажется, ещё тогда, когда я пешком под стол ходила. Вроде как всё это время ему давали отсрочки. Однако то и дело поднимались голоса разных ударенных сенаторов или отмороженных проповедников, требующих отправить артиста на службу сегодня же. Последнее время эти голоса вроде бы стали громче.

— Нет, не беспокойся! — сказал Элвис. — Все эти разговоры — для отвода глаз. Я ведь уже говорил тебе, что являюсь специальным агентом Президента по сверхсекретным заданиям. Это и есть моя служба. Считай, я уже в армии. Только не так, как хотелось бы всем этим остолопам… Да и, чего уж там, возраст уже у меня для солдата не тот!

— Ой, об этом я тоже как раз вот хотела спросить! Ты выглядишь на двадцать с небольшим и ведёшь себя как молодой. Но ведь на самом деле тебе уже…

— Ох, лучше не произноси эту цифру! Я и сам в неё поверить не могу!

— Но, Элвис, почему ты не стареешь?

— Это дар Божий. Понятия не имею, за что Господь решил сделать меня таким, но я просто выполняю Его замысел… Ещё вопросы есть?

— О, Элвис, у меня к тебе их тысяча!

— Начни с самого главного.

— Для этого надо решить, который из них самый главный…

— Обычно поклонницы в этом не сомневаются. Самый типичный и первый вопрос от них — есть у ли у меня девушка.

— Ну на этот-то вопрос ответ я знаю! Я прочитала десятки твоих интервью и вопрос про девушку был в половине из них. Обычно ты отвечаешь на него так: «В данный момент я одинок, но надеюсь, что когда-нибудь Иисус пошлёт мне родственную душу».

Этот ответ здорово поддерживал меня в дни, когда газеты сообщали, будто Элвис поселил у себя дома какую-то девицу, будто провел Рождество с некой танцовщицей, будто представил родителям некую телеведущую, будто обрюхатил сразу двух партнеш по фильму и так далее… Ему моя внимательность понравилась:

— Ты умница, Ава. Вот поэтому-то я тебя и выбрал для задания.

— В таком случае, — продолжила я. — Вот мой главный вопрос. О каком-таком задании идёт речь?

— А об этом, дорогуша, тебе знать пока что рано, — сказал Элвис.

32. Я осваиваюсь на новом месте

Я ожидала увидеть роскошное ранчо, но домик, куда мы приехали, оказался довольно непримечательной и небогатой постройкой. Находился он вдали от городов и пригородов: мечта переселенца XIX века, никаких тебе соседей! В наше время таких маленьких домов уже не строят: всего лишь две скромные спальни, гостиная, кухня, санузел, гараж на одну машину. В гараже был установлен небольшой собственный ядерный реактор: к общей электросети дом оказался не подключен. Так что кадиллак пришлось поставить перед домом.

Интерьер тоже свежестью и современностью не отличался: старомодные панели на стенах, обшарпанная деревянная кухня (наверно, еще времён Рузвельта), выцветшие обои в клеточку. Со всем этим контрастировали суперсовременные устройства, понаставленные в разных комнатах и выглядящие так, словно их только что достали из коробок. На кухне, например, располагался автоматический бутербродник, способный сам печь хлеб, жарить котлетки и выдавать сэндвичи на любой вкус в соответствии с рецептом на вставляемой перфокарте. Этот агрегат стоял слева от холодильника и соединялся с ним специальным гофрошлангом. Справа от холодильника, тоже присоединённый к нему, находился сатуратор. Он мог делать газировки: апельсиновую, ягодную, колу и со вкусом жвачки. Это было интересно: прежде мне приходилось пробовать только жвачку со вкусом газировки, но не наоборот. Что касается холодильника, то он тоже был новенький и блестящий: мятного цвета, приятно-округлый, словно початый кусок туалетного мыла.

В гостиной я обнаружила ещё одно интересное устройство: оно напоминало что-то вроде пикчерфона, только с увеличенным экраном и без диска для набора номера. Если кратко, это был большой цветной экран в круглом корпусе бирюзового цвета, с одного боку у которого находился переключатель вроде телевизионного, на другом висела телефонная трубка, а сверху имелось отверстие для перфокарт. Оказалось, это телемагазин — устройство для тех, кто живёт далеко от цивилизации или ленится дойти до гаража, чтобы поехать в супермаркет. В устройстве было три канала: продуктовый, одежды и утвари. При включении там шла реклама, обзоры товаров и выгодных предложений. Но стоило снять трубку, как тебя переключали на оператора, который помогал сделать заказ. Оставалось только вставить банковскую перфокарту в верхнюю дырку (конечно, если карта у тебя была, и ты не предпочитал, как мой папа, обходиться чековой книжкой), оплатить покупки и ждать робота-курьера.

Телевизор, само собой, тоже был самый шикарный: мало того, что цветной и с большим экраном, у него еще и имелся пульт дистанционного управления: этакая коробочка на шнуре, с помощью которой можно было переключать каналы, не вставая с дивана. Такая же коробочка прилагалась с проигрывателю пластинок: по сути, это был робот, красивый хромированный робот, в верхней части которого располагалось хранилище записей, а в нижнюю был встроен электрофон. От нажатия кнопки до включения пластинки проходило пять секунд.

— И он их не царапает, — сказал мне гордо Элвис. — Не заезживает. И иголки сам меняет, если надо.

При всём этом обилии новинок, стоило ли говорить, что по дому из комнаты в комнату ездила робоуборщица! Мой папа тоже подарил маме такую на позапрошлое Рождество. Впрочем, наша была попроще, подешевле, сломалась через полгода и теперь пылилась без дела в то время, как мама опять прибирала сама. А эта подкатила к нам тотчас же, едва мы переступили порог и вытерла ничтожные пылинки, которые мы принесли с собой с улицы. В первую секунду она заставила меня вздрогнуть: чем-то напомнила робосестру из больницы.

— Робота-мороженщика только не хватает, — сказа Элвис. — Той модели, что я выбрал, не было на складе. Так что придётся тебе обходиться пока без него… Так или иначе, дорогуша, вот он — твой дом на ближайшее время!

— А на какое именно время? — спросила я.

— Я пока не знаю. Как пойдёт. Интересы нашего задания не предполагают излишне поспешных решений.

— А ты… — проговорила я, едва ворочая языком от смущения. — Ты будешь жить со мной? Здесь?

— Да, детка. Пока что мы будем жить вместе, — ответил Элвис с таким видом, словно жить под одной крышей с малознакомыми девушками это для него обычное дело.

Я начала заливаться краской, ещё когда задавала вопрос, а услышав ответ, покраснела, как бутылка с кетчупом. Потупила глаза. Но всё же нашла в себе силы спросить:

— А концерты? Твои выступления, группа?..

— На ближайший месяц выступлений не планируется. Ты, наверно, знаешь, что у Билла нога сломана. Так что мы пока вроде как в отпуске. Совмещать работы певца и секретного агента довольно сложно, сама понимаешь…

— Да-да, разумеется! Совмещать эти две задачи было бы никак невозможно, — изо всех сил закивала я. Потом между делом спросила: — А спать я где буду?

Внутри меня теплилась маленькая надежда и одновременно жуткий страх, что он ответит: «В моей кровати». Но Элвис сказал:

— Можешь выбрать любую из спален. Я возьму оставшуюся… Кстати, может, приготовишь мне яичницу?

— Конечно!

И я бросилась на кухню.

33. Я домохозяйка

После яичницы Элвис потребовал кофе. Потом передумал, и я побежала на кухню заваривать чай. Потом ему ещё захотелось бутерброда с бананом, арахисовым маслом и ломтиком бекона. Оказалось, что среди перфокарт автобутербродника именно такой и недостаёт, поэтому делать его мне нужно вручную. Потом мой бутерброд оказался неправильным, и я переделала его согласно полученной от Элвиса инструкции. Самой мне кусок от волнения в горло не лез. Но Элвис велел мне позавтракать — и я позавтракала.

В тот же день новый сосед выдал мне несколько комплектов одежды и обуви: ведь бежала я в одной рубашке да в пальто, им принесённом. Все эти комплекты требовалось примерить и пройтись в них по дому. Честно говоря, ни один из них по своей воле я бы не выбрала: некоторые из них были чересчур нарядными, требовали корсетов и нижних юбок, другие, напротив, выглядели так, будто предназначаются для училок в закрытых школах: серые унылые костюмы с прямой юбкой и жакетом наподобие мужского. Впрочем, Элвис сказал, что мне всё это очень идёт, так что возвращать в магазин все эти наряды не имеет смысла.

Дальше он принялся демонстрировать мне свои чудеса техники. Сначала заставил прослушать и непременно похвалить половину пластинок, имевшихся у робота-проигрывателя. Потом познакомил с телемагазином: полчаса мы смотрели рекламу дамской одежды и слушали его рассуждения по поводу того, как надо одеваться модным девушкам. Затем оказалось, что в доме имеется ещё одна невиданная штуковина, которую я поначалу не обнаружила: к телевизору прилагался особый проигрыватель фильмов! Стоило лишь вставить в него бобину, и можно было наслаждаться киносеансом, не покупая билетов и не копаясь в телепрограмме. Элвис заявил, что нам самое время посмотреть кино и предложил выбрать какую-нибудь из имеющихся плёнок. Я чувствовала, что всё равно не смогу сосредоточиться на фильме и наобум указала «Поющие под дождём». Однако мой новый сосед заявил, что это унылое старьё, и лучше нам посмотреть фильм про генерала Паттона, после чего мы полтора часа сидели перед телевизором и пялились в экран, где демонстрировались сцены военной жизни. Ну, то есть, Элвис пялился в экран. Я больше пялилась на него самого, послушно сидя рядом и всё ещё не веря в своё счастье.

Во второй половине дня ему понадобилось, чтобы я вымыла его машину, постригла газон и помыла окна. Понятия не имею, почему с окнами не могла справиться робоуборщица: то ли программы у нее такой не было, то ли Элвис ей не доверял… Почему в первый же день после психушки он сразу решил нагрузить меня всей работой, тоже не знаю… Да впрочем, работа ли это?! Уверена: любая из девчонок, что лежали в нашей дурке, заплатила бы сама миллион долларов за возможность помыть машину нашего кумира, пускай даже языком. Так что сами понимаете: задания по дому от Совершенного были для меня как знаки внимания, и, выполняя их, я была в полном восторге. Правда, честно говоря, мне спать хотелось: последний раз в больнице я уснула не без труда, сбежали мы в три часа ночи и после того не ложились. Впрочем, выбор между сном и пребыванием рядом с Элвисом, общением с ним, разумеется, был очевиден.

Так что часов до одиннадцати вечера я не жаловалась. Но когда он предложил поехать в парк аттракционов и покататься на русских горках под звёздным небом, всё-таки призналась:

— Если честно, у меня глаза слипаются… А ты сам вздремнуть не хочешь? Вести машину после того, как не спал ночью и потом прободрствовал весь день, может быть опасно…

— А я так привык, — сказал Элвис. — С тех пор, как я стал популярен, честно говоря, подолгу спать уже не умею. И к ночи как раз расхожусь только. Концерты ж в основном по вечерам. Кроме того, в темноте можно более-менее спокойно гулять по улице: меньше шансов на поклонниц напороться.

Я вспомнила, как одном интервью он действительно говорил, что спит по два-три часа в сутки:

— И как ты выдерживаешь такой ритм? Я бы просто свалилась…

— Современная наука позволяет, — Элвис таинственно улыбнулся и вытащил из кармана упаковку розовых таблеток. Достал одну из них и подал мне: — На, попробуй. Сон как рукой снимет. Будешь прыгать до потолка.

— Ты это принимаешь? — я немного беспокойно посмотрела на таблетку в его ладони.

— Ага, — отозвался он беззаботно. Потом вытащил из блистера еще один кругляш и сунул в рот. — Только не распространяйся об этом особенно. А то журналисты узнают — начнут что попало писать… А вообще это штука хорошая. Джерри Ли Льюс их тоже употребляет…

— И поэтому он такой буйный?

— Наверно. Ещё говорят, что их Джозеф Маккарти любил. Как закинется — сразу давай коммунистов разоблачать!

— А не вредные они?

— Да нет, конечно! Я про них в медицинской энциклопедии прочитал, так что всё нормально… Хотя, конечно, если хочешь спать, то спи. Я тебя не заставляю. С горок со мной ты кататься совсем не обязана.

— Нет-нет, я хочу спать, конечно. Но тусоваться с тобой хочу больше!

Он довольно ухмыльнулся. Я съела таблетку. Еще не хватало, чтобы он нашел какую-нибудь другую девушку для похода на горки!

Потом Элвис стал звонить в парк и договариваться с его руководством насчёт индивидуального ночного посещения для знаменитости. Пока он это делал, я пошла на кухню, запила таблетку газировкой со вкусом жвачки. Потом решила чуточку прилечь.

И отрубилась.

На следующее утро я обнаружила себя в одежде и поверх одеяла в одной из спален. Проснулась от нежного голоса:

— Вставай, детка! Доброе утро!

Элвис сидел у меня в ногах и уже был при полном параде: в пиджаке, при галстуке, с уложенными в «утиную попку» волосами. Понятия не имею, спал он вообще или нет, но, клянусь, выглядел ещё лучше вчерашнего!

— На горки? — пробубнила я спросонья.

— Горки отменились, дорогуша. Ты уснула. Сейчас уже утро.

— Значит, твоя таблетка не подействовала…

— Выходит, что так. Наверное, ты приняла её слишком поздно. Или была такой уставшей, что всего одна таблетка с тобой не справилась. В другой раз попробуем две… Ну, вставай.

— А сегодня что будет?

— Я должен уйти по делам.

— Я останусь одна?

— Да. Не бойся, скучать не придётся. Я тебе список задач тут составил…

Я встала, умылась, почистила зубы и ознакомилась со списком задач. Это была целая страница самых разных дел по дому: от чистки духовки до смены чехлов на диванах; от жарки картошки до проверки системы охлаждения в гаражном реакторе.

— А когда ты вернёшься?

— К восьми, — сказал Элвис. — И вот что ещё. Тебе, вероятно, захочется, позвонить отсюда родителям или подругам или ещё там кому-нибудь. Настоятельно прошу тебя этого не делать. И вообще не контактировать ни с кем из прошлой жизни. До тех пор, пока не выполним задание.

Слова «прошлая жизнь» применительно к моим родителям и подругам звучали страшновато, но при этом интригующие. Предателям, сдавшим меня в психбольницу, звонить я не собиралась. А вот с Вики пообщаться действительно хотела бы, тем более, что и номер её я помнила наизусть. Ну, раз уж нельзя, так нельзя…

— А какое у нас всё-таки задание? — спросила я.

— Об этом ты узнаешь сразу же, как только придёт время, — сказал Элвис.

После этого он надел шляпу и вышел на улицу. Через пару секунд я услышала шум отъезжавшего кадиллака.

Ну что ж… Получается, сегодня я вроде как домашняя хозяйка. Вроде как нормальная жена, чей муж работает… От этого сравнения я тихо захихикала. О, Боже, неужели это правда?! Неужели это всё действительно происходит со мной?! Я живу в доме с Элвисом! И, похоже, для сна это длится уже очень долго! Значит, всё наяву!

Задач было много, но не то, чтобы уж неподъёмное количество. До восьми часов осилить все их было вполне реально. Впрочем, я не стала терять времени, и сразу взялась за работу. Ей-богу, вести хозяйство Элвиса было просто счастьем, верхом моих мечтаний! Но ведь потребности человека безграничны. Получаешь одно — и тут же начинаешь хотеть другого. Вот и я стала думать: а что, если за работу, он мог бы вознаградить меня… скажем… ну… поцелуем? Эта мысль была, конечно же, нескромной, но чего скрывать, в голове у меня в тот день она крутилась и, кажется, помогала делать дела.

К полудню оказалось, что больше половины задач уже выполнено. Я решила, что могу позволить себе отдохнуть и перекусить. Вставила в автоматический бутербродник перфокарту сэндвича с говядиной, томатами, горчицей и сыром. Налила газировки из сатуратора. Вот это жизнь! В общем-то, имея под боком Элвиса, бургеры и лимонад, я могла вообще не выходить из дома… Ну а если он поставит ещё робота-мороженщика, то я точно буду знать, что я в Раю!..

Кстати, а что, если я действительно умерла в этой больнице от их чёртова лечения и попала в Рай? Ангелов, которые забирают души на небеса, я всегда представляла похожими на Элвиса… Кроме того он сказал что-то там насчёт «прошлой жизни»!.. А звонить своим не разрешает, потому что пока что не хочет, чтобы я узнала, что покойница!

Чтобы проверить эту гипотезу, я решила включить телевизор: узнать, что творится в подлунном мире, цел ли он вообще и в нём ли я пока что нахожусь. Судя по часам, дневные новости как раз должны идти…

Ну точно! Вот они.

Я налила еще газировки со вкусом жвачки и села перед экраном. Не прошло и минуты, как глаза у меня полезли на лоб.

Первым делом, я, наконец, выяснила, какое сегодня число: 3 июня, оказывается. Это значит, в психбольнице я провела больше двух недель. Очень интересно знать, почему меня оттуда не выкинули после истечения оплаченного срока? И еще интереснее — почему мои драгоценные предки за мной так и не приехали? Может, я вообще им не нужна? Может быть, они действительно надеялись, что я отдам концы в этой психушке?..

Впрочем, когда диктор стал зачитывать сводки о событиях в мире, мне стало уже и не до предков:

— Верховный совет СССР принял пятилетний план уничтожения США. «Наше терпение лопнуло, — заявил Сталин. — Америка должна стать коммунистической или в ближайшее время исчезнуть совсем! Время для решающего столкновения настало». Конец цитаты.

Нифига себе! Приехали. Капец. Нет, ну со Сталиным у нас всегда были плохие отношения, конечно, но вот таких откровений он раньше не позволял себе. Чёртов старикашка! Сколько там ему лет-то вообще? Девяносто семь? Или уже девяносто восемь? Кажется, совсем из ума выжил! Неужели начинается?..

— Продолжаются бои на германо-германской границе. После нападения ГДР на ФРГ поступили известия уже о ста погибших солдатах НАТО. Несмотря на осуждение действий ГДР со стороны Организации Объединённых Наций, агрессия ГДР продолжается. По ряду направлений коммунистам удалось осуществить прорыв вглубь станы. Ведутся обстрелы Ганновера. На центральном направлении войска ГДР движутся к Франкфурту-на-Майне. Рассматривается вопрос об эвакуации оттуда штаба американского контингента…

Ну, приехали! Мало нам Кореи и Вьетнама, теперь ещё в Германии началось! А что, если ребят, с которыми я училась, после выпуска из школы уже успели забрать в армию?! Может быть, они уже в Германии? А что, если кто-то погиб уже даже?!

— В блокированном Западном Берлине продовольствия осталось на восемь дней. Ведутся переговоры о вывозе оттуда, по крайней мере, детей. Об их результатах не сообщается. Попытка наладить воздушный мост признана руководителем ВВС США неудачной: «В этот раз у коммунистов есть ракеты, и они сбивают наши самолёты с продовольствием. Необходимо искать другой выход». Конец цитаты.

Ё-моё! Мы ж блокаду Западного Берлина в школе по истории проходили совсем недавно! И вот Сталин решил повторить этот фокус! Чего он вообще добивается? Хочет немцев истребить? Или всё человечество вместе? Чует, небось, что недолго ему остаётся! Вот и решил на тот свет всех с собой утащить!

— Тела астронавтов, погибших в боях за Шепард, доставлены на Землю. Похороны состоятся завтра на Арлингтонском национальном кладбище. Вторжение из ЛунССР продолжается. Сталин заявил, что Луна по праву должна быть советской, поскольку она светит на Москвой.

Потрясающая логика… Так что ж это получается, у нас теперь с Советами горячая война? Не через корейцев, не через вьетнамцев, а напрямую?

— Кроме того, слухи о размещении советского ядерного оружия на территории ЛунССР подтвердились…

Это что, они с Луны по нам пульнут? Три дня лететь будет… За это время я успею помереть со страху, наверно… Нет, видимо, это для того, чтобы воевать на самой Луне.

— Новые власти Чили объявили о желании вступить в Организацию Варшавского Договора, а в перспективе — в состав СССР. Напомним, что после того, как неделю назад отряд кубинских боевиков высадился недалеко от Актофагасты, в стране развернулась скоротечная партизанская война, приведшая к свержению и убийству законного президента Чили Августо Пиночета. Из Чили боевики переместились в Боливию, где на данный момент тоже неспокойно…

Да там всегда неспокойно!

— …Сообщается также о проникновении кубинских отрядов в Парагвай. По неподтверждённым данным сегодня имела место перестрелка возле дворца президента Стресснера. Также было заявлено, что среди боевиков находится известный террорист и подручный Фиделя Кастро Эрнесто Гевара по кличке «Че», ранее ошибочно считавшийся погибшим. Сам же Кастро объявил, что для Латинский Америки якобы наступил момент освобождения, а после, цитирую, «очередь освободиться дойдёт и до наших северных братьев». Конец цитаты.

Ну прекрасно. Интересно, кто освободит меня первым — Сталин или Кастро? Был бы жив Мао Цзедун, так тоже бы, наверно, с ними посоревновался…

Хотя они не соревнуются, конечно. Они все заодно. И они обложили нас со всех сторон…

— В штате Индиана арестован детский врач, который под видом лекарства давал пациентам крысиный яд. В общей сложности им было убито более десяти детей. На допросе подозреваемый признался, что делал это по заданию разведки СССР.

Сволочи какие… Боже мой…

— Ещё одна коммунистическая ячейка раскрыта в штате Айдахо. Её участники планировали взорвать начальную школу, чтобы посеять панику и отчаяние в рядах американских граждан. Сообщается, что имя связного, через которого они получали задание из Москвы уже установлено… И о погоде…

Я нажала кнопку «выключить». Не сомневаюсь, что сейчас они объявят, что на завтра обещают камни с неба, цунами, всеобщее обледенение либо всё это одновременно. Нет уж, с меня хватит. Насмотрелась… Чёрт, шестнадцать дней лежала в дурке, и за это время мир сумел подъехать к краю пропасти! Я, конечно, всегда знала, что все эти коммуняки шизанутые, но, блин, не до такой же степени! Когда с детства готовишься к ядерной войне, то к безумным новостям как-то привыкаешь. Но теперь уже реально страшно… То ли я изнежилась в психушке, стала более чувствительной ко всей этой дряни… То ли миру и правда осталось недолго…

Ладно, в конце концов, погибнем ли мы завтра или послезавтра, а задания Элвиса никто не отменял. В надежде отвлечься от новостей я велела роботу-проигрывателю завести пластинку Бренды Ли и с удвоенной силой взялась за работу.

Через час и правда полегчало. В конце концов, я прожила достаточно долгую жизнь (семнадцать лет это совсем другое дело, чем шестнадцать или, там, пятнадцать, к примеру). Я многое видела, многое испытала. Была на концерте Элвиса. Заглядывала в окно Элвиса. Каталась на машине Элвиса. Даже помыла эту машину! Да что там, даже за руку держала Несравненного! В общем, можно мне теперь и помереть. А если мы вместе помрём с ним — ещё веселее получится.

34. Я катаюсь с горок

Все задания были выполнены ещё за час до прихода Великолепного. Я постаралась сделать всё наилучшим образом и теперь ждала его, представляя, как Элвис войдёт и похвалит меня за работу, а я наберусь смелости и отвечу, что он мог бы за старания отблагодарить меня малюсеньким поцелуем.

Однако пошло не по плану.

Вернулся Элвис какой-то злой и сразу же начал ко всему придираться:

— Ава, почему духовка грязная?! Разве в списке не было написано по-английски, что надо помыть её?! И изнутри, и снаружи!

— Я мыла! Но, Элвис, ведь я не могу сделать так, чтоб она стала новой! Там присохший жир и всё такое…

— «Не могу»! А решётка вентиляции в ванной почему такая чёрная?! Вымыть санузел означает вымыть его весь, а не отдельные места!

— Но я просто не смогла туда достать…

— А робоуборщицу смазала?

— Этого не было в списке…

— Ну так очевидно, что уход за роботами предполагает и смазку тоже! И контейнер из уборщицы не вынесла…

— Я ж не знаю, как она устроена…

— «Не знаю», «не достала», «не смогла»… Тебе можно поручить вообще хоть что-то?

— Но ведь я же всё сделала…

— Да, и всё кое-как! Чёрт возьми, Ава, я сомневаюсь, что тебе можно доверить выполнение чего-то действительно серьёзного! Может, я ошибся с выбором…

— Но, Элвис…

Он ушёл на кухню. Ел там что-то. Я решила не соваться. Пошла в свою спальню, забилась между кроватью и прикроватной тумбочкой и заплакала. Неужели я на самом деле настолько никчёмная, что не в состоянии справиться даже с простейшей работой по дому? Какая же я идиотка! Просто невозможно было облажаться ещё сильнее! Это же надо такое придумать: вытащила счастливый билетик, который один на миллион, привлекла внимание самого желанного парня на планете — и всё это потеряла лишь потому что не смогла дотянуться до вентиляционной решётки в санузле…

Час или два я страдала, рыдала и ожидала, что Элвис вот-вот велит мне убираться. Раздумывала, как буду добираться до дому, если он просто выставит меня на улицу и что буду делать, если отвезёт меня обратно в психбольницу.

Но когда он вошёл в мою спальню, то оказался на удивление спокойным и ласковым. Спросил, поняла ли я, что нужно стараться сильнее, и после утвердительного ответа сказал, что уже договорился насчёт парка развлечений на эту ночь.

— Надеюсь, ты хорошо спала ночью, детка? Не вырубишься, как вчера?

— О, нет, ни за что! — воскликнула я, счастливая от того, что он снова добрый и, кажется, даёт мне второй шанс.

Быстро оделась и села в машину.

Эх, всё-таки я не самая конченная лохушка в мире!

С самим Элвисом еду на русские горки! Завидуйте! Эй! Все вокруг!

Завидующих было маловато. Сначала мы ехали по совершенно пустынной местности, а когда прибыли в ближайший городок, где находился парк аттракционов, то Элвиса там даже не узнал никто. Честно говоря, я думала, что какие-нибудь отмороженные девчонки тут же окружат нашу машину, начнут исписывать её всякими признаниями, разбирать на детали, пытаться оторвать кусочек от моего спутника… Но этого не произошло. Мы доехали спокойно и меня это даже немножко расстроило. Видимо, народ тут очень тёмный и про Элвиса не знает. А как было бы классно, появись наша совместная фотокарточка в кадиллаке в той самой газете, где ещё недавно меня выставили чокнутой самоубийцей…

В ночном парке мы были одни. Это было и странно, и жутковато, и то же время как-то по-удивительному привычно: я ведь знала, что герой моих мечтаний посещает общественные места только так, индивидуально, ночью (иначе он шагу ступить там не сможет) — и не раз представляла себе, как проходят эти таинственные единоличные посещения кинотеатров, кафе и тому подобных мест. Карусельная музыка не играла, обычного детского смеха не слышалось, поэтому скрип металлических аттракционов звучал во тьме непривычно громко и устрашающе. Я повторяла себе, что такой шанс выпадает раз в жизни, но всё равно не могла расслабиться и совершенно отдаться веселью.

Честно говоря, большим любителем подобных развлечений я никогда и не была: на качелях с удовольствием качалась или на каком-нибудь медленном паровозике не против была бы проехаться. А вот крутые горки, быстрые падения и большие скорости меня пугали: катание на них я сочла бы скорей испытанием, чем радостью. Элвис же, как назло, выбирал самые страшные аттракционы. Ну, то есть как — выбирал… Он сперва спросил, на чём хотела бы покататься я, а, услышав ответ, заявил, что эти карусели очень скучные, и потащил меня на центрифугу. Пришлось подчиниться.

Но разве человек, который выдержал манипуляции роботических медсестёр, должен бояться каких-то глупых горок? Испытывая свободное падение или вися вверх ногами, я повторяла себе, что бояться нечего, что если мы погибнем, то вместе с Элвисом (и я войду в историю), а если нет, то всё равно нам недолго осталось ввиду мировой обстановки.

— Круто было? — спросил он, когда мы вылезли с последней из этих кошмарных конструкций.

— Ну так, — сказала я.

— Неужели не понравилось? По-моему, просто супер оттянулись!

— Если честно, было очень страшно.

— Вот как? — Элвис удивился. — А ты даже и виду не подала!

После этого он прижал меня к себе и прошептал на ухо своим томным, обволакивающим голосом:

— Я горжусь тобой, Ава! Ты самая смелая крошка! Как я рад, что выбрал именно тебя!

Один этот момент окупил все мучения на горках! Я почувствовала, что люблю Элвиса сильнее, чем когда бы то ни было. Уставилась на землю и, уповая на то, что темно и не видно того, как я покраснела, пролепетала:

— Поцелуй меня…

Он как-то по-отечески рассмеялся и легонько чмокнул меня в макушку. Это было, конечно, не то, чего мне хотелось. Но настаивать не стала. Попросила:

— А можешь мне спеть?

— Детка, я бесплатно не пою, — ответил Элвис.

На обратном пути я заговорила о том, что услышала нынче по телевизору.

— Это да, — сказал мой спутник. — Публично я предпочитаю не высказываться о политике, но тебе скажу: Сталин, кажется, совсем с катушек съехал. Творит уже совершенно невообразимые вещи.

— Как думаешь, утащит он нас с собой на тот свет? Или поживём ещё? — спросила я.

— От нас зависит, — отозвался Элвис. — Вот из-за этого из-за всего я и стал помогать Президенту.

— Ты думаешь, мы в силах повлиять?

— А почему нет? Защитники Лексингтона и Конкорда ведь повлияли на ход истории. Они не рассуждали «что мы можем, мы не в силах, Георг III окончательно рехнулся, нам конец»…

— Это было другое.

— Это была борьба за свободу. И теперь мы снова должны за неё побороться и победить.

Возразить было нечего. Что и говорить, Элвис всегда был для меня воплощением всего, чем Америка может гордиться — какие бы помои на него ни лили злые газетчики!

— А как думаешь? — спросила я немного погодя. — Летающие тарелки это тоже дело рук коммунистов?

— Какие-такие тарелки?

— Ну как это? Летающие. В небе. Высовывают луч и забирают человека.

— Это всё какие-то глупые россказни, — Элвис нахмурился.

— Как это россказни?

Ладно, уж кто-кто, а он про тарелки не может не знать! Даже если девочка в больнице сочинила про спасение фанатками певца от непонятного объекта, но уж то, что было в Вилко, как он бегал от летающей фигулины, я видела сама! Но Элвис сказал:

— Не неси ерунду. Прекрати.

Что ж. По какой-то причине он не хотел говорить обо всём этом. Я боялась разозлить его, поэтому настаивать не стала.

— Расскажи лучше, за что ты меня любишь, — предложил Великолепный. — Какая из моих песен — твоя любимая?

Я с удовольствием принялась отвечать ему и проотвечала до самого дома.

Домой мы вернулись около четырёх часов ночи. После всех событий дня я просто с ног валилась.

— Чувствую, завтра просплю до двенадцати, — сообщила я, выходя из машины и считая секунды до того, как смогу упасть в свою кровать. — Жаль, конечно, не видеть тебя эти восемь часов, но придётся…

— Какой «до двенадцати»?! Мы встанем в семь. У тебя завтра важное дело.

— Дело?! Что, завтра начнётся задание?

— Предварительное задание, скажем так. Подготовка к основному. Тебе надо будет отправиться в город, пойти в зоомагазин и купить там кролика…

— Кролика?! Ты шутишь?

— Нет, отнюдь. Если кроликов не будет, то шиншиллу. Дорога туда и обратно, пока в городе разберёшься, пока то да сё — уже и дело к вечеру. А на вечер ещё дело есть.

— Элвис, я же не могу два дня не спать!

— Почему не спать? У тебя ещё целых три часа до подъёма! Ложись и спи немедленно… Ну, если, конечно, не хочешь послушать со мной новый госпел, — и он показал мне пластинку. — Утром съешь две таблетки и будешь как новая.

35. Я добываю кролика

Три часа спустя прозвенел будильник. Я неимоверным усилием воли заставила себя разлепить глаза и обнаружила на тумбочке две розовых таблетки и стакан воды. На секунду показалось, что я всё ещё в психушке, и сейчас приедут роботы. Но затем я вспомнила, кто мой сосед по дому, и благодаря этому почувствовала в себе силы подняться. Выпила таблетки, пошла в ванную.

Элвис как будто бы и не ложился. Сам он, впрочем, утверждал, что успел отдохнуть пару часиков, прекрасно себя чувствует и скоро вновь поедет по делам. История с покупкой кролика действительно оказалась не шуткой: Элвис сказал мне, что он во что бы то ни стало нужен нам именно сегодня и что зоомагазин как будто есть в ближайшем городе. Своих денег тратить от меня не требовалось (да у меня их и не было) — я получила банковскую перфокарту — ту самую, которая использовалась с телемагазином.

— Кстати, а в телемагазине кролика заказать никак нельзя? — поинтересовалась я.

— Нет, они зверей не доставляют… Вообще, неужели так трудно сгонять в магазин?

— О, нет-нет, конечно, не трудно! — Меньше всего мне хотелось злить Элвиса. — А я точно смогу расплатиться? Карту примут? Она ж не моя.

— Примут, примут, не волнуйся. Скажешь, это карта мужа.

— Но все знают, что ты не женат.

— Она сделана на вымышленное имя.

— А пароль? По-моему, если покупаешь по карте, требуют называть пароль… Правда, я таким раньше не пользовалась…

— Пароль девяносто-двенадцать. Запомнила?

— Я запишу.

Дальше Элвис вызвал мне такси, заплатил за него и велел ехать в центр близлежащего города.

На то, чтобы разыскать зоомагазин, у меня ушло около часа. Пришлось порасспрашивать людей на улице, сунуться в справочное бюро, а потом протопать пару миль пешком.

Наконец, я добралась до магазина. Взялась за ручку двери и услышала:

— Ой, Ава! Привет! Ты какими судьбами?..

Я обернулась. Возле зоомагазина находилось кафе из тех, что обслуживают прямо в атомобилях. В ближней из стоявших там машин — открытом бирюзовом олдсмобиле — сидела Джуди со стаканом газировки. Да, там самая Джуди из нашей палаты!

— Привет, — сказала я. — Да я тут… просто… А ты, что, сбежала из больницы?

Сначала я хотела спросить, забрал ли её оттуда так называемый муж, но подумала, что это было бы совсем уж невежливо.

— Не, — сказала Джуди. — Меня выписали.

— Выписали?!

Если в нашей психбольнице и были настоящие сумасшедшие, то Джуди должна была возглавлять их список! Как её могли выписать? Да, и как она могла водить машину?! Разве тем, кто считает себя жёнами известных певцов, выдают водительские права? Или их вообще всем выдают?..

— Выписали, да. Знаешь, кажется, я была не права, когда называла Элвиса своим мужем. Чуток погорячилась. Осознала теперь, что ошиблась.

— Чудеса, — сказала я. — Когда мы в последний раз виделись, в тебе не было никаких признаков этого осознания. Раз — и вдруг так быстро…

— Ну вот так вот. Снизошло, — сказала Джуди. — Ну, а ты куда пропала из больницы? И вообще, что ты тут делаешь? Корм для собак покупаешь?

Желания подружиться с Джуди у меня никогда не возникало, но в этот момент, я, признаюсь, была бы не против с ней поболтать и похвастаться выпавшей мне несказанной удачей. Однако наказ Элвиса я помнила: не болтать с людьми из прошлой жизни и не распространяться о наших с ним отношениях. Так что я сказала:

— Извини, я тороплюсь тут…

И поспешно забежала в магазин.

Кролики в продаже имелись. Я выбрала белого — самого нежного, милого и симпатичного. Чем-то он мне, кстати, Элвиса напомнил.

— Это девочка, — сказала продавщица.

— Хорошо. Мне подходит.

Про пол мне ведь не было сказано, значит, годится любой, верно?

— Размножать собираетесь, да, мэм?

— Мне для фокусов, — ляпнула я. — Чтоб из шляпы вытаскивать.

Продавщица отозвалась какой-то дежурной вежливой фразой, упаковала мою девочку в маленькую клеточку-переноску; потом предложила купить сразу клетку побольше. Но про домик для кролика Элвис не говорил ничего, так что я решила не тратить его деньги попусту и отказалась. Мы пошли на кассу.

— С вас два доллара.

Я подала перфокарту.

Продавщица вставила её в считывающее устройство телефонно-кассового аппарата, сняла трубку и подала мне вторую такую же. Через десять секунд на стоящем напротив неё экране появилось изображение девушки из банка:

— Добрый день! Банк «Аддерли и братья». Чем могу помочь?

— Добрый день, мэм. Необходимо произвести оплату со счёта держателя данной карты в размере двух долларов.

— Счёт на имя мистера Винса Эверетта, всё верно? — спросили с экрана.

— Ага, это мой муж! — поспешила ответить я.

— Введите пароль, мэм.

Продавщица подала мне телекассу. Я вставила палец в дырочку напротив девятки, до упора повернула колесо и отпустила. Потом также ноль. В общем, я набрала 9012.

Случилось минутная пауза.

— Мэм, пароль неверен.

— Как неверен?!

— Попробуйте набрать ещё раз. Вы уверены, что ничего не перепутали?

— Как муж мне сказал, так и набрала, — пробормотала я.

Ещё раз покрутила диск, составив тот же набор цифр. И тот же результат:

— Пароль неверен.

— Может быть, у вас есть наличные, мэм? Или вы можете выписать чек? — спросила продавщица.

На оба эти вопроса мой ответ был отрицательным.

— Тогда, может быть, попробуете позвонить мистеру Эверетту и уточнить пароль?

Не удастся… Я не знала номер телефона. А если бы и знала, то монетки для пикчерфона-автомата у меня всё равно не было — я же не взяла с собой ни цента наличности!

— Простите, мэм. Боюсь, тогда я не смогу продать вам этого кролика. Всего доброго, мэм!

— Всего доброго…

Первой моей мыслью при выходе из магазина было занять два доллара у Джуди, но её к этому времени уже и след простыл. Я была посреди незнакомого города совершенно без денег, без друзей и без понятия, что делать дальше. Да я даже обратно-то добраться не могла! Чем я буду платить за такси?

Впрочем, ладно. Дорога прямая, я более-менее помню её, так что попробую дотопать пешком. Каких-то три часа — и я на месте, не проблема. Другое дело, кролик! Я не могла, ну просто не могла вернуться с пустыми руками! Понятия не имею, зачем Элвису понадобился этот зверь, но ещё раз разочаровать и разозлить его нельзя было ни в коем случае! Он выбрал меня и собирался доверить мне секретное правительственное задание, а я не сумела даже купить чёртова кролика лишь потому что забыла пароль перфокарты!

Девяносто-двенадцать, девяносто-двенадцать… Может быть, удастся всё же вспомнить?.. Почему-то я уверена, что именно девяносто-двенадцать он и сказал… А, стоп! Я ж записала! Вот бумажка…

«9012».

Ничего не понимаю…

Ладно, так или иначе, а кролика я обязана добыть во что бы то ни стало!

Но как? Ворваться в магазин просто украсть его? Полный бред.

Просить милостыню? Нет, наверно, у меня недостаточно жалкий вид для этого…

А может, охмурить какого-нибудь парня здесь, по-быстрому, и попросить его подарить нежного кроличка бедной красивой девушке?.. Хотя, если бы я вообще умела охмурять кого бы то ни было, у меня был бы жених, как у тех девочек из школы, кто собрался играть свадьбы сразу после выпускного…

Минут пятнадцать я простояла у входа в зоомагазин, рассматривая входящих туда людей и прикидывая, к кому из них я могла бы обратиться за помощью. В итоге так ни к кому и не подошла — не решилась.

Потом подумала, что, если пройтись пешком, то, может быть, соображалка заработает получше.

Ещё час я бесцельно слонялась по городу, разглядывая витрины с выставленными в них дамскими шляпками-таблетками, модными этажерками на тонких ножках и новенькой робоприслугой, — можно подумать, что все эти вещи способны были навести меня на какую-то годную мысль! При том еще и в сон клонило жутко — эти глупые розовые таблетки ни черта не действовали! Потом захотелось и есть. А поесть было не на что.

Через час я вернулась на то же место, не придумав ничего лучше, чем срочно найти какую-нибудь работу. Естественно, если наняться машинисткой или продавщицей, ближайшей зарплаты можно было ждать далеко не сегодня и не завтра. А вот официанты зарабатывают каждый день — они же чаевые получают! Так что, если мне удастся выйти на смену прямо сегодня, к вечеру, возможно, я уже заработаю на этого проклятого кролика.

Рассуждая таким образом, я зашла в то самое кафе, где видела Джуди, и обратилась к солидно выглядящему человеку за стойкой:

— Сэр, вам официантки не нужны? Я очень исполнительная и аккуратная. Могу приступить к работе прямо сейчас. Я умею кататься на роликах!

Увы, оказалось, что заведение полностью укомплектовано.

Я подумала, что унывать не стоит, рестораны вокруг есть ещё, и в одном из них мне наверняка повезёт. Хотела уже уходить, но, взглянув на удобные виниловые диванчики, неожиданно поняла, что уже очень устала от нервов и беготни. Надеюсь, если я присяду ненадолго, но ничего не буду заказывать, мне не выставят отсюда… Ну, а если выставят, хотя бы уж не сразу…

Я присела. Мне дали меню. Чтобы выглядеть пристойно, я принялась изучать его с важным видом — так, словно действительно вот-вот сделаю заказ. Потом улучила момент, когда вроде никто не видит, взяла со стола бутылку с кетчупом, выдавила немного себе на палец и слизнула. Всё ж еда, какая-никакая…

Ещё через пару минут просматривания меню я повторила этот фокус.

А спустя три следующих минуты, когда я вновь оторвалась от списка блюд, чтобы лизнуть бесплатный соус, взгляд мой неожиданно упал на соседний столик. Из-за него как раз вставал джентльмен, оставляя после себя пустую тарелку, стакан и пару зелёных бумажек. Когда он надел шляпу и двинулся к выходу из заведения, я неожиданно поняла, что меня, его столик и эти бумажки сейчас, вот в эту вот секунду, никто не видит…

Не дав себе подумать о возможном наказании, я сцапала бумажки и засунула их себе в карман. Потом снова уткнулась в меню, закрыв руками уши, чтобы не видно было, как они краснеют, — но через полминуты всё равно услышала, как официанты обвиняют джентльмена в том, что он сбежал, не заплатив. Выждала еще несколько секунд, пока все работники заведения не столпятся вокруг моей жертвы. Потом отбросила меню, буркнув, что в нём нет ничего интересного, и нарочито спокойно вышла через другие двери.

На кролика хватило.

На такси уже финансов не осталось.

Мне действительно пришлось шагать пешком прямо до дома.

36. Я стреляю

Когда я, едва волочащая ноги от усталости, вернулась домой с кроликом, уже наступил вечер. Элвис в чёрных брюках и небрежно застёгнутой белой рубашке без галстука восседал напротив телевизора: в одной руке у него была сигарилла, в другой — пистолет. По телеку показывали Сталина.

— Привет, — сказала я. — Вот кролик. Ты себе не представляешь, чего мне стоило…

— Этот старый чёрт объявил о приведении ядерных сил в повышенную боеготовность! — перебил меня Элвис. — Ненавижу! Будь он проклят!

— Ох.

Я шумно выдохнула. Ну, час от часу не легче!

— Думаешь, нам крышка?

— Думаю, что, если бы Сталин был здесь, я убил бы его самолично! — Элвис отложил сигариллу и прицелился в телевизор. — Хочешь выстрелить? Пока его показывают?

— Телевизор испортится.

— Ну и плевать! Новый купим. Так что?

Он протянул мне пистолет. Что ж, это его телевизор! Если Элвис хочет, чтоб я выстрелила, мне это несложно.

— Между глаз засади ему, ладно?

— Вот за это я ручаться не могу. Я первый раз.

— Тогда просто — куда попадёшь.

Я взяла пистолет, навела на телевизор и нажала курок. Раздался грохот. Сталин исчез, вместо него на чёрном экране появилась дырка с расходящимися от неё лучами трещин, напоминающими паутину.

— Ну как, — спросил Элвис, — понравилось?

— Не знаю… Наверно… Хороший был телек…

— Ой, да ладно! Завтра новый закажу. Просто иногда, знаешь, полезно дать волю эмоциям, разрядится. Особенно если видишь перед собой врага рода человеческого.

— Понятно, — ответила я, положив пистолет. — Слушай, я сегодня так намаялась! Пароль от твоей перфокарты не приняли. Мне пришлось украсть деньги…

— А что там такое с паролем? — Моё признание насчёт воровства Элвис проигнорировал.

— Ну, сказали, не подходит. Я два раза набирала девяносто-двенадцать, как ты сказал…

— Девятнадцать — двенадцать!

— Но ты же сказал…

— Я так тебе и сказал: девятнадцать-двенадцать! Ты, видно, ослышалась.

— Ты вроде сказал «девяносто»…

— Да нет же! Какие ещё девяносто?! 1912 — это же год рождения моей мамы! С какой стати мне делать пароль с числом девяносто?!

— Не знаю… — Я смутилась. — Наверно, и правда ослышалась… В общем, из-за этого всего я провела там кучу времени и вынуждена была возвращаться домой пешком.

— Впредь будь внимательнее, — равнодушно ответил Элвис вместо того, чтоб меня пожалеть, предложить что-то скушать и всё в таком роде. А потом добавил: — Ты, что, в самом деле, первый раз стреляла?

— Ну да.

— Упущение! Я считаю, что все мужчины и женщины в Америке должны уметь обращаться с оружием. Пойдём-ка во двор, постреляем! Научишься хоть.

Я предпочла бы сначала поесть, но послушно потащилась вслед за Элвисом на улицу. Надеюсь, что в процессе обучения стрельбе учителя приобнимают учеников, помогая им целиться… Ну хоть немножко-то, а?

Мы пошли на задний двор. Элвис нарисовал на бумаге что-то вроде мишени, повесил её на единственное произраставшее на этом дворе дерево и начал учить меня принимать правильную стойку для стрельбы и правильно целиться. Обнимания не вышло: он, конечно, пару раз касался моих рук и даже корпуса, но особого впечатления на меня это не произвело. Наверно, я уже так избаловалась жизнью под одной крышей с кумиром, что возможность дотронуться до него пальцем уже не представлялась мне подарком судьбы. Или есть хотелось так, что не трогалок. А, может, дело в том, что я очень старалась заслужить его похвалу, поэтому все силы направила на то, чтобы действительно научиться, а балдеть от случайных прикосновений.

Через полчаса стало смеркаться. Конечно, глупо было бы ждать, что за это время я стану крутым стрелком, но, кажется, кое-какой прогресс в моём обучении наметился. Так или иначе, с каждой минутой мишень было видно всё хуже, и я, наконец, осмелилась, сказать вслух о том, что учение пора бы сворачивать:

— Темно уже. Пошли обратно в дом?.. И вообще, я бы перекусила…

— Погоди, — ответил Элвис. — Сейчас ещё одно, последнее упражнение.

Ладно, последнее — так последнее.

Он ушёл в дом и вернулся оттуда, неся клетку с кроликом. Положил её на ветку дерева.

— Подстрелишь?

Я опешила:

— Зачем это?

— Считай, ты на охоте.

— Но ведь я же не на ней… Я добывала этого кролика специально для тебя…

— Стало быть, я могу им распорядиться по своему усмотрению.

— Он девочка…

— Ты тоже.

— Он живой.

— Это просто еда! Ты каждый день съедаешь в сэндвичах куски таких, как он. А тут распереживалась!

— Ну… Я вроде как сроднилась уже с ним… Знаешь, чего мне стоило заполучить его?.. Зачем ты вообще мне велел привезти его, а?

— Для проверки.

— Для какой ещё проверки?

— Годишься ли ты для задания. Ава, война идёт. Наш враг ни перед чем не остановится. В эти дни решается судьба земного шара… а ты всё ещё боишься убить ничтожного кролика!

Я задумалась. Ну что ж. Всё справедливо. Кролик куплен на его деньги… Кролик это мех и мясо… И кролик не так важен, как благосклонное отношение Элвиса к моей персоне. В конце концов, этот белый ком волос вовсе не друг мне! У него даже имени нет. И как я сегодня намаялась из-за него!..

Я прицелилась в клетку и нажала на курок.

Выстрел. Визг. Звук удара об землю.

Клетка упала. Бело-красное тельце всё еще находилось внутри неё. Из-под клетки на траву что-то текло: что это было, я догадывалась, но разглядывать подробно и выяснять не стала.

Элвис сказал:

— Не так страшно. Ведь верно же?

— Да.

— А смогла бы ты вот так же убить Сталина?

Я малость растерялась:

— Ты о чём?

— О нашем секретном задании. Ты бы сумела избавить планету от этого полоумного?

Я немного помолчала.

— Ты серьёзно?!

— Серьёзнее некуда.

— Но он же… там… в Москве…

— Если это главная проблема для тебя, то можешь считать, что она уже решена. Пошли в дом. Я расскажу тебе подробности.

37. Я узнаю детали плана

Мы сели за стол.

— В общем, так, — сказал Элвис. — Через три недели в Москве будет проходить парад физкультурников. Знаешь, что это такое? Атлеты в трико с портретами главных коммунистов, странные фигуры из людей, мотоциклисты, стоящие на голове и везущие транспарант… И ещё там будет атомная бомба.

— Бомба?!

— Просто муляж. Понятия не имею, почему, но коммунисты очень любят, чтобы у них на парадах, кроме военной техники и огромных портретов Сталина, ехали макеты атомных бомб. Вот первого мая, к примеру, такая была.

— А, кажется, я видела… в газете… Вроде, круглая такая?..

Мне вдруг вспомнился тот невероятно далёкий день из прошлой жизни, когда мы с Джоном вернулись с концерта и беседовали с папой. Неужели с тех пор всего месяц прошёл?.. Если бы я тогда знала, что ожидает меня в ближайшее время, наверно, с ума бы сошла!

— Да, округлая. Так вот. На предприятии, где изготавливают эти макеты, нам удалось завербовать несколько человек. Они подготовили полую внутри бомбу с откидывающейся верхней частью… Ну, типа как шкатулка, понимаешь? Крышка открывается по нажатию педали внутри. Тому, кто будет в этой бомбе, надо будет лишь дождаться момента, кода она поедет мимо Сталина, стоящего на трибуне Мавзолея…

Элвис на секунду остановился и внимательно посмотрел на меня: вероятно, убедиться, что я врубаюсь. А потом он сказал:

— … открыть крышку и выстрелить.

Я немного помолчала, надеясь увидеть в его глазах признаки того, что всё сказанное это шутка. Не нашла их. Попыталась осознать, что происходит. А потом спросила очевидное:

— И это должна буду сделать я?

— Да, Ава.

На миг мне показалось, что я совершенно не знала того, с кем жила последние три дня. Элвис Пресли, который до сих пор казался мне исключительно источником удовольствий; весёлый паренёк, способный радовать бессмысленными песнями, нелепыми движениями, томным взором из-под девичьих ресниц; тот, кто создан для визга и для поцелуев, теперь звал меня на войну. Звал убить. Звал погибнуть. Звал, быть может, прославиться как героиня.

Впрочем, разве я не знала и раньше, что знакомство с лучшим-в-мире-исполнителем — это главное событие моей жизни? Разве не чувствовала, что за пустыми, по мнению взрослых, песенками про целовашки и обнимашки, кроется нечто великое, важное, ценное? Неужели я думала, что в момент, когда стране и всей планете грозит опасность, величайший из американцев отсидится в сторонке? Конечно же, нет! Жить как раньше больше невозможно. Если у меня не получится убить Сталина, то я, вероятно, погибну. Но если я не попытаюсь этого сделать, то погибну наверняка.

Так что я ответила:

— Понятно.

— Ты готова?

— Кто-то должен это сделать… — Я вздохнула. — Не знаю, почему именно я. Но кто-то должен же…

— Внутри бомбы мало места, — сказал Элвис. — Нужен кто-то маленького роста. То есть, девушка. У тебя есть все качества: воля, решимость и искренний патриотизм…

— Но, Элвис, я в него не попаду! Выбери какую-нибудь девочку из стрелкового клуба! Ты ведь знаешь, что я только что стреляла в первый раз. Думаешь, я сумею в него попасть на ходу, взволнованная, дезориентированная, только что вылезшая из коробки?.. Мне за три недели ни за что не научиться!

— Не волнуйся. У тебя будет оружие, с которым легко можно позволить себе промазать на пару футов!

— Огнемёт?

— Практически. Атомный пистолет. Он стреляет маленькими ядерными зарядами. Они разносят всё вокруг в радиусе пары десятков ярдов. Так что мы можем быть уверены, что место Сталина не займёт тут же кто-нибудь из его прихвостней: ты одним махом уничтожишь всё Политбюро. Так что можешь даже и не целиться!

— А как же я сама? Меня этот взрыв не убьёт?

— О, конечно же, нет, не волнуйся! У тебя будет пара секунд от выстрела до взрыва, чтобы спрятаться обратно в макет. Сам макет будет изготовлен из аполлония и свинца — от радиации они тебя защитят, а взрывная волна и так не достанет.

— А потом что?

— Потом будет паника. Я воспользуюсь ею и подлечу к твоей «бомбе» на вертолёте. Подцеплю тебя и унесу в безопасное место. До этого я буду наблюдать за парадом с высотного здания и подам тебе сигнал, когда ты будешь ехать мимо Мавзолея.

— Сигнал?

— Да. В муляже зажжется лампочка. Ты ведь сама не сможешь оттуда видеть, когда окажешься возле Сталина.

— А, — сказала я растерянно. — Ну да…

План был ясный как божий день и пугающий, словно ворота Ада.

— Вся эта тема с кроликом была для того, чтобы проверить меня, да? — тихо проговорила я. — Смогу ли я убить живое существо?

— Да.

— А перед этим? Ты специально сказал мне неправильный код! Хотел узнать, смогу ли я переступить через закон!

— В том числе. И как ты справишься со сложной ситуацией.

— Я справилась?

— Как видишь. В ином случае задание бы ты так и не узнала.

На секунду я почувствовала злость: да как он мог?! Я, что ему, игрушка?! Но злость тотчас сменилась гордостью: я прошла! Для того, чтобы спасти землю, супергерой выбрал именно меня! Моя жизнь больше не будет жалким прозябанием в пригороде с родителями, я больше не буду считаться неустроенной девушкой без жениха, и мне не придётся ломать голову над поисками работы! Если я и погибну — то с честью! Лучше быть растерзанной коммунистами на Красной площади, чем задохнуться в бункере с родоками или околеть от лучевой болезни!

Поддавшись неясному порыву, я бросилась к Элвису и обняла его. Он отстраняться не стал. Сказал только:

— Я тебя не принуждаю. Знай, ты можешь отказаться. Мы найдём другую девушку.

— Никаких других девушек! — тут же ответила я, словно речь шла не о ликвидации тирана, а о танцах.

Элвис мягко рассмеялся:

— Ты особенная. Как же я правильно сделал, что выбрал тебя.

Моё сердце забилось с удвоенной частотой!

— А когда мы… ну… когда Сталин исчезнет… И все заживут хорошо… Ты ведь будешь всё так же дружить со мной? Будешь, ведь правда?

Конечно же, мне не хотелось, чтоб после подвига он как ни в чём не бывало отвёз меня обратно к родителям или, хуже того, в психушку. И всё же я ждала ответа «нет». Он должен был ответить: «Дорогая, после подвига, конечно, я женюсь на тебе!».

Но Элвис сказал:

— Разумеется. Я же не такой дурак, чтобы отказываться от дружбы девчонки, которую будет обожать вся Америка.

Что ж, тоже неплохо.

— А точно я выживу? В смысле… Ну, если получится?

— О, детка, ну, конечно! Ведь спецслужбы всё продумали!

— И ты точно успеешь спасти меня на вертолёте?

— Я тренировался. Дело нескольких секунд. Не беспокойся… Кстати, хочешь посмотрим кино? Телевизор мы сломали, но можно позвонить в какой-нибудь кинотеатр и забронировать ночной сеанс для нас двоих.

— О, Элвис! Честно, я бы с удовольствием… Но я ведь так не выспалась! Честно говоря, твои таблетки совершенно не работают. Я весь день клевала носом, а сейчас уж просто с ног валюсь.

— Выпей три.

— Бесполезно. Позволь, я немного перекушу — и сразу в кроватку.

Спорить он не стал. Даже позаботился обо мне очень милым образом: сам вставил перфокарту в бутербродную машину, выбрав сэндвич на свой вкус для нас обоих.

Мы сели ужинать.

— Кстати, ты не пила аполлолу, когда была в городе? — спросил Элвис, отпивая из стакана с газировкой со вкусом жвачки.

— Нет, откуда? У меня же денег не было.

— Выходит, ты уже три дня не защищалась от радиации… И я тоже. Обстановка вокруг неспокойная, надо принять…

Он достал упаковку голубых таблеток аполлония, и мы выпили по одной.

38. Я выпрыгиваю из коробки

В течение следующих нескольких дней я тренировалась стрелять. Новый телевизор принесли просто огромный — и коробка от него, в которую я могла поместиться полностью, стала макетом макета атомной бомбы. Я залезала в эту коробку, ждала, порой минуту, а порой и целых двадцать, а потом по специальному сигналу, подаваемому Элвисом, откидывала крышку и выскакивала. Газета с фоткой Сталина висела всякий раз чуть-чуть в другом месте. Поразив её выстрелом, я должна была в течение двух секунд спрятаться обратно в коробке, закрывшись крышкой.

К третьему дню получалось уже довольно оперативно.

Всё это время меня, конечно, донимали мысли о том, в какое опасное дело я ввязываюсь. А если охрана Сталина изрешетит меня прежде, чем я смогу выстрелить? А если я заболею лучевой болезнью от радиации, созданной моим же выстрелом? А если бомба, начинкой которой я буду, отцепится от вертолёта и упадёт? Со всеми этими вопросами я приставала к Элвису. Он всякий раз уверял, что всё будет нормально — и мне это здорово помогало. Стоило услышать его «детка, не волнуйся», как опасения насчёт нашей спецоперации сразу казались бессмысленными и глупыми.

В свободное время мы катались на машине с жуткой скоростью, как любит Элвис, слушали пластинки и смотрели фильмы по его выбору. Во время одного из этих «киносеансов» я даже осмелилась взять его за руку. Он не воспротивился! Тогда я положила голову ему на плечо и весь фильм сидела, упиваясь ощущениями от этого. Подумалось, что участвовать в операции по ликвидации Сталина это сущая мелочь на такое роскошное вознаграждение как возможность осязать Великолепного — тем более, это вознаграждение еще и выдаётся вперёд. После фильма он сказал мне, что я ласковая кошечка, и угостил неизвестной конфетой — сказал, это новая разработка, особенный рецепт для богачей, чистая химия, ни грамма натурального. На вкус эта конфета не особо-то отличалась от конфет для бедных, но мне стало как-то по особенному радостно и спокойно после неё. В общем-то, в таком радостно-спокойном настроении я по большей части и пребывала, пока мой прекрасный сосед был поблизости. Лишь тогда, когда он не был рядом, убийство Сталина начинало видеться мне делом непростым и небезопасным.

Наконец, настал день, когда Элвис явился с двумя паспортами на имя супругов Нолан — Грега и Эвелины. Отныне, сказал он, мы должны называть друг друга только этими именами. То, что мы теперь как будто бы супруги, привело меня в восторг до такой степени, что даже билеты на самолёт до Москвы, которые Элвис выложил на стол следом за паспортами, ничуть не напугали.

Тем же вечером мы собрали чемоданы и выехали в столицу штата, возле которой располагался аэропорт.

39. Я в самолёте

Я еще ни разу не летала самолётом, поэтому ради такого экзотического опыта хотела надеть самое нарядное из платьев, купленных мне моим спутником. Но он велел не делать так: напротив, чтобы максимально не привлекать внимания, мне следовало быть в одном из тех строгих костюмов с жакетами, что подошли бы учителю. Еще, пока мы шли по лётному полю, еле не падая с ног от свирепого ветра и разыскивая среди огромных летучих машин свою, Элвис напомнил, чтоб я не пила алкоголя во время полёта и не брала газет. Ну, насчёт алкоголя я и сама бы сообразила. Чем ему газеты насолили, я не знаю, но раз уж нельзя — то нельзя.

Элвис был одет в своём обычном стиле: серый пиджак, в котором он, кажется, показывался в одном телешоу, чёрная рубашка, белый галстук; вызывающе глядящие из-под чёрных классических брюк синие замшевые туфли. Это был не самый яркий прикид из тех, на какие он был способен, однако и скромным его бы я не назвала. От досужих глаз певца скрывали только поднятый воротник пиджака, надвинутая на лоб шляпа-федора и солнцезащитные очки. Не знаю, как вы, а я непременно узнала бы его в таком виде, если бы встретила на улице. Даже издали узнала бы! Да даже со спины! В общем, я готовилась к тому, что в аэропорту на нас насядут толпы поклонниц и до самолёта надо будет пробираться с боем. О какой-такой секретной операции могла после этого идти речь, я понятия не имела. Но лезть со своим мнением не стала. К моему удивлению, Элвиса никто не узнал. Кажется, в зале ожидания, на него таращилась одна или две девицы, но ни приставаний, ни просьб автографа, ни навязчивых попыток поцеловать его не последовало.

Лететь нам надо было с пересадкой. Сперва рейс до Нью-Йорка, пересадка без захода в город и второй самолёт — до Москвы.

Первый полёт прошёл быстро и без приключений. А вот во втором произошло кое-что интересное.

Почему-то посадили нас отдельно. Элвису место досталось в хвосте самолёта, а мне — ближе к носу. В общем, выходило так, как будто я лечу в Москву совсем одна.

Моими соседями напротив, лицом ко мне, оказались два джентльмена: один средних лет, в очках и шляпе, второй — постарше, с аккуратной белой бородкой. Первый из них сразу же раскрыл газету, испещрённую непонятными русскими закорючками, уставился в неё и за весь полёт не проронил ни слова. Второй достал книгу — она тоже была написала на незнакомом мне языке.

Сбоку же от меня села дама. На вид ей можно было дать около тридцати лет; скромный серый костюм наподобие моего был дополнен туфлями на пробковой подошве, кудрявые каштановые волосы — уложены в аккуратные валики спереди и собраны в сеточку сзади. Вид у дамы был взволнованный:

— Ну и ветрище! — сказала она по-английски. — Я уж испугалась, что надует тучи, и будет нелётная погода.

— Судя по прогнозу, ветер должен скоро стихнуть, — отозвалась я.

— Так вы американка? Я так и думала. Поэтому по-английски и заговорила.

— Из другого штата… Но, да, я американка. А вы как догадались?

— Даже не знаю, вид у вас какой-то американский, не русский, — дама рассмеялась. — Может, выражение лица другое, что ли? Наверное, в зависимости от того, на каком языке человек привыкает говорить с детства, у него него формируется мускулатура лица, а, следовательно, и его выражение.

Я вгляделась в лицо незнакомки. Кажется, в её внешности действительно было что-то не наше, иностранное. Да и говорила она, хоть и очень хорошо, но с лёгким, едва уловимым акцентом.

— А вы, стало быть, не отсюда…

— Да, я русская. Нина! — представилась дама.

— Эвелина, — ответила я, следуя легенде.

— Очень приятно! Вы путешествуете одна? Должно быть, по каким-то важным делам?

— О нет, я еду с мужем. Он в хвосте. Мы хотим посмотреть на Москву и на Ленинград. Знаете, мы много наслышаны о Советском Союзе и давно мечтали увидеть его своими глазами. У нас, конечно, говорят об СССР в основном плохое… Но нам хочется проверить, так ли это. Муж скопил денег, и вот, после свадьбы мы решили отправиться в Москву.

— Так вы летите в свадебное путешествие! Поздравляю! Ваш муж так же молод, как и вы?

— Спасибо, — я смутилась. Но легенда есть легенда. — Он немного старше. Наши родители говорили, что нам не следует ехать в СССР. Но мы всё же настояли на своём.

— Эвелина, вы очень счастливая женщина, — ответила мне новая знакомая. — Свадебное путешествие на другой конец земли, подумать только! Когда я вышла замуж, мы с мужем отправились в Сибирь.

— В Сибирь? Но зачем? Разве там интересно?

— Нужно было рыть шахты для ракет с ядерными боеголовками. Это была всесоюзная комсомольская стройка, и нас туда записали.

— А что, отказаться нельзя было?

— Это было опасно, — тут Нина понизила голос. — Наши семьи и так были не на хорошем счету у коммунистической власти. Моих родителей расстреляли как врагов народа. Чудом мне удалось избежать детского дома и остаться жить у тёти. А предки мужа были раскулачены: их выгнали из дома, отобрали всё имущество и сослали на острова в Белом море…

— За что?! — спросила я.

— За то, что они были фермеры. Их вина была в том, что они имели корову, лошадь, дом и ежегодный урожай, дававшийся им собственном громадным трудом. Но им повезло хоть остаться в живых…

— … тогда, как ваши родители погибли! О, мне так жаль! Соболезную!

— Благодарю, — соседка перешла почти на шёпот. — Их расстреляли только за то, что занимались медицинскими исследованиями и играли в еврейском театре. Ох… Не будем о грустном!

— Не будем!.. Вам понравилось в Америке?

— Здесь, кажется, неплохо. Хотя, знаете, я мало что успела посмотреть. Я шахматистка, приезжала на международный турнир. Всё время провела либо в гостинице, либо за до доской.

— Победили?

— Нет, увы.

— А, может, вам надо было остаться? — озвучила я неожиданно для самой себя возникшую мысль. — Ну, раз с вами там так плохо обращаются… По-английски вы прекрасно говорите. Вы наверное смогли бы здесь устроиться.

— Спасибо за приятные слова, — сказала Нина. — Да, английский я с детства учила. Но как я останусь? У меня ведь родные в России. Если я сбегу, их расстреляют.

— Вот так, прямо сразу? — я ужаснулась.

— Ну да, — сказала Нина. — У вас разве так не делают?

— Нет, конечно!

— Это странно. Я думала, так делают повсюду… В любом случае, дома у меня полным-полно дел. Буквально послезавтра я лечу в ЛунССР на лунитовые шахты. Месяц там, потом обратно. Потом на урановые рудники в Магаданскую область. Там неделю, дольше — вредно. Ну а тут ж придёт время в колхоз ехать, на борьбу за урожай!

— Ничего себе! — сказала я. — Вы такая разносторонняя! Как вам удаётся работать на стольких работах одновременно?

— О, нет, моя работа — только шахматы. Остальное, не работа, а добровольно-обязательная помощь. Ну, в смысле, за это не платят.

— Боже мой! Столько работы, и всё бесплатно! На что же вы живёте?!

— Мой муж певец в филармонии. Того, что он зарабатывает, на хлеб хватает. Ну, а, кроме хлеба, в магазинах всё равно ведь ничего нет.

Меня подмывало сказать, что мой муж тоже певец. И вовсе не в какой-нибудь вонючей филармонии! Сдержалась.

— Непросто вам живётся, — вздохнула я.

— О, нет, что вы, у нас всё нормально! Мы столичные жители, благополучные. Вот колхозникам, тем трудно: они ведь круглый год работают бесплатно, а, чтобы прокормиться, обрабатывают свои приусадебные участки в свободное от работы время. Или, скажем, те, кто имели глупость рассказать про Сталина анекдот: они роют канал между Обью и Енисеем лопатами, которые обязаны покупать за личные деньги. Ах да, и ещё ветераны Второй мировой. Им ежегодно на рубль снижают пособие.

— Господи! Им-то за что? Ведь они, по сути, мир спасли!

— А чтоб не зазнавались! Знаете, их миллионы, а Сталин один. Если с каждым нянькаться, то нянек на напасёшься! И потом, всё равно скоро наступит коммунизм, и всё будет бесплатно. Так что деньги им вроде как ни к чему.

— Ну и ну… — я вздохнула и замолчала, переваривая полученную информацию.

По телеку, конечно, много говорили о том, что жизнь в Союзе не сахар. Но чтобы до такой степени!.. Наверно, раньше мне это было не настолько интересно, чтобы всерьёз вникать в тонкости коммунистического режима. Но теперь я поняла, почему родители готовы по потолку бегать при всяком упоминании СССР! И отчего наши власти так долго оттягивали ликвидацию этого проклятого Сталина?! Меня, что ли, ждали? Навряд ли… А, наверно, у них не было такого умного плана! Ну, до тех пор, пока Элвис его не придумал.

Прошло некоторое время. Стюардесса в серебристой униформе, в мягких сапожках с обёрнутой вокруг всей головы длинной косой выставила на столик, располагавшийся между моими с Ниной сидениями и сидениями двух джентльменов, обед. На закуску были заливной язык, фаршированная щука, грибной пудинг и рольмопс; потом супы на выбор: солянка из свежих грибов, суп-пюре из креветок или суп из баранины с айвой и яблоками; на второе можно было взять суфле из курицы, бефстроганов, тельное из рыбы или фаршированную гусиную шею. До десертов я не добралась: устала есть.

За обедом Нина обменялась несколькими фразами по-русски с господином с бородой. А затем, когда она пошла в уборную, этот господин по-заговорщицки наклонился над столом и произнёс с сильным акцентом:

— Извиняюсь, мэм! Надеюсь, что вы не поверили ни одному слову этой умалишённой?

Я растерялась:

— Вообще-то, поверила. А что, вы полагаете, не стоило?

— Да Боже упаси! Ну сами-то посудите: разве дочь врагов народа могли бы выпустить за границу? Да будь она хоть трижды шахматистка! Никогда в жизни!

— Выходит, она говорила неправду? Но для чего?

— Понятия не имею, мэм, зачем эта дамочка очерняет нашу советскую действительность! Ну что за абсурд?! «Ничего, кроме хлеба»! Да у нас консервов выше крыши! А буквально перед моим отъездом сюда в ближайший продуктовый завозили колбасу… Да, в конце концов, взгляните на всё это изобилие!

Он показал на наш стол. К слову, авиакомпания была советская: самолёты наших компаний Советы к себе не пускали.

— Что и говорить, стол богатый, — согласилась я. — Давно я так вкусно не ела.

— Вот видите, мэм! — Человек с бородой просиял. — Я скажу вам по секрету кое-что. Понятия не имею, кто такая эта Нина. Но по-английски она говорит слишком уж хорошо. А вот по-русски — с заметным акцентом.

— Ничего себе… Не знаю, что и думать…

— Просто будьте с ней поосторожней, миссис Эвелина… Ох, простите, я подслушал вашу беседу, и знаю, как вас зовут, а сам не представился! Валентин Петрович Изотопов, доктор биологических наук.

— Приятно познакомиться! Так значит, вы учёный!

— Точно так! С международной конференции вот еду.

— Должно быть, там было очень интересно, — сказала я, разумеется, исключительно из вежливости.

— Да так себе, мэм! У нас на кафедре поинтереснее будет! Мировое учёное сообщество всё ещё пребывает в плену буржуазного учения менделизма-вейсманизма-морганизма. Послушать у них нечего. А наши передовые разработки воспринимать они ещё не готовы.

— А… — только и смогла вымолвить я.

— О, простите, мэм, вам вся эта наша терминология, разумеется, неинтересна и непонятна! Просто позвольте мне сказать вот что: я очень рад, что молодые американцы интересуются жизнью в СССР! Наша борьба не стоит на месте, раз новое поколение из загнивающих стран потянулось в Москву! Знаете, если вы захотите, я с удовольствием устрою вам экскурсию по нашей столице! Покажу самые лучшие места!

— О, как мило, спасибо!

Разумеется, я не собиралась ходить ни на какие экскурсии с Изотоповым. Но бумажку, на которой он нацарапал свой номер телефона, из вежливости всё-таки взяла.

С возвращением Нины наша с ним беседа прекратилась. Впрочем, с ней мы тоже больше не общались. Изотопов вынул пачку сигарет с изображением собачьей головы и угостил всех присутствующих. Я, конечно, отказалась, а трое моих соседей закурили, думая, видимо, каждый о чём-то своём. Оставшийся путь мы проделали молча. Я глядела то в окошко на Европу, то на здоровенный портрет Сталина в газете очкарика и думала о том, как спасу мир от этого чудища.

Когда самолёт приземлился, человек в очках сложил газету и показал Нине какое-то удостоверение. Она в ужасе вскрикнула. Они обменялись несколькими словами по-русски, после чего безымянный попутчик надел на Нину наручники. Из самолёта они вышли вместе.

— Хорошо, что наше МГБ не дремлет, — сказал мне Изотопов уже на трапе. — А то развелось очернителей… Ну, до свидания, миссис! Звоните, я рад буду встретиться!

40. Я боюсь

У трапа самолёта мне удалось снова воссоединиться с Элвисом и поделиться с ним своими эмоциями:

— Я поражена тем, что тебя никто не узнал. Ни единого автографа за всю дорогу!

Элвис взглянул на меня укоризненно:

— Вряд ли торговец пишмашинками Грег Нолан — такая уж важная фигура, чтобы брать у него автографы.

Я прикусила язык. Провалить операцию, едва ступив на советскую землю, и повторить судьбу Нины совсем не хотелось. Кроме того, услышав, как Элвис представляется своим «новым» именем, к нам подбежала какая-то девушка:

— Господа Ноланы? Очень приятно. Я Лида, ваш гид-переводчик. Постараюсь сделать всё, чтобы пребывание в Советском союзе было для вас незабываемым опытом!

О том, что в СССР ко всем туристам обязательно приставляют такого гида, Элвис предупредил меня заранее, но я не ожидала, что он сцапает нас прямо на выходе из самолёта. Очевидно, Советы не оставляют подозрительных иностранцев без присмотра даже на минуту.

Лиде было лет двадцать на вид, но выглядела она чрезвычайно строго: подобие военного мундира, из-под которого выглядывали белая рубашка и чёрный галстук; синяя юбка ниже колена, толстые чулки, чёрные туфли наподобие мужских; сдвинутый набок берет поверх светлых кудряшек; красная повязка на рукаве.

— Приятно познакомиться, Лида. Я Грег, — сказал Элвис. — Перелёт был просто потрясающим. Уверен, что ваша страна ещё многим нас удивит.

А я спросила:

— Лида, вы военная? Ну то есть, почему вы так одеты?

Лида мягко рассмеялась:

— Что вы, нет! Это форма гидов-переводчиков государственного образца. Мы просто слишком уважаем наших гостей, чтобы встречать их одетыми как попало… Ну, что, пойдёмте, возьмём ваш багаж?

Мы пошли за багажом.

— А вот знаешь, в самолёте я сидела рядом с очень… ну… м… странными людьми, — негромко сказала я Элвису, пока мы вместе с Лидой пересекали здание аэропорта. — Рассказать, что там было?

— Давай.

Я поведала ему историю беседы с Ниной, с Изотоповым и ареста, свидетельницей которой оказалась.

— Видишь, как хорошо здесь организован отлов всяких сомнительных личностей! — сказал Элвис, кажется, ничуть не удивлённый моим рассказом. — За безопасность Страны Советов можно не беспокоиться! Нашим спецслужбам до них далеко… Кстати, кому из них ты больше склонна верить: Нине или Изотопову?

— Понятия не имею! Я запуталась.

Забрав чемоданы, мы вышли на улицу, где нас троих уже ждал человек на чёрном, угловатом и без плавников атомобиле. Кажется, забота о туристах здесь была поставлена на высшем уровне. Мы уселись на заднее сидение, а Лида разместилась на переднем, и, едва машина тронулась, принялась рассказывать историю Москвы, начиная со Средних веков.

Если честно, меня эта история не особо-то интересовала. Даже вопрос о том, кто из двоих попутчиков обманул меня, такой занимательный пару часов назад, теперь стал казаться мне уже совершенно несущественным. Пока мы жили с Элвисом в том домике, пока наслаждались роскошным перелётом, вся эта тема с ликвидацией Сталина казалась мне сказкой, теорией, трёпом, который всерьёз, но не слишком. Теперь же, увидев вокруг надписи по-русски, гигантские портреты Сталина на растянутых транспарантах и стенах домов, красные флаги, без опаски развивающиеся над почерневшими избами московских пригородов, я вдруг осознала: всё по-правде. Я вдали от дома, от родных. Я в другом полушарии. Кроме Элвиса, у меня нет здесь ни единой знакомой души. И домой я смогу вернуться, как говорится, лишь со щитом или на щите. Либо убью, либо буду убита.

Внутри меня растёкся липкий страх. Внезапно пришло осознание, что я больше не управляю своей жизнью. Куда именно вывернет эта жизнь, известно одному Богу. Только одно я могла сказать точно: нормального, спокойного житья, как было дома, уже больше не предвидится…

Между тем, чем ближе подъезжали мы к центру Москвы, тем шире становилась дорога и выше здания. Скоро мы уже двигались между громадных высоток по тридцать, по сорок и пятьдесят этажей. Эти высотки напоминали отчасти небоскребы Нью-Йорка (какими я представляла их по картинкам), отчасти башни русского Кремля, а отчасти что-то древнеримское. Ширина проспектов была такой, что поперёк улицы могли поместиться четыре, а то и пять домиков наших пригородных соседей — вместе с задними дворами, разумеется. При этом машин было мало: так что в заасфальтированной гладкой пустоте этих проспектов мне почудилось нечто зловещее. Зато много людей шли пешком: по обе стороны улицы были сделаны тротуары, и обыватели двигались по ним густой массой и в ту, и в другую сторону. Впрочем, меня не покидало ощущение, что построен этот город не для них, не для людей. Это должно было быть обиталище каких-то холодных гигантов — наподобие тех высеченных из камня стофутовых космонавтов, рабочих, Марксов и Лениных, что высились почти на каждой площади. Был полдень, стояла жара, а на небе не было ни облачка: солнце здесь было таким же беспощадным, как и Сталин.

41. Я среди роскоши

Гостиница, куда нас привезли — как позже я узнала, единственная гостиница в Москве, куда дозволялось селить иностранцев, — оказалась пугающе роскошной. Дорогим здесь было всё, начиная с самого местоположения: в центре, у излучины реки, с прекрасным видом на набережную. И в ширину, и в высоту здание было таким огромным, что его невозможно было охватить одним взглядом. При входе стояли скульптуры каких-то мужчин, выполненные в греческом стиле: один с в руках с отбойным молотком, второй — со спутником. Фойе с белыми мраморными колоннами и многоэтажными люстрами напоминало бальный зал из какого-то фильма про европейских монархов. В общем, всем своим видом гостиница как бы давала понять, кто здесь главный.

Кнопок в лифте, обозначающих этажи, отказалось тридцать четыре. Выше был еще шпиль: в нём, по-моему, не было комнат. Признаюсь: в таком большом здании я оказалась впервые.

Номер наш был обустроен так помпезно, что напоминал жилище какого-нибудь императора Наполеона. Если честно, пышные ламбрекены, тяжёлые бра в римском стиле и львиные лапы у табуреток не очень пришлось мне по вкусу. А понравилось мне вот что: во вторую очередь роскошный вид на Москву, открывавшийся в двадцать седьмого этажа, а в первую — двуспальная кровать. Ну ещё бы, ведь мы же женаты, мы в свадебном путешествии! Мысль о том, что я всё-таки буду спать с Элвисом под общим одеялом, до того взволновала меня, что даже заслонила собой пугающие рассуждения о моей миссии.

Между тем, Лида, проследив за доставкой наших чемоданов в комнату и спросив, не помочь ли ещё чем, наконец, оставила нас вдвоём.

После этого мой как бы муж написал на листке бумаги и сунул мне под нос такие слова:

«Здесь повсюду прослушка! Называем друг друга только конспиративными именами. Говорим только о том, о чем могут говорить молодожёны. Серьёзные вещи, которые могут подслушать, пишем друг другу на бумаге. Бумагу уничтожаем. Ты всё поняла?».

Я кивнула.

Потом тоже взяла лист и написала:

«А мы будем делать то, что полагается делать молодожёнам? Коммунисты могут что-то заподозрить, если не услышат звуков сам знаешь, чего».

Уф… Вслух я ни за что бы не посмела сказать это. Писать проще.

Элвис прочёл сообщение, осуждающе покачал головой и посмотрел на меня как учитель на двоечницу:

«Ава, ты же серьёзный агент, а не какая-то крикливая поклонница из Билокси или партнерша по фильму! Я отношусь к тебе с уважением и ни за что не посмею делать того, что можно делать с ними».

Ладно, я не больно-то рассчитывала…

«Я спросила это исключительно из соображений конспирации».

«Да, понятно. Мысль в целом здравая. Пожалуй, я найду себе какую-нибудь русскую и сделаю с ней то, что полагается, чтобы обеспечить нужные звуки. Разумеется, ты в это время посидишь в ресторане или погуляешь, чтобы не оскорблять свои зрение и слух непристойным явлением».

Я немножко обалдела, но виду не подала. Ладно-ладно, всё понятно, он мужчина. Мужчинам позволено больше, чем нам. И к тому же он знаменитый. Но всё-таки…

Если раньше любые выходки Элвиса — вернее, газетные сообщения об этих выходках — вызывали у меня умиление, восторг и тому подобное, то теперь внутри зашевелилось что-то вроде раздражения. Захотелось ответить: «Какого чёрта?! Для задания выбрал меня, а для главной награды…». Тут вдруг я поймала себя на том, что, возможно, не так уж и жажду этой награды. Внезапно пришло ощущение, что мой как бы муж — просто парень, каких миллионы. Неужели рядом со мной обитало не божество, а обыкновенный сосед по комнате?

С минуту подумав, я решила, что нарываться на скандал не нужно, но и воспринимать всё, что он несёт, как должное, тоже не стоит. Написала:

«Ты так пренебрежительно говоришь о поклонницах из маленьких городов, словно это какие-то люди второго сорта. Я ведь тоже из таких!»

«Ты другая поклонница. Не сумасшедшая».

«Я еще какая сумасшедшая! Забыл, что ль, откуда забрал меня? Да у меня в комнате твоими портретами все стены были обклеены, ни одного живого места!»

«Всё равно, ты другая. Разумная. Ты не из тех, кто рвёт с меня одежду. Не из тех, кто сломал ногу контрабасисту».

Тут я опешила. Ладно, про то, как я схватила его за ногу в Вилко и пыталась стащить ботинок, он может и не помнить — мало ли там девчонок было, каждой в лицо, что ль, заглядывать? Но вот о том, что контрабасисту сломала ногу летающая тарелка, а вовсе не чокнуты фанатки, Элвис точно не может не знать. Почему он несёт эту чушь?!

Я взглянула на него с недоумением.

Похоже, он почувствовал, что слова его не особо-то мне понравились. Так что решил сменить тему:

— Ты давно аполлоний пила? — спросил вслух.

— Ну, когда ты мне давал.

— Что ж, давненько. Надо выпить. Здесь, как ты понимаешь, синяя газировка не продаётся.

— Кажется, советские люди обходятся без нее, потому что все атомные реакторы помещены в аполлониевые короба?

— Нет, прими, — ответил Элвис.

А потом он написал:

«Сейчас время такое, сама понимаешь. Если С. решит шарахнуть по США атомной бомбой до того, как мы его устраним, и получит симметричный ответ, нам тут не поздоровится. Так что съешь две таблетки. И ещё йодид калия по-старинке — для верности».

Я не стала спорить. Приняла две голубых таблетки, одну белую и пошла в душ.

А через десять минут, стоя на мраморе и наслаждаясь горячими струями, вдруг подумала, что Элвис жутко милый и что зря я разозлилась. Любая девчонка из Штатов была бы в восторге от перспективы бесплатно поехать с ним в столь экзотическую страну, бесплатно жить в роскошном номере гостинице, да ещё и спать в одной кровати! А про ногу Билла Элвис пошутил.

42. Я в самом сердце

В тот же день мы пошли на прогулку. Верней, на разведку. В смысле, мы для себя считали это разведкой, а Лида, поведшая нас, называла экскурсией.

Мы перешли по мосту и оказались на длинном широком проспекте, уставленном небоскрёбами.

Кажется, я до сих пор не могла поверить, что оказалась в другом полушарии. Люди вокруг были точно как наши — только одеты немножко беднее и старомоднее. Странно было представить, что эти люди всю жизнь живут под властью коммунистов и не представляют себе ничего другого. Кажется, они влюблялись, женились, рожали детей точно так же, как и мы, но только не имели частной собственности. И думали, что так оно и надо…

По дороге нам попался большой модный кинотеатр. Можно было бы принять его за какой-нибудь наш, расположенный посередине Нью-Йорка, не виси на нём афиши: три со Сталиным, одна — с какой-то тётенькой в платке.

— «Речь товарища Сталина», «Сталин в Берлине», «Сталин в 1918 году», — прочла Лида названия фильмов по нашей просьбе.

— Должно быть, фильмы очень интересные, — заметил Элвис.

— О, да, скучных фильмов у нас не выходит! — ответила Лида. — Каждый из них сначала проверяет специальная комиссия и, если не хватает весёлости, — отправляет на пересъёмку… Кстати, четвёртый фильм называется «Весело жить у нас в колхозе».

— Звучит интригующе.

— Если хотите, могу вам билеты достать.

— О, спасибо, не трудитесь! — сказал Элвис.

А я добавила:

— Можете лучше перевести, что написано вон на том плакате на небоскрёбе?

«Больше урана для Родины — больше атомных бомб для прислужников капитала!» — гордо ответила Лида.

На плакате сверху был шахтёр с куском металла в рукавице, а внизу — толстяк в цилиндре, на голову которому сыпались бомбы. Внизу дома, где висел плакат, был магазин, из которого приятно пахло свежевыпеченным хлебом. Очередь в этот магазин тянулась аж до следующего дома.

Пройдя весь проспект до конца и добравшись до мрачно-помпезного «римского» здания, возле которого располагался сидячий памятник какому-то грустному человеку, мы увидели башню Кремля. Спустя пару минут этот сказочный красный замок раскинулся перед нами на всю линию горизонта. Из-за Кремля выглядывали какие-то старые здания, часть из которых была украшена знаменитыми русскими куполами — чем-то вроде обёрнутых в золотую фольгу шоколадных конфеток. «Я действительно в Москве! Я правда здесь! И скоро убью Сталина!» — подумала вдруг я и ужаснулась.

Мы прошли через подземный переход и оказались под самыми красными стенами, в небольшом уютном парке с водоёмом и фонтанами. В фонтанах купались детишки. Два человека играли на лавке в шахматы, окружённые толпой болельщиков той и другой стороны. Вторая скамейка была занята молодыми людьми, углублёнными в книги — возможно студентами. В общем, гуляющих вроде нас здесь было без числа.

В одном месте кремлёвской стены обнаружился грот — полукруглая тёмная арка внутри которой размещались античные ворота на массивных колоннах.

— Давай снимемся там, — сказал Элвис.

Действительно, какой же турист без фотоаппарата и навязчивого стремления снимать всё вокруг? Своего собственного у нас не было: подобные аппараты не разрешалось перевозить через границу, ведь это могло быть шпионское оборудование. Зато у Лиды таковой имелся. Она объяснила нам, что в отсутствии гида-переводчика фотографироваться иностранным туристами нельзя, но в его присутствии и на его фотик — можно. Проявленную плёнку после надлежащего контроля нам любезно выдадут на выезде.

Я и Элвис встали у колонн. Лида навела на нас фотоаппарат. Мой как бы муж прижался губами к моей щеке и прошептал:

— Сейчас мы придём на Красную площадь. Осмотрись там. Но только ни слова о деле!

Я была в таком восторге от этого неожиданного поцелуя, что едва смогла понять, о чём он.

— Вы такая милая пара, — сказала Лида. — Сразу видно, как друг друга любите.

Красная площадь была неожиданно маленькой: я представляла её как-то больше. Наверное, так получалось из-за того, что противоположной Кремлю стороной она примыкала к громадному здания Министерства Добра и Правды. Шириною во всю длину площади, а высотой такое, что и взглядом трудно дотянуться, оно нависало над нами своими суровыми колоннадами слово пугающая волна цунами. Старинная церковь, забавно разукрашенная в разные цвета и напоминающая собой свадебный торт, на фоне министерства была крохотной. Возле неё стоял памятник парочке каких-то бородатых мужиков в римской одежде (удивительно, до чего коммунисты любят всё античное!). Лида что-то говорила нам про них, но я не слушала. Наверно, это были Маркс и Энгельс.

Главным, что меня интересовало, был, конечно же, Мавзолей Ленина. Именно он служил трибуной для коммунистических начальников. Именно с него будет смотреть на парад физкультурников моя цель…

Стоящий лицом к Министерству, Мавзолей оказался вторым по размеру строением на площади: выше башен Кремля, выше зданий за его стенами, выше ещё одной красной постройки, названной Лидою «Историческим музеем» и как бы запиравшей площадь с той стороны, откуда мы вошли на неё. Основание Мавзолея имело форму пятиконечной звезды; первый уровень с арками в стиле ампир поддерживали куросы-рабочие и кариатиды-крестьянки. Второй уровень держался на головах многочисленных скульптур красноармейцев. Через эти два уровня проходила сплошная лестница, ведущая к расположенному надо всем огромному земному шару со стоящим на нём Лениным из камня.

— Это вот оттуда советские вожди обычно выступают? — спросила я у экскурсовода, указав на оборудованную вокруг земного шара трибуну и беспокойно косясь на прохаживающегося вокруг нас милиционера в подпоясанной белой рубахе.

— Всё верно, миссис Нолан. С той трибуны.

— Должно быть, советский народ очень счастлив, когда лицезреет своих вождей…

— О! — сказала Лида. — Не то слово! Вы не представляете, какая волна радости обрушилась на меня в тот незабываемый день, когда я в числе студентов Института иностранных языков шла с демонстрацией по Красной площади! Товарищ Сталин махал нам рукой, и, хотите верьте, хотите нет, мне казалось, что он смотрит только на меня! Даже просто встретиться с ним взглядом было так прекрасно, что я никогда не смогу позабыть этого мгновения!

— Он вам и правда так нравится?

— Ну разумеется! Если бы вы увидели его, то сразу бы почувствовали, что это особенный человек, не такой, как все! И он сделал наше детство счастливым!

Взгляд Лиды, до того холодно-деловитый, вдруг стал страстным. Глаза её горели точно так же, как у Фанни, когда та показывала мне землю в своей кошёлке…

— Скоро будет парад физкультурников, — продолжила Лида. — Как же я завидую спортсменам, которые получат возможность показать своё мастерство нашему любимому, родному товарищу Сталину! Вряд ли вам удастся попасть на этот парад, но если бы вы там оказались…

Лида затронула слишком серьёзную тему. Думаю, что Элвис испугался, как бы я не выдала себя глазами или жестом, поэтому поспешил перевести разговор:

— Товарищ гид, а можно вас спросить? Что такое «лобное место»? Там правда кого-то казнили? Или это просто слухи?

— Оттуда указы царей объявляли при царском режиме. А казнили всего лишь два раза — Стеньку Разина и врачей-отравителей… Впрочем, уверена, что вам уже не терпится посетить сердце Красной площади — Мавзолей Великого Ленина?

— Я как раз хотел сейчас в него пойти, — ответил Элвис.

— Что ж мы медлим?

Мы, как полагается туристам, отстояли очередь в Мавзолей и зашли полюбоваться на труп Ленина. В почётном карауле у входа внутрь, в коридоре и у самого гроба стояли красивые космонавты с прозрачными круглыми шлемами в левых руках и с атомными бластерами в правых. Обтекаемый гроб из плексигласа парил в воздухе, поддерживаемый специально для него сконструированным силовым полем и освещённый зелёными и голубыми прожекторами. Я вспомнила, что на уроке физики нам как-то раз рассказывали, о том, что коммунисты подвергают тело Ленина перманентному ионизирующему излучению низкой интенсивности, которое не разрушает его тканей, но уничтожает на корню любых микробов, вызывающих гниение.

Потом Лида ещё поснимала нас на фоне кремлёвской стены, показала Большой театр, отвела в спецресторан для иностранцев и затем ещё выгуливала по центру Москвы до тех пор, пока мы не обезножили и не взмолились о том, чтоб вернуться в гостиницу. Для нас тут же было вызвано такси.

В темноте подсвеченные снизу московские небоскрёбы казались взлетающими ракетами.

43. Я не могу уснуть

Проводив нас до номера, Лида сообщила, что живет на этаже для гидов, и предложила обращаться к ней, если понадобится, в любое время дня и ночи.

Спать хотелось ужасно. Но за день у меня появилось такое громадное количество вопросов к Элвису — по поводу нашего дела, конечно же, — что я просто не могла пойти в кровать, не вступив с ним в переписку:

«Ты и правда думаешь, я справлюсь? Мне кажется, трибуна находится слишком высоко».

«Справишься, не сомневайся. Атомный пистолет сделан так, что может дострелить до высоты пятого этажа».

«А точно я сама не пострадаю? Эта площадь не такая уж большая. Ведь я буду близко!»

«Не волнуйся, мы всё просчитали. У тебя будет достаточно времени, чтобы спрятаться в бомбу. А бомба всё выдержит».

«А ты сам где будешь?»

«Буду следить за всем этим со здания Министерства. Там на крыше — вертолётная площадка».

«А как ты туда попадёшь?»

«У нас есть свои люди там. Ты же попала на крышу гостиницы в Вилко».

«Значит, ты будешь там с вертолётом, подашь мне сигнал, а потом, после выстрела, взлетишь и подберёшь меня? На это может уйти несколько минут».

«Я сразу буду внутри вертолёта. Он новейшей конструкции, взлёт мгновенный по кнопке».

«Хорошо, а что потом? Куда мы двинемся? Как доберемся до дома?»

«Мы полетим на запад через Польшу, Чехословакию и ГДР. В Западном Берлине уже будем в безопасности».

«А вдруг нас собьют по дороге?»

«Зачем им сбивать нас? Чехи и поляки ненавидят советский строй. Помнишь, как СССР приводил их к покорности?».

«Да, но пустят ли нас через границы?»

«Об этом не волнуйся».

Об этом не волнуйся! Нет уж, буду волноваться!

«Может, есть способ уехать получше? У нашей агентуры нет секретного туннеля до Америки? Если мы уже летаем на Луну, то уж наверняка можно прокопать хотя бы один ход сквозь всю планету до другого полушария».

«Ава, хватит фантазировать. Я понимаю, тебе бы хотелось, чтоб мы просто провалились сквозь землю и исчезли, но это невозможно. Просто положись на меня».

«Я и так полагаюсь. А что касается проваливания сквозь землю — неправда, ты это умеешь. Ты же в Вилко это демонстрировал».

«О чём ты?»

«О том, как ты там бегал от летающей фиговины, а потом словно просто исчез. Кстати, давно хотела узнать, как ты это сделал?»

«Ты пишешь какую-то чушь. Иди спать»

«Это не чушь! Я просто хочу знать, как тебе это удалось?»

«Я понятия не имею, про что идёт речь. Тебе что-то приснилось».

«Ничего мне не приснилось, ты сам знаешь! Неужели так трудно сказать? Я тебе доверяюсь! А ты? Скажи, ты прыгнул в дырку в сцене?»

«Да».

Это «да» выглядело то ли как «отвяжись», то ли как попытка зацепиться за первую подвернувшуюся версию. К чему эта скрытность? Зачем он ведёт себя так, словно ничего не знает о появлении летающей тарелки в Вилко?..

А может, он забыл?! Может, у него такие же провалы в памяти, как и у моего брата?.. Ситуация очень похожая… Если Элвис тоже болен, как я могу доверять ему?! Моя жизнь зависит от человека, у которого какие-то проблемы с мозгом. Господи…

Нет-нет, всё глупости! Элвис здоров. Если он не хочет обсуждать историю в Вилко, значит, зачем-то так надо. Хватит изводить себя дурными мыслями! До сих пор у него всегда всё получалось, почему же должно не получиться в будущем?

Нужно спать, а не надумывать себе!

Я быстро почистила зубы, надела пижаму и плюхнулась в койку. Элвис, к моему неудовольствию, решил лечь не просто отдельно, а в другой комнате (номер наш состоял из прихожей, гостиной и спальни).

Мы выключили свет. Казалось бы: ну, наконец-то, сейчас я посплю! Но не тут-то было. Как назло, сон сбежал от меня. Около получаса я провалялась в роскошной советской постели, вслушиваясь в советскую тишину и пытаясь отгонять всякие мысли. Потом сдалась и тихо позвала:

— Грег! Спишь?

— Не сплю, — раздалось из-за стенки.

— Знаешь, чего мне сейчас не хватает больше всего? Чего у меня давно не было и по чему я ужасно соскучилась?

— И чего же?

— Музыки хорошей.

— Музыки?

— Да. Песен всяких модных, понимаешь ли… — Надеюсь, что он понял мой намёк. Господи, я живу с Элвисом Пресли, но не слушала его уже целую вечность. — Помнишь, ты раньше пением увлекался? Как насчёт колыбельной, а, Грег?

— Эвелина, мы это уже обсуждали.

Помню, помню. Он бесплатно не поёт. Но я же не какая-то девчонка из Билокси, он ведь сам писал! Я его подруга. И соратница. Да ладно, я ни за что не поверю, что он не поёт для друзей и близких!

— Неужели нельзя это сделать разок для любимой жены?

— Прекрати, Эвелина. Я спать хочу. Ты мне уснуть не даёшь.

Спать он хочет! В душе шевельнулась обида. Да как он со мной обращается?!

— Придётся мне уснуть неудовлетворённой, — сказала я нарочито громко и повернулась на другой бок.

Пускай коммунист, который сейчас нас подслушивает, решит, что молодой муж продемонстрировал половую несостоятельность.

44. Я встречаю вторую себя

Ещё час я провалялась. Сон не шёл категорически, а голова лихорадочно перебирала плохие мысли. Наконец, мне это надоело, и я встала.

Тихонько, не включая света, пробралась в соседнюю комнату. Там у стены на диване сопело завёрнутое в плед нечто, о чём я знала, что оно должно быть Элвисом. Раньше он всегда был бодр и на ногах, словно совсем не спал; теперь мы поменялись. Я подумала о том, что можно было бы налезть на него сверху и целовать, сколько влезет: даже если он начнет сопротивляться, то не сразу. Наверное, пару недель назад я с ума бы сошла от счастья при виде такой возможности и, не думая ни секунды, бросилась бы её реализовывать… Но сейчас мне не хотелось. То ли от привычки, то ли нервов, связанных со страшным планом и нашим приездом, я совершенно перестала испытывать перед Элвисом тот восторженный трепет, которым упивалась на концерте. То есть, в смысле, я его не разлюбила. Он по-прежнему был классным. Я всё так же понимала, что он лучший из певцов. Но ощущение того, что он не такой, как все остальные люди, что каждый его жест, каждый взгляд, каждый волос имеют огромную ценность, что просто смотреть на него это счастье, а служить ему — счастье втройне, испарилось куда-то… Всё чаще посещала меня мысль, что мой спутник — это просто человек. А теперь я вдруг додумалась до того, что ведь у Элвиса могут быть и недостатки!..

В общем, трогать его я не стала. Оделась в темноте и тихо вышла, аккуратно прикрыв дверь в наш номер так, чтобы она не заперлась.

И пошла я бродить по гостинице.

Некоторое время бесцельно слонялась по коридорам, не встретив там ни единой души. Затем притащилась в пустой ресторан. Потом зашла в бар: там за стойкой стоял грустный бармен, а напротив сидел джентльмен, положивший на стойку лицо и так, видимо, спавший. Дальше я разведала, где находятся Спортивный зал и Зимний сад: они были закрыты, но через стеклянные двери я убедилась, что и они тоже сделаны с той же пугающей роскошью, что и всё, что я видела в этой стране до сих пор.

Затем мне пришла мысль подняться на самый верх, до самого шпиля. Оказалось, у его подножия, на последнем этаже, оборудована специальная смотровая площадка. Сверкающая электрическими огнями Москва походила на необъятную рождественскую ёлку. Я без труда разглядела места, где мы нынче гуляли. Нашла Кремль и Красную площадь. Представила, как над этой площадью поднимается мною устроенный маленький ядерный гриб…

А потом я увидела Донну!

Да, ту самую Донну из Вилко. Ту, с которой мы были на крыше гостиницы. Ту, с которой мы лежали в психбольнице.

Донна стояла одна, опираясь на ограждение променада, и, как и я, любовалась ночною Москвой.

Несколько секунд я простояла потрясённая, уставившись на Донну, и не в силах сказать ни слова. Наконец, она сама меня заметила:

— Ава?! А ты что здесь делаешь?

— А ты? — спросила я.

— Нет, ответь ты сначала! Как ты вообще оказалась в Москве?

— Прилетела в самолёте. Полагаю, как и ты.

— Давно ты здесь?

— Сегодня прибыла. Верней, вчера, поскольку уже за полночь.

— Ясно. Я два дня назад. Через Лос-Анджелес.

— А я через Нью-Йорк. Зачем ты здесь?

— Ава, прости, я не могу тебе этого рассказать… И, кстати, пожалуйста, не называй меня по имени! Меня здесь зовут Дороти.

— Понятно. Меня — Эвелина. А ты здесь по секретному заданию, не так ли?

Донна потрясённо посмотрела на меня. К удивлению в её взгляде постепенно прибавился ужас. Через несколько секунд она спросила:

— Что, ты тоже?

— Да.

— Ты должна… ликвидировать… этого… ну?..

— Да, его.

— На параде? Из бомбы?

— Всё так, — подтвердила я, словно бы даже не удивляясь, что Донна воспроизводит мои секреты. — Тебя привезли для того же?

— Да, тоже для этого, — шёпотом проговорила моя собеседница. — А с кем ты приехала?

— С Элвисом.

— Я тоже с ним!

Мы вновь встретились взглядами. Думаю, до этого момента нам обеим казалось, что всё самое безумное, что можно, друг от друга мы уже услышали. Теперь стало ясно, что нет.

— Когда он успел-то? — растерянно проговорила Донна. — Он ведь никуда надолго не отлучался… Вы точно вместе летели? Вы много общаетесь?

— Точно, — ответила я. — Мы живём в одном номере.

— Мы тоже в одном номере живём… — сказала Донна. — Он там спал, когда я уходила.

— И мой спал, — ответила я. — На диване.

— Выходит, их двое?.. Какой же тогда настоящий?

— Понятия не имею.

— Слушай, ты ведь знаешь, что у Элвиса был брат-близнец, который умер до рождения? А что, если по-правде он не умер? Что, если их двое, они оба выступают, одинаковые?

— Это слишком сложно. Думаю, что есть настоящий Элвис и есть двойник.

— Думаешь, я бы не отличила двойника от настоящего?!

— Я тоже уверена, что отличила бы! Однако получается, что их двое, и каждый дал каждой из нас одинаковое задание… Боюсь, мы не так хорошо его знаем, как сами считали…

— Да… — Донна вздохнула. — Выходит, что так… Слушай, твой Элвис не делал или не говорил чего-нибудь подозрительного?

Я задумалась.

— Пожалуй, говорил… Знаешь, на концерте в Вилко был один странный эпизод, о котором я тебе не рассказывала. Пару раз у нас с ним заходила речь об этом. И он вёл себя так, будто совершенно не знает об этом случае. Но это невозможно!.. Правда, он по какой-то причине мог просто не захотеть говорить об этом…

— Значит, настоящий не твой, а мой! — заключила Донна. — Мой всё говорил так, как Элвис бы должен сказать! Хотя… Знаешь, на днях я взяла его за руку и обратила внимание, что на запястье отсутствует бородавка. У Элвиса же бородавка на правой руке! Я спросила, он сказал, что удалил её…

— Может, в самом деле удалил… Журналистам о таком не сообщают.

— Это верно…

Мы немного помолчали. Я подумала про то, что мы стоим посреди Москвы, в самом логове врага, у шпиля здания, напичканного подслушивающими устройствами и вслух обсуждаем свои сверхсекретные планы. Мой спутник точно не был бы в восторге, если б застал нас за этим занятием. Хотелось бы знать, как теперь называть его… И если Элвис — не Элвис, то может и Донна — не Донна?

Я оглядела её так внимательно, как могла. Вместо деревенского прикида на моей знакомой был костюм — жакет и юбка — придававший ей солидности. Но две косички — те же самые, что в Вилко. В целом в Донне не было ничего такого, что указывало бы на то, что она не настоящая. Впрочем, в подлинности своего как бы мужа я тоже до сего момента не сомневалась…

— А ты настоящая Ава? Помнишь, где мы познакомились?

— В Вилко, у билетной кассы.

— А скажешь, где работает Арлин?

— В гостинице, начальницей бригады робогорничных, — ответила я. — Теперь ты скажи: кто были мои соседки по палате в психушке? Ты же часто с нами тусовалась, должна помнить.

— Помню. Джулия, Джуди и Джун. Кстати, Джуди я недавно видела!

— Что?! Где?

— В городишке, где мы жили.

— Только не говори, что это произошло возле зоомагазина!

— Точно. Возле него. Элвис велел мне купить морскую свинку покрупнее. Дотащилась я до зоомагазина, а там рядом оказалось кафе-мороженое. Смотрю: а в нём Джуди сидит. Начала она меня расспрашивать обо всём, мол, что да как…

— А ты что?

— Мне Элвис велел не общаться ни с кем из знакомых. И я так и делала. Ну вот до встречи с тобой…

— Ясно. Ты не поверишь, меня тоже гоняли в зоомагазин за зверьком и я тоже встретила эту Джуди возле него. Мне ещё тогда показалось очень странным, что её выписали… Кстати, а ты из психушки как выбралась? Что вообще с тобой происходило с того момента, как мы встречались в последний раз?

— Ну знаешь, как-то раз я проснулась там ночью одна и увидела Элвиса на подоконнике, — начала Донна.

История её в точности повторяла мою. Визитёр пришёл к ней в ту же ночь, что и ко мне. Похоже, в последний день в психбольнице мы одинаково скрывали друг от друга этот факт. Сбежали мы тоже в один день, только Донна, похоже, чуть позже, уже на рассвете. Она тоже припомнила лестницу и отключённое в ограде электричество. Только привезли её не в домик, а в квартиру на окраине какого-то городишки. Впрочем, район был неблагополучный, негритянский, так что она, как и я, безвылазно сидела дома и одна никуда не ходила.

— Работой по дому меня нагрузил, что не продохнуть было! — рассказывала Донна. — В общем, я ему прислуживала. То воду, говорит, подай, то ложку, то вилку, то полотенце! Прям убегалась вся! Будь другой на его месте, я б сказала: что ты, сам не можешь, что ли? Но это же Элвис! Честно говоря, я была просто счастлива от возможности делать для него все эти вещи! Мне и в голову не приходило, что он меня угнетает!

Потом Донну, как я уже знала, отправили в звериный магазин за морской свинкой. Случилась с ней та же история: код от перфокарты был неправильный. В итоге Донна простояла два часа у магазина, выпрашивая мелочь у незнакомых людей, и насобирала не только на свинку, то и даже на такси до дома. Застрелила эту свинку она без малейших переживаний, так как выросла на ферме и привыкла относиться к животным как к источнику пищи. На убийство Сталина тоже согласилась сразу: она ведь, в отличии от меня, и стрелять умела весьма неплохо.

— И тебя не напугал весь этот план? — спросила я.

— Я была бы очень рада, если б сама-знаешь-кто окочурился, поэтому задумка с самого начала пришлась мне по душе, — сказала Донна. — Тем более, Элвис намекал, что женится на мне после этого… Правда, со временем меня начали посещать мысли о том, что сделать задуманное, может быть, и удастся, а вот выживу ли я — большой вопрос. Я несколько раз беседовала с Элвисом об этом. После каждой беседы сомнения исчезали. Но назавтра они снова появлялись…

— И у меня тоже самое… Слушай, Донна! За последний месяц я в точности жила твоей жизнью, а ты моей! С нами было всё одно и то же!

— Бред какой-то… Но зачем? В чём вообще смысл всех этих событий?

— Не знаю…

— Если кто-то хочет ликвидировать сама-знаешь-кого и решил использовать для этого какую-нибудь американскую девушку, то зачем он… они… или кто там… Зачем им нас две?.. Ой, а может, и Сталиных двое? Кошмар, я запуталась…

— Думаю, что одна из наз основной исполнитель, а вторая — дублёр, — ответила я. — Или в последний момент они выберут, кто из нас лучше.

— Знать бы кто «они», — вздохнула Донна.

— Да уж, знать бы… Слушай! — Меня осенило. — А что, если нас и не две? Что, если сюда приехала и третья девочка с третьим Элвисом? Или их вообще десяток?

— Я с трудом осознаю, что нас тут две, а ты — «десяток»… Впрочем, теперь ничему не приходится удивляться…

— Угу, — сказала я.

Под нами по-прежнему расстилалась ночная Москва — опасная, самодовольная и чужая. Красные звёзды, горящие над Кремлём внезапно напомнили мне глаза свирепого сказочного дракона, затаившегося в своей пещере. Впрочем, по сути они не особенно отличались от звёзд или ракет или ещё каких фигурок из неона, привлекавших путников в мотели и кафе у нас в Америке… В сущности, они тоже были рекламой — только рекламировали совсем другое.

— Ава, — шепнула вдруг Донна. — Мне страшно!

Я призналась:

— Мне тоже.

— Во что они втянули нас?! Чего нам ещё ожидать?! Как вернуться домой?!

— Не знаю… По крайней мере, мы нашли друг друга, — сказала я. — Каждая из нас теперь не одна.

И тут я обняла её. Она была не против. А потом сказала:

— Слушай! Ты прости уж, что мы там тебя оставили, в гостинице-то в этой, на окне! Честно, мы не специально! Эта лестница сама свалилась…

— Знаю, — улыбнулась я. — Проехали. Теперь уж не до этого.

— Слушай, а когда ты там в окно его видала — ведь он был с бородавкой на руке, а?

Я задумалась.

— Не помню. Не уверена.

— Но тогда он настоящий был, ведь верно? Там был точно настоящий?

— Я надеюсь…

И тут я поведала Донне про то, как певец вдруг заговорил со своими друзьями на беззвучном языке, и как после этого мне стало плохо.

— Час от часу не легче, — среагировала та. — Слушай, давай вынесем за скобки этот случай. Что бы ни произошло там, в гостинице, сейчас наша задача — разобраться, кто такие джентльмены, нас сюда привезшие, и в чём, конце концов, их цель.

— И выжить, — добавила я.

— Да, и выжить. И домой еще вернуться.

На решение всех этих задач у нас была неделя — именно столько оставалось до парада физкультурников. Мы с Донной условились встретиться следующей ночью на этом же месте и в это же время. А за следующий день мы обе должны были предпринять усилия к тому, чтоб разобраться: чей же Элвис настоящий?

45. Я фотолюбитель

Говорят, что объектив фотоаппарата более зоркий, чем человеческий глаз. По крайней мере, основная часть известных мне историй о пришельцах, приведениях и прочем в этом духе состоит в том, что кто-то увидел на фотографии нечто потустороннее, скрытое от невооружённого взгляда. Потому я и решила, что хорошим способом узнать, является ли мой спутник настоящим Элвисом Пресли, будет сфотографировать его. Может быть, на плёнке отпечатается нечто, что не видно моим ослеплённым фанатством глазам.

В сущности, фотографии Грега Нолана уже были: я ведь рассказывала о том, как Лида снимала нас с ним у Кремля и на Красной площади. Достать другой фотоаппарат, помимо того, что имелся у нашего гида, возможным не представлялось. Понятия не имею, продавались ли они в СССР свободно или на каждый требовалось разрешение и талон, но денег у меня не было всё равно: с момента, как я убежала из психбольницы, все покупки совершал на свои деньги тот, с кем я жила. Если бы я неожиданно попросила у него несколько долларов или рублей, это, несомненно, вызвало бы его подозрения. Словом, задача моя была в том, чтобы заполучить фотоаппарат Лиды. А точнее, просто плёнку из него.

Вернувшись в номер после ночной встречи с Донной, я кое-как поспала полчаса или час. Остальное же время лежала и думала, как провернуть это всё. И как будто придумала.

В шесть утра, пока «муж» мой еще не проснулся, я поднялась на этаж для гидов и постучалась в комнату Лиды. Та открыла мне в ночнушке и зевая: кажется, она действительно готова была услужить нам в любое время дня и ночи, но довольна столь ранним началом рабочего дня не была. Я сказала, что в восторге от гостиницы, от номера и никогда не видала подобной роскоши в США.

— Мне бы очень хотелось сделать несколько фотографий наших комнат, чтобы показать нашим родственникам в Америке! Они-то и понятия не имеют, как прекрасно обустроены советские гостиницы! Сейчас, на рассвете, наш номер выглядит просто как картинка. Позвольте мне, товарищ Лида, взять ваш фотоаппарат на пятнадцать минут, чтобы запечатлеть эту красоту!

— Миссис Нолан, вы ведь знаете, что фотографироваться разрешается только в присутствии гида. Я не могу просто отдать вам этот фотоаппарат. Подождите минут двадцать, я умоюсь, оденусь, завьюсь и спущусь к вам…

— Но через двадцать минут освещение изменится! Понимаете, я художница, я очень тонко вижу освещение, и вот сейчас, в лучах рассвета, оно именно такое, как мне нужно! С запада надвигаются облака, так что, боюсь, если буду ждать вас, я упущу идеальный кадр!

— Сожалею, миссис Нолан, мне нельзя давать вам фотоаппарат…

— Но товарищ Лида, речь идёт всего лишь о пятнадцати минутах! Если я украду фотоаппарат, то вы будете знать, что он у меня…

— О, миссис Нолан, я ни в коем случае не думаю, что вы его украдёте!

— … А если вы опасаетесь, что я сниму что-нибудь запрещённое, что-нибудь секретное, то какие государственные тайны могут быть внутри гостиницы для иностранных туристов? К тому же, власти всё равно проверят плёнку…

— Уверена, что у вас нет никаких дурных намерений, мэм! И всё же…

— Тогда дайте мне этот аппарат, Лида, и я верну вам его через четверть часа, клянусь! Мне всего лишь не терпится снять красивый интерьер в лучах рассветного солнца. А вы могли бы выспаться получше вместо того, чтобы сейчас одеваться и тащиться сопровождать меня заради такой мелочи.

— Ладно, будь по-вашему, — вздохнула Лида. — Только, мэм, если вы его унесёте или снимите что-нибудь незаконное, с меня голову снимут!

— Лида, я не подведу вас, уверяю! И огромное спасибо! Правду говорят, что советские люди добрее американцев: они всегда готовы прийти на помощь!

Лесть моя ей, кажется, понравилось. Лиде определённо очень хотелось поспать ещё: не сомневаюсь, что, если бы дело происходило посередине дня, она не нарушила бы инструкцию. Я же дала ей обещание не подвести с лёгким сердцем: красть фотик или снимать что-то запрещённое я правда не собиралась. А про плёнку речь у нас не шла.

Пять минут спустя я была в номере. Элвис (или как мне теперь называть его?) всё ещё спал. Каким образом сматывается плёнка у незнакомой мне модели советского фотоаппарата и можно ли сделать это вообще, пока она не отснята до конца, я понятия не имела. Так что пришлось запереться в уборной без света, открыть аппарат и вытащить плёнку на ощупь. Оставалось только надеяться, что Лида не заметит пропажи. От фотографирования надо будет теперь всякий раз отказываться, чтобы не дать ей заметить, что плёнка исчезла. Идеально было бы, конечно, где-нибудь добыть новую плёнку, выпросить аппарат ещё раз и заправить её туда, чтобы окончательно замести следы…

Впрочем, главная задача была всё-таки не в этом. Надо было как-то проявить свою добычу. Ну, и в идеале — напечатать фотографии.

Вскоре Элвис, кажется, не заметивший всей моей ночной и утренней беготни, проснулся. Он сказал, что на завтрак в общий ресторан мы не пойдём, а еду закажем в номер. Я спорить не стала. К тому времени, как Элвис привел себя в порядок, в номер к нам постучалась официантка — девушка в серебристом блестящем платье с пришитым к нему декоративным белым фартуком и с белой же кружевной наколкой на голове, сзади украшенной длинными рыжими косами. Мы сели есть принесённый ей завтрак.

Во время еды я изо всех сил разглядывала своего так называемого мужа, тщась увидеть в его внешности свидетельства подделки или подлинника. Волосы, глаза, губы, нос, украшения на пальцах, движения — всё было тем, что я многие месяцы изучала по фотографиям, передачам и кинофильмам, и могла бы узнать хоть во сне, хоть во тьме, хоть на ощупь… И всё же меня не покидало ощущение, что это чужой, незнакомый мне человек. Я видела перед собой самое красивое на свете лицо, но отчего-то больше не испытывала желания тут же расцеловать его. Может, просто привыкла к нему? Перегорела? Или после встречи с Донной разочаровалась, обнаружив его ложь? А может, мои чувства это в самом деле признак того, что Элвис это не Элвис? Но как, как это возможно?! Я же вижу его! Он же мне не снится!

— Ты какая-то напряжённая сегодня, детка, — заметил мой как бы муж.

— Просто не выспалась… Кстати, помнишь тот случай, когда я залезла в окно к тебе?

— Ну, такого не забудешь, Эвелина!

— Ну так вот, Грег. Ты там был с друзьями, и я чуточку подслушала беседу. Речь шла о том, что ты должен куда-то ехать и ждёшь не дождёшься этой возможности. Мне вдруг стало любопытно, о чём речь шла? Может, как раз про Москву?

Я нарочно переврала его слова. На самом-то деле он говорил там наоборот: мол, куда-то там ехать его заставляют, а о не хочет. По моей задумке, настоящий Элвис тотчас же исправил бы это искажение, а поддельный бы явно соврал. Но мой спутник ответил:

— Не помню. Слушай, с этого момента больше месяца прошло уж! Неужели я буду запоминать каждую мелочь, которую я говорю своим друзьям? И с чего ты завела об этом речь-то?

— Просто мне вдруг вспомнилось… Ещё один из вас тогда сказал, что по-английски лучше не беседовать, и вы перешли на какой-то язык, совершенно мне непонятный… До сих пор ломаю голову — что это такое было?

— Не припомню такого, — Грег Нолан нахмурился. — Слушай, дорогуша, у тебя мозги чем-то не тем заняты. И потом мы, кажется, договаривались не обсуждать тут всякие личные вещи!

Я поняла, что он посчитал этот разговор слишком рискованным с точки зрения раскрытия его личности, хотя и была с этим не согласна. Возможно, я ответила бы что-нибудь резкое, и мы бы поссорились, если бы в номер не заявилась Лида. Она сообщила, что через полчаса мы выдвигаемся в Третьяковскую галерею. Действительно, какая же Москва без Третьяковской галереи? Понятия не имею, что в ней интересного, но наверняка, откажись мы от этого визита, нас бы тут же разоблачили как иностранных шпионов.

После завтрака Элвис отправился в ванную, чтобы уложить причёску.

Я же решила не упускать этого момента и бросилась вон из номера, вниз, в фойе, где ещё этой ночью нашла телефон-автомат.

Не знаю, были ли все таксофоны в Стране Советов бесплатными или это был особенный подарок для туристов, но монет мне не понадобилось. Посчастливилось мне и с тем, что аппарат был свободен. Я сняла трубку и набрала единственный московский номер, который был мне известен, — номер Изотопова.

— Алло! — отозвались на том конце.

— Товарищ Валентин? Доброе утро! Это Эвелина Нолан говорит.

— А? Что? Кто? — спросил Изотопов. К этому он добавил несколько слов по-русски.

Ну, конечно, он не в совершенстве владел английским языком и не ожидал, что из телефонной трубки зазвучит именно он. Поэтому я постаралась говорить простыми фразами и помедленнее:

— Это Эвелина Нолан. Мы с вами в самолёте познакомились. Помните меня, товарищ Изотопов?

— О, да, — отозвался профессор. — Конечно же помню! Ужасно рад слышать! Как у вас дела, миссис Эвелина?

— Спасибо, хорошо. Товарищ Валентин, вы вроде говорили, что готовы прийти на помощь, если нам с мужем она понадобится в Москве…

— Разумеется! Что-то случилось?

— Всё в порядке. Здесь великолепно! Мы в восторге! Видите ли, мы сделали много фотографий, и нам не терпится послать их своим родственникам в Америку. Не знаете ли вы, где проявить фотографическую плёнку?

— Конечно, без проблем, я могу показать вам контору проявки и фотопечати.

— Спасибо огромное! Быстро они это делают?

— Наверное, неделю.

— Что?! Неделю? Так долго!

— Миссис Нолан, каждый кадр должен пройти государственную цензуру. Сами знаете, время сейчас неспокойное. А фотолюбителей — каждый второй. Так что очередь там на проверку.

— Ох… Боюсь, это нам не подходит… Нет ли способа побыстрее?

— А у вас цветная плёнка или чёрно-белая? — спросил Изотопов.

— Чёрно-белая, кажется.

— Что ж, тогда могу помочь. Я ведь тоже фотолюбитель, — Изотопов слегка усмехнулся. — Оборудование у меня есть, реактивы тоже. Если так надо, могу проявить вашу плёнку и даже напечатать два-три кадра завтра к вечеру. Скажем так, ради дружбы народов.

— О, товарищ! Преогромное спасибо вам!

— Да не за что ещё, — отозвался профессор. А потом повторил: — Это ради мира во всём мире, так сказать.

— Это очень мило с вашей стороны!.. Только скажите: как мне передать вам нашу плёнку? Сегодня мы с мужем идём в Третьяковскую галерею. Может быть, вам будет удобно встретиться возле неё?

— Почему бы и нет? Это не так далеко от моей работы. В обеденный перерыв я смогу забежать к вам туда.

— Замечательно!

Мы сговорились о времени встречи. Потом я ещё раз рассыпалась в благодарностях:

— Чем я могу отблагодарить вас? Может быть, несколько долларов…

— О, нет, спасибо! Нам нельзя иметь валюту. Вот если бы какой-нибудь американский сувенир, миссис Нолан…

— Сувенир?

— К примеру, жевательная резинка…

— О, кажется, она у меня есть!

Еще ни разу мне не обещали такую важную услугу за такое малое вознаграждение. В этом коммунизме определённо что-то есть, думала я по дороге обратно в свой номер. В смысле, жить при коммунистах самому не очень весело. Но когда рядом с тобой оказываются люди, воспитанные при коммунистическом режиме, и тебе от них что-нибудь надо, то это удобно…

…Когда я вернулась в номер, Элвис был полностью причёсан и очень зол.

— Где тебя носило? — бросил он.

— Я решила просто побродить по гостинице, пока ты там занят, — ответила я, как ни в чем не бывало.

— Не смей больше делать так! Слышишь?!

— Это почему?

— Да потому!

Он прижал меня к стенке двумя руками и, не давая пошевелиться, взглянул так, что я задрожала от страха:

— Мы в чужой стране! Забыла?! Здесь к нам все настроены враждебно! Даже если и изображают дружелюбие… Никаких больше прогулок в одиночку! Поняла?!

— Отпусти…

— И к тому же в Библии написано, что жена должна по всём повиноваться мужу. С этим спорить ты не будешь, я надеюсь?

— Отпусти уже!

— Ты поняла?!

— Поняла.

— Ты должна быть при мне. Постоянно.

Я подумала, что интересно, что бы он ответил, если б я спросила, не в том ли дело, что, самостоятельно разгуливая внутри гостиницы, я рискую встретить девочку, с историей, ужасно походящей на мою.

Тут явилась Лида. Поэтому нам пришлось прекратить свою ссору и, изображая восхищение, тащиться в Третьяковскую галерею.

46. Я пью зелёную газировку

Третьяковская галерея оказалась типичным скучным музеем: бесконечные залы, увешанные картинами, от которых очень быстро начинают болеть ноги и клонит в сон. Сначала нам показали какие-то древние изображения на религиозные темы, а дальше повели в помещения с работами прошлого века. Это сплошь были тоскливые пейзажи с облетевшими деревьями и грязью, портреты облезлых крестьян и голодных рабочих, сцены похорон, несчастных браков, отчуждения в семье и угнетения человека человеком. Лида рассказала нам, что все эти картины, нарисованные при царском режиме, красноречиво свидетельствуют о тяготах дореволюционной жизни и исторической необходимости коммунизма. Спорить мы не стали. Если дети, вынужденные впрягаться в повозки с бочками наподобие лошадей, до того обозлились от своей жизни, что решили поддерживать Сталина, я их не осуждаю.

Впрочем мысли мои, занимала, конечно, не живопись, а то, как бы ускользнуть отсюда и встретиться с Изотоповым, не вызвав у Элвиса гнева и подозрений. Время, о котором мы условились, уже подходило. Перебрав в голове разные варианты, я не нашла ничего лучше, чем зависнуть у картины с группой медвежат на стволе дерева. Сделала вид, что ужасно ей заинтересовалась. Потом дождалась, когда Элвис и Лида, не обратив на меня внимания, перешли в следующий зал… И побежала обратно, ко входу.

К счастью, когда я выбежала из музея, искать Изотопова не пришлось: он был уже здесь, и мы встретились тут же. Обменялись несколькими вежливыми фразами, я передала ему припрятанную в кармане фотоплёнку, а также американские жвачку, шоколадку и блокнотик, завалявшиеся в моём чемодане. Увидев эти мелочи, профессор просиял:

— Это даже больше, чем мы договаривались, миссис! Мой внук будет в восторге от этих подарков! Спасибо огромное, милая Эвелина! Я вам завтра же всё проявлю и все карточки напечатаю.

— Там не так уж много фотографий. Двух-трёх вполне хватит. Мне нужны только те, где изображён мой муж… потому что… потому что мы хотим послать эти карточки его маме. Не волнуйтесь, вы его узнаете, там нет других мужчин.

Мы договорились, что Изотопов принесёт фотографии завтра вечером к нам в гостиницу и оставит их на рецепции для миссис Нолан.

Теперь мне как-то надо было вновь попасть в музей и воссоединиться со своими спутниками-надзирателями. Пока мы не простились с профессором, я решила чуть-чуть обнаглеть и попросить у него денег. Ведь если он считает, что мои так называемые гостиницы с лихвой окупают его услуги, с его стороны было бы честно оплатить остаток, верно? Почему бы Изотопову не профинансировать мне билет в музей? Когда мы заходили туда с Лидой, я запомнила, что вход был 1 рубль.

— Прошу прощения, товарищ Валентин, а не найдётся ли у вас одного рубля? Мне очень неудобно вас просить, но мы с мужем разминулись, и все деньги у него… Я верну вам, как только смогу! — последнюю фразу я добавила, разумеется, для приличия, не особенно рассчитывая на то, что мы с Изотоповым ещё свидимся.

Этот добрый человек не отказал. Я сунула рубль в кассу Третьяковки, ничего не говоря. Мне выдали билет. С ним злобные бабульки возле входа пропустили меня внутрь. Оставалось только пробежать все залы и нагнать Элвиса с Лидой.

Отсутствовала я минут десять, и это, конечно же, незамеченным не осталось.

— Где ты была? — спросил Элвис.

На его лице, как и с утра, читалась обеспокоенность, на глазах сменявшаяся гневом.

— На картину одну засмотрелась, отстала, — ответила я. — Пошла вас искать, а потом в туалет захотела. Пока то, да сё…

— Лучше вам не ходить в одиночестве, миссис, — заметила Лида. — Ведь мало ли что… Когда в следующий раз вам понадобится в женскую комнату, лучше спросите меня, и я отведу вас.

— Вот именно, — буркнул мой «муж».

По его мрачно-подозрительному взгляду я поняла, что, не будь рядом Лиды, я бы не избежала скандала и выволочки за непослушание. Не исключено, что всё это последует в гостинице… Разумеется, я напряглась, и всё оставшееся время пребывания в галерее снова думала вовсе не о картинах, а прокручивала в голове разные сценарии неприятных разговоров, перебранок и, возможно, наказаний.

Когда мы, наконец, вышли из унылого музея, Элвис заявил, что на улице жарковато, и направился к стоящим неподалёку автоматам с газировкой. Лида от напитка отказалась, а мне и себе Элвис взял по стаканчику. У него была жёлтая, с грушей, мне же досталась зелёная — с чем-то неведомым. Правда пить пришлось, стоя у автоматов: оказывается, вместо пластиковых стаканчиков там был стеклянный, один на всех.

— Очень вкусно! — сказал Элвис, изобразив из себя знатока напитков, который исследует каждый глоток. — Это лучше нашей пепси-колы!

Лида вся разулыбалась. Разумеется, эта политическая лесть была предназначена именно для неё.

— Замечательная содовая, правда, Эвелина?

Честно говоря, я не могла разделить этого восторга. Моя газировка была очень странной на вкус. Я вообще не могла понять, как русские это пьют. Мало того, что зелёная жижа воняла какой-то травой, так она ещё имела кислый привкус… Но ругать её было нельзя. По законам вежливости гостям не положено критиковать пищу хозяев, тем более, когда у этих хозяев есть термоядерное оружие, а агенты политической полиции сидят в каждом углу. Да и Элвис явно намекал, что я должна изобразить удовольствие.

— Ага, весьма вкусно, — ответила я.

Прозвучало не особо убедительно. Чтобы подтвердить свои слова, я заставила себя проглотить отвратительные остатки этой так называемой газировки. Вернула на место стакан, и мы двинулись дальше — в парк Горького.

По пути Лида снова что-то рассказывала, Элвис делал вид, что ему страшно интересно, и придумывал уместные вопросы, а я молчала. Думала про Донну, фотографии, про всё это безумие, которое творится в моей жизни две последние недели… Мне вдруг пришло в голову, что привкус зелёной газировки был мне знакомым — он напоминал воду в кулере в психбольнице… Однако никаких выводов из этой мысли сделать у меня не получилось. Я подумала, что, пожалуй, сделала ужасную глупость, вытащив плёнку из фотоаппарата Лиды и передав её Изотопову. А что, если так называемый профессор — на самом деле агент МГБ? Ведь он арест Нины одобрил… Вдруг Изотопов увидит на плёнке что-нибудь такое, что поможет ему узнать, что мы с Элвисом — секретные агенты и прибыли не просто так?! Тогда нам конец! Хотя мне-то — ладно… Но Элвис погибнет! Мир лишится лучшего певца, какие рождаются по одному на тысячелетие! Наверняка в МГБ есть информация о самых известных американцах, наверняка они знают в лицо лучших из нас… Изотопов увидит на снимках известного рок-н-ролльщика, начнёт разбираться, узнает, что Элвис бывает у губернаторов, что он встречался и с Президентом…

Боже, что я натворила!

А что, если и Донна на кого-нибудь работает?! Ну, к примеру, её могли завербовать коммунисты. Внедрить в среду поклонниц Элвиса, чтобы подобраться к нему поближе. А потом отправить сюда, чтобы наплести мне всей этой белиберды и сбить с истинного пути… Почему я вообще ей поверила? Как может быть два Элвиса?! Безумие какое — проверять, является ли тот, с кем ты живёшь, самим собою! А продемонстрировать солидарность с человеком, сказать, что у тебя такие же проблемы и такая же биография — это ведь всем известный психологический приём, служащий для того, чтобы втереться в доверие! Что за бред: поверить девчонке, которая бросила тебя одну висящей на высоте седьмого этажа, но сомневаться в человеке, который до сих пор делал для тебя всё…

Хотя ещё может быть так, что Донну подослал сам Элвис для того, чтобы проверить меня. Устраивал же он проверку с кроликом. Возможно, тогда, когда я ездила в зоомагазин, Джуди оказалась там неслучайно: она тоже была подослана для того, чтобы выяснить, верна ли я Элвису и способна ли держать язык за зубами! Точно так же и Донна могла наплести мне про то, что пережила то же самое, лишь для того, чтоб проверить, поверю я ей или Элвису. И я попалась… Ну, конечно, откуда ей знать все эти подробности про побег, про задания по дому, про Джуди, про выстрел в зверька? Это Элвис ей всё рассказал! А теперь он знает, что я купилась! Я не прошла проверку! Он во мне разочарован! Вот я дура! Потому-то он и злой такой сегодня…

Смогу ли я исправить эту глупость и вернуть его доверие?!

Любимый! Ну прости! Я поверила Донне, потому что просто соскучилась по друзьям и по прошлой жизни! Ты ведь не думаешь, что эта минутная слабость помешает мне убить тирана?!

Я мысленно произнесла все эти вещи, а потом в порыве чувств прижалась к Элвису. Обняла его руку, буквально повисла на ней, а носом уткнулась в пахнущую дорогим одеколоном шею.

— Что такое, дорогуша? — спросил Элвис неожиданно беззлобно.

— Просто так…

— Может быть, ты устала и хочешь в гостиницу?

— Может… Не знаю…

— Лида, проводите нас, пожалуйста, домой. Знаете, мы с миссис Нолан хотим побыть только вдвоём. Как-никак, у нас медовый месяц…

— Разумеется! — сказала экскурсовод.

Не успела я ничего толком сообразить, как такси было подано, и я оказалась внутри него. Сидевший рядом Элвис был прекрасен как никогда. Его левое ухо, смотрящее на меня, было верхом совершенства. Левая бакенбарда, до которой я когда-то дотронулась пальчиком, вызывала ощущение щекотки в животе. Я подумала, что было бы здорово облизать его всего прямо сейчас, но постеснялась. Вместо этого схватила за руку и принялась перебирать его прекрасные пальцы. Два из них были украшены перстнями. На запястье красовался золотой браслет. Рядом с ним виднелась небольшая бородавка. Вот, а Донна говорила, её нет! Значит, мой спутник — настоящий, а её — поддельный! Или она просто всё придумала… Плевать, главное, что мой любимец рядом со мной! Со мной и ни с кем больше! И я так важна для него, что он не готов отпустить меня даже на пару минут!

Я закрыла глаза и погладила пальцы Элвиса. Потом тыльную сторону ладони, потом запястье… Бородавки почему-то не нащупала. Открыла глаза, посмотрела — на месте она. Закрыла, вновь пощупала — не чувствую.

Странно, подумала я.

Но опять не успела не сделать каких-нибудь выводов, ни спутника своего спросить, как так получается. Оказалось, мы уже приехали. Гостиница, фойе, лифт, двадцать седьмой этаж, дверь нашего номера…

— До встречи, господа Ноланы! — сказала Лида. — Желаю приятного вечера!

— До завтра, Лида! — отозвался Элвис.

Неожиданно взял меня на руки, толкнул дверь номера и торжественно занёс меня туда с таким видом, словно сегодня должна была быть наша брачная ночь.

47. Я почти целуюсь

Элвис бросил меня на кровать. Потом снял пиджак, кинул на пол и пополз ко мне. Вскоре он нависал надо мной, лицом к лицу, глядя прямо в глаза липким взглядом, как из кино. Аккуратно убрал волосы с моего лба, погладил щёку. Потом нежно провёл пальцами по шее, по ушам. Я лежала ни жива, ни мертва — то ли от восторга, то ли от ужаса. Лишь когда он стал расстёгивать пуговицы на моей блузке и дошёл до того места, где уже был виден лифчик, я взвизгнула, закрыв руками грудь. Сами понимаете: я раньше ведь таким не занималась!

— Ах ты моя скромница! — игриво прошептал Элвис, наклонившись к самому моему уху.

От его горячего дыхания там мне стало приятно. Я хихикнула.

— Это мне в тебе и нравится, — продолжил он, тем временем. — Я за это в том числе тебя и выбрал.

Напоминание о том, что он выбрал меня, вроде как означало, что он не разочарован во мне и задание не отменяется. Я заулыбалась.

— Мы не будем спешить, да? Отложим до победы все эти вещи.

— До победы? — прошептала я.

Так значит, после ликвидации Сталина я всё-таки получу не только его дружбу?..

— Представь, как будто здорово, когда уже никто не помешает людскому счастью…

— Да, — шепнула я в ответ как можно тише. — Это будет очень скоро…

— Только не пропадай из виду, — сказал Элвис уже в полный голос, оторвавшись от моего уха, сев на кровати и возвышаясь надо мной, лежащей, ещё больше, чем до этого. — Ведь я же беспокоюсь о тебе! Моя девушка не должна доставлять мне проблем. И ей надо быть послушной.

— Твоя девушка?

— Ну да.

— А я, что, твоя девушка?

— Ну, ты не куришь, не пьёшь, не жуёшь постоянно резинку, невинна, носишь хлопковые трусики… Ах, да, и ты любишь меня! В общем, думаю, ты мне подходишь.

Я раскрыла рот, но не нашлась, чего ответить.

— В общем, если будешь снова пропадать, то я в тебе разочаруюсь, — сказал Элвис. — Ну, а станешь своевольничать — отшлёпаю!

— Вот ещё! — я фыркнула и в знак неповиновения высунула язык.

Он высунул свой, наклонился и быстро лизнул мой. Получилось что-то вроде поцелуя. Я смутилась. Элвис рассмеялся. Потом он погладил меня по бокам, по груди. И сказал, вдруг став серьёзным:

— Представляешь, какая шумиха поднимется, если журналисты разузнают о женитьбе самого известного артиста на самой героической девушке США?

«Это, что, предложение?» — подумала я. Но вслух озвучить это предположение не посмела. Всё-таки мне только ещё предстоит совершить подвиг…

— Ладно, — сказал Элвис. — Закажу нам что-нибудь поесть. Сейчас вернусь.

Он позвонил на рецепцию. Потом скрылся в ванной. Когда рыжая девушка с косой снова принесла нам еду, я подумала, что надо бы подняться и подкрепиться. Но исполнить этот замысел не вышло: я всю ночь не спала, и теперь, оказавшись в постели, не смогла сопротивляться её зову. Утреннее нервное возбуждение сменилось во мне непонятным спокойствием. Я отрубилась…

48. Я готовлюсь к смерти

Проснулась я в час ночи. Вот продрыхла так продрыхла! Элвис, видимо, будить меня не стал. На столе лежала кое-какая оставшаяся еда, а из-за стены раздавалось сопение. Несмотря на всё, что несколько часов назад произошло между нами, он опять лёг спать отдельно.

Подходило время встречи с Донной. Идти или нет? Я вспомнила, какую головокружительную деятельность развела с утра для того, чтобы заполучить фотографии своего спутника. Он жутко разозлился, но после зеленой газировки с привкусом психбольницы я заметила, что он вновь подобрел и стал прекрасен пуще прежнего. Засыпая после неожиданной любовной сцены, я была уверена, что верю только Элвису и с Донной (или кто там это был?) больше не встречусь. Теперь же ко мне вернулось утреннее настроение. Эпизоды с газировкой и намёки на женитьбу показались подозрительными — настолько, что я даже задумалась, стоит ли есть ту еду, что оставил мне Элвис. Впрочем, другой еды не было, а последним приёмом пищи был завтрак. Так что я съела один пирожок, внутри у которого оказались варёное яйцо и какая-то трава, откусила от холодной котлеты, а потом запила всё водой из-под крана.

Искать платье не пришлось: я уснула в одежде. Так что осталось только взять туфли, босиком, чтобы не топать, прокрасться к выходу, в коридоре обуться — и к Донне, на верхний этаж!

Когда я пришла на верхний променад, Донны там не было. Ну вот, решила я, и тут обман! В голову снова полезли всякие мысли насчёт того, что это была очередная проверка Элвиса… Но обдумать их толком я всё-таки не успела. Донна объявилась и тотчас же закричала:

— Ава, это началось! Нам всем конец!

— Что началось? — растерянно спросила я.

— Ядерная война, что же ещё!

— Что?! Откуда ты знаешь?

— Из телека. Бежим в фойе скорей, он там висит!

Я, не задавая вопросов, бросилась в лифт вслед за Донной. Пока мы спускались на тридцать четыре этажа вниз, та успела рассказать мне, что пришла на встречу раньше, заскучала, принялась слоняться в гостинице и недалеко от рецепции наткнулась на работающий телевизор, по которому передавали картинку атомного взрыва, разрушающего дома.

— Это Сталин жахнул по Америке, — сообщила она торопливо. — Всё, мы не успели! Началось! Сейчас наши вдарят по Москве — и нам конец.

— Господи… — только и смогла вымолвить я.

— Я, конечно, съела семь таблеток аполлония, — продолжила Донна. — Но думаю, выброс будет такой, что лучевой болезни нам всё равно не избежать. А учитывая то, что большинство врачей погибнет, да и лечить будут в первую очередь своих, а не иностранцев, лучше уж сразу… Я думаю, мы будем в эпицентре…

— Погоди! Семь таблеток? Откуда они у тебя тут? С собой привезла?

— Это Элвис привёз. Как только увидела гриб в новостях, я помчалась к нам в номер, достала у него из пиджака эти таблетки и все съела, сколько было… Извини, наверно, надо было припасти и для тебя… Не сообразила… Но у твоего, наверно, тоже есть такие?

— Чему быть, того не миновать, — вздохнула я.

Лифт открылся, мы вышли. Вокруг висящего в фойе большого телевизора стояла группа людей — больше работников, судя по форме, но были и постояльцы. Выглядели все обеспокоенно. По телеку шёл выпуск новостей: ведущий учительским голосом что-то зачитывал, а на экране крутили кадры с поднимающимся ядерным грибом. Разумеется, новости были на русском, и мы в них ничего не понимали. За слух зацепилось лишь несколько раз произнесённое слово с корнем «американ».

— Слышишь? — прошептала Донна. — Говорят, что по Америке ударили. Эх, вот судьба-злодейка! Я всегда подозревала, что погибну от взрыва атомной бомбы. Но думала, от бомбы коммунистов. А от нашей — это, блин, ещё обиднее…

Я смотрела, как заворожённая, на взрыв. Ну, всё. Теперь уж точно. Всё закончилось. Моя учёба в школе, тёрки с предками, приготовления к уничтожению Сталина — всё это было бессмысленно… Миру остаётся несколько минут… Может, часов. Так или иначе, бежать некуда. И лучше не бежать, Донна права. Уж лучше сразу. Увидеть то, что в итоге останется от людей и цивилизации, а потом медленно умереть, понимая, что всё безнадёжно, я не хочу. Жаль только, что я так и не узнала, настоящий ли со мной был…

— Смотри! Элвис! — Воскликнула Донна.

— Где?

Я испугалась. Решила, мой спутник засёк, что я где-то слоняюсь… Потом сразу же расслабилась: перед лицом ядерной катастрофы мне бояться уже нечего. А потом оказалось, что речь идёт вовсе не о том человека, с кем я живу. Палец Донны указал на паренька, отдалённо напоминающего Совершенство: клетчатый пиджак, мешковатые брюки, волосы чуть-чуть длиннее обычного. В чертах лица сходства не было: единственное, что роднило незнакомца с Элвисом, это отсутствие бороды.

— Это с ним ты живёшь? — поразилась я.

— Нет, мой в номере спит. Но тут, видишь, ещё один! Наверно, он приехал с третьей девочкой! Он точно настоящий!

— Донна, ты что, издеваешься? Он даже отдалённо не похож! — сказала я.

— Да? — сказала Донна удивлённо. — Ну, не знаю… А по-моему, очень даже.

— Он похож на Элвиса не больше, чем любой белый мужчина! Вон, смотри! — Я показала на другого паренька, в белой рубашке и серых брюках. — Может, скажешь, это тоже Элвис?

Донна уставилась на совершенно случайно выбранного мной субъекта и вдруг залипла. Рот расплылся в блаженной улыбке, а взгляд затуманился.

— Точно! Это он! — вскричала Донна.

Она попыталась кинуться незнакомцу на шею, но я её удержала.

— Донна, ты, что, не в себе? Это просто случайный пацан. Я тебе от балды на него указала!

— От балды? — спросила Донна недоверчиво, но вместе с тем по-детски. Затем она оглянулась по сторонам, словно только что забыла, где находится. Увидела телек. Потом указала на диктора: — Это кто? Тоже не Элвис?

— Донна, что с тобой?!

Меня так испугал этот приступ безумия у неё, что я даже забыла, что сейчас только боялась атомной бомбы.

— Не зна-а-аю, — протянула Донна томно. — Знаешь, мне хорошо-о-о…

С этими словами она опустилась на пол. Легла на спину, уставилась в потолок и взволнованно зашептала:

— А помнишь, Ава, помнишь, как он фильме «Голубые Гавайи» девчонку шлёпал?..

— Донна, прекрати! — вскричала я. — Что вытворяешь?! Тут не место и не время для всего такого этого!

В ответ Донна только закрыла глаза и, начав покачиваться туда-сюда, словно в колыбели, затянула «Гавайскую свадебную песню». На моё требование прекратить непристойное поведение она не отреагировала.

Кое-как я убедила её встать и выйти на улицу — подышать воздухом (пока он не сгорел весь). Довела вялую, как тряпичная кукла, и всё время норовящую упасть до дверей гостиницы, открыла их и вытолкала наружу. Другой первой помощи при приступе неизвестного мне психического заболевания я придумать была не способна.

Донна тут же узнала Элвиса в каком-то мужике, идущем мимо, а потом ещё в одном. Впрочем, услышав от меня, что ошибается, она не спорила и сразу же принимала это утверждение на веру. Затем Донна повисла на мне и прошептала на ухо, что я её лучшая подруга, и она любит меня почти так же как Элвиса.

— Но Элвиса всё-таки больше… И знаешь, за что?..

Когда она принялась расписывать мне его достоинства (очевидные), я поняла, что свежий воздух не помогает, и сказала, что пора идти обратно, внутрь гостиницы. Донна не противилась.

К тому времени, как мы вернулись в фойе, ядерный взрыв по телевизору уже перестали показывать, и толпа людей возле него сократилась где-то вдвое. Тем не менее, Донна сразу же спросила, почему здесь столько Элвисов. Я решила, что пытаться с ней общаться бесполезно, и предложила проводить до номера. Она снова подчинилась и сказала, что живёт на третьем этаже. Оставалось лишь надеяться, что с этим Донна ничего не напутала.

До номера мы добрались без приключений, если не считать того, что половина из нас распевала на весь коридор «Отель разбитых сердец», умиляясь и плача над каждым словом.

— Слушай, ты сказала, что приняла семь таблеток аполлония, — произнесла я у самого входа в номер. — А ты раньше их ела? Вот именно эти. Из той упаковки.

— Ага, — сказала Донна. — Каждый день. Мне их Элвис давал по одной. Ой, смотри, вот и он к нам идёт!

— Это просто уборщик. Ступай, отдохни. Завтра ночью в том же месте в то же время. Ты запомнила?

— Ага.

Я боялась, что в таком состоянии её мозг не сохранит ничего из нашего разговора, но выбирать не приходилось. Зато теперь я знала, в каких комнатах искать её.

— Ты точно здесь живёшь? Не перепутала?

— Ага, ага, здесь, точно.

— Ну, давай! Спокойной ночи!

С этими словами я втолкнула её в номер.

Вернувшись к себе, я нащупала в карманах одежды своего спутника несколько упаковок с таблетками: одни — йодид калия, вторые — аполлоний, третьи — розовые, якобы мешающие спать. Потом налила три стакана воды и в каждой растворила по одной. Понюхала и пригубила составы, которые вышли. Все три пахли одинаково. Все три были на вкус идентичны. То был вкус зелёной газировки, вкус воды из психбольницы…

49. Я выясняю, что всё в порядке

Утром Элвис-или-кто-он-там-такой мне написал, что на сегодня план особый:

«Притворишься сегодня больной. Когда Лида придёт, ты будешь лежать в кровати, а я скажу, что тебе нездоровится. Потом мы с Лидой уйдём на экскурсию. Ты пробудешь в номере ровно два часа. Не меньше и не больше, поняла? Потом выйдешь, дойдёшь до метро (рядом был зарисован план местности). Доедешь до станции „Сталинистская“ — это конечная. Выйдешь, после турникетов повернёшь направо, поднимешься на поверхность. Там тебя встретит женщина в красном платье. Она спросит тебя: „Хочешь быть тигром?“. Ты ответишь: „Нет, тигры играют слишком грубо“. Потом пойдёшь с ней. Поняла?»

— И что будет? — спросила я с ужасом.

«Тебя подготовят к заданию, детка. Не бойся, там все будут наши люди».

Легко сказать — не бойся! Ну да, делать нечего… Я кивнула, что всё поняла, а потом еще и переписала набор надлежащих действий по памяти — чтобы доказать, что их запомнила.

— Ладно, а теперь закажем завтрак, — сказал Элвис. — Кстати, сколько ты спала? Часов шестнадцать? Как тебе столько влезло?

— Ну, я ночью просыпалась, — пробормотала я, опасаясь, как бы он что-то не заподозрил. — Пару часов полежала, подумала, снова уснула…

— Может, розовую таблеточку для бодрости?

Я пожала плечами.

— И еще аполлоний, на всякий случай.

Элвис выдал мне розовый и голубой кругляшки. Я не стала ругаться. Сделала вид, что отошла налить воды, чтобы запить их, и тихонечко спрятала обе в кармане. Посмотрим, что будет, когда я очищусь от этого…

Завтрак нам принесла та же самая рыжая девушка с длинной косой. Она по-английски сказала «Приятного аппетита!». А я, раз она говорила по-нашему, будто бы невзначай поинтересовалась:

— Не расскажете ли, что творится в мире?

— Сегодня ночью американы ударить по Север Корея атомный бомба, — сказала подавальщица с ошибками, но ясно.

— Вот оно что! — Я облегчённо выдохнула. А мы-то с Донной боялись…

— Ответ СССР бросил атомный бомба на Южный Корея, — добавила девушка.

— Кошмар какой! — вырвалось у меня. Я хотела добавить, что русские — нелюди, но решила воздержаться, чтобы не обидеть официантку.

Когда она ушла, Элвис спросил:

— С чего это ты вздумала спрашивать новости у подавальщицы?

— Ну просто… Тут же всё на русском… Ни газет не почитаешь, ни из телека ни слова не поймёшь.

— Не надо разговаривать на политические темы с кем ни попадя. У нас с русскими война, пойми ты это! Если надо узнать, что творится в мире — спрашивай у меня.

— А ты знал про Корею?

Элвис бросил гневный взгляд и не ответил.

50. Я заказываю в номер чашку чаю

Когда Элвис и Лида ушли, я выждала в постели минут десять, а потом помчалась к Донне.

Интересно, разум к ней вернулся? Ещё знать бы, одна ли она…

Я постучала в номер и убежала, скрывшись за поворотом коридора. Притаилась, прислушалась. Тихо. Неужели их обоих нет?

Выждав несколько минут, я постучалась ещё раз и снова спряталась.

— Кто там? — прозвучало по-английски.

Это Донна. Никакого мужского голоса слышно не было. Думаю, на первый стук Донна решила не отвечать, потому что была одна, а на второй — уже не выдержала. Если бы Элвис был с ней, то он сделал бы это сам… Тем более, что что-то мне подсказывает: раз я сегодня одна, то и Донна одна.

— Свои! — сказала я. — Ты там как? Полегчало?

Открывшая мне Донна была в ночной рубашке: очевидно она, как и я, изображала больную.

— Я вчера полночи проблевала, — сообщила она мне, когда мы вместе оказались в её номере. — Сперва, знаешь, такая любовь накатила, восторг такой прямо. Думала, на Элвиса налезу прям сейчас — и будь что будет. Спит он, не спит, всё равно — пускай сделает дело!

— Ого. Сделал?

— Нет. Я подумала, что если он мерещился мне всюду, вдруг и этот примерещился? А пока рассуждала про это, меня затошнило. Так рвота сберегла мою невинность.

— Скажешь тоже! Юмористка…

— А что остаётся? Подвиги подвигами, но я всё-таки надеюсь ещё вернуться домой и как честная девушка выйти замуж.

Я вздохнула:

— Если будем живы.

— Ну, вроде живы пока что, — ответила Донна. — И то хорошо. Кстати, мне примерещилось или мы действительно почему-то ждали вчера ночью атомной бомбардировки?

— Не примерещилось. Вчера в новостях говорили о том, что наши разбомбили Северную Корею. А мы думали, что Сталин по Америке…

— Молодцы наши ребята!

— В ответ Сталин ударил по Южной.

— Вот сволочь!

— Тссс! Что ты?! Нас могут подслушать!

— А, ну да, — сказала Донна. — Коммунисты, эй, ваш Сталин просто супер!.. Сменим тему. Ты тоже сегодня «болеешь»?

— Всё верно. А ты тоже должна ехать на метро куда-то к чёрту на кулички сегодня?

— Да, через час.

— Ну а я через два. Вернее, уже через полтора… Наверно, они разнесли нас по времени, чтоб мы не встретились…

— Точно.

— Значит, мы пока что их обыгрываем, кто бы они ни были… Донна, ты ведь поняла, что это всё из-за таблеток? То, чем эти субъекты нас пичкают, — вовсе не йод и не аполлоний. Это дрянь типа той, что была в психбольнице!

— Даже так… — сказала Донна вяло.

По её интонации я поняла, что неизвестное химическое вещество вышло из её организма ещё далеко не всё.

— Мой мне сегодня таблетки совал, я не стала их есть. И ты тоже не ешь! Твой давал тебе?

— Он утром обнаружил, что их нету. Я сказала, что ночью боялась атомной бомбы, поэтому съела их все. Он на меня вылупился, знаешь ли, испуганно немного, но смолчал. А потом сказал, что, значит, от радиации я теперь защищена, что надо.

— Ага, и от проблесков разума тоже!.. Слушай, Донна, я подозреваю, что эти колёса каким-то образом заставляют нас больше думать про Элвиса, подчиняться ему, даже видеть его в окружающих. Не исключено, что мы видим любимого певца в этих двух типах, с кем приехали, потому что принимаем эти таблетки! Нам больше нельзя принимать их. Ни таблеток, ни конфет, ни леденцов у них не брать… Напитков тоже… Кстати, нам вчера так и не удалось толком пообщаться. Ты предпринимала что-нибудь для проверки подлинности своего Элвиса?

Блин, «проверка подлинности Элвиса»! Звучит по-дебильному. Но раз всё так и есть, как иначе-то скажешь?

— Если честно, нет, — сказала Донна. — А ты что-нибудь придумала?

— Я решила, что на фотографии, возможно, отразится истинная внешность человека, который меня обманывает. Если мой взгляд искажён таблеткам, то камера-то видит всё, как есть.

— Логично.

— В общем, я стащила плёнку, на которую снимала нас наш гид-экскурсовод, и договорилась с одним знакомым, что он проявит её и сделает фотографии.

— Ты уже тут и знакомых завела?

— Одного. В самолёте, случайно. Если он не подведёт, то этим вечером карточки будут ждать меня на рецепции… Впрочем, я всё меньше надеюсь увидеть на них Элвиса.

— Если наши взгляды одурманены, то можно сделать проще, — сказала Донна. — У меня с собой есть фотка Элвиса. Я имею в виду настоящего Элвиса — кадр из «Тюремного рока». Мы можем попросить кого-нибудь из окружающих посмотреть на неё, а потом на тех, с кем я и ты живём…

— …И спросить, один ли это человек! — Завершила я вместо неё. — Донна, это так просто и так гениально! Как ты раньше этого не сделала? Почему ты молчала, что есть фотография?

— Ну… не знаю… Не сообразила…

— Теперь надо придумать, у кого можно спросить. Надо, чтобы этот кто-то знал английский… И ещё и суметь показать ему наших Элвисов так, чтоб не вызвать их подозрений.

— А что, если спросить официантку, которая приносит в номер еду? — выдала Донна ещё одну гениальную мысль. — Она была у нас уже несколько раз и видела моего соседа, так что, вполне возможно, запомнила его внешность. Два слова связать она может.

— Это не с рыжей косой ли случайно?

— Она.

— Супер! Нам еду она же носит!.. Ну, Донна, чувствую, мы уже скоро во всём разберёмся…

Мы с Донной заказали в номер чашку чаю. Сперва хотели две; потом подумали: вдруг её Элвис окажется настоящим, увидит заказ и про всё догадается? Или что-нибудь плохое заподозрит… В общем, нам нужен был путь к отступлению. В случае чего, Донна скажет, что сидела в номере, как ей и велели, но только вот пить захотела.

Чай, как мы и ожидали, принесла рыжая девушка. По выражению её лица я поняла, что она уже запомнила в лицо и узнала не только Донну, но и меня.

— Извините, мэм, — сказала я. — А позвольте узнать: вы тут, что, всей гостинице одна еду разносите?

— Нет, — улыбнулась официантка. — Я не одна разносить. Я разносить те туристы, которые говорят английский язык, потому что я тоже им говорю.

— Вы и правда классно знаете английский! — сразу же умаслила её Донна. — А позволите задать один вопросик?..

Когда официантка склонилась над фотографией из «Тюремного рока», мы с Донной, не сговариваясь, взялись за руки. Я почувствовала, что сердце её бьётся так же быстро, как моё. Судьба решается…

— Этот человек чем-то похож на вашего спутника… и на вашего… — официантка взглянула на Донну, потом на меня. — У них двух такая же причёска.

— Но это не он? — срывающимся голосом переспросила я.

— Не он. А вы разве не видеть? Я ещё удивилась, почему разный американский господин так любит одинаковый причёска, одинаковый манера одеваться, одинаковый кольца на пальцах…

— Так значит, не только два наших спутника похожи на эту фотографию?! — Тут же сообразила я.

— Да, есть ещё одна пара: мужчина и девушка. Этот мужчина похож на ваш и на ваш и на фотографию…

Мы с Донной переглянулись. Всё выходило ровно так, как мы и подозревали. Но вместе с тем открывшаяся правда звучала так безумно, что казалось, происходит всё не с нами, не по-правде.

Официантка увидела наши испуганные лица и спросила, что происходит. Соблюдать конспирацию дальше мы не видели смысла, поэтому, не вдаваясь в детали, поведали ей, что мужья обманом заманили нас сюда, а теперь опаивают неизвестным снадобьем, чтоб контролировать и угнетать.

— Я знаю, что американская женщина на свободна, — сочувственно сказала официантка. — Учиться нельзя, ничего нельзя. Империалисты считать, её место на кухня.

— Нам нужно убежать, — сказала я.

— Ты что, куда бежать-то? — отозвалась Донна. — Страшно очень.

— Проберёмся в наше посольство, скажем всё, как есть, и попросим вернуть нас домой.

— А где оно есть-то, посольство?

— Откуда я знаю… А вы случайно не в курсе, где американское посольство находится? — обратилась я к официантке. — Кстати, мы до сих пор не познакомились. Я Эвелина, а это — Дороти.

Я назвала наши конспиративные имена, чтобы у новой знакомой не возникало вопросов, если она слышала, как мы со спутниками называем друг друга или видела записи о нас в базе постояльцев.

— Очень приятно, — сказала официантка. — Меня зовут Марина. Я не знаю, где посольство.

— Ну и куда нам бежать-то? — продолжила Донна. — По улице, что ли, скитаться? Надо адрес посольства найти, а потом уж смываться отсюда.

— Мне кажется, что оставаться этими типами нам опасно…

— Но здесь хоть еда есть и крыша над головой! А если сбежим, нам даже голову приклонить негде будет!

— Донна, блин…

Я чувствовала, что она права и неправа одновременно. Бок о бок с Псевдо-Элвисами мы были в опасности, посреди Москвы — тоже. Поди узнай, чего бояться больше…

И тут вдруг Марина сказала:

— Кажется, вы попали в трудная ситуация. Если убежать, можете спать у меня дома.

— О, спасибо!

— Спасибо, Марина!

— Спасибо огромное! Вы нас спасли!

— Да, спасли!

— Не стоит благодарность. Мы, женщины, угнетённый класс. Мы должны держаться вместе, — заявила наша новая подруга.

После этого Марина написала нам свой адрес (по-английски и по-русски), указала ближайшую станцию метро и часы, когда её можно застать дома. Эти часы в основном были ночью: она постоянно работала.

— Приходить сегодня, завтра, послезавтра, когда надо, — гостеприимно закончила она. — Я помогать, чем смогать.

После этого она извинилась и, сославшись на то, что ей надо работать, ушла.

Ну а мы с Донной начали спорить.

Вопрос был в том, следует ли нам смыться от Псевдо-Элвисов прямо сейчас или погодя. Я была за то, чтобы не медлить. Донна же считала, что сегодня следует вести себя как обычно, съездить туда, куда велено, подчиняться, короче, не торопиться.

— Во-первых, я уже сказала, что нам некуда идти, — аргументировала Донна. — Да, классно, конечно, если Марина поможет. Но это на крайний случай. Я не горю желанием жить Бог весть сколько у незнакомых людей, тем более, у коммунистов. Во-вторых, мы должны разыскать третью девочку и убежать вместе с ней. В-третьих, слова этой официантки надо перепроверить. А что, если врёт она? Мало ли что эти русские могут задумать! Вдруг у неё тоже есть какой-то злой умысел… Давай хотя бы дождёмся тех твоих фотографий, чтоб убедиться… И того, когда таблетки из нас выйдут.

Я подозревала, что именно в таблетках и было дело. Принятая ночью мегапорция всё ещё воздействовала на Донну, и, по-моему, она просто ещё не готова была поверить, что живёт не с Элвисом Пресли.

— Ты просто надумываешь предлоги, чтобы остаться здесь. В тебе говорит химия.

— Не химия, а разум. Слушай, Ава, давай снова встретимся ночью сегодня? Наверняка к этому времени многое прояснится.

— Многое и так уже прояснилось!

— Короче, в том же месте, в тот же час! Пока подумай, как нам найти третью!

— Донна!

— Всё-всё-всё, вопрос решён!

В общем, когда с ухода её спутника прошло пятьдесят минут, и Донна засобиралась в дорогу, на станцию Сталинистскую, я её удержать не смогла.

Значит, ещё через час надо было и мне туда ехать.

51. Я еду в метро

Псевдо-Элвис оставил мне две монетки для метро — туда и обратно. Пять плюс пять копеек. Как обычно, ничего лишнего, ничего такого, что может дать мне возможность принять своё собственное решение.

На карте московского метро названия станций, к счастью, дублировались на английском. Правда, в дороге их объявляли только по-русски: но я быстро научилась вычленять в потоке незнакомой речи именно то, что было названием. Правда, этот навык должен был пригодиться мне лишь на обратном пути. Пока что можно было расслабиться, ехать до конечной и выйти тогда, когда выйдут все остальные.

Впрочем, легко догадаться, что расслабиться мне было невозможно. Даже если не брать во внимание того, что я узнала за вчера и за сегодня о своём спутнике! Просто это была моя самая первая поездка на метро за всю жизнь! Дома я не путешествовала ни на чём, кроме отцовской машины и школьного автобуса, — и вот теперь вынуждена была спуститься в набитое людьми подземелье и мчаться в громыхающей коробке по трубе, не зная, кончится ли эта труба вообще когда-нибудь.

Раньше я читала, что нью-йоркское метро это зловонная нора с толпами чёрных и преступников внутри. В Москве же меня ожидало совсем иное: здешнее метро было дворцом, и его станции были похожи на залы для приёмов аристократии. При каждой остановке я через стенки прозрачного поезда с любопытством рассматривала очередной «зал», и ни один из них не походил на предыдущий. Станция «Завод имени Сталина», к примеру, вся была отделана блестящим хромом, лавочки там имели обтекаемую, аэродинамическую форму, а лунный пейзаж, нарисованный на стенах, отличался химическим великолепием ярких красок. Своды станции «Сталинградская» поддерживали ионические колонны белого мрамора; из него же был и пол; а стены украшали сцены тавромахии вроде крито-микенских, только вместо быка там был танк. На «Сталинском проспекте» я увидела роскошные мозаики со сценами работы учёных-физиков; люстры здесь были в форме моделей атома Резерфода, причём лампы-электроны безостановочно носились по своим «орбитам». Станция «Сталино» была вся полностью отделана стеклоблоками, а внутри колонн из плексигласа красовались модели летательных аппаратов.

Наконец, я добралась до «Сталинистской». Ступила на яшмовый пол, осторожно потрогала малахитовые колонны. Бросила взгляд на огромную каменную мозаику, где по центру изображались сходящие с конвейера атомные и водородные бомбы, в правом нижнем углу — много-много рабочих, а в вернем левым — глядящий на всё это дело гигантский Сталин. Подумала, что, если доберусь живой до дому и расскажу про всё это своим, то мне не не поверят.

А потом зашла на эскалатор и поехала наверх.

52. Я пирожок

Женщина в красном спросила, хочу ли я быть тигром, получила нужный ответ и, не говоря ни слова, повела меня к атомобилю. В чёрной советской машине меня увезли за черту города и высадили возле какого-то заброшенного ангара. В одном из помещений этого ангара в самом деле оказался муляж бомбы.

Меня взвесили, измерили мой рост, давление, пульс. Потом велели влезть внутрь муляжа. Поместилась я нормально. Вышел этакий атомный пирожок с человечьей начинкой…

Потом дали пистолет — не атомный, конечно. Пневматический. Велели показать, как я стреляю. Далее последовало нечто вроде той тренировки, какой мы занимались вместе с Элвисом в Америке: зажигающейся внутри муляжа лампочкой мне подавали сигнал (которого приходилось ждать порой пару секунд, а порой минут десять), я выпрыгивала, стреляла в висящий на стене ангара портрет Сталина и пряталась обратно как можно скорее. В общей сложности мне пришлось проделать это раз двадцать или больше.

Наконец, из муляжа велели вылезти.

— Ну что, я гожусь? — спросила я у немногословных людей, руководивших испытаниями.

Даже не знаю, какой ответ мне хотелось услышать… Убивать Сталина по приказу одурманившего меня Чёрт-Знает-Кого я не собиралась. Но если вдруг решат, что не гожусь — что тогда будет? Отправят домой?.. Сомневаюсь… Я бы на их месте ликвидировала слишком много знающую девочку.

Но на мой вопрос ответили:

— Сейчас мы это выясним. Ступай теперь в ту комнату.

Я открыла указанную мне дверь, переступила порог и похолодела.

Там стоял детектор лжи!

Чёрт, чёрт, чёрт!!!

Не могли они сделать такую проверку пораньше?!

Странно было бы ждать в наше время, чтобы американскую девочку, предназначенную для сложной шпионской миссии, не проверили на полиграфе. Но если бы это произошло, к примеру, в день нашего прибытия в Москву! А ещё лучше — дома, в Америке… Тогда бы я честно сказала, что верю Элвису и искренне планирую ликвидировать Врага рода человеческого. Но что же мне делать теперь, когда я уже знаю, что обманута, и только и думаю, как бы отсюда сбежать?.. Ведь полиграфолог наверняка задаст вопросы наподобие «Живёте ли вы с Элвисом?» и «Собираетесь ли убить Сталина?»… Сейчас они поймут, что я не верю им!.. И тут же меня ликвидируют…

В голове сразу же закрутились папины рассказы о коммунистах, обманувших детектор лжи. Он ведь рассказывал, что это как-то можно сделать! Трудно, но можно… На самом деле полиграф это, конечно, очень верная вещь: она необходима при приёме на работу, при проверке присяжных, при выявлении советских агентов среди голливудских сценаристов. Но папа по секрету говорил нам, что на самом деле продукция его фабрики не так уж и совершенна. Злоумышленникам вроде как несколько раз удавалось обхитрять её… Вот только как, как?..

Меня усадили на стул. Закрепили датчики на руках и ногах, потом на груди. Надели на голову шлем, неприятно напоминающий об электрическом стуле и робосёстрах из психбольницы.

— Расслабьтесь, — произнёс полиграфолог. — Мы просто поговорим о том, о сём. Я даже не буду включать эту машину поначалу.

И тут-то я и вспомнила! Расслабиться! Отец говорил, что, по сути, детектор лжи измеряет не содержание сказанного тобой, а твоё волнение. Считается, что если человек говорит неправду, то он нервничает, и это отражается на пульсе, ритме сердца и потливости. Значит, если внушить самому себе, что беспокоиться не о чем, и искренне поверить в свою неправду, то и машина, и оператор обмана не заподозрят… А перед тем, как перейти к важным вопросам, непременно ещё спрашивают что-нибудь неважное: типа, как меня зовут, где нахожусь, какой сезон сейчас… Это нужно для того, чтобы измерить обычный для испытуемого уровень волнения, посмотреть, как он ведёт себя, когда говорит то, в чем сомневаться не приходится. Значит, на этих первых вопросах как раз-таки надо заставить себя волноваться: пускай думают, что я по жизни дёрганая. А при важных вопросах я наоборот должна буду заставить себя быть как можно более равнодушной. Если повезёт, уровень нервности получится одинаковым там и там…

— Вы сидите на стуле? — спросил испытующий.

Как бы заставить себя волноваться? Наверное, надо представить что-то волнительное в любовном смысле… Я представила Элвиса, как он вихляется.

— Да.

— Вам семнадцать лет?

Нет, Элвис не работает… Лучше что-нибудь ужасное представлю… Вот как люди умирают, например… О, пускай он сам и умирает! Например, было бы жутко, если бы он свалился с какого-нибудь небоскрёба… Или его коммунист бы какой застрелил…

— Да.

— Вы сейчас в СССР?

Ладно, что уж. Не до Элвиса сейчас. Чего я действительно боюсь — так это того, что меня сочтут неподходящей для убийства Сталина и пустят в расход. Хотя того, что наоборот сочтут подходящей, тоже боюсь. Представлю-ка я, как стреляю в него там, на Красной площади… Это всё-таки страшно — убить человека…

— Да.

— Вы лежали в психбольнице?

Ещё как лежала! Я буйная! Кстати, папа говорил, что сумасшедших проверять на полиграфе бесполезно. Так что если я буду выдавать какие-то странные реакции, это вовсе не значит, что я собираюсь кого-то там обмануть! Я просто ку-ку… О, кстати, ещё папа говорил, что напряжение можно вызвать у себя, если решать математические задачи! Ну-ка, попробуем перемножить 538 на 334…

Когда пошли более серьёзные вопросы, я перестала умножать, а уставилась на один из кирпичей в стене ангара и сказала себе мысленно: «Что может быть не так? Элвис всё предусмотрел. Он меня любит. Он выбрал меня. Я из поклонниц его лучше всех. Скоро мы спасём человечество от Сталина, долетим до Западного Берлина и будем счастливы… Хотя, возможно, пока мы будем лететь, деления Берлина на восточный и западный уже не будет. Узнав, что тиран умер, вдохновлённая Восточная Европа тут же сбросит социалистические оковы и соединится со свободным миром…»

— Вы собираетесь быть на параде физкультурников?

— Да.

— Вы собираетесь быть там внутри муляжа атомной бомбы?

— Да.

— Вы собираетесь выстрелить в Сталина?

— Да.

— Вы доверяете Элвису Пресли?

— Да.

Ещё бы! Это мой певец любимый. Ни разу меня не обманывал: в отличие от этого типа, с которым я тут живу!

— Вы собираетесь обмануть Элвиса?

— Нет.

Как я его обману? Я же даже с ним не знакома! Всё наше общение ограничилось одним прикосновением с бакенбарде и одной попыткой снять ботинок…

Полиграфолог мурыжил меня больше часа.

— Так что, всё нормально? — спросила я, наконец, отцепившись от проводов. — Я гожусь или как?

— Не мне решать.

Полиграфолог удалился.

Полчаса я сидела одна и гадала, что дальше. Раздумывала, продолжается ли ещё проверка, снимают ли на камеру меня — или в самом деле всё уже закончилось. Потом пришла успокоительная мысль: если б я провалила проверку, меня бы уже застрелили наверняка…

А за мыслью пришла эта женщина в красном. В руке у неё было что-то блестяще-продолговатое:

— Держи, это тебе. Спрячь. Но всегда носи с собой.

— А что это?

В моих руках лежало что-то вроде хромированной рукоятки от отвёртки или другого инструмента. На одном конце, там, где вроде бы полагалось крепиться этому самому инструменту, была еле заметная дырочка. На другом имелась кнопка — утопленная в корпус таким образом, что нажать её была возможность только ногтем.

— Если коммунисты тебя схватят, прижми этот конец к своему телу и нажми кнопку, — сказала женщина.

— И что тогда будет?

— Лёгкий укол и быстрая, безболезненная смерть.

— Хорошая штука!

Надеюсь, в этот раз от коммунистов мне удастся улизнуть. А вот если\когда будет ядерная бомбардировка, я воспользуюсь вашим шпионским прибором! Кстати, у нас в Америке такие штуки были бы нарасхват. Почему их не продают? Можно было бы рекламу запустить по телевизору: «После атомной бомбёжки Сэмми умирает в страшных мучениях, а Джонни, у которого есть волшебная палочка фирмы Гомперса, идёт в лучший мир без ожогов и без лучевой болезни»…

— Мне можно идти? Всё нормально?

— Да, сейчас машина отвезёт тебя на станцию. Монетка на метро есть?

— Есть.

— Ну и хорошо.

«Эх, надо было сказать, что нету!» — подумала я с опозданием. Наверно, тогда бы мне дали немного монет, и у меня появились бы сбережения. Ладно, если эти люди меня используют, значит, я тоже имею право использовать их…

— Можно мне немного денег на мороженое?

— На мороженое?

— Завтрак был давно. А там у метро есть ларёк… Так охота попробовать…

Женщина усмехнулась и сунула мне две десятикопеечные монеты.

Для человека, планирующего бежать в неизвестность, это было лучше, чем ничего. Десять — мне, десять — Донне…

Ой, кстати…

А Донна прошла полиграф-то?

Ей-то папа ведь секретов не рассказывал…

53. Я испытываю дискомфорт

В гостиницу я вернулась уже вечером. Первым делом спросила администратора, нет ли каких посылок для миссис Нолан. Оказалось, была — конверт с фотками.

Мне казалось, что, открывая конверт, я уже не сомневалась, что увижу там не Элвиса. Но от вида фотографий всё равно перехватило дыхание, а сердце застучало в ритме «Тутти-фрутти».

В гроте у Кремля я обнималась с посторонним мужиком лет тридцати. Он был одет в стиле Элвиса и носил причёску «утиный зад», но, как все остальные подражатели с конкурса двойников, выглядел во всем этом не красиво, а нелепо и женоподобно. У него отчётливо был более узкий нос, более массивный подбородок, более очерченные скулы, чем у Элвиса. Фотоплёнка простодушно зафиксировала то очевидное, что видели все вокруг и чего не замечало моё затуманенное таблетками зрение…

Среди фотографий имелись две странных. На одной был запечатлён вышеупомянутый незнакомый мужик, спящий в нашем номере, и раскрытый чемодан с моими шмотками. На другой — я и Донна посреди ночи. Видимо, Лида не только водила нас по экскурсиям, но и шпионила за нами по ночам, фиксируя на всякий случай всё, что попало… Этот факт меня не удивил. Наверно, скорее следовало удивляться тому, что коммунисты до сих пор не раскрыли наших истинных мотивов приезда.

К фотографиям было приложено письмо с адресом Изотопова и вежливой просьбой выслать рубль на этот адрес. Ясно, профессор был не из тех, кто раскидывается деньгами…

Лжеэлвис сидел в нашем номере за столом, на котором стояли две миски куриного варева с плавающей в нём мелкой лапшой, а также две тарелки с кашей из загадочной коричневой крупы с кусками мяса и грибами.

— Дорогая, а я как раз ждал тебя к ужину! — произнёс он по-театральному.

Живьём он был точно таким, как на фото. То ли лекарство уже полностью вышло из моего организма, то ли мозг теперь знал, что живу я не с Элвисом… В общем, иллюзия испарилась. Взглянув в лживые глаза незнакомца, я тут же заметила, что они слишком голубые — он явно их чем-то покрасил, не знаю уж, чем. Брови были вовсе не такие, как должны быть. А уж эта подводка на веках!.. Кошмар. Он смотрелся, словно извращенец. Как я могла жить с ним всё это время?! И что о нас думают советские люди?! Наверняка все, кто видел нашу парочку, решили, что я сумасшедшая, так как вышла замуж за этого отвратно размалёванного клоуна…

За ужином Лже-Элвис сунул мне записку, где было сказано, что я чудесно прошла испытания и показала себя идеальной для нашего дела. «Впрочем, я с самого начала знал, что ты самая лучшая из моих поклонниц», — добавил он. Мне хотелось плюнуть ему в рожу и сказать, что он смешон со своей ложью и противен. Но надо было сдерживаться. Я не сомневалась: если он поймёт, что обман раскрыт, то мгновенно меня ликвидирует. Надо было дождаться ночи, а потом вместе с Донной сбежать. А пока — притворяться, что умиляюсь тому, как он тупо вставляет везде слово «детка», и ведусь на его трёп о нашей свадьбе после подвига…

Когда ужин закончился, а время ложиться спать ещё не пришло, я просто не знала, куда себя деть. Погулять бы — но этот не пустит! Книжку почитать бы — но нет книжки! Находиться в одном помещении с этим обманщиком было чудовищно дискомфортно.

В конце концов, чтобы перестать выжимать из себя влюблённый взгляд при виде его тошнотворной физиономии, я включила телевизор и стала смотреть там какой-то концерт. Куча милиционеров пела песни, а еще парочка прыгала с ними рядом, приседая и выкидывая ноги вправо-влево. Держу пари, что если бы они выступили у нас на шоу Эда Салливана, стариков и проповедников бы просто порвало от воплей о том, какая это ужасная непристойность!..

54. Я на краю гибели

Верхний променад гостиницы выглядел как обычно. И ночная Москва с высоты была та же, что и всегда. Я стояла в той же точке, что и день, и два назад.

А Донны не было.

Я ждала пять минут, десять, пятнадцать…

Всё бесполезно.

«Может, проспала? Может, вот-вот уже явится? Может, часы у неё отстают или поломались?» — выдумывала часть моего разума успокоительные объяснения. Но другая часть твердила: «Не придёт. Её нет здесь. Она не прошла полиграф»…

Я ждала до последнего. Но даже когда стало очевидно, что не дождусь, не хотела с этим смириться. Решила: схожу вниз, в фойе. Может быть, она там? Ну ведь может же! Вдруг опять залипла возле телевизора, в котором бомбят кого-нибудь… Или снова наелась таблеток и пялится на парней, представляя чёрт знает что…

Успокаивая себя вот такими вот мыслями, я пошла к выходу с променада…

… И столкнулась нос к носу с Лже-Элвисом!

Он был в пижаме, растрёпанный, без макияжа — видимо, вскочил с кровати, когда услышал, что я ухожу куда-то, и не стал тратить времени на одевание.

А в руке он держал пистолет.

В этот раз он был направлен не на телевизор, а на меня.

— Что? — зло спросил Лже-Элвис. — Не пришёл? Не дождалась, да?

— Кого? — спросила я дрожащим голосом, тут же решив отпираться и запираться как можно дольше.

— Вот и я хотел бы знать — кого? С кем ты тут хотела встретиться?

— Ни с кем я не хотела! Просто как-то не спалось и душно было… Вот, решила прогуляться…

— Ты, что, не нагулялась за сегодня? — Он был так зол и говорил так резко, что даже, кажется, уже перестал стараться имитировать Величайшего. — Быстро говори, с кем ты общаешься!

— Да ты что, Элвис, милый! Думаешь, что ли, у меня тут какой-нибудь другой парень, что ли, завёлся?.. Я и дома ни с кем не встречалась, а здесь уж откуда? Я же, кроме тебя, ни в кого не влюблялась вообще…

— Прекрати пороть чушь! Мне плевать, в кого ты там влюблялась или нет! Я просто хочу знать, с кем ты общаешься! Коммунисты тебя перевербовали? Или что?

— Перевербовали? Элвис, милый, я же русского не знаю… Ну я честно просто вышла подышать… Ну вот если бы я даже и хотела…

— Прекрати этот цирк! Я следил за тобой и видел, что ты ведёшь себя как человек, который дожидается кого-то! Давай так: либо ты называешь мне его имя — и так хоть частично заглаживаешь вину передо мною и перед родиной; либо я от тебя избавляюсь!

— Нет, не надо! Ну пожалуйста! Любимый! Ты же не убьёшь меня, правда?..

Я сделала шаг в направлении Лже-Элвиса и попыталась обнять его, словно любовница, уличённая в измене и выпрашивающая второй шанс.

— Ты ведь самый-самый добрый, самый-самый…

— Замолчи! Последний раз спрашиваю: ради кого ты сюда припёрлась? Считаю до десяти. Раз, два, три…

В правой руке он по-прежнему держал пистолет, из которого целился мне в голову, а второй, левой, грубо схватил меня за руку — то ли чтоб не дать мне убежать, то ли чтобы предотвратить навязчивые объятия.

— Четыре…

Сказать ему про Донну? Всё равно убьёт. Если он поймёт, что разоблачён, то у меня уже точно не будет шансов на выживание…

— Пять…

Никогда не думала, что умру вот так: в Москве, от пули самозванца, выдающего себя за певца, но отбрёхивающегося тем, что он не поёт бесплатно. Значит, атомной войны я не увижу… И волшебная палочка самоубийств мне не пригодится…

— Шесть…

Стоп! Волшебная палочка! Она же у меня в левом кармане! Как раз под свободной рукой!

— Семь…

Я повернулась направо — так, словно за оградой променада, в ночной Москве, меня ждала подмога. Лже-Элвис рефлекторно повернулся в ту же сторону…

За ту секунду, когда моя левая рука была вне его поля зрения, я выхватила шпионское приспособление, прижала к его заднице и изо всех сил надавала на кнопку.

Раздался лязг металла.

А ещё через мгновение — грохот падающего пистолета.

Рука на моём запястье разжалась. В темноте я разглядела, как судорожно хватающий воздух ртом Лже-Элвис поднёс её ко рту и пробормотал:

— Код тринадцать-пятнадцать, на самом верху…

Потом он сделал неловкий шаг в сторону, еще раз вдохнул и рухнул на ограждение променада так, что ноги остались внутри, а голова повисла в воздухе.

С минуту я стояла не шевелясь, глядя на это зрелище и пытаясь осмыслить произошедшее.

Я, что, его убила?

Я убийца?

Да ну, быть не может этого!

Сейчас он, наверное, встанет…

А, нет, не встаёт…

Так. Это была самооборона!

Самооборона не считается убийством!

Он сам начал!

Кстати, тётенька в ангаре не обманула. Эта штука действительно действует быстро и эффективно! Только жаль, что она одноразовая…

Теперь надо было бежать уже без вариантов. Сию секунду, не разыскивая Донну и не задерживаясь рядом со сделанным мною трупом. Доканчивая начатое, я подняла его ноги (на ощупь ещё как живые) — голова перевесила, тело послушно скользнуло вниз и через пару мгновений шмякнулось на мостовую. Может, если мне повезёт, это посчитают самоубийством…

Потом я подобрала пистолет. Это оказался не такой, как тот, из которого я выстрелила в кролика, а плазменный. Я решила, он мне пригодится. Подняла. Потом двинулась к выходу с променада…

… И чуть не сошла с ума, увидев, что Лже-Элвис, целый и невредимый, снова выбегает из этой же двери и снова наставляет на меня оружие!

Я выстрелила сразу же, не думая.

Лишь после того, как Лже-Элвис, упал, а в его груди появилась большая дырка с обугленными краями, я сообразила, что это был не оживший покойник, а ещё один, другой двойник. Должно быть, спутник Донны. Он был чуть-чуть ниже ростом, круглее лицом и, наверное, старше.

Был…

Я посмотрела на то, как пижама этого второго пропитывается кровью. Потом глянула вниз: там ещё белел первый.

Вот так вот…

Это тоже была самооборона!

Разве нет?

Если бы, к примеру, я была фермером, и эти два придурка забрались бы ко мне в дом…

Человек имеет право защищать себя!

…Конечно, имеет ли он на это право в Советском Союзе, я не знаю. Да и доказать, что защищалась, смогу вряд ли. Надеюсь, коммунистам будет просто неинтересно расследовать, что случилось с этими двумя одинаковыми американцами! А оружие я брошу прямо здесь. Так шпионы в кино всегда делают…

Я бросила плазменный пистолет и кинулась прочь с променада, пока здесь не появился ещё один двойник сами-знаете-кого.

Наш номер был закрыт. Видимо, ключи от него улетели с тридцать четвертого этажа вместе с телом моего спутника. Жаль. Значит, вещи забрать не получится… Значит, беру только то, что на мне сейчас…

Ладно, а Донна-то в номере?

Я добралась до третьего этажа и заколотила в дверь, за которой мы лишь несколько часов назад пили чай и планировали общие действия. Ответом была тишина.

Кажется, из всех героев этой поездки в живых остаюсь одна я…

И сейчас я иду туда, в ночь, в незнакомый город, имея лишь двадцать копеек в кармане и адрес Марины…

55. Я слоняюсь

Оказалось, что метро уже закрыто. Открыться, судя по вывешенным на входе цифрам, оно должно было полшестого утра. У меня не оставалось другого выбора, чем просто шататься по тёмной Москве, ожидая этого часа…

Не раздумывая особенно, я двинулась знакомой дорогой — вдоль широкой длинной улицы к Кремлю. Людей тут сейчас почти не было: лишь редкие прохожие, странно дёргающиеся при виде таких же редких машин. Ни ночных клубов, ни баров, ни дансингов, ничего такого, полагающегося центру крупного города, я тут не видела. В одном месте мне почудилась реклама подобного заведения; но, приблизившись, я поняла, что это здоровенное, мигающее разноцветными неоновыми огнями, изображение Сталина. Недалеко от него рабочие меняли цифры на каком-то огромном плакате: вместо 139 % там теперь значилось 146 %. Я не знаю, что бы это значило: может, процент выполнения плана на пятилетку?..

Добредя до Кремля, я немного расслабилась: смотри-ка, уже полчаса слоняюсь в одиночестве по Москве — и до сих пор со мною всё в порядке! Интересно, здесь есть какие-нибудь ночные патрули? По идее, будь я злобным Сталиным, наверняка запустила бы ночью в столицу ужасных роботов: чтоб хватали, проверяли документы… шпионов искали… убийц непреднамеренных… Хотя, может, в наше время эти роботы уже и не нужны? Ведь можно же со спутников следить. Вот например…

…В этот миг возле меня образовался столб желтого света. Он шёл сверху. Я не стала выяснять, откуда именно. Просто метнулась в укрытие быстро, как только смогла. Этим укрытием оказался тот самый грот в Кремлёвской стене, где я всего несколько дней назад обнималась чёрт-знает-с-кем… Прочем, этот кто-то меня сейчас не особенно волновал: я увидела, что свет идёт за мной! Кто-то с неба будто шарил по земле гигантским фонариком, выискивая незваных гостей. Я забилась в грот так глубоко, как только можно, не сомневаясь, что как раз меня и ищут…

Столб света побродил вокруг меня немного и исчез.

А выйдя из укрытия, я увидела, как над золотыми головами кремлёвских церквей летит тарелка, продолжая освещать то, что под нею. Она ещё немножечко пошарила над Кремлём и исчезла из виду.

Точно такая же штука пыталась украсть Наше Всё на концерте… Может быть, та девочка в психушке, которая считала, что летающие тарелки это дело рук коммунистов, была права?.. Хотя может быть, как раз наоборот! Может быть, это наша разведка?..

Какая-то женщина неподалёку от меня, похоже, тоже видела тарелку и испугалась. Мне кажется, это была какая-то актриса или театралка, шедшая с вечернего спектакля: на ней были кокетливая шляпка с вуалеткой, платье с очень узкой юбкой, лёгкий плащ в комплект к нему и каблуки. Женщина кинулась ко мне, размахивая маленькой бархатной сумочкой и что-то крича. Судя по тому, что она показывала на небо, её внимание привлекло то же, что и моё. Но увы, поддержать разговор с ней я не могла и только пожала плечами. Незнакомка странно посмотрела на меня, что-то буркнула и пошла своей дорогой дальше.

Надо будет притворяться глухонемой в таких случаях, решила я. Если услышат, что я говорю по-английски, то могут принять за шпионку. Впрочем, я есть шпионка, что уж там…

Я пошла куда глаза глядят по улице, идущей вдоль Кремля. Ночь стояла прохладная. Вот бы в кроватку… Рубиновые звёзды вновь напомнили мне вывески стоящих вдоль шоссе гостиниц. Женщина в шляпке шла той же улицей впереди меня; по-моему, она чуть-чуть натёрла одну ногу. Напротив неё вдруг остановился чёрный атомобиль. Женщина взвизгнула, дёрнулась, но убежать не успела: её быстро втащили в машину. Машина уехала.

С Красной площади донёсся бой курантов.

Я на всякий случай поплелась в другую сторону.

56. Я взбираюсь на вершину небоскрёба

Полшестого утра я, наконец, смогла войти в метро, потратив пять из имеющихся у меня двадцати копеек. Слава Богу, что Марина написала свой адрес по-русски печатными буквами! Это позволило мне кое-как отыскать те же буквы на карте метро. Ехать надо было с пересадкой, но, к счастью, разные ветки подземки были помечены и на карте, и в вестибюлях, и на станциях разными цветами. Я отсчитала пять остановок по розовой ветке. Перешла на бирюзовую. С трудом, но сообразила, где сесть, чтобы доехать в нужную мне сторону. Отсчитала ещё восемь и — о, да! — вышла на станции, чьи позолоченные стены имели на себе тот же самый набор букв, что значился в Марининой записке. Правда, на какую сторону выходить, я понятия не имела. Вышла от балды, куда придётся.

Дальше, чтобы найти дом, я уже карты не имела. Можно было бы, конечно, сунуться к кому-то из прохожих, показать записку с адресом, мычать, кряхтеть, размахивать руками и надеяться, что путь найти помогут. Но я всё же испугалась это делать. Думала, что, если увидят английские буквы или ненароком ляпну что-нибудь на родном языке, меня сразу же потащат в МГБ как подозрительную. Поэтому я просто принялась шататься по окрестностям, выискивая на каком-нибудь доме название улицы, соответствующее тому набору русских букв, что имелся у меня. Конечно, Марина написала название и по-английски. Но что значит слово «Sharikopodshipnikovaya» я, честно, понятия не имела. Я даже прочесть-то его не могла…

Но, знаете, Бог меня всё-таки не покинул! Через полчаса скитания по мрачным дворам между многоэтажками под подозрительными взглядами советских людей я наткнулась всё-таки на здание с нужным словом! Оставалось лишь пройти по улице «Ша-что-то-там-такое» и найти дом 26.

Квартира была № 505, стало быть, дом мне искать надо было многоэтажный. Я увидела его издалека: здание возвышалось над всем районом, как будто Фаросский маяк над античной Александрией. Бесконечные серые стены с вертикальными рёбрами и лаконичными окнами-дырками смотрели на меня будто с презрением. Но деваться было некуда: я вошла внутрь.

Квартира Марины, как оказалось, располагалась на верхнем, тридцать первом этаже — она была последней в этом подъезде. Я вызвала лифт. Постояла пятнадцать минут…

Оказалось, что лифт не работает.

Блин, что за невезение?! В дополнение к ночному скитанию по городу, гаданию в метро, плутанию по району я ещё должна была пешком переться на вершину небоскрёба!

Ненавижу коммунистов!!!

Впрочем, ладно. Делать нечего…

Лестница была солидная, основательная, с коваными решетками перил и поручнями из тёмного дерева. Покрытые металлом ступени угрожающе громыхали под моими ногами. Нижняя половина стены была окрашена в голубой цвет, верхняя — в белый. Мне это напомнило наши двухцветные атомобили: ну, знаете, мятные с кремовым, молочные с сине-зелёным… Кроме этих стен, всё остальное было жутко старомодно: ни единой пластиковой детали!

Добравшись до восьмого этажа, я остановилась передохнуть и подумала о том, что как-то странно всё же жить в подобном доме. В России много места, почему бы не положить на бок эту махину — и не сделать из одного высотного много одноэтажных? Интересно, а соседи-то друг другу не мешают? Кстати, у них даже почтовые ящики не на дверях их жилищ, а все вместе в подъезде, внизу! Вот что значит — коммунизм! Интересно, а машины у них тоже стоят в общем гараже? И робот один на подъезд? Интересно ещё, где у них задний двор… Я не удивлюсь, если он тоже коллективный, на весь дом. И котлеты там жарят посменно на тысячу человек…

На пятнадцатом этаже я облокотилась на лестницу и задумалась, что «круто» сейчас будет, если Марины не окажется дома. Или если она просто не откроет. Или если откроет, но сразу же выгонит глупую американку: и правда, на что я сдалась ей? Кто будет селить у себя незнакомую подозрительную девчонку, пускай даже на день или на два? Может статься, что Марина просто выдумала адрес. Или она специально написала мне, будто живёт в этой многоэтажке со сломанным лифтом на самом верху, чтобы при случае рассказать об этом друзьям и вместе посмеяться над незадачливой путешественницей?.. Да, скорее всего, так и есть… Я, наверно, зря сюда припёрлась… Ладно, надо всё же доползти и убедиться…

На двадцать втором я позволила себе присесть на ступеньки. Одежда испачкается, наверно — да ну и ладно! Всё равно мне предстоит судьба бездомной, и я рано или поздно извозюкаюсь. Можно, конечно, ещё попытаться позвонить Изотопову и попросить у него перекантоваться… И рубль заодно отработать! Хотя понятия не имею, какую-такую работу могла бы я для него выполнить… Если только у него робоуборщик поломался…

На двадцать восьмом я окончательно выбилась из сил и разлеглась между лестничными пролётами. Как здесь люди живут-то вообще? Каждый день так и ходят? Безумие… Может, так делают для того, чтобы на урановых приисках или в горячем цеху людям было не так уж и трудно? Типа это такая закалка? Физкультура принудительная, что ли? Или лифт работает, но чтобы его вызвать надо знать секрет какой-то? Может, он на отпечатки пальцев реагирует?..

Ох, вот он, тридцать первый, наконец-то! Квартира 505… Так, сверюсь ещё раз с бумажкой, чтоб точно не перепутать… Да всё верно: «505, звонить четыре раза». Интересно, почему четыре раза? Шифр какой-то?

Я позвонила четырежды…

… И не поверила своему счастью, когда сперва внутри квартиры послышалось какое-то копошение, а затем дверь открыла Марина!

— О, мэм! Вы действительно прийти! — проговорила она шёпотом (наверно, чтоб не слышали соседи).

— Да, Марина. Здравствуй! Я сбежала от своего мужа. Я пока не могу поделиться подробностям, но, поверь, он ужасный человек! Я не могла больше быть рядом с ним!

«Потому что убила», — добавила мысленно я.

— О, сочувствую! А где вторая леди?

— Я не знаю. Пропала она. Может быть, её в живых уж нету…

— Кошмар! У вас дикие нравы! Это есть капитализм, такой ужасный!

— Марина, я могу остаться у тебя на день-другой? Обещаю, я не буду злоупотреблять гостеприимством!

— Конечно, заходить, располагаться! Ты уставший?

— Я всю ночь не спала. А потом поднялась пешком по лестнице на тридцать первый этаж. Вы, что, всегда так ходите? Что лифт-то не работает?

— О, лифт отдыхать, чтобы экономить электричество! Лифт ходит вечером. Вечером народ идти с работы. Утром идти на работу — вниз можно ногами. Утром вверх идут только бездельники!

57. Я в странной квартире

За дверью Марининой квартиры обнаружился длинный коридор с кучей дверей. На холл чьего-то дома он не походил, скорей, это было подсобное помещение: стены бело-голубые, как в подъезде, развешенное бельё, чьи-то санки, чьи-то лыжи, чьи-то ящики… Вдоль коридора навстречу нам ехал на педальной машинке в виде ракеты маленький мальчик. Из-за дальней двери высунулась какая-то женщина — и тут же спряталась, щёлкнув замком.

— Это, что, ещё не квартира? — спросила я.

— Почему же? — сказала Марина. — Квартира. А вот моя комната.

Мы зашли в комнатушку размером не более сотни квадратных футов. Обстановка там была спартанская: кровать, стол, два стула, шкафчик крохотный, радиоприёмник и телевизор — оба не новые, старомодные, в деревянных еще корпусах. На стене висела репродукция картины с дамой из прошлого века. В чёрной шубе и шляпке с пером, она восседала то ли на диване, то ли в коляске — и высокомерно смотрела на расположившийся напротив портрет Сталина.

Марина предложила мне чувствовать себя как дома — и я к ней прислушалась. Прилегла на кровать и немедленно отрубилась.

Когда я проснулась, возле меня оказалась тарелка с двумя пирожками.

— Это тебе, — сказала Марина. — Соседка угостила.

— Что за соседка?

— Наталья Петровна из комнаты около ванной.

Оказалось, что в этой квартире живёт сразу много семей, по комнате — на каждую. Чёрт! Мне и в голову не приходило, что можно столько народу в одну коробочку напихать! Сколько же у них ванных на столько спален?..

Кстати, мне как раз неплохо было бы навестить санузел…

Объяснив, где он находится, Марина предупредила:

— Только дорогой особо ни с кем не общайся.

— Да я и не смогу, — сказала я. — Я же языка совсем не знаю.

— Ну, там есть пара человек, который немного болтать по-английский… Если они спросили тебя, кто ты, говори, что коммунистка из Америки… Ведь же коммунистка? Ты иначе не приехать, это верно? Коммунистка или просто сочувствующая?

— Сочувствующая, — бросила я коротко.

— Понятно. Знаешь, что? Скажи, что тебя прислать по линии Молодёжного Интернационала. Контакт обмен опытом. Ладно?

Я совершенно не поняла, о какой-такой линии идёт речь, но не стала спорить. Хотелось скорее отправиться в туалет.

После того, как я вернулась оттуда, шокированная тем, что, во-первых, туалет раздельный с ванной, а во-вторых, он один и туда стоит очередь, Марина предложила пообщаться. Понимаю: она привела в дом совсем незнакомую девушку и всё ж хотела знать, с кем имеет дело. Но и мне было не безынтересно, к кому в гости я заявилась. Так что я решила перехватить инициативу. Попросила:

— Марин, расскажи о себе!

Та была не против:

— Ну… Мне восемнадцать. Родилась в семье рабочих. Комсомол рекомендовали меня языковому училище. Из училища направили на курсы работниц общепита. Оттуда распределили в нашу гостиницу. А от гостиницы комнату дали вот эту… А ты кем работаешь?

— Я не работаю… Я только школу закончила.

— А куда планирует учиться или работа?

— Если честно, даже и не знаю…

— Нужно сначала научилась, а потом уже замуж, — сказала Марина нравоучительно. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— И уже замужний… И теперь сбежать от мужа… Признавайся, Эвелина, тебя выдали насильно?

Я не знала, как лучше ответить на этот вопрос, поэтому только нахмурилась и поёжилась. Марина приняла это за «да».

— Ты несчастная… Я так и знала… А кем твои родители работают?

— Мама домохозяйка. А папа… ну… штуки он разные делает.

— Значит, ремесленник… Мой прадед тоже делал кустарное производство до революции… А какая у вас комната?

— Комната?

— Ну, то есть, где вы живёте?

— А… Ну, у нас это… дом свой.

— В деревне?

— В пригороде.

— Это то же самое… О, я так тебе сочувствовать!

Я удивлённо уставилась на Марину.

— Тебе не повезло родиться в такая отсталый страна как Америка! У вас женщина угнетённая. Вы живёте как Россия при царе. У нас тоже так было: деревенская изба, ручное делание, замуж поневоле… Не бойся, Эвелина! Скоро товарищ Сталин освободит вас! Будете жить в вот в таких же квартирах, в высоких домах, в городах!

Я не решилась оспаривать такое видение мира. Спасёт, так спасёт, только дай мне тут ночку заночевать…

— Мне всё-таки домой надо, Марина! Если ты не знаешь, где находится американское посольство, может, найдёшь мне какой-нибудь справочник? Может, есть на карте города?

— Я искать. Но ты не торопиться, здесь ведь лучше.

— Да, но… Дома меня ждут родные. И здесь языка я не знаю. Да и что мне тут делать…

— Если хочешь, я попросить тебя на завод взять. Потом место в общежитии! Понравится! Американец захотел жить в СССР — это очень блестяще! Утереть нос мировому капиталу! Такой был Освальд, в Минске жить, ты слышала?

— Слышала, а как же! Тот, что в Кеннеди стрелял, убить пытался. Хорошо, что не попал.

— Вас обманули! Кеннеди стрелять американский империалисты! Освальда оговорили!

— Зачем империалистам убивать президента?

— Чтобы коммунистов обвинить! Ведь очевидно! Вам врать, а вы верить.

— Ясно, — я решила сменить тему. — У тебя сегодня выходной?

— Да.

— Чем займёмся? Может, прогуляемся? Может, поищем посольство? Где обычно карты продаются… или справочники?

— А еду еще хочешь? — спросила Марина.

— Неплохо бы.

— Тогда пойдём на кухню, сварим суп.

Мы пошли на кухню. Там тоже сушилось бельё. По стенам было развешано множество кухонных принадлежностей. Целых четыре стола делали помещение кухни, и без того небольшое, ужасно тесным; каждый из них был ещё и загромождён разным скарбом или занят людьми. За одним из столов какая-то девочка решала задания по математике. За другим молодая женщина с ложки кормила ребёнка. Рядом с ними мужчина жарил яичницу на каком-то маленьком нагревательном приборе вроде горелки из класса химии. Плита имелась, но все её конфорки были заняты. На одной из них, в частности, кипел огромный бак, из которого ещё одна женщина, пожилая, вынимала щипцами какие-то тряпки и клала их в медный таз.

Марина расчистила мне кусочек одного из столов и велела резать овощи. Я уткнулась взглядом в них и в свои руки. Смотреть на окружающих и ловить их взгляды на себе было страшновато.

А что эти взгляды были, я не сомневаюсь. В русской речи, звучащей вокруг, я то и дело ловила корни «американ» и «коммунист». Может, конечно, они о своих коммунистах болтали, но вряд ли: скорей всего, Марина отвечала на вопрос, кто я такая. Вскоре спрашивать стали уже и меня напрямую.

— Слышь, — сказала Марина. — Соседи спрашивают, есть ли у вас в Америке примусы.

— Я не знаю, что такое примусы…

— Понятно. Ну, конечно, вы же деревенские…

Марина перевела мой ответ и люди на кухне, как мне показалось, сочувственно заохали.

— Слышь, — обратилась она ко мне снова. — А что вообще из кухонный приборы у вас есть? Не лично у вас, а вообще по Америке?

— Много что есть… Роботы-мороженицы, роботы-уборщицы, роботы-бутербродники, роботы-соковыжимальщики…

— Ой, — сказала Марина. — Ну вы и тупые! Зачем делать роботов, если могу прекрасно давить сок руками? Ваша промышленность тратить ресурсы совсем нерационально!

Когда суп оказался готов, обо мне уже, кажется знало всё население этой квартиры, если не соседних. Всё время готовки на кухню входили и выходили какие-то люди: и, по-моему, многие из них только для того, чтобы посмотреть, нет ли у девушки из-за железного занавеса рогов, копыт или собачьей головы. В основном глазели молча, избегая приближаться. Лишь под самый конец готовки на кухне появился мальчик лет десяти-одиннадцати и довольно внятно сообщил мне по-английски:

— Добрый день! Меня зовут Дейтерий. Я учусь в пятом классе. Я пионер.

— Он у нас тут отличник, — сказала Марина. — Победитель районных олимпиад по английскому языку.

Я ответила:

— Приятно познакомиться. Я Эвелина.

После этого Дейтерий прочитал сонет Шекспира наизусть. А, заметив мой восторг и удивление, дополнил его ещё и монологом Гамлета.

Поев суп, мы пошли на прогулку. Я уговорила Марину отправиться в книжный магазин в поисках карты Москвы или путеводителя, чтоб посмотреть, где посольство. Ехать в книжный пришлось на трамвае. Внутри него Марина приказала мне молчать, чтобы не привлекать внимания английской речью. Когда же мы вновь оказались на улице, она не выдержала и тихо спросила:

— В ваш город в Америке трамвай есть?

— Нет, — сказала я. — У нас у всех свой транспорт.

— Да, у нас в деревне при царе все тоже на своих телегах ездили, — ответила Марина, кажется, довольная тем, что её представление об Америке подтвердилось. — Ничего, скоро будет.

Карту мы купили. Но вечером, вернувшись, обнаружили, что это карта не настоящей Москвы, а будущей, не реальной, а идеальной. Короче говоря, коммунистической. Это Москва была в два раза больше, не содержала никаких пережитков Средневековья, была полностью газифицирована и невероятно хороша собою. Посольства США в ней не имелось. Видно, издатели этого чуда считали, что ко временам коммунизма Америка будет уже уничтожена. Либо отношения с ней испортят ещё больше, до того, что дипломаты все уедут.

Марина меня утешила, пообещав, что завтра пойдёт на работу и тогда аккуратненько спросит у каких-нибудь туристов из Америки про посольство: уж они, наверно, знают, где оно.

Дальше мы съели суп до конца и уселись смотреть вечерние новости.

В чём-то их новости были похожи на наши: их вёл такой же мрачный мужик в чёрном пиджаке, который смотрел на аудиторию, словно злой учитель на лоботрясов, и докладывал всякие ужасы. Монологи ведущего тоже перемежались сюжетами с мест событий. Главное отличие было в том, что не было рекламы. Кстати, мне это понравилось… Но, конечно, не настолько, чтобы и правда захотеть остаться в России.

Сперва диктор рассказывал об успехах советской экономики. Марина переводила мне: план по темпам перевыполнения плана вышел на рекордный уровень; пущен десятый за этот год реактор на быстрых нейтронах; в ЛунССР отправлен груз урана и оружия; в колхозе таком-то вывели породу свиней повышенной жирности (жир от них отправят голодающим в Экваториальную Африку); карточки на мясо планируют отменить уже через пару лет.

— Ты, наверное, завидуешь тому, как мы живём, — сказала Марина. — Видишь, у нас мясо справедливо разделили, пятьсот грамм на месяц на человек. А у вас его буржуи всё съедают.

Я кивнула, чтоб не обижать гостеприимную хозяйку.

Потом пошли новости мировые. Бои во Вьетнаме, в Корее… Что касается последней, то подробно показали разрушения на Севере, устроенные нашей атомной бомбой.

— СССР вынужденный ответить по Южный, но бить лишь военный объекты, народ не страдает…

Дальше сказали о том, что американцы планируют нападение через надземную часть Берлинской стены, вследствие чего её необходимо нарастить на двадцать метров. Я задумалась о том, сколько это будет — «двадцать метров», но потом сообразила, что ведь эта новость вообще не согласуется с моим представлением о происходящем в мире. Ведь в доме Лже-Элвиса, когда я смотрела новости, говорили, что на германо-германской границе уже вовсю воюют!.. Про новую блокаду Западного Берлина тоже ни слова не было.

Потом диктор начал ругать Пиночета. И снова удивление! Я-то думала, его уже убили. Ну, по крайней мере, так сказали в тех же новостях в доме Лже-Элвиса…

— Марин, — спросила я. — Я что-то слышала о столкновениях с убитыми на Луне… Сейчас там как вообще?..

— Никаких столкновений там не было. Кто тебе так сказал?

— Телевизор в Америке.

— Вам бессовестно врут. На Луне всё спокойно.

Неужели действительно врут?.. Или это в СССР по телевизору не стесняются рассказывать нечто до такой степени далёкое от правды?.. А вдруг врут там и там? Вдруг мир вообще не такой, каким мы и они его представляем?..

Тут Марина мои мысли прервала.

— Ничего себе! — воскликнула она и вперилась в ящик.

— Что? Что там такое?

Она жестом приказала: «Погоди. Сейчас послушаю, потом уж переведу». А через пару минут доложила:

— Сказали про нашу гостиницу. Там нашли двоих американцев: один упал с крыши, расшибся как блин до конца. Говорят, не выдержать того, насколько похорошела Москва при советской власти. А второй с ранением в больнице. В него выстрел. Состояние тяжёлое, но жив… Ну и ну!

— Ну и ну! — только и смогла, что повторить я.

Значит, один из Лже-Элвисов выжил… Это хорошо, потому что так на мне меньше греха. Но это ужасно, потому что его вылечат, и он расскажет всем, что это я!.. О, Господи! А что, если он уже сейчас даёт показания в больнице?! Может, лучше мне отсюда убираться?.. Но куда тогда идти?.. Поди знай, где дадут больший срок за убийство и покушение: у нас или в СССР? У нас можно нанять адвоката… Хотя Советам, может быть, вообще будет наплевать на то, что случилось с американцами…

В общем, я понятия не имела, что мне делать. Только слабость жуткую почувствовала. Вздохнула тяжело.

Марина посмотрела на меня:

— Как ты думаешь, это твой муж?

Я пролепетала:

— Я не знаю…

— Может, он убить себя, что ты ушла?

— Возможно…

— Или эти два американца подрались, убить друг друга?

Я была ни в силах ни обманывать Марину, ни сказать ей всё, как есть. Поэтому сумела лишь помотать головой, сжаться в комок и заплакать бессильно.

Марина меня обняла:

— Не плачь. Мы люди сильные. В обиду не дадим. Все бабы сёстры.

Когда настало время ложиться спать, Марина, несмотря на мои протесты, уступила мне свою кровать, а сама взяла раскладушку у соседей. Она сказала, что утром ей будет удобнее быстро сложить раскладушку, чем собираться, постоянно обходя её боком. Выходила она рано: в шесть утра. Условились, что я пока останусь и буду ждать её дома.

Свет погасили, но мне не спалось ещё долго.

На улице шёл дождь.

Я смотрела в окно на летящие капли в свете уличных фонарей и думала, что теперь не могу прогнозировать свою жизнь даже на сутки вперёд.

Очень хотелось домой, в свою комнату…

Даже в школу я б сходила…

Интересно, как там все ребята? Петси, Пенси, Ронни, Вики?.. Нашёлся ли Сэм? Поменяли ли пластинки в музыкальном автомате в «Реакторе»?..

Я закрыла глаза и попыталась представить себя в любимой закусочной.

Но в место этого разум подсунул мне образ Лжеэлвиса, целящегося в меня из лазерного пистолета… а потом падающего, словно тряпичная кукла.

58. Я торгую одеждой

На следующее утро, пробудившись, я сперва обнаружила, что Марина уже ушла на работу, а затем — оставленный мне на столе кусок хлеба и парочку рыб из консервов. Этот библейский паёк выглядел не очень-то лакомым, но день, я решила, на нём продержусь, не помру…

Однако, стоило мне высунуться из комнаты, как оказалось, что жить до вечера на хлебе и рыбах не придётся. Народу в квартире теперь было ещё больше, чем вчера. И я вскоре заподозрила, что немалая часть его — это не жильцы, а те, кто пришёл поглазеть на американку. Меня провожали взглядами в туалет и из туалета, наблюдали, умоюсь ли я, проследили, как иду на кухню, наливаю себе кружку кипятка… А потом заботливо предложили чаю. Потом пирожок. Потом яблочко. Потом бутерброд с чем-то белым, молочным. Потом немного жареной картошки — но не из фритюра, со сковородки… Чай я к тому времени весь выпила, поэтому налили ещё стакан какой-то кисломолочной штуковины. Звучит это кощунственно, но я чувствовала себя едва ли не младенцем Иисусом, которому волхвы, счастливые лишь от того, что Он появился, тащат подарки.

Дейтерий устроился рядом и всех представлял мне:

— Это тётя Маша. Он вас угощает, желает приятно быть в СССР. Это дядя Слава. Он за мир. Это Радиола Коммунистовна… эту картошку она прошлый год собирать на колхозе «Дорога Ильич».

Я наелась от пуза, но, конечно же, была немало смущена этим вниманием. Поэтому решила сидеть в комнате и по возможности не высовываться.

Оказалось, это бесполезно.

Ко мне почти что сразу постучали. На пороге снова был Дейтерий — в этот раз с каким-то новым мужиком.

— А это Декабрист Вениаминович. Он хочет сказать очень уважает великая американская культура Стейнбек и Драйзер.

Стоило мне, обменявшись несколькими вежливыми словами с Декабристом Вениаминовичем, закрыть дверь, возлечь на койку и расслабиться, как снова постучали.

В этот раз Дейтерий привёл двоих странных ребят. Это были молодые парень с девушкой. Парень был в пиджаке размера на три больше нужного, брюках, из которых явно вырос, в нелепо пёстром галстуке, ботинках на платформе и с причесоном, похожим на рог носорога. Девушка выглядела не настолько безумно, но как-то вызывающе по-праздничному: в жёлтом платье с очень узкой юбкой, на шпильках и ярко накрашена.

Понятия не имею, зачем эти двое так вырядились. Может быть, это был какой-то их русский народный костюм для приёма гостей?.. Или в сталинской Москве просто не было возможности выбрать одежду со вкусом, так что они ухватили, какую придётся?.. Я стала склоняться ко второму варианту, когда эти двое попросили Дейтерия остаться за дверью, а потом жестами объяснили, что хотят купить что-нибудь из моей одежды. Я продала им кофту, которую носила поверх платья. Если не слоняться по ночам, то летом я могу и в одном платье… Дай Бог, это не надолго, я надеюсь, дома скоро буду… А вырученный с продажи кофты рубль отдам Марине как уплату за стол и ночлег.

Двое чудиков долго не оставляли меня в покое. Они бубнили смесь английских слов или похожих на английских, но эти слова никак не складывались во что-то осмысленное. Под конец девушка принялась напевать мелодию, в которой я распознала «Поезд на Чаттанугу». Я понятия не имела, зачем они слушают это старьё, но из вежливости показала палец вверх. После этого гости ушли, наконец-то.

Вскоре мне захотелось пить. Так как было ясно, что нахождение в комнате всё равно не обеспечивает уединения, я снова пошла на кухню. Вежливо улыбнулась женщине, которая стирала, женщине, которая развешивала бельё, и женщине, которая заправляла керосином неизвестный мне прибор. Налила стакан воды из крана…

… И вдруг почувствовала, что на кухне, и без того освещённой утренним солнцем, словно включили ещё дополнительный свет.

Огляделась — нет, вроде бы, лампу никто не включал…

… А через секунду услышала гром, дребезжание стёкол и визг всех трёх женщин.

Они бросились к окну — я вместе с ними.

Вдали, на горизонте, за рядами серо-бежевых высоток рос пушистый белый гриб на тонкой ножке…

59. Я плачу

Люди в квартире забегали, заметались. Сразу стали кричать друг на друга. Принялись глотать какие-то таблетки… Аполлоний? Йодид калия? Не знаю. У меня с собой ничего не было, а просить у окружающих я постеснялась бы даже и если б язык знала. Зачем им тратить спасительное средство на представительницу страны, которая, похоже, только что метнула атомную бомбу на их город?.. Из интересной и экзотической гостьи я вмиг превратилась в того, кто мешает. Почувствовала себя ещё более лишней, чем до этого. Так что покрутившись ещё чуточку на кухне и увидев, как группа людей принялась там заклеивать окна при помощи мыла и белых полей от газет, я ушла в «свою» комнату.

Что мне было делать? Куда кинуться? Бежать? Но это глупо. Если всё обстоит так, как я поняла, на улицу сейчас лучше не соваться: надо подождать, пока осядет радиоактивная пыль. Здесь сидеть? Конечно, тупо и опасно… Но какие ещё варианты?..

За последнее время я уже столько раз ждала смерти, уже столько раз думала, что апокалипсис вот-вот случится, что как-то уже устала бояться. Легла на Маринину койку и стала думать, вернётся она или нет. Может быть, она уже погибла?.. Хотя, может, и нет. Может быть, она придёт живой, а вот меня тогда уже не будет… Так и так выходило, что комнату и кровать я могла считать, пока дышу, в своём полном распоряжении.

Минут десять спустя я подумала, что, хотя гриб уж точно был настоящий, как из фильма «Пригнись и накройся», но весь город бомба не снесла. Кажется, Хиросиму и Нагасаки наши доблестные лётчики уничтожили полностью, сбросив всего лишь по штучке туда и сюда… А ведь это когда было-то! Теперь бомбы мощнее. Вернее, заряды есть разные. И, раз наш дом пока стоит, да и соседние, судя по виду из окна, остаются на своём месте, этот заряд был совсем небольшим. Что-то вроде…

Что-то вроде атомного пистолета!

О, Господи!

Ну точно! Ведь как раз прошла неделя!

Красная площадь отсюда в какую сторону?.. На карте это место было справа… Вчера в окне был виден заход солнца… Да, всё сходится!

Марина ведь сказала, что ещё есть третья девочка!!!

Я включила телевизор. Угадала: там как раз начинался экстренный выпуск новостей.

Сначала диктор долго что-то говорил. Лицо его было суровым, интонация — зловещей, но, по-моему, не трагической. Я изо всех сил вслушивалась в его речь и несколько раз сумела различить в ней слово «Сталин». Только было непонятно: Сталин — что? Убит? Или всё-таки нет? Впрочем, упоминание главного неизбежно в случае такого рода ЧП: даже если он был далеко от места взрыва, то наверняка что-нибудь заявил, потребовал, пообещал, выехал на место катастрофы…

А может, всё же замысел Лже-Элвисов сработал? Вот бы здорово! Что, если Сталина нет больше? Что, если все эти люди вокруг меня уже свободны, хотя не подозревают об этом?! Что, если свободен весь мир? И нам больше ничего не угрожает! Что, если этот гриб был тем грибом, который вырос, чтобы не дать вырасти другим грибам, гораздо более крупным и опасным?!.. Может, это был последний взрыв ядерной бомбы…

Мои восторженные мечтания, неожиданно ставшие принимать форму каких-то газетных заголовков, прервало включение с Красной площади.

Я ахнула.

Мавзолей был полностью разрушен. В Кремлёвской стене зияла огромная дыра, из которой выглядывало какое-то старинное жёлтое здание. Его крышу снесло, а из окон, полностью без стёкол, а местам и без рам, в паре мест торчали ёлки, с корнем вырванные взрывом с прикремлёвской грядки. Памятник двум мужикам откинуло к разноцветной церкви: я не рассмотрела, насколько повреждено то и другое, но вряд ли они были в порядке. Историческому музею повезло остаться почти целым, только окна были выбиты. А вот министерство Добра и Правды потеряло центральную часть и еще продолжало гореть.

Я невольно представила, где находилась стрелявшая.

Какой там вертолёт! Какой там муляж бомбы! Какой там полёт до Берлинской стены!

Господи, о чём вообще я думала?!

Грёбаные «стенки из свинца и аполлония»! Они это из рекламы супа «Чекерс», что ли взяли?! Защитят, бла-бла-бла… Да несчастную же просто на куски разорвало! Или она испарилась, как тот мужик в Хиросиме, который сидел на ступеньках у банка… Или сгорела внутри муляжа, если правда успела там спрятаться…

Глядя на то, как из воронки в древней брусчатке люди в противорадиационных костюмах вытаскивают завёрнутые в брезент куски чего-то или кого-то, я невольно вспомнила подлую ложь Лже-Элвиса о славе самой героической девушке, о свадьбе, обо всяком таком… Он ведь знал, конечно, знал. Он даже и не думал быть на крыше с вертолётом. Понимал, что не понадобится.

Я заплакала. Не знаю, о чего. От всего сразу. От мысли о том, что погибшей виновницей взрыва могла бы быть я. От облегчения, что соскочила. От чувства вины, что хотела участвовать в этом теракте. От страха, что будет теперь. От обиды и от унижения, что позволила себя так обмануть…

Новости кончились, по телевизору включили балет, а я всё лежала, плакала, плакала и не остановиться не могла…

Пока в дверь не постучали.

— Кто там?

— Дейтерий.

— Входи.

Мальчик зашёл, посмотрел на меня и проговорил:

— Бедный Эвелина, ты так плачешь! Но не плачь! Всё в порядке! Товарищ Сталин выжил!

60. Я собираю вещи

Вечером того же дня мы с Дейтерием сидели перед телевизором в Марининой комнате и смотрели уже более обстоятельные новости. Там шло интервью с пострадавшими: с парнем-спортсменом в разноцветной маленькой шапочке и девушкой, половина головы которой была лысой, обожжённой, а на второй было заплетено десять чёрных косичек.

Дейтерий переводил:

— Они шёл мимо Мавзолей, показывать Орден Ленина… А тут из изделия женщина вылез. Кричит: «Да здравствует мировой сионизм!». И стреляет.

— Какой ещё мировой сионизм? Он вообще тут причём?

— Я не знаю, так сказали, перевод… «Наш друг Вова нести портрет Сталина. Он упасть, накрыть его собой и так погибнуть. Портрет сохранился».

— Спас портрет ценой собственной жизни? Но зачем?

— Потому что Сталин — лучший друг физкультурников, — ответил Дейтерий глубокомысленно.

Я вздохнула, но спорить не стала. Меня всё ещё грызло чувство вины — словно это всё же я стреляла. Этот Вова будто бы погиб из-за меня…

Тем временем на экране появился Сталин. Он ходил по больнице в белом халате, щегольски наброшенном на френч, и не сняв фуражки. Короче, пострадавших посещал. Камера крупным планом показывала восторженные лица пациентов.

— Разведка сообщить, что США готовят взрыв, — перевёл Дейтерий голос диктора. — Решить на Мавзолей будет не Сталин, а актёр. Актёр сам вызвался, герой. Дают звезда покойнику. Семье его дают машину ЗИС.

— А ЗИС — это марка такая?

— ЗИС значит «завод имени Сталина»! — деловито пояснил парень.

Следующие кадры заставили меня вздрогнуть. На экране появилась наша Лида — только не в той полувоенной одежде, в которой ходила обычно, а уже в настоящем мундире с погонами.

— Лейтенант госбезопасности Нуклида Шароварова рассказывает. Она караулить американцы. Раскусила их план. Американцы догадаться, напали, одного сбросила с крыши, другой стрелять, но не до конца… Их много, жить в гостинице «Украина». Это где работает Марина. И ты там тоже жить?

— Там все иностранцы живут, — произнесла я как можно более равнодушным тоном.

Дальше показывали ещё каких-то людей, по словам которых в «Украине» была выявлена жидофашистская ячейка, которая существовала давным-давно и сотрудничала с формалистами, титоистами, троцкистами, оппортунистами, мендилистами-морганистами и другими безродными космополитами. Человек в этой ячейке были сотни, и от их разоблачения доблестные стражи правопорядка были совсем в двух шагах. Также сообщалось, что нехватка в магазинах женской обуви тоже может объясняться происками этой террористической организации. Её проникновение в руководство министерства снабжения с целью поднять цены на молочные продукты и ухудшить жизнь народа также не исключалось…

А потом было самое страшное. На экране появился Псевдо-Элвис — тот, которого я не убила. Верней, не добила. В том, чтобы видеть его снова живым, было что-то и радостное, и жуткое одновременно. Он лежал на койке забинтованный — и, то ли мне показалось, то ли на его теле имелись какие-то новые повреждения, кроме тех, что нанесла я… Вокруг койки была куча МГБ-шников.

— На допросе американец во всём призналась. ЦРУ хотеть убить товарищ Сталин. Нужен смертник. Использовать американские девушки, безумные от артиста. Потому что им легко внушить. Их собрать в специальной больнице, обработать там и выбрать подходящий… — Тут Дейтерий оглянулся на меня. — Не плачь, подруга! Всё закончилось! Их вылечат! Уже Сталин ничего не угрожает!

Парень обнял меня. Я опять не могла успокоиться.

Как же гадко узнать, что тебя предали, что тебя хотели использовать как одноразовую вещь и выбросить! А сидя в чужой квартире в чужой стране и обнимаясь с мелким пацаном, с которым ты знакома всего сутки, — ещё гаже…

Уже сквозь слёзы я смотрела следующий сюжет про то, как советские люди стоят в очередях на станции переливания крови, чтобы поделиться своим жизненным соком с пострадавшими.

— Я должен тоже пойти дать кровь, — заявил Дейтерий.

— Дети не сдают, — сказала я.

— Нет, все сдают. Папа сдавать для космонавты, мама для полярники, бабка для Вьетконг, сестра для Северный Корея… Теперь моя очередь.

Я была не в силах и не в праве обсуждать с ним вопросы здоровья, поэтому просто кивнула. Затем мы посмотрели репортажи про митинги на заводах по всей стране, где рабочие требуют разыскать террористов и покарать их; про назначенную на завтра демонстрацию в честь чудесного спасения вождя; про арест очередных пяти изменников в ЦК; про социалистическое соревнование по обогащению урана; про приём в Комсомол на Луне; наконец, про футбол.

После этого Дейтерий ушёл.

Ну а я принялась плакать дальше.

И снова от слёз меня отвлёк стук в дверь. За ней за секунду до этого послышались топот и голоса, кажется, слишком уж многих для этой квартиры людей.

— Кто там? — спросила я.

Мне не ответили. Дверь распахнулась сама. На пороге стояли работники госбезопасности — в зловеще чёрной форме и с внезапно ярко-розовыми, как машина Элвиса, погонами. Вместе с ними стояла Марина — в таком же костюме.

— Так значит, ты тоже там работаешь? — глупо спросила я.

— В нашей гостинице все там работают. Как же иначе? — сказала Марина. — Я сделать что должна. Собирай вещи.

Я положила в карман «заработанный» рубль и сказала, что всё собрала.

61. Я сижу

В тюрьме меня почти не били. Я думаю, они быстро заметили, что делать это незачем.

Я сама всё сразу рассказала. Всё как есть.

А кого мне было покрывать-то, в самом деле? Псевдо-Элвисов — мёртвого, полуживого и мне неизвестного? Нет, уж, не буду. Может, их начальника, который сочинил этот адский план с психбольницей и внушаемыми девочками? Я его не знаю. Если б знала, то сдала бы коммунистам с ещё большим удовольствием.

Что касается моей собственной судьбы, так то, что меня посадят, а, может быть, расстреляют, выглядело делом решённым. Говорили ещё, что в СССР есть такое наказание как принудительные работы на шахтах… Что ж, возможно, предстоит это проверить. В любом случае, изображать из себя героиню я смысла не видела. Зачем запираться? Со мной, что с признанием, что без признания могут сделать всё, что им заблагорассудится!

Честно сказать, перспектива подвергнуться пыткам пугала меня больше всего. Свободу я всё равно уже потеряла, всех близких похоже, что тоже, а планов на будущее, учитывая обстановку в международной политике и свою бесперспективную любовь к тому, кто принадлежит всем девчонкам на свете, и так не строила.

На вопрос, почему согласилась со злодейским планом убийства великого и гениального товарища Сталина, я честно ответила: «Потому что думала, со мной говорит Элвис Пресли, и потому что по нашему телевизору говорили, что Сталин плохой». Следователь выругался по-русски (я поняла по его интонации), а потом сказал, что дело, вероятно, не только в этом, но и в том, что меня нанял фашист Тито. Я сказала, что нет. Мы повздорили. Кончилось всё тем, что следователь велел мне подумать в своей камере до завтра, а потом всё рассказать по-настоящему, «если не хочу, чтоб за меня взялись как следует».

Но на следующий день допроса не было. И после. И потом.

Меня забыли.

Я сидела в свой камере-одиночке размером с ванную в Марининой квартире, три раза в день ела жидкую пшённую кашу и придумывала разные истории про Элвиса от скуки. Представляла, будто бы я в фильме «Тюремный рок». То ли мне кажется, то ли от этого было немножечко легче.

Сначала я считала дни и ночи, потом сбилась. Сначала боялась того, что случится со мной на следующем допросе, потом — того, что этот допрос никогда не состоится, моё дело потеряют, и я просижу до скончания дней в этой камере, даже не зная свой срок.

Как-то раз мне даже пришла мысль, что, может быть, пока я тут сижу, Советы уже отомстили американцам за взрыв Кремля, сбросив на них кучку термоядерных снарядов. Те в последние секунды своей жизни, разумеется, ответили. В общем, может статься так, что мир уже погиб, все люди умерли. Я выжила случайно из-за толстых стен тюрьмы — последний человек на всей планете…

Впрочем, нет. Если последний, кто тогда мне кашу варит? Значит, нас, последних, двое…

В миг, когда я подумала всю эту чушь, за дверью камеры послышались шаги. Вскоре лязгнул замок, дверь открылась.

На пороге были трое: надзиратели и переводчик. А через секунду я услышала:

— Пройдёмся с нами, мисс. С вами хочет говорить товарищ Сталин.

62. Я у Сталина

Из окна мэгэбэшной машины я снова увидела солнце. Москва была на месте: судя по виду дороги, с момента моего ареста она не изменилась. Значит, обмена ядерными ударами всё-таки не было. Тоже хорошие новости.

Машина везла меня в сторону центра. Вскоре за домами начали виднеться башни Кремля. Но, к моему удивлению, они также быстро и скрылись. Мы мимо проехали.

— А нам разве не в Кремль? — спросила я у переводчика.

— Нет, — сказал тот. — Нам в Кунцево.

Я не знала, что такое Кунцево и зачем нам именно туда, но не стала спрашивать, чтоб на меня не подумали, будто шпионю. Просто молча наблюдала, как высотные здания по сторонам сменились одноэтажной застройкой, а затем дома совсем исчезли — город кончился. Наконец, на одном из безлюдных участков дороги, посреди леса, машина затормозила. Мне велели выйти.

В первую секунду я подумала, что сказка про Сталина была какой-то нелепой издёвкой, и меня сейчас просто убьют тут, а тело в лесу закопают. Но нет… Во вторую секунду взгляд мой упал на зелёный забор. Забор этот был выше человеческого роста, а поверх него лежала спираль Бруно. Железные ворота охраняла пара роботов с Калашниковыми.

— Извините, мисс, — сказал мне переводчик. — Дальше вам смотреть нельзя. Позвольте…

И он завязал мне глаза. А сверху ещё напялил какую-то штуку навроде шлема — чтоб уж точно не подглядела.

Незрячая, я услышала, как лязгают железные ворота. Меня повели вперёд, потом влево, потом направо, потом ещё раз направо. Завели в какой-то лифт, спустили вниз. Провели по гулкому коридору. Потом влево, влево, влево. Вниз по лестнице. Обрызгали какой-то ерундой. Обыскали. Облучили чем-то тёплым. Ощупали счётчиком Гейгера (звук его знаю). Потом пропихнули в какую-то дверь, а за ней уже сняли всю дрянь с моих глаз.

И тут я обалдела.

Это был и правда Сталин! Он восседал на роскошном троне, спинка которого, отделанная золотом, кораллами и бирюзой, повторяла герб СССР: земной шар с серпом и молотом, обрамлённый пучками колосьев, обвязанных красными лентами. Золотые подлокотники трона имели форму ракет. Между самим Сталиным и полом было несколько ступеней, изукрашенных поделочными камнями.

На нём был ослепительно-белый китель с ослепительно-золотыми погонами. И вообще весь Сталин… Он был ослепительным! Почему у нас пишут, будто бы это дряхлый рябой дед низкого роста и с сухой рукой?.. Даже не близко! Я увидела высокого красавца с благородной сединой, лишь немного затронувшей чёрные волосы и усы. Его трубка показалась мне очень мужественным, здорово ему подходящим аксессуаром: в ней было нечто пикантное и вместе с тем тёпло-домашнее, напоминающее образ отца семейства с какой-то рекламы. Вообще во всём облике Сталина ощущалась какая-то, что ли, породистость, особенная сущность по сравнению с остальными человеками. Умные и властные глаза смотрели на меня, как будто рентген.

Я упала на колени.

Даже вот сама не знаю, как так вышло. Какая-то неведомая сила словно подтолкнула меня сделать это, признавая его превосходство над всеми людьми. Стыдно признаться, но меня и в самом деле охватило восхищение от одного только вида генералиссимуса!

— Встань, девочка.

Я встала.

— Как тебя зовут на самом деле?

— Ава Симмонс.

— Ава Симмонс… Ты убить меня хотела?

Сталин говорил на чистом английском, без акцента, без запинки, как на родном языке — и тем очаровал меня ещё больше.

— Они меня использовать хотели… обманули… — только и смогла я пролепетать.

— «Они». А ты хоть знаешь — кто они?

— Это были какие-то люди, прикидывавшиеся моим любимым певцом…

— Я знаю, кто такой Элвис Пресли, — ответил Сталин. — Ава Симмонс, это было ЦРУ.

— ЦРУ?

— Да. Ваша людоедская контора, которая думает, что для победы над коммунизмом годятся любые средства.

— А откуда вы знаете?

Сталин усмехнулся:

— Не веришь?

Я смутилась.

— Нет… ну… просто это самое…

— Недобитый тобой клоун рассказал. Его сразу хорошенько допросили, как нашли, — он раскололся. От него и узнали, что взрыв на параде готовится. А потом ещё одного такого же поймали — того, с кем та несчастная приехала, которая на Красной площади взорвалась… Вместе с ещё двадцатью человеками. Да сорок пять в больницах.

— Я не знала… Мне жаль… Извините… Меня так задурили, что я и не думала… Я бы никогда не вызвалась участвовать в этом по собственно инициативе, Богом клянусь…

Я опять растерялась. Что несу? Коммунисты же в Бога не верят, для них это всё несерьёзно. Ну мне, что, рабочим классом, что ли, клясться?.. Вот сейчас, наверно, засмеют меня…

Я поискала у Сталина на лице тень улыбки. Нет, вроде бы не было. Перевела взгляд на мужчин, сидевших по сторонам у подножия его трона: на одного, а потом на другого. Я их только что заметила. Оба были круглолицые, щекастые, с мягкими, но не располагающими, а какими-то бесцветными, среднестатистическими лицами. Первый лысый, второй с волосами, седой. Они тоже вроде не смеялись…

— Расскажи мне, как всё было, Ава Симмонс, — велел Сталин.

Я начала с появления Элвиса на подоконнике.

— Нет, — прервал он. — С самого начала. Почему ты оказалась в психбольнице? Ты болеешь?

Ну, с начала, так с начала. Никогда бы не подумала, что буду делиться со Сталиным тем, как мне нравится Элвис — но вот ведь, пришлось! Поведала про то, как убежала из дому ради концерта, как лазила на стену, как держалась за ботинок, как потом за мной приехал брат. И, наконец, как меня предали. Потом про «процедуры», про «лечение»…

— Про Джуди давай, — велел Сталин.

— Про Джуди?

— В психбольнице у вас была Джуди?

— А… Ну да… Была одна такая… Она говорила, что Элвис как будто бы её муж. Я её потом ещё раз встретила…

— Ты поняла, что она ЦРУ-шница?

— Как?..

— Она притворялась безумной. Лежала там с вами, чтобы следить изнутри и оценивать вашу пригодность.

— Боже мой! Я не знала…

Да как я могла не понять?! Ну конечно, ну, естественно! Она вела себя слишком по-сумасшедшему, слишком глупо! Не как поклонница, а именно как чокнутая! Вспомнилось вдруг, как Джуди в мой последний день в дурдоме стала рассказывать про то, что «муж» якобы увезёт её завтра и они куда-то там поедут… Меня так и подмывало ответить, что Элвис приходил ко мне, и заберет он именно меня, а не её. На эту-то реакцию всё было и рассчитано! Проверяли меня на болтливость. Не говоря уж о том, как она объявилась возле зоомагазина и принялась доставать меня дурацкими расспросами… Это было очевидно, очевидно!..

— А певец, который выступал у вас в психушке, — сказал Сталин. — Как его там звать-то?

— Бинг Кросби.

— Да, этот. Ты поняла, что он тоже поддельный?

— Ох… нет… Если честно, я о нём уже забыла.

— Но зачем такому знаменитому артисту выступать перед больными из дурдома? Как ты думаешь?

— Незачем.

— Верно. А теперь ты, поняла, что это было, Ава Симмонс?

— Они испытывали на нас это вещество?.. Ну… С которым видишь всё, не так, как есть?

— Не всё, а только то, на что запрограммирован. Вам дают вещество, говорят, что сейчас выйдет этот самый Бинг Кросби, потом выпускают лишь отдалённо похожего на него человека…

— И берут тех, кто поверил?

— А ты, Ава Симмонс, не так уж глупа, как я думал.

Я польщённо потупила взор. Потом вспомнила первый визит Псевдо-Элвиса в психбольницу. Сперва он назвал себя, а потом уж я его узрела на подоконнике. Значит, программировал… Чёртов программист! Перфокарту тебе в одно место!..

— Товарищ Сталин, если вы всё знаете, скажите мне, пожалуйста, зачем были все эти издевательские якобы процедуры? Физкультура дурацкая? Всё остальное в психушке?..

— Чтобы сломать вашу психику и приучить к послушанию. Выявить самых внушаемых.

— А что они сказали моим родителям?

— Ава Симмонс! Ты здесь не затем, чтобы задавать вопросы, а затем, чтоб отвечать на них.

— Простите…

Я вся сжалась и почувствовала острое желание опять встать на колени. Лучше даже, может быть, не просто встать, а вымыть пол для лучшего друга физкультурников…

— Рассказывай, что дальше, — велел он.

Я поведала про бегство, про времяпрепровождение с Псевдо-Элвисом, про уборку, про кролика и про стрельбу.

— Он приучал меня делать всё так, как он хочет, — закончила я, поражаясь логичности собственного вывода и тому, что не сделала его раньше. — Было страшно оказаться неугодной. Всё, как скажет! Начиная с того, чтобы принести стакан воды и заканчивая… сами знаете, чем.

— Да, — ответил Сталин. — Хорошо они придумали. И с аттракционами идея интересная. Говоришь, на самых страшных вы катались?

— Так и есть.

— Очень ловко. Если пугать и спасать, мучить и ласкать попеременно, это вызывает в испытуемом особую привязанность. С народом тоже действует. Проверено… А дальше?

— Мы поехали в Россию.

Я стала рассказывать про перелёт, пересадку, питание в самолёте…

— А где там ЦРУ-шники были, ты догадалась?

— Что, там тоже были? — Я задумалась. — Может, та женщина… шахматистка… Она ещё мне ужасы рассказывала всякие…

— А ты и поверила!

— Ну…

— «Отобрали дом и всё хозяйство лишь за то, что имели корову и лошадь»… Ну что за абсурд! Да разве такое вообще может быть, а? Отобрали — так значит, за дело! А это вот: «колхозники работают бесплатно, кормятся с приусадебных участков»… Да такого вообще быть не может!

— Да… Пожалуй… — Промямлила я. — Всё равно её потом арестовали, эту женщину. Работник МГБ…

— Ты наивная такая, Ава Симмонс! — сказал Сталин. — Этот так называемый работник МГБ тоже был агентом ЦРУ! Они разыграли для тебя этот спектакль, чтобы ты поверила, что я такой ужасный! Что убить меня надо немедленно! Ты и купилась! Ха-ха! Да где же это видно, чтобы людей арестовывали просто за разговоры?!

— А… Ну да…

История про женщину в самолёте, о которой я уже давно забыла, подействовала на меня угнетающе. Я была просто раздавлена. Получается, не только Псевдо-Элвисы, не только психбольница… Врали мне буквально все вокруг! Даже случайные попутчики оказались частью спектакля! Кому же вообще можно верить?..

Что, Сталину, что ли?

— Что дальше?

— Мы приехали в Москву. Ходили по городу. Лида водила нас всюду. В гостинице жили… Потом я увидела Донну…

И тут я поведала о нашей встрече, об общем открытии. Как мы выясняли, настоящие ли Элвисы, как думали сбежать от них. Как Донна объелась таблеток, и я поняла, в чём их действие. Как потом нас послали в ангар, на детектор, и Донна уже не вернулась…

— С фотоаппаратом это ты ловко придумала! Молодец! — Усы Сталина зашевелились. Потом он повернулся к своему лысому прислужнику и произнёс: — Шароварову за недостачу плёнки судить и понизить в звании. Иностранцам запретить фотографироваться. Проявитель изъять из продажи.

Лысый записал.

— … И закрепитель!

Лысый тоже записал.

Потом Сталин вновь обратился ко мне:

— Мы нашли твою Донну.

Тут сердце моё застучало от радости…

— …Мёртвую.

Сердце упало.

Вроде мы особо не дружили… Но я даже и заметить успела, как привязалась к ней!

Бедная Донна… Домой не вернётся и замуж не выйдет уже…

— Как ты понимаешь, ваши ЦРУ-шники убрали её. Рисуют нас такими людоедами, а сами!..

Я заплакала.

— Ну, ну!.. Николай Сидорыч, утешь её!

Волосатый слуга Сталина приблизился ко мне, неловко похлопал по плечу и вернулся и на место.

— Всё, что ль? Вот ты остолоп! Кто же девушек так утешает?! Александр Николаевич, ты давай, что-нибудь сделай!

Лысый подошёл ко мне, погладил по головке.

Плакать я не перестала.

— Вот вы бестолочи! Ладно, Ава Симмонс! Погляди, что покажу сейчас смешное!

Я взглянула на Сталина. Он нажал кнопку на подлокотнике. Позади меня что-то зажглось. Обернувшись, я увидела громадный телевизор, во всю стену. Оказывается, тронный зал был не просто тронным залом, но и кинотеатром!

На экране какая-то женщина с большой сумкой зажала между носом и верней губой бумажную трубочку и танцевала причудливый танец — немного похож на латиноамериканский, но не вполне. Потом она заменила эту трубочку на пучок сухой травы, скорчила странную рожу, продолжила танцевать и, в конце концов, села на землю у ног какого-то дядьки.

Не могу сказать, что это зрелище заставило меня забыть о смерти Донны, но я улыбнулась, чтоб Сталину сделать приятно. Заботливый он всё-таки… Не зря его народ советский любит… И телек будь здоров! Как он управляет им вообще? На расстоянии? У Псевдо-Элвиса дома пульт дистанционного управления был на шнуре, а у этого как? Что, по радио, что ли, сигнал сообщается?..

Впрочем…

О какой же ерунде я сейчас думаю!

— Донна понимала, во что лезет, — сказал Сталин. — И ты тоже.

Что верно, то верно. Разговоры разговорами, но то, что Сталину вздумалось поглазеть на американскую террористку и пообщаться лично, вовсе не означает, что он думает помиловать меня. Даже, наверное, наоборот… Расскажет всё, как было, поглумится, а потом…

— А меня вы расстреляете? — спросила я, чтоб сразу же узнать всё и не мучиться.

— Нет пока, — ответил Сталин. — Думаю, ты мне ещё пригодишься.

— Пригожусь? — Мой разум сразу же нарисовал картинку из политических комиксов, где коммунист в подозрительном плаще и подозрительной шляпе вещает какую-то ересь на углу улицы, а нормальные граждане спорят с ним. Ой, нет, я так не буду! — Товарищ Сталин, я боюсь, что не смогу быть вам полезной… не сумею…

— Почему же? Ты уже мне помогла.

— Помогла?

— Ну конечно. Укокошила агента ЦРУ, другого ранила, чтоб он попал к нам в руки, рассказал всё и позволил… подготовиться к параду. Ты жизнь мне спасла, Ава Симмонс! Орден Ленина хочешь?

— Не знаю… Наверное, нет… Если честно, всё, что я хочу, это вернуться домой, обо всём об этом забыть и спокойно себе жить, как жила раньше.

— А вот этого я тебе обещать не могу, — ответил Сталин. — В мире такие дела начинаются, что покой нам только сниться будет всем. В общем, скоро увидишь… А, впрочем, домой мы вернём тебя. Но при условии.

— При каком?

— Если к Элвису Пресли ещё раз в окно влезешь.

— Шутите?!

Да, Сталин в самом деле ухмылялся.

— Не шучу. Мне ему, видишь ли, надо посылку доставить.

В следующую секунду лысый прислужник повернулся к Сталину, открыл рот, словно что-то говорит, но из уст его не вылетело ни единого звука. У меня при этом сразу почему-то закружилась голова и стало душно.

Сталин рявкнул ему:

— Прекрати! Я решил, значит, так мы и сделаем. Она уже здесь, она любит его и изобретательна. Откуда у нас время, чтоб искать ещё кого-то?!

Лысый потупился, что-то ответил по-русски. Они и волосатый обменялись несколькими фразами на этом по-прежнему непонятным мне языке, после чего Сталин вновь повернулся ко мне:

— Видишь, Ава Симмонс. Тут товарищи считают, что ты для моего поручения не годишься. А вот я их убеждаю, что напротив. Видишь, какой у нас демократический централизм получается? Не чета американскому…

— Так значит, вы не шутите?

— Какие уж тут шутки? Говорю же, посылка для этого вашего… Николай Сидорыч, где у нас коробочка? Неси давай!

Волосатый с неохотой встал, ушёл и возвратился с недовольной физиономией и, натурально, коробочкой где-то с ладонь.

Толщиной коробочка была примерно два дюйма, плюс ещё дюйм — мини-телевизор с парой кнопок, выступающий из крышки.

— Это для связи со мной, — сказал Сталин. — Будешь ежедневно сообщать мне о своих перемещениях, пока не передашь посылку Элвису. Сделать это надо быстро. Я даю тебе неделю максимум.

— Это вроде пикчерфона? А где трубка?

— Там динамик с микрофоном, прямо в нём.

— А шнур, к телефонной сети подключиться?

— Он не нужен. Через спутник всё работает.

Ого! До чего дошла техника! Эдак скоро у каждого будет в кармане такой телевизор! Хочешь — с друзьями общаешься, хочешь — смотришь «Сумеречную зону». Домой к началу фильма можно будет не бежать! Вот это да!

Я покрутила коробочку. Телевизор телевизором, но что же там внутри? Верх и низ коробочки были плотно подогнаны друг к другу. Внутри ничего не скреблось, не шуршало, не перекатывалось. В целом посылка была нетяжёлой.

— Открывать тебе нельзя, — заметил Сталин. — Впрочем, ты и не сможешь. Коробка с секретом. Как ее открывать, я сообщу самому получателю лично.

— Товарищ Сталин… Вы меня простите… Но если там что-то такое… Что-то, что может навредить моей стране или…

— Не бойся, там не бомба. Да и вам уже ничто не навредит… Поздняк бояться…

— В смысле, вы нас скоро уничтожите?

— Да нет, конечно! Что, дурак я, что ли?! — буркнул Сталин. — Кем я народ свой пугать буду, если не будет Америки? Нет уж… Я не такой идиот, как эти ваши бравые ребята, которые героически придумали убить меня при помощи внушаемой девки-смертницы!.. Впрочем, и нам тоже поздно бояться… А, забудь!

— И всё же объясните…

— Нет, не стану. Твоя задача — передать эту коробку своему любимцу, причём сделать это по возможность без шума. Интервью не раздавать, с журналистами не драться, морду фотографам не подставлять…

— А если я откажусь?

— Тогда дам тебе орден Ленина, сообщу всем, что ты коммунистка и спасительница Сталина, а потом депортирую. Догадываешься, что с тобой будет дома?

— Догадываюсь…

— То же самое случится, если ты откроешь коробку или сломаешь её. Или вдруг решишь себе оставить. Мы отправим тебя в Америку максимально тихо, скажем, что арестовали по ошибке, что со взрывом ты никак не связана, была просто туристкой. Но если ты не оправдаешь моё доверие, все газеты мира сообщат, что Ава Симмонс разрушила план ЦРУ, спасла кровавого диктатора, а тот её за это отпустил… Ах, да, еще и отравила агента родной страны доверчиво выданным ей секретным ядом, который коммунисты из покойника добыли и теперь вот синтезируют!

— Получается, выбора нет?

— Получается, нет, — кивнул Сталин. — И потом, зачем тебе отказываться? Думаю, ты будешь только рада получить предлог, чтоб заявиться к своему этому самому…

Что правда, то правда… Тем более, что школу я закончила, в колледж не поступила, замуж не вышла, работы никакой не подыскала… Чем заняться? Разве только Элвиса преследовать.

— А когда я доставлю коробку, я буду свободна? Отдам — и смогу жить спокойно, забыть обо всём?

— Жить спокойно на этой планете уже вряд ли кому-то удастся… Но да. Я тебя уже больше не потревожу… Есть ещё вопросы?

— Есть. Товарищ Сталин, как у вас телек управляется по кнопке в подлокотнике? Это, что, телекинез? Или тоже через спутник?

— Там провод под полом протянут, — ответил генералиссимус.

63. Я гляжу на родину

После общения со Сталиным меня отвезли в какую-то квартиру. Дали ключи от неё и сказали, что она моя до завтра. На следующий день был рейс в Нью-Йорк.

Квартира находилась в высоком здании, напомнившем мне что-то древнеримское и древнеегипетское одновременно. В середине здания был проём, напоминавшая Триумфальную арку Наполеона. По бокам от арки имелись две пары коринфских колонн; на опирающемся на них антаблементе стояли мраморные космонавты с круглыми хромированными шлемами. Мои окна были в точности над этим выпендрёжем архитектора, так что шлемы я могла вблизи разглядывать.

Квартира была небольшой: кроме прихожей, гостиная, кухня, санузел (туалет опять отдельно!) и пять спален. Спальни маленькие, меньше, чем у нас. Короче, обыкновенное такое жильё, где-то тысячи полторы квадратных футов… да, не больше. Хотя после тюрьмы-то, конечно, квартира казалась роскошной.

Удивительным в квартире было то, что она оказалась полностью обставленной. По комнатам стояли толстопузые шкафы и серванты по моде не знаю, какого там века. За стеклом в гостиной была выставка чайных сервизов и хрусталя. На полках рядом с книгами стояло штук под сорок грампластинок. Телевизор, телефон, часы с кукушкой, пишмашинка, радиола — всё-всё было. В конце концов, я обнаружила в шкафах кучу одежды, а в раковине — несколько не вымытых тарелок с не засохшим ещё жиром. По всему выходило: в квартире живут. Она чья-то. Куда делись хозяева и почему теперь я обитаю здесь, было совершенно непонятно.

Может, у советских людей принято квартирами меняться? Ну, раз общее всё, то логично… Типа как в общине земледельческой. Интересно, а если квартира на сутки моя, то я, что, и одежду могу эту брать, и посуду, и всё остальное?.. Вообще непонятно.

Пошарив там и сям, я пришла к выводу, что раньше — то есть, видимо, сегодня же с утра — в квартире жили муж, жена, двое детей и то ли бабушка, то ли прислуга. Фотографии этих людей, причём некоторых даже в одежде, мною здесь найденной, я обнаружила в нескольких спальнях. Впрочем, ситуацию это не прояснило.

Эх, ладно! Раз меня здесь поселили, буду жить. Всё равно я только на ночь тут, не больше. Решив так, я отыскала в кухне кое-что съестное, подкрепилась.

Дальше вымылась в ванной.

Потом шмотки надо было постирать. А то сколько я ношу одно и то же — уж не помню!

Сняла платье, порылась в карманах. Нашарила рубль.

Тот самый!

Рубль с продажи кофты, Псевдо-Элвисом подаренной!

Марине я его так и не отдала — странно было бы платить за гостеприимство человеку как раз в тот момент, когда он сдаёт тебя политической полиции. В тюрьме на моё «сокровище» тоже никто не позарился — так оно в кармане и валялось всю дорогу. А тут я вспомнила: рубль я должна Изотопову! Кажется, в этой истории он был единственным человеком, который не предал меня или не был подсадной уткой с самого начала. И потом, он так помог мне! Рубль, пожалуй, это сумма не большая, но уехать, не вернув долг такому человеку, было бы подло. Кроме того, могу я хоть раз прогуляться по Москве с другом, а не с надсмотрщиком!? Прогуляться свободно, не прячась, не думая о шпионаже и об убийствах…

Я набрала номер Изотопова — с прошлого звонка он мне запомнился, поскольку наполовину был похож на мой день рождения, а на вторую — на дату рождения Вики.

Профессор меня вспомнил. Удивился, что я всё ещё в России: пришлось соврать, что мы с мужем съездили в Ленинград, Киев и Одессу, а теперь опять в Москве, так как отсюда улетает самолёт. Я честно сказала, что у меня выдалось свободное утро, так, что, если предложение Изотопова провести мини-экскурсию еще в силе, я с радостью приму его. Если же нет — просто рубль готова отдать. Завтра утром мой друг оказался свободен, и мы сговорились о встрече.

После стирки одежды я завернулась в найденный в ванной халат и решила ещё чуть-чуть покопаться в чужих вещах. Перебрала грампластинки. Ничего знакомого там не было. Зато на большинстве обложек записей изображалось лицо одного и того же мужчины. Кажется, это был уголок поклонницы какого-то советского Элвиса. Я выбрала пластинку, на которой неизвестный исполнитель был с бантом на шее, в потешной меховой шапке и пальто, накинутом на плечи. Завела. Оказалось, там опера.

Странные вкусы у русских…

Потом мне попался бинокль. Поскольку к этому времени уже стемнело, и за окнами засияла огромная, похожая на пиццу Маргариту, Луна, я решила выйти на балкон и полюбоваться ею. В конце концов, Луна была единственным кусочком моей родины, которую можно было увидеть из Москвы. Впрочем, разглядеть Траквилити, Серенити и Шепард мне не удалось даже в бинокль. Но от мысли, что наши доблестные астронавты, пилигримы и роботы-соковыжимальщики сейчас там, и что сама я домой поеду уже завтра, на душе становилось теплее.

Потом по космолифту скользнул вниз, к земле, советский аппарат. Это напомнило мне тот день, когда всё в последний раз было нормально, и мы ехали с концерта.

Ох, как бы вернуться в то время!..

Спать я легла на диване в гостиной. Все кровати были чьими-то, с бельём — и ложиться в чужую постель я сочла неуместным. Выключила свет, завернулась, как в кокон, в халат. Послушала, как тикают часы. Потом подумала: «Интересно, а с чего это от Сталина-то я в такой восторг пришла? Может, снова мне отравы подмешали? Или просто от свежего воздуха после тюрьмы крыша едет? А может быть… Может, в нём и правда что-то есть? Может, врут нам, что плохой он?».

Я уснула, не успев найти ответа.

64. Я пробую моркофель

— А где же мистер Нолан? — спросил Изотопов, когда мы с ним встретились следующим утром.

— Он… Ну… Это… Вещи собирает, — выкрутилась я. — Мы ж сегодня вечером домой летим.

— Делите домашние обязанности поровну? Вот это да! Это очень и очень похвально! Да вы просто люди будущего! — Бросился учёный нас хвалить. — Настоящие коммунисты, получше наших!

— Да ладно вам, скажете тоже, — ответила я. — Лучше рубль вот возьмите, пока не забыла. Спасибо за помощь!

— Да не за что. Как фото, пригодились?

— О, ещё бы! Наши родственники были просто в восторге, когда их увидели.

— Ну и отлично, — сказал Изотопов. — Кстати, говоря, вам повезло. Теперь уж фотоснимки просто так не напечатаешь. И проявитель, и закрепитель из продажи исчезли.

— Вот как?..

— Ага. Говорят, их вредители спрятали. Либо даже в МинХимПром проникли, производство реактивов саботируют, чтоб план сорвать. МГБ, конечно, разберётся, их почистят… Но теперь поди узнай, когда опять фототовары в продаже будут!.. Вот ведь буржуи проклятые! Шестьдесят лет с революции прошло, социализм сорок лет как построен, а им всё неймётся! И гадят, и гадят!

— А вы уверены, что это именно вредители и буржуи? — осторожно спросила я.

— Ну да. А кто ещё-то? Эти нелюди вечно то ботинки в магазины недопоставят, то спички попрячут, то трактора на заводе сломают заранее! Просто жить нормально людям не дают. И главное, чем лучше мы живём, тем они злее! То их в авиапромышленности выявят, то в парторганизации Ленинградской, то в главке по водному транспорту… Ох! Вот буквально вчера в министерстве горнодобывающей промышленности целую шайку арестовали. Представляете? С министром во главе! Он сказал, что все месторождения железа у нас кончились. Тоже мне, умник! Кончились, не кончились, а план-то остаётся! У меня вот бывает, что мысли иссякнут. Так что же? Всё равно план по научным публикациям я делаю!.. В общем, надеюсь, что их расстреляют — так же как и клику из Госплана на той неделе!

— Ох… — только и смогла ответить я.

— Простите, мэм! — Профессор спохватился. — Как-то некстати я сходу вас загрузил нашими политическими проблемами. Давайте лучше поговорим о чём-нибудь более приятном. Вот скажите: как вам Ленинград? Что понравилось больше всего?

Ленинград… Ах ты Господи… Как бы соврать так, чтоб не проколоться? Что там в этом Ленинграде вообще есть? Дворцы? Музеи? Что-то большевистское наверно?.. Монументы революции? Не помню… Что же делать?

— Больше всего мне понравились люди, — ответила я. — Советские люди, они просто супер!

Профессор расплылся в улыбке.

— Хорошо, что вы там были, когда взрыв случился, — заметил он чуть погодя. — Мы тут сильно напугались. Показалось, это ядерная бомба. Не самое приятное ощущение, скажу я вам… А вас, американцев, чего доброго, могли бы заподозрить, если б здесь были… А может, вы о взрыве и не слышали?

— Слышала. Это на Красной площади который был, верно?

— Он самый.

— И что говорят? Кто взорвал?

— Ну кто-кто! Сионисты-менделисты, разумеется!

— А кто это?

— Враги всех коммунистов. Ой, да ну их! Лучше вот в кафе зайдём давайте-ка!

Мы зашли в какую-то буфетную. Там посреди зала было несколько высоких столов, предназначенных, чтоб есть за ними стоя, а вдоль стен по всему периметру располагались торговые автоматы. Надписей над ними я не поняла, но по виду догадалась, что одни из них заполнены горячими напитками, другие — газировкой, третьи — бутербродами, четвёртые — ещё какой-то снедью.

— Могу я угостить даму? — кокетливо произнёс Изотопов. — Ведь ваш муж не обидится?

— Если честно, мне неловко за ваш счёт есть… В этот раз я уж точно вернуть не смогу…

— Пустяки! Тут без выреза талона отпускают. А вы просто обязаны попробовать достижения советского пищепрома. Вы ели моркофель?

— Кого?

— А, не ели! Сейчас поедите.

Изотопов опустил монетку в один из автоматов и извлёк оттуда алюминиевый тюбик ярко-розового цвета.

— А кофе вам какой, мэм? Из желудей, из цикория, из ячменя?

— Можно чай, пожалуйста?

— Конечно.

За вторую монетку профессор получил стакан чаю в подстаканнике с изображением Спутника. С этой «добычей» он гордо вернулся ко мне.

— Вот, попробуйте. Это пюре из моркофеля — смеси картофеля и моркови. Его наш институт вывел, у вас такого нет! Сытный как картошка, сладкий как морковка и вашему жуку не поддаётся!

— Какому ещё нашему жуку?

— Да как какому? Колорадскому, конечно! Которого буржуи к нам закинули, чтоб еду советского народа уничтожить. Но не тут-то было! Мы, бойцы, мичуринско-лысенковского фронта, пропитание людское обеспечим! Так что можете им так и передать… Шучу, конечно. В общем, этот гибрид наша кафедра вывела.

Я выдавила себе в рот немного пюре.

— Ну как?

— Довольно вкусно. На пюре из батата похоже.

— Это не батат, — сказал учёный, помрачнев. — А чай теперь попробуйте.

Подстаканник ужасно нагрелся. Ума не приложу, зачем их делают металлическими?..

— Ну что? Сладкий?

— Да, довольно-таки.

— Вот! — сказал профессор, торжествуя. — А сахара-то мы не добавляли! Этот сорт вывел НИИ АтомСельХозПищеСнаб. С помощью ионизирующего излучения они заставили кусты чая мутировать таким образом, чтобы он стал сладким сам собой. Представляете, какая экономия?! Теперь народу нужно в два раза меньше сахара, так что высвободившийся остаток можно направить на помощь Египту.

— У нас тоже проводятся такие эксперименты, — поддержала разговор я. — Например, при помощи радиации выведена порода кур с дополнительными конечностями.

— Да вы там вообще чем попало питаетесь! — Буркнул профессор. — Куры с дополнительными… Ишь ты! Уроды пернатые… Вот ведь что придумают буржуи!.. Пичкают народ всякой дрянью — и только лишь ради наживы! Да у вас там вообще, говорят, всё настолько радиоактивное, что приходится лунит глотать в таблетках или пить с ним лимонад.

— Это просто профилактика.

— Профилактика! О, нет, мэм! Это издевательство над телом. Угнетение трудового человека. Лунит должен защищать человека снаружи, а не изнутри. Из него надо делать короба для двигателей в машинах, а не таблетки.

— Но такая машина была бы слишком тяжёлой, угловатой и некрасивой. Её никто не купит…

— А у нас её с руками оторвут.

— Вы бы тоже поели, — сказала я, не желая ввязываться в спор.

— Да спасибо, я сыт! Нынче с утра кровь сдавал. После этого кормёжка полагается. Так что я пока что завтрак перевариваю.

— Вы тут любите кровь сдавать, да? — глупо ляпнула я, вспомнив, что Дейтерий говорил мне.

— Ну как «любим»… Надо — значит, надо. Просто нашу кафедру обязали сдать пять килограмм крови, двадцать килограмм макулатуры и пятнадцать килограмм металлолома. А у вас, что, так не делают?

— Не делают…

— Отсталый вы народ!.. Не обижайтесь. Я, мэм, конечно, не лично про вас говорю. А другие — нагонят… Ну что, вы доели? Идёмте!

Мы вышли. Прогулялись мимо памятника Сталину по Сталинскому проспекту. Прошли набережной Сталина до площади Четвёртой Сталинской пятилетки. Не могу сказать, чтобы Москва мне не понравилась: она была величественной, очень впечатляющей, дорогой и явно стоившей огромного труда. И всё же для меня эти проспекты были слишком широкими, небоскрёбы — слишком великанскими, античные колонны и триумфальные арки — слишком многочисленными. Я была как в кабинете у директора. Даже в белизне гранитных набережных, в идеальной чистоте гладкой дороги, в ровном ряде деревьев, высаженных на клумбе по краю здания, — всюду мне чудилось что-то холодное, что-то опасно-чужое. Впрочем, дело было наверняка в политике, а не в архитектуре.

Мы уже направлялись в обратную сторону, когда в одном месте мой взгляд зацепился за прозрачный стенд с развернутой газетой. Рядом была пара человек, её читавших. Разумеется, я не поняла ни названия издания, ни одного слова в нём, но кое-что всё же заставило меня остановиться. При одной из статей было несколько фотографий, в первой из которых я узнала человека, чьё лицо было на карточках, висевших в «моей квартире».

— Товарищ Изотопов, не переведёте ли вы мне, что пишут в этой газете? — попросила я своего спутника. Признаваться в том, что вроде как имею отношение к одному из изображённых, сочла излишним. — Хоть бы просто заголовки. Хочу знать, что в мире творится.

Мы приблизились к стенду. Профессор прочёл:

— «План по роботостроению будет выполнен досрочно». «На борьбу за урожай». «США распространяют ложные сведения о якобы желании советского руководства нанести удар по Южному Вьетнаму». «Страдания народа Северной Кореи». «Расстрел безоружной демонстрации в ФРГ». «Рабочим в странах НАТО недоступен даже кофе». «Поповские прихвостни не унимаются: нелепые слухи о воображаемых летающих объектах над Кремлём». «Новый Мавзолей будет лучше прежнего». «Американским солдатам вживляют устройство контроля над памятью». «Доллар скоро рухнет». «Расстрелять как бешеных собак!».

Последний заголовок был как раз около интересующих меня фотографий.

— Это что за собаки такие? — спросила я.

— Да та самая шайка из МинГорноПрома. Саботажники, вредители. План по железу сорвали. Вот это сам министр, — Изотопов указал на фотографию моего «квартирохозяина». — А те восемь — его заместители.

— Понятно… А что у вас такое пишут, будто верующие каким-то летающим над Кремлём штукам поклоняются, что ли?

— А! — Профессор рукою махнул. — Ерунда! Эти слухи про неопознанные летающие объекты уже с самого начала года ходят. Чего только ни придумаю враги, чтобы в народе посеять панику! Откуда тут что прилетит?! У нас, что, ПВО нет? Пауэрса сбили и других собьём спокойно. Ну, религиозники за это ухватились, говорят, не самолёты там, а ангелы спускаются с небес… Ну, в общем, чушь. На Луне колхозы строим, а всё ещё верим при этом во всякую чертовщину.

— Да уж… — Пробормотала я, вновь не желая участвовать в споре. — В наше время, конечно, странно было бы, чтобы что-нибудь летало незамеченным…

Я задрала голову, чтобы представить, как будто там Пауэрс, ангелы или ещё кто-нибудь… Но тут же закричала от испуга. Прямо над нами кружил непонятный летательный аппарат. Белый, в виде яйца, он как будто бы интересовался именно нами и выбирал подходящий момент, чтоб напасть… В голове тут же всплыл образ Элвиса, убегающего от подобной штуки, и контрабасиста, поднимаемого в воздух…

— Мэм, не бойтесь, — сказал Изотопов. — Всё нормально. Это атомолёт МГБ. Они теперь за всеми иностранцами следят. Бояться нечего.

65. Я лечу обратно

В три часа пополудни за мной на квартиру прибыл сам Николай Сидорович на атомобиле. Он выдал мне билет и паспорт на имя Эвелины Нолан — да, тот самый, с печатями о выезде и въезде, видимо, разысканный МГБ-шниками в нашем номере! Также он привёз коробочку с экраном для Совершенного. А ещё мне дали на дорогу триста долларов. Триста долларов, прикиньте! Вот деньжищи! Отродясь мне на карманные расходы так не давали! Это ж получается, две тысячи гамбургеров в Макдональдс можно купить. Целый зал билетов на концерт! Или даже старую машинку… Только прав у меня нету.

В получении всех этих вещей с меня взяли расписку. Отдельно я расписалась в листе инструктажа по использованию тайной коробки: на людях не вытаскивать из сумки, выходить на связь со Сталиным ежедневно, но из укромных мест; если на его звонок нельзя ответить, перезванивать через полчаса максимум. Коробочка в этом тексте именовалась «ОБЪЕКТ» — да, вот так вот, большими буквами. Угроза дать мне орден и оставить на растерзание маккартистам в случае неисполнения задания и нарушения инструкции, повторялась. От себя Николай Сидорович добавил, что по ОБЪЕКТУ можно в случае чего навести ракету с ядерной боеголовкой, но товарищ Сталин делать этого, конечно же, не будет; разве только до Элвиса вещь не доедет.

У подъезда нас ждало какое-то семейство с выгруженными прямо на асфальт железными кроватями, тюками, чемоданами, растениями в кадках и огромным, ярд на два, портретом Сталина. Николай Сидорович сказал им что-то по-русски, пожал руку отцу семейства и передал ключ от квартиры, с утра ещё бывшей «моей».

А потом мы поехали в аэропорт.

Всю дорогу до аэропорта я раздумывала: что же там в коробочке? Если Сталин это отправляет, то наверняка что-то зловещее. Но что? Голова Берии туда не поместится. Всё-таки бомба?.. Но если бы Сталин решил убить Элвиса, он просто мог ударить по его особняку межконтинентальной ракетой. Впрочем, он бы получил удар в ответ… Тогда подослать профессиональных убийц! Стоп, а что, если тогда, на концерте в Вилко, в летающей тарелке как раз и были профессиональные убийцы из СССР? Что, если тарелки действительно советские (ну да, а чьи ещё-то?) и преследование ими Элвиса как-то связано с посылкой в моей сумке? Может, там какое-то устройство, помогающее выследить артиста и затащить его в эту летающую ерунду?..

Чёрт, навредить Элвису я, конечно же, хочу меньше всего. Но и перспектива мести Сталина не радует. Кроме того, Сталин, в общем, неплохо со мной обошёлся… Помиловал и денег сколько дал вон! Может, если я сразу же сообщу Элвису, что посылка ему не откуда-то, а из Кремля, то он будет предупреждён и вооружён?.. Глядишь, сразу выкинет. Тут уж ко мне-то какие-то претензии? Я отвезла…

Нет, всё это чушь какая-то! Не стал бы Сталин доверять случайной девочке орудие убийства или шпионскую технику. Наверняка там там какая-то мелочь! Записка… А что? Записка это очень вероятно! Говорят, что у Сталина дочь есть… Конечно, всё сходится! Она влюбилась в Элвиса и хочет пригласить его в Москву!

Ну вот, это звучит правдоподобно.

Полёт прошёл спокойно и без приключений. На двух местах рядом со мной и на трёх напротив сидели мужчины с непроницаемыми лицами и военной выправкой. В окошки они не смотрели и друг с другом не беседовали: только наблюдали, как я сжавшись в ком, сижу посередине. Даже от еды эти пятеро отказались. Питаться под наблюдением десятка глаз было, скажем так, довольно непривычно. Ещё непривычнее стало, когда двое из пятерых двинулись следом за мною в уборную и стояли у ее дверей, пока я там дела свои делала.

В аэропорту Нью-Йорка они паспортный контроль не проходили и багаж не получали. Наверно, просто сразу двинули в обратную дорогу, в свою контору.

А я вышла в зал прилёта, вдохнула воздуха свободы, услышала английскую речь, увидели надписи на родном языке…

И от радости чуть не расплакалась.

Потом вспомнила про Донну и всё-таки расплакалась — от жалости к ней, от того, что ей домой вернуться так и не случилось…

Затем вытерла слёзы, отправилась к кассам.

Спросила:

— А скажите, в Мемфис (Теннесси) какой ближайший рейс есть?

66. Я звоню кое-кому

До рейса в Мемфис оставалось три часа. Ехать в город смысла не было. В общем, не видать мне ни Таймс-Сквер пока что, ни Эмпайр Стейт Билдинг, ни что там ещё есть в этом Нью-Йорке. Скоротаю время в аэропорту.

Больше всего на свете мне хотелось пообщаться со своими. Пикчерфоны-автоматы я заметила ещё когда шла к кассам. Только вот монет у меня не было: коммунисты не мелочились, и выдали мне «командировочные» десятидолларовыми бумажками. При покупке билета у меня появились однодолларовые. Теперь, чтоб добыть пару мелких монет, я купила газету.

Раз купила, то и почитаю заодно! Наконец-то нормальные новости: не мозгопромывочный ролик по телевизору у Псевдо-Элвиса дома и не пропаганда коммунистов.

Я присела в зале ожидания и развернула пахнущий свежей типографской краской лист. Так, что тут у нас?

«Исчезновение пяти братьев Рокфеллеров — правда или досужие сплетни?»

«Ископаемые снова дорожают»

«Отправка груза стали на Луну будет отложена»

«СССР распространяет ложные сведения о якобы желании американского руководства нанести удар по Северному Вьетнаму»

«Страдания народа Южной Кореи»

«Расстрел безоружной демонстрации в ГДР»

«В СССР теперь нет даже кофе».

«Поверх Берлинской стены возводится электроволновое заграждение»

«Директор ЦРУ высмеял распространяемые коммунистами слухи о причастности его службы ко взрыву на Красной площади».

Последний заголовок заинтересовал меня больше всего. В статье под ним было написано, что сталинский режим, очевидно, так замучил своих граждан, что в России возникло террористическое движение подобное тому, какое было в последние десятилетия царской власти. «Русская интеллигенция и прежде жертвовала собой в идеалистических попытках спасти народ от единоличной власти», — писали в газете. В общем, автор статьи приходил к выводу, что в России, очевидно вышли из подполья и начали мстить коммунистам эсеры. «Впрочем, не исключено, что девушка с пистолетом, вылезающая из макета бомбы, это всего лишь монтаж, — говорилось в конце. — Нельзя сбрасывать со счетов и другую версию: бомба на параде оказалась настоящей из-за разгильдяйства бюрократии в Москве. И рядом с нею кто-то закурил».

«Да уж», — подумала я и пошла к пикчефонам.

Оказалось, что все будки связи заняты. Мне пришлось постоять и подождать несколько минут, пока один из пикчерфонов не освободится. Что ж, зато подумать время было, кому именно звонить. Самое очевидное — это, конечно, родителям. Но, если честно, слышать ни отца, ни мать мне не хотелось. Если бы не их «гениальная» мысль сдать меня в психушку, я бы не вляпалась во всю эту дрянь, не подвергалась бы пыткам дурацких роботов, не травилась бы глючным лекарством, не сидела бы в советской тюрьме, не была бы вынуждена убить человека, чтобы защитить саму себя… Причём всё это время от них самих не было ни слуху, ни духу! Кажется, они не искали меня ни в психбольнице, ни вне её. Кроме того, представляю, какой разразится скандал, если я расскажу, что только что вернулась из СССР… От меня, конечно же, сразу потребуют ехать домой. Или снова вышлют брата, чтоб забрал меня. Это всё будет значить месть Сталина, потерю приличного повода заявиться к Элвису в гости, потом снова скандал… Возвращение в дом, в котором я словно в тюрьме, в мою комнату с разбитыми пластинками… Ну нет уж! Лучше Вики позвоню.

Из одной из будок вышла женщина. Я заняла её место, опустила в пикчерфон десятицентовик и набрала номер лучшей подруги.

— Привет.

— Ава, ты, что ль?! — Появившаяся на экране пикчерфона Вики вылупила глаза так, словно звонили с того света.

— Я. Как дела? Как вы там все?

— Боже, Ава! Мы уже и не надеялись однажды тебя встретить! В школе даже говорили, что ты типа умерла!

— Как видишь, нет.

— Но где же ты была всё это время? Нам сказали, тебя положили в больницу. А потом ты оттуда сбежала — и дальше ни слуху, ни духу.

— Скиталась, — ответила я, пока не готовая открывать кому бы то ни было всю свою историю.

— Но где?

— Там и сям… Знаешь, Вики, это длинная история. Я непременно тебе расскажу, но не прямо сейчас.

— А сейчас-то ты где? Это что там за люди вокруг?

— Я в Нью-Йорке. В аэропорту.

— Летишь домой?

— Пока нет, Вики… Но надеюсь, я скоро вернусь. Знаешь, я звоню просто сказать, что я жива. И что соскучилась. По тебе, по всем друзьям… Знаю, вам там всем сказали, что я чокнутая. Но это не так, Вики! И поверь, так долго пропадала я не по своей воле…

— О Боже! Тебя, что, похитили?!

— Нет… Не совсем… Слушай, я правда расскажу тебе всю эту историю, но чуть позже. Сейчас лучше ты расскажи: как там все? Как прошёл выпускной?

— О! — Вики оживилась. — У меня до кучи новостей! Лиззи Говард с Максом Фрименом действительно встречаются! Их избрали королём и королевой выпускного! Ширли жутко злилась из-за этого, а Саманта Рамирес сказала, что, похоже, был мухлёж с голосованием! А Фил Барлоу пришёл с какой-то девушкой, её никто не знает. Все решили, что они встречаются, а потом оказалось, что это его двоюродная сестра, которая специально приехала из Индианы, чтобы поддержать его на выпускном. И чтоб мы не говорили, что он гомик! Впрочем, мне вообще плевать, кто он там есть и с кем тусуется! А вот Ронда говорит, что её пригласил на свидание парень, который работает на роллердроме! Я считаю, это круто, а вот Петси думает, что ей бы надо поискать кого получше… Ах, да, кстати! Ведь Петси помолвлена!

— С кем?

— Как с кем? С Джоном, твоим братом! Они скоро женятся!

— Ого, надо же… Быстро они!

— Ну да, а что тянуть-то? Если сильно затянуть, то до греха не далеко.

— Ну… Это да… Всё равно, неожиданно как-то…

— Короче, они уже вовсю готовятся к свадьбе! Петси уже купила свадебное платье. О, Вики, оно просто великолепно! Чистая синтетика! Блестит-переливается, в цветочек! Она в нём как мороженое со взбитыми сливками, даже лучше! А вот какого цвета будут платья подружек невесты, это до сих не могут решить. Петси хочет, чтобы сиреневые, но Пенси и Ронда сказали, что ни за что этот цвет не наденут! В нём лицо жёлтым выглядит. Ширли говорит, что надо розовые, но кто она такая, чтобы советовать? Её-то в подружки не звали, так что вот теперь и бесится она! Лично я считаю, лучше красные. Это будет классно сочетаться с вишенками на банана-сплите… Торт, конечно, тоже будет: с лебедями и цветами, как на платье! Только это пока что секрет, никому не болтай! Кстати, может, если ты вернёшься скоро, Петси и тебя подружкой сделает. Тем более, что Розмари, скорей всего, откажется: она узнала, что Петси хочет сделать платья подружек с бантами сзади и решила, что это задумано лишь для того, чтобы высмеять её толстую задницу!

— Ох, Вики… Столько всего сразу… Если честно, пока что не знаю, когда я сумею вернуться. Может, через пару дней. А может…

— Не волнуйся. Всё равно свадьба не завтра. Они всё равно не поженятся раньше, чем миссис Симмонс выйдет из больницы…

— Что?! Моя мама в больнице?

— Ага. Ты не знала?

— Конечно, не знала! Ох, Вики, я же кучу времени была вообще без связи! Я понятия не имею, что у вас там было после того, как меня упекли в психушку… Скажи, что там с мамой? Серьёзное?

— Ну… — Вики замялась. — Не знаю… Я подробностей не спрашивала…

— Давно она лежит?

— Недели две.

— И что говорят? Поправляется?

Вики поморщилась. Похоже, сообщать плохие новости она мне не хотела.

— Ну хоть хуже не становится?

— Не знаю, Ава. Честно. Почему бы тебе не спросить у отца? Ты домой-то звонила?

— Нет.

— А что так?

— Они меня предали. Упекли в эту психушку, а потом вообще забыли о моём существовании!

— Да вовсе не забыли! Но они могли сделать, когда ты сбежала из этой больницы? Заявили в полицию. Полиция искала, не нашла…

— Ну-ну. Не нашла — да и ладно. Какая всем разница, верно?.. А никому не приходило в голову, что меня могли, например, похитить?

— Ава, все же знают, что недавно ты уже сбегала. Когда полиция узнала об этом, они сразу же сказали, что, видимо, ты снова дала дёру на какой-нибудь концерт, потом вернёшься. Джон два раза ездил на концерты твоего этого самого в соседние штаты. Надеялся опять тебя там встретить…

— Ишь ты!

Даже не знаю, приятно мне было узнать это всё или нет. С одной стороны, меня, получается, всё-таки искали. С другой — повторения истории с насильственным увозом после концерта и психическим приступом у брата прям посреди дороги не особо-то хотелось.

— Кстати, ты общалась с Джоном всё это время? — спросила я, решив чуточку сменить тему. — Как он там вообще? Ты странностей за ним не замечала?

— А должна была?

— Я тебе про это в школе говорила. В тот день, когда последний раз была там.

— Да? Не помню. В общем, Джон нормальный, не придумывай. А вот знаешь, кто чокнулся? Джефферсон Риггс! Он встречается с чёрной девчонкой!..

После этого из Вики вновь полился поток сплетен. В другой раз я бы с удовольствием послушала, кто заслужил куртку с буквой, у кого на свидании уродливо замялась нижняя юбка, кто удивил окружающих новой завивкой… Но нет, не сегодня.

— Слушай, Вики! А всё-таки… С мамой серьёзно? Может, она попала в аварию или был несчастный случай или что-то в этом роде? Или чем-то заразилась?

— Нет, аварии не было. Вроде говорят, что из-за нервов разболелась.

— Из-за нервов?.. А с моим исчезновением это связано не может быть?

— Ну… Честно, я не в курсе… Говорят, примерно с того времени, как тебя положили в психбольницу, ей начало становиться всё хуже и хуже…

— А туда к ней пускают?

— Не знаю. Ава, слушай, домой позвони. Ну серьёзно!

67. Я звоню ещё кое-кому

Вики бы с ума сошла, если б узнала, что следующим, кому я позвонила был не папа, а Сталин. Разумеется, этот звонок сделан был не из таксофона, а из секретной коробочки.

— Ава Симмонс! Ты, что, в туалете? — спросил лучший друг физкультурников.

— Да. Извините. Я просто не придумала, где ещё в аэропорту можно спрятаться.

— Ничего, ничего. Мы, большевики, чужды буржуазных условностей. Если для дела требуется разговаривать из сортира, то нужно делать так, как требуется для дела… Ну что, долетела нормально?

— Да, спасибо. Всё в порядке. Я уже купила билет в Мемфис.

— Молодец!

— Товарищ Сталин… Я вам что должна сказать-то… Хоть билет уже и куплен, но боюсь, что в Мемфис я не полечу…

— Это как-так?

— Мать у меня заболела. Домой надо ехать. Вы со мной обошлись благородно, я вам обещание дала… Но ведь сами понимаете! Мне страшно… Может, я передам коробочку какому-нибудь вашему агенту и он доставит? Или Мемфис можно как-то отложить?

Чёрно-белая физиономия Сталина, глядящая на меня с выпуклого малюсенького экрана, нахмурилось.

— Что там с матерью случилось? — спросил он.

— Я подробностей не знаю. Только знаю, что в больнице две недели. И, похоже, на поправку не идёт…

— Ясно… А скажи-ка: нервностью твоя мамаша случайно не отличается?

— О, ещё как отличается! Её даже пропущенная радиопередача выводит из равновесия! Не говоря уж сгоревшем пироге! Товарищ Сталин, я боюсь, что виновата! Думаю, она так разболелась из-за моего исчезновения! Если я приеду, ей, наверно, станет лучше!

— Я не думаю.

— Товарищ Сталин…

— Ава Симмонс, ты не знаешь, каковы её симптомы?

— Нет, не знаю.

— Ты должна узнать. Если она была бледной и слабой, если падала в обмороки, если у нее были холодные руки и замедленная реакция, если её тошнило и сердце стучало чаще обычного, то я думаю, ты тут ни при чём.

— Но вы же не доктор…

— Как не доктор? Я большой учёный, ты разве не знала? На меня в диссертациях по любым наукам ссылаются. Слушай сюда. Если симптомы те самые, что я назвал, а я думаю, именно они это и будут, то о посещении её можешь и не мечтать. Тебя к ней не пустят.

— Это что-то заразное?

— Нет. Это то, ради борьбы с чем Элвису и нужно передать эту коробочку.

— Ого… Вы не шутите?

— Нет, не шучу. Знать подробности тебе пока что рано. Просто хочу, чтобы ты знала: выполнение моего задания увеличит шансы на спасение твоей матери и других женщин с такой же болезнью. А прямо сейчас самое полезное, что ты можешь сделать для неё это убедить твоего отца забрать её из больницы.

— Почему? Вы считаете, эта больница плохая? Или что? Ненастоящая? Что, может, вроде той, где я лежала?

— Вроде той, — сказал Сталин, не дав мне подробностей. — Заберите её из больницы. Если кроме того, о чем я говорил, у нее дрожат руки, если мутные глаза, холодный пот, медлить с этим уж точно не стоит. Заберите её из больницы и вот ещё что — не давайте ни газет, ни телевизора, ни радио. Ей нельзя слушать новости. Только музыка, книги, спокойствие, кушать и пить…

То, что Сталин давал советы о том, как лечить больную, при этом ни разу её не видя и не будучи врачом, было сущим абсурдом. Но он говорил так уверенно, что я не могла не принимать его всерьёз.

Господи, почему эти напасти так и преследуют меня?! Почему я опять должна ломать голову над очередной странной загадкой да ещё и рисковать потерей близкого?

— Товарищ Сталин, а откуда вы всё это знаете? — спросила я.

— Действуй, Ава Симмонс, — сказал он. — Ты слышала историю супругов Розенбергов?

— Кто ж не слышал…

— Ну так вот. Ты должна действовать, если не хочешь повторить их судьбу. Узнай симптомы, если я был прав, скажи отцу забрать мать. Потом в Мемфис поезжай. Иначе маккартистов напущу на тебя, мало не покажется! У меня есть среди них свои агенты.

— У вас есть агенты среди маккартистов?!

— А как же? Они классные ребята.

Выйдя из кабинки, я наткнулась на какую-то пожилую леди с меховой горжеткой и в шляпке военных времён. Она отвлеклась от своей пудреницы, смерила меня подозрительным взглядом и произнесла:

— Мне показалось, или вы там с кем-то разговаривали, мэм?

— С кем я могла разговаривать в туалете? — ответила я, посмотрев на неё, как на умалишённую.

— Не знаю, но я слышала ваш голос и мужской. От нынешней молодёжи можно ждать чего угодно! Наслушаются своего рок-н-ролла, а потом творят на людях всякое непотребство!.. По-моему, вы говорили о Сталине!

— О Сталине? — Я усмехнулась. — В сортире? По-моему, вы слишком много смотрите телевизор.

— А вы слишком мало! — Взвизгнула бабулька. — А вам бы, между тем, не помешало знать, что он такое! И к каким коммунистическим последствиям приводят все эти ваши так называемые увлечения!

— Слушайте, можете обыскать мою кабинку, если хотите. Если найдёте там Сталина или какого другого мужчину, то, так и быть, можете забрать его себе, — сказала я.

Несколько леди, стоявших у зеркала, захихикали.

— Я не буду ничего обыскивать! Вы, что, хотите выставить меня на посмешище?!

— Вы сами себя выставляете, мэм. Если вам понятно, что в кабинке искать некого, то как я там могла с кем-то беседовать? Телефон принесла и в кабинке на стенку повесила? Всё, с меня хватит.

С этими словами я гордо вышла из дамской комнаты, слыша за спиной всё более громкие смешки и думая о том, что с коробочкой надо быть ещё осторожнее.

68. Я звоню в третий раз

Чтобы наградить себя за находчивость и подготовиться к самому трудному разговору, я взяла немного шоколада в шоколадном автомате, мармелада — в мармеладном и пончиков в пончичном. Потом запила всё это горячим кофе из кофейного автомата, а сверху добавила кое-чего ещё из автомата по продаже виски. Говорят, это волнение снимает?.. Нет, не очень-то.

Ну ладно.

Сегодня воскресенье, папа должен был быть дома. Забавно, что я, можно сказать, прожила этот день дважды. Те восемь часов, что летел самолёт, скомпенсировались разницей во времени, и если Изотопов в своей Москве уже видел десятый сон, у меня проведённый с ним день ещё продолжался…

Я опустила десятицентовик, набрала номер.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый…

Наверно, куда-то поехали. Может, смокинг Джону выбирают?

Пятый. Шестой…

Я уже протянула руку, чтобы забрать свою монетку обратно, как в трубке раздалось мрачное «Да!» и на экране возник папа.

— Ава! Господи ты боже!

— Привет, папа.

— Где ты была?! Мы тут с ног сбились! Зачем ты убежала из больницы?

— А зачем вы меня туда сдали? Или хотя бы зачем не забрали, как обещали, через две недели?

— Как же мы могли забрать тебя, если через две недели ты уже сбежала?

Ах вот, значит, как! Им сказали, что я убежала, заранее! К тому времени, когда это действительно произошло, меня в психушке вроде как уже и не было. Понятненько…

— Папа, там над нами издевались. Не представляешь, что там творилось под видом лечения! Током били, заставляли слушать ересь всякую, лекарствами травили, от которых мерещится чёрт знает что…

— Ава, ты преувеличиваешь! Нормальное лечение, обычное… Это всё для вашего же блага. Чтобы сделать вас нормальными членами общества.

Я конечно же хотела возмутиться и спросить, действительно ли он считает, что «нормальным членом общества» я до сих пор не была. Удержалась. Я и без того знала, что отец считает меня полоумной, а вступать сейчас с ним в перепалку ни к чему. Спросила вместо этого:

— Скажи, а та больница, она всё ещё работает?

— Закрылась, — сказал папа. — Несколько родителей сбежавших пациенток, включая нас, подали иски на эту больницу за то, что они там за вами не уследили. Суд мы выиграли. Больнице пришлось выплатить нам компенсации, из-за чего она разорилась и закрылась. Девчонок распустили по домам. Если честно, даже жаль немного мне, что мы их обанкротили. Заведение было полезное. Только вас охранять не умели по-человечески.

— Ясно. Значит, здание пустует? — спросила я, живо представив мрачные коридоры заброшенной психбольницы с валяющими на полу облупленными робомедсёстрами и разбитыми шприцами под каталками…

— Нет. Сейчас там новая больница для нервных леди. Твоя мама там лежит. И вообще-то… — Папа разошёлся. — Если б ты была нормальной дочерью, если б ты не шаталась по всяким притонам, то знала бы, что твоя мать на больничной койке уже…

— Две недели, — закончила я.

— А откуда ты знаешь?

— Откуда-то. Что с ней? Диагноз какой?

— «Дамский дефицит успокоительных гормонов», — сказал папа.

Что-то я не слыхала о такой болезни…

— Вот ты не слыхала, — опять взвился папа. — А матери твоей, знаешь, каково? Пока ты там шаталась по притонам и с концерта на концерт за пошляком этим моталась, она в обмороки падала!

— А какие, кроме обмороков, симптомы? — спросила я, из последних сил сохраняя хладнокровие.

— Какие! Да много какие! Ишь ты, спохватилась, путешественница! Много какие симптомы. Дыхание частое, жажда, тахикардия… Впрочем, ты не знаешь, что это такое.

— Я знаю, что такое «тахикардия», я не в лесу росла. Руки холодные?

— Да.

— А тошнило?

— Ещё как тошнило!

— И бледная?

— Ты же знаешь свою мать, Ава! Когда она вообще была не бледной?

— Это точно… Слушай, папа. Из больницы ты должен забрать её.

— Это ещё почему?

— Ну… Это страшное место. Я бы никому не пожелала там лежать. Даже если это уже другое учреждение, просто в том же самом здании — всё равно. Пап, там обстановка нездоровая! На отшибе, вокруг никого и гулять не пускают. И забор под напряжением…

— Не выдумывай. Это очень комфортабельная больница. Там у каждого больного персональный телевизор! Днём и ночью можно новости смотреть. Да при том ещё газеты им приносят.

— Пап, зачем ей телевизор с новостями?! Сам подумай! Да у меня волосы каждый раз дыбом встают даже просто от чтения газеты! Она же и так у нас нервная!

— Ну не может же человек жить без новостей.

— Вполне может. Для здоровья.

— Нет, не может! Так он может попасть в сети коммунистов! Кстати, если бы ты, вместо того, чтобы шататься по притонам и слушать там всякую дрянь, побольше бы смотрела телевизор и анализировала, то многое уже бы поняла!

— Хватит повторять, что я шаталась по притонам! — Я не выдержала.

— А где ты шаталась?

— Расскажу потом, когда вернусь.

— О, да, конечно! Смотри только, чтобы к тому времени, как ты изволишь возвратиться в отчий дом, тебя не завербовали для какой-нибудь диверсии!

Я насторожилась. Он, что, знает?..

— Почему это меня должны завербовать для диверсии? — осторожно просила я.

— Если б ты вникала в то, что в мире делается, то знала б, — сказал папа. — Пару недель назад в гостинице в Москве коммунисты укокошили двоих американцев. Вернее, одного из них укокошили совсем — его скинули с крыши. А в другого стреляли, он выжил. И что бы ты думала? Оба этих типа одевались точь-в-точь так как твой кумир. Они даже причёски носили такие же! Понимаешь ты, что это значит?

— Ну и что же?

— «Ну и что же»! Этот Элвис коммунист!

— Из чего это следует?

— Из того, что его чокнутые поклонники — коммунисты! Кому ещё в голову придёт в Москву переться, как не красным?!

— Ты же сказал, типа, красные их и убили.

— И что?! Коммунякам не привыкать расправляться со своими! Выудят из тебя все секреты — а потом пришьют! Так что вот. Мотай на ус.

— У меня нет никаких секретов, какие могли бы понадобиться коммунистам, папа.

— Нынче нет, завтра есть, — буркнул тот. — Это дело такое… Короче. Домой-то ты скоро?

— Пап, — решилась я. — Давай-ка вот что. Я вернусь после того, как ты заберёшь маму из больницы, и я услышу её голос вот по этому телефону.

— Ты ещё мне условия ставишь?!

— Приходится. Просто знаю кое-что, чего не знаешь ты.

— Сомневаюсь.

— Слушай, я сейчас серьёзно говорю. Забери маму оттуда! Пожалуйста!

— Ты, что, смерти матери желаешь? Надеешься на наследство? Напрасно. У неё ничего нет, имущество на мне всё.

— Пап, я думаю, что дома у неё больше шансов выжить.

— Мы, что, в каменном веке живём? С какой стати бояться врачей?..

— Слушай… Ну… — Я поняла, что звучала совершенно неубедительно, и начала сочинять на ходу. — Я в одном журнале прочитала, что этот диагноз… ну как его там… дамская чего-то недостаточность… Его изобрели врачи-вредители.

— Что? Кто?

— Врачи-вредители. Ну, в общем, коммунисты, которые специально выискивают женщин с хрупкой психикой, чтобы заманивать их в свои больницы и там постепенно травить.

— Хм… А что за издание?

— Издание «Бдительный патриот».

— Ну не знаю… — сказал папа. — Это всё как-то сомнительно. Если б это было так, то я бы знал. Скорее всего, в этот журнал пишут сами коммунисты, чтобы под видом разоблачения коммунистов клеветать на хороших людей. А такие, как ты, им и верят!

— А как ты отличаешь клевету на хороших людей от разоблачения коммунистов? — спросила я.

— Ава, хватит глупости болтать! Как-как! Уж различаю! Твой старик ещё соображает, уж поверь мне! Я вот понял, почему ты хочешь забрать мать. Ты звонила кому-то из своих подружек, и они рассказали тебе, что Джон и Петси женятся! Скорее всего, самой Петси. Видимо, этим двоим неймётся провернуть это поскорее, чтобы начать делать взрослые вещи! А пока мать в больнице, приходится свадьбу откладывать! Верно? Вот к чему была вся эта выдумка с журналом и остальным?

Интересная версия, подумала я. Если для спасения матери надо, чтобы отец посчитал меня неуклюжей лгуньей, то ладно.

— О, папа, ты прав, так и есть. Ты меня раскусил. Теперь ты тем более видишь, что маму срочно надо забрать из больницы, если ты не хочешь сделаться дедом незаконнорожденных внуков.

— Как вам только всем не стыдно?! — вывел папа. — Только обо всём таком и думаете! А что мать болеет, вам вообще плевать!

Я шумно выдохнула.

— Ты-то хоть мне в подоле не принесёшь? — спросил отец. — Ещё не понесла там, путешественница?

— Нет, — ответила я сухо и спокойно, как могла.

— Значит, чтобы завтра же была дома! — распорядился отец. — И без разговоров. Ты где сейчас вообще?

— Нет, пап. Завтра точно нет, — сказала я.

И повесила трубку.

Этот разговор вывел меня из равновесия. Есть ли у меня в этом мире вообще по-настоящему родные люди, которые понимают меня и которым можно довериться?.. Хотя, может быть, и понимать-то во мне нечего? Может, я и правда дура круглая, как папа полагает? Позволила же я вовлечь себя в эти бредовые шпионские игры с убийством Сталина. Еле-еле живой из них выбралась. А теперь что? Снова вляпалась в какое-то секретное задание! Нормальные люди были на выпускном, поступили в колледж, ищут работу, готовятся к свадьбе, кредиты берут на жильё… А я тут мотаюсь по миру как ненормальная, людей убиваю, с лучшим другом физкультурников тусуюсь… Может, не стоило так уж сразу верить ему на слово насчёт необходимости забрать маму из больницы?.. С другой стороны, Сталин совершенно точно указал на все симптомы, ни разу её не видя… Да и не верится, что в тех стенах, где я лежала, может так уж быстро появиться что-то новое, хорошее…

А с третьей…

Сил нет думать. Голова болит.

Сколько я часов уже не сплю? Пятнадцать? Двадцать? Больше? Господи, даже на то, чтобы посчитать, у меня и то мозгов не хватает…

Чтоб взбодриться и почувствовать вкус родины, я решила закусить. Пошла в «Радиоцыплята дяди Сэма», заказала двойной оппенгеймер без лука в синтибулочке, разноцветную картошку и бутылку аполлолы. Увидала музыкальный автомат…

…После еды и четырёхкратного прослушивания одной из двадцати восьми моих любимых песен стало легче. Я разогнала плохие мысли и стала думать только о том, что через какой-то час самолёт «Пан Американ» понесёт меня в город, где я мечтаю оказаться уже три года подряд…

69. Я в универмаге

Добравшись до Мемфиса, я уже падала с ног от усталости. Сил хватило лишь на то, чтобы вызвать такси, добраться до гостиницы, вселиться в неё и упасть на койку.

Следующим утром из гостиничного зеркала на меня смотрела девушка с мешками под глазами, с растрёпанными патлами без малейших следов завивки и в платье, из которого она не вылезала Бог весть, сколько. Ни косметики, ни бриолина, ни даже расчёски у меня с собой не было, разумеется. Само собою, было очевидно, что в таком виде к Элвису я не попрусь. Да и утром он, наверно, ещё спит, так как всю ночь либо с друзьями тусовался, либо пел… Короче, решено! Полагаю, на это мне деньги и выдали. Если Сталин будет недоволен тем, что я пошла по магазинам, а не сразу куда нужно, я скажу, что замарашку Элвис ни за что бы не заметил и посылку она передать не смогла бы…

Ну, в общем, подумав всё это, я снова вызвала такси и велела отвезти себя в самый большой универмаг из близлежащих или в самый ближний из больших.

Таксист не подвёл: на вид универмаг действительно оказался роскошным. Он был многоэтажный и похожий на гигантский стаканчик для мягкого мороженого, опирающийся на ножки и состоящий из слоёв бетона и стекла. На верхнем слое в разноцветных кругляшках светились буквы, составлявшие название магазина: «Энола Гей». Для утра понедельника машин на стоянке виднелось немало. Значит, место в самом деле неплохое.

На первом этаже универмага продавалась домашняя техника. Когорты роботов-уборщиков, роботов-соковыжимальщиков, роботов-чистильщиков-бассейнов и роботов-выгульщиков-собак блистали свежей хромовой отделкой, смотрящейся под магазинными лампами привлекательно как никогда. Для тех, кому робот пока был не по карману, стояли ряды пылесосов, похожих на разноцветные рождественские шары или кислородные баллоны водолазов. Круглобокие тостеры розовой, бирюзовой, светло-жёлтой и нежно-зелёной расцветок требовали подобрать к себе в комплект такой же чайник, миксер, перколятор, ионизатор, радиообеззараживатель воздуха и радиоприёмник. Любители музыки могли выбрать электрофон хоть огромный, солидный, домашний, со встроенным хранилищем пластинок, хоть дорожный, в виде чемоданчика. Телефонные и пикчерфонные аппараты имелись в продаже не только обычные, дисковые, но и новомодные — кнопочные; а экраны у иных моделей были прямо с целый телевизор! Впрочем, с настоящим телевизором они всё равно сравниться не могли.

Этих окон в мир был целый зал: и больших, и мелких, и цветных, и чёрно-белых, и на четырёх ногах, и на трёх, и на одной, и совсем без ног; и привычных кубических, и шарообразных и самых модных — конусовидных, как кинескоп… Телевизоров, кажется, было две сотни, а, может, и больше. В том, что все они одновременно показывали одну и ту же передачу, было что-то завораживающе-безумное. На двухстах экранах шла реклама домашних реакторов (вроде того, что стоял в гараже у Лже-Элвиса). Лучезарно улыбающаяся женщина брала наманикюренными пальчиками картридж с ядерным топливом и с демонстративной лёгкостью закладывала его в аппарат.

Кстати, реакторы тоже тут были в продаже. Можно было выбрать под цвет тостера. Картриджи с плутонием, ураном или торием висели возле кассы. Там же были и карманные дозиметры.

Второй этаж занимала всякая домашняя утварь: мебель, украшения, посуда… Предметы мечтаний любой современной домохозяйки, кухонные сервизы из боросиликатного стекла громоздились тут на любой вкус: прозрачные и нет, цветные и белые, в цветочек, в звёздочку, в ракетку и в грибочек. С потолка свисали модели атомов и солнечных систем, служившие люстрами. Стремительных очертаний часы уже отсчитывали будущее. Обтекаемые печатные машинки любого цвета предлагали сделаться писателем любому…

Ещё на втором этаже, оказывается, находился медкабинет. Узнала я про это довольно неприятным образом. Ко мне подошла девушка-рекламщица и ни с того, ни с сего начала:

— Добрый день, мэм! А вы знаете, что такое острая лучевая болезнь? — С этими словами девушка показала мне жуткую фотографию какого-то лысого и обожжённого человека.

Дальше она принялась перечислять, каковы симптомы этой неизлечимой болезни, и добавила, что, впрочем, есть везунчики, которые выживают, даже получив шестьсот рентген. По словам рекламщицы, исход зависел от наличия в крови какого-то недавно открытого вещества. Анализ на него предлагалась сделать со скидкой только сегодня. Если вещества окажется недостаточно для выживания на расстоянии десяти километров от взрыва, доктор даст бесплатные советы, как поднять его.

Я послала эту отвратительную особу куда подальше. Совсем уж с ума посходили с этой рекламой! Подкарауливают посреди магазина и суют под нос всякие ужасы, кошмар! Надо будет в суд подать, как время будет…

Впрочем, добравшись до третьего этажа, где продавались одежда, косметика и украшения, я сразу же забыла про рекламщицу и суд и бросилась рыться в сокровищах. Молодая продавщица вызвалась помочь мне выбрать. Через два часа мы с ней остановились на розовом платье из кристалона, самом пышном из имевшихся подъюбников, белых туфельках на маленьких «котёночьих» каблучках, в цвет к ним сумочке из синтикожи, тонких белых перчатках и зелёных тринититовых серёжках. Заодно я прикупила нового белья, всякой косметики, шпилек, заколок и штук для укладки волос… Ну, короче всего, без чего можно жить, но безрадостно.

Всё вышло долларов на пятьдесят. Продавщица положила эти деньги в капсулу и отправила на кассу пневмопочтой. Пока она упаковывала покупки, уже пришёл чек, так что я могла, больше ни о чём не заботясь, вызывать такси обратно и впервые с помещения в психбольницу наслаждаться нарядом, выбранном самостоятельно.

Правда, перед этим я решила ещё раз пройтись по первому этажу и прикупить себе ещё и карманный дозиметр: какой-нибудь розовый, дамский, с цепочкой, навроде того, что когда-то мне приглянулся. А то уже долго хожу без дозиметра, так ведь нельзя!

В отделе техники мой взгляд опять упал на телевизоры. Теперь там шла какая-то передача, в которой рассказывалось про последствия советской бомбардировки Южной Кореи. Как известно, страшное притягивает: куча посетителей, явно пришедшая в универмаг не за этим, стояла и таращилась в экраны. Я тоже невольно «залипла». В какой-то момент телевизоры словно моргнули, все разом. В моей памяти вдруг всплыл образ рекламщицы со второго этажа.

— Знаешь, я думаю, что этот анализ всё-таки надо сделать, — сказала какая-то леди, стоящая рядом со мной, своему мужу.

Они тут же развернулись и отправились наверх. В то же направлении потянулась половина телезрителей.

Я подумала, что это как-то странно, и тут вспомнила, как Сэм толкал мне речь о всяких скрытых сигналах в кинотеатрах: якобы от них попкорна хочется. А если это правда? Если это может быть и в телевизоре?

Да ладно… Ерунда!

Помехи просто…

Интересно, ещё будет или нет?..

Я побродила вокруг телевизоров ещё минут десять. С рассказа о Корее передача перешла на сообщения о зверствах коммунистов во Вьетнаме: причём не голословно, а с наглядными картинками. Признаться, у меня уже не было сил смотреть на всю эту жуть, и я собралась уходить… Но тут телеки снова «моргнули». И через пару минут часть толпы потянулась наверх.

Даже не знаю, что напугало меня больше: кадры пыток по телевизору или этот безумный эффект.

Впрочем, так или иначе, истязать свой мозг сегодня в мои планы не входило. Решив, что с меня хватит, я велела таксисту отвезти мои покупки в гостиницу, а сама пошла в отдел грампластинок…

Взяла «Король Креол», «Солдатский блюз» и «Голубые Гавайи», зашла в кабинку и хорошенько (бесплатно!) расслабилась.

70. Я еду в такси

Два часа спустя я снова ехала в такси — на этот раз обратно в свою гостиницу. За окном мелькали вывески блюзовых клубов и мюзик-холлов, негритянских парикмахерских и ресторанов, торгующих жареными свиными рёбрами. Ни на мой городок, ни на Вилко, ни, конечно, на Москву, Мемфис не походил. Я старалась подмечать, запоминать, впитывать всё, что попадётся по дороге, уверенная в том, что место обитания самого интересного для меня человека на этой земле поможет мне лучше его изучить. Кто знает, может быть, однажды Несравненный шёл по этой улице, увидел этот дом, этот трамвай, эту рекламу, эту церковь — и они запали ему в душу, оказали большое влияние на творчество?.. От мысли о том, что окружающие меня вещи могли внести вклад в мировую культуру, я чувствовала, что вот-вот готова влюбиться и в них тоже…

Впрочем, таксист не позволил мне этого сделать. Отвлёк. Сперва минут пять мы проехали молча, а затем ему приспичило включить своё нудное радио с новостями. Там как обычно пошёл всякий шлак про коммунистическую угрозу, про растленность молодёжи, про бомбардировки Кореи, про совершенно беспочвенные обвинения со стороны Москвы в адрес ЦРУ…

— Может, лучше музыку послушаем? — спросила я.

— У меня эта музыка, мэм, если честно, уже поперёк горла стоит, — ответил таксист. — А если не слушать новостей, можно пропустить что-нибудь важное.

На вид ему было лет под пятьдесят, и, хоть он и называл меня «мэм», явно видел во мне не важную леди, которая ему платит, а маленькую девочку, которую он вправе поучать. Спорить я не стала: того и гляди, заподозрит меня в коммунизме! Так и быть, потерпим эти новости.

— Чем спровоцирован рост цен на железо и другие металлы? Наши эксперты считают, что дело в усиленном производстве оружия, к которому вынуждают нас коммунисты. Так или иначе, это повод отказаться от металла на тех производствах, где уже давно назрел переход на пластмассу. К примеру, что мешает Олдсмобилю и Понтиаку делать кузова не из стали, а из стеклопластика?..

— Ничего не мешает! — ответил таксист. — Им просто станки менять лень! А вот моя ласточка с пластиковым кузовом уже десять лет бегает, сносу не знает! Три урановых заряда поменяла, всё как новая!

Боже… Этот тип ещё и комментирует! Похоже, он из тех, кто любит поболтать с телевизором…

— Двести первую годовщину американской независимости планируется с размахом отметить и в лунных штатах. 4 июля в Шепард-сити пройдёт бесплатных концерт для бесстрашных пилигримов. Специально для этого из наземных штатов на Луну будет оправлен оркестр и артисты…

— Лучше бы они туда оружия отправили побольше, — прокомментировал мой водитель и эту новость. — Граница там непрочная. Того и гляди, красные полезут!

Так… Скорей бы доехать уже…

— И к нам только что поступила срочная новость! Источники из СССР сообщают, что советское правительство потеряло связь со Сталиным. Ряд советских газет вышел сегодня утром с сообщением о том, что Сталин то ли отбыл, то ли собирается отбыть с визитом в ЛунССР. Это весьма сомнительная новость, учитывая, что красный диктатор крайне не любит покидать бункер под своей дачей, и за всё время правления уезжал из Москвы только трижды: в Ялту, Тегеран и Потсдам. Советолог профессор Виндбаг полагает, что, скорее всего, Сталин умер, но коммунисты пока что боятся открыто сказать…

— Ура!!! — завопил что есть силы таксист. — Сталин умер! Ты слышала, девочка?!

Он принялся махать руками и вертеть головой с такой силой, что я испугалась, что мы сейчас во что-нибудь врежемся. Потом просунул одну руку мне назад, чтоб я пожала её. Думаю, что если бы я села на переднее сидение, таксист бы полез обниматься и целоваться.

— Поздравляю, мэм! Господи, как же я счастлив! Наконец это случилось!

— Да, — пробормотала я. — И я вас поздравляю…

— Я, ей-богу, думал, не дождусь, когда он сдохнет! Думал, он меня переживёт, усатый чёрт! Ну, наконец-то!

— И не говорите, сэр, и не говорите… Вот ведь радость-то какая…

Таксист стал сигналить другим машинам, ему сигналили в ответ. Какие-то два джентльмена на тротуаре неистово обнимались; третий снял шляпу и махал ею всем проезжающим. С балкона одного из зданий, находившихся у дороги, кто-то начал размахивать флагом, видимо, заготовленным ко Дню независимости, но пригодившимся раньше…

— Нынче праздник начинается заранее! — объявил таксист, видимо, подумав то же самое.

А я даже не знала, что чувствую. С одной стороны, о смерти Сталина я мечтала с самого детства, с того момента, как вообще узнала, что он есть. Думала, что если доживу до этой даты, начнётся настоящее счастье, отступит страх; ядерной войны тогда уж точно не случится… А с другой… Это что же выходит? У меня больше нет благовидного предлога переться к Элвису? Приключения закончены? Домой?

Ну и что тогда делать с коробочкой?..

71. Я задумываюсь о полёте на Луну

Никогда бы не подумала, что, узнав о смерти Сталина, первым делом кинусь звонить ему. Тем не менее, так и случилось: едва добравшись до гостиницы и пулей влетев в свой номер, я первым делом нажала кнопку вызова на тайной коробочке.

Гудок… Другой… Третий…

Молчит.

Может, спит? Или ест? Или занят?

Который сейчас час в Москве? Наверно, поздний вечер или ночь уже. Хотя, говорят, у Сталина режим дня примерно такой же, как и у Элвиса — ночной про преимуществу…

Четвёртый… Пятый…

Ладно, мне, в конце концов, какое дело?! Ну помер и помер. И ладно. Туда и дорога. Выброшу коробку, забуду про эту Москву как про страшный сон. Вернусь домой, скажу, что шлялась по концертам… Или где ещё плохие девки шляются?.. По притонам битников каких-нибудь… На мне, конечно, после этого, никто уже не женится. Но желающих и раньше, в общем, не было…

Шестой…

Ну ладно, хватит.

Я нажала «сброс».

Перебрала свои покупки, стараясь отвлечься. Ещё раз примерила платье. Распечатала щипцы для волос. Наконец-то причёску нормальную сделаю!

Потом решила снова позвонить кому-нибудь из своих. Ни с отцом, ни с братом говорить мне не хотелось, трескотни от Вики за вчерашний день хватило. Так что выбор пал на Петси: если они собирается замуж за Джона, то, может быть, он рассказывал ей что-нибудь важное о состоянии нашей матери…

Я набрала номер Петси по памяти с пикчерфона, который был в номере.

Она оказалась более расторопной, чем Сталин, и уже после второго звонка нарисовалась на моём чёрно-белом экранчике.

— О, Ава! Привет! Я так рада, что ты объявилась!

— Привет! А вы там уж меня схоронили, ага?

— Ничего подобного! Когда Вики вчера позвонила мне и рассказала, что ты вышла на связь, я ей так и сказала: «Вот видишь, а я самого начала говорила, что она вернётся! Ей просто не хватило двух концертов!».

Я не стала спорить. Просто ухмыльнулась и проговорила что-то невнятное насчёт того, что все два концерта Элвиса за всю жизнь — это, конечно же, мало.

— А сейчас ты на Луне? — Спросила Петси. — Или нет, ты, наверно, летишь туда скоро? Ты на мысе Канаверал?

— На какой ещё Луне? О чём ты, Петси?

— Как о чём? Сегодня в новостях по всем каналам: Элвис твой на Шепард едет, будет нам на День Независимости в числе других артистов выступать. А что? Давно пора уж, как по мне-то! Лунные девчонки, небось, тоже повизжать хотят… Ты же всюду за ним ездишь, да?

— Почти… — проговорила я растерянно. — Если честно, эту новость я как-то пропустила… А что, в новостях говорили, когда он летит?

— Ну как когда? Завтра, наверно. А то и сегодня. До Луны три дня лёту. А сегодня уже первое июля… Это странно, как-так ты не в курсе?

— Да вот как-то…

— А что Сталин умер, знаешь?

— Да, слыхала… Слушай, Петси… Это самое… Ты лучше расскажи мне, как там все вы… Как там Джон? Провалы в памяти у него не повторялись?

По мнению Петси, никаких провалов у её жениха не только не повторялось, но и не было вовсе ни разу. Платья подружек невесты решили сделать нежно-бирюзовыми. Что же касается состояния моей мамы, то о ней Петси не могла сообщить ничего такого, чего я бы ещё не знала, но до завтра обещала что-нибудь выяснить и по пикчерфону сообщить.

— … Если, ты, конечно, будешь не в дороге на Луну!.. Ой, Ава, ладно. Тут к нам Джон пришёл и мистер Симмонс, зовут меня смерть Сталина отметить!

— Ну, пока.

Я повесила трубку. Блин, час от часу не легче! Сталин умер, а Элвис летит на Луну. Ну и что мне теперь? Может, плюнуть на всё и домой?..

Чёрт, чёрт, чёрт! Я приехала к Элвису в гости, я тут, в его городе! Я так долго об этом мечтала — и вот наконец-то! И что же? Те несколько часов, что мы могли увидеться, я потратила на идиотское посещение магазина! Разминулась со своей мечтой всей жизни самым глупым образом, какой только можно придумать!

А может, рвануть к нему всё-таки прямо сейчас? Вдруг успею? Брошусь на дорогу перед машиной, на которой он поедет на космодром. Он, конечно, сжалится, возьмёт меня с собой…

Нет, ерунда! Лучше попытаться подкараулить его уже на космодроме! Только как узнать, откуда-то полетит-то: из Техаса или Флориды…

Ладно, хватит чушь выдумывать. Единственное рациональное решение, это продлить проживание в гостинице и дождаться его в Мемфисе.

Знать бы только, когда он вернётся… А вдруг он надолго…

Мои бесплодные размышления прервал звонок тайной коробочки. На экране её был товарищ Сталин — живой и такой же на вид, как и прежде.

— Ава Симмонс! Привет! Ты зачем среди ночи звонила?

— Извините… Я звонила, потому что у нас говорят, что вы умерли.

Сталин хмыкнул:

— Видишь теперь, что такое ваша буржуазная пропаганда?

— Угу…

— Живой я, поняла? А радио у вас там врёт как дышит.

— Да… Пожалуй…

— Ты доставила посылку?

— Ещё нет. Товарищ Сталин, мне тут только что сообщили ещё одну странную новость. Говорят, что Элвис улетает выступить в лунные штаты. Скорее всего, он уже улетел. Или где-то в пути. Я боюсь, что…

— Поезжай к нему немедленно! — отрезал «вождь народов». — Я всё понял! Эти черти про нас слухи распускают! Хотят, чтобы Элвис поверил, будто я мёртв, и чтобы ему было неудобно отказаться от гастролей, о которых уже всюду раструбили! Вся эта дезинформация только для одного — чтоб заставить его улететь!

— Кого… заставить?..

— Элвиса, конечно! Увезти его!

— Но куда, товарищ Сталин!.. Что за черти?.. Как-то я всё меньше понимаю…

— Тебе и не надо, — ответил диктатор, слегла успокоившись. — Просто не тяни больше резину. Поезжай к нему сейчас же! Поняла?

— Поняла… Что, иначе его увезут?

— Да. Ну всё, одевайся, машину зови и вперёд!

Я нажала «сброс». Надела новое платье, наскоро расчесалась и заплела две косички — делать настоящую причёску было некогда.

Потом снова вызвала такси и назвала адрес:

— Бульвар Элвиса Пресли, 3717.

Водитель посмотрел на меня как на чокнутую фанатку, но промолчал. И прекрасно: слушать о том, что при каждом втором вызове девушки называют ему именно этот адрес, мне было совершенно ни к чему.

Сев в машину, я задумалась о том, что на земле, кажется, есть всего два человека, чьими именами называют улицы при жизни. В голове неожиданно всплыли слова, услышанные мною больше месяца назад через окно одного номера гостиницы: «Не хочу туда ехать! Не хочу и всё!».

Меня везли туда, где я мечтала побывать всю свою жизнь.

Но теперь мне было так страшно, что больше всего хотелось попросить таксиста повернуть обратно.

72. Я у ворот

Возле кованых ворот, изображающих нотный стан и первые звуки «Люби меня нежно», толпилось не менее сотни девчонок и с ними ещё несколько парней. К воротам было просто не пройти. Время от времени кто-нибудь из самых беспокойных принимался штурмовать их, но всякий раз был останавливаем охраной, находившейся с той стороны. Те, кто не уместились возле ворот, ошивались вдоль забора, полностью исписанного признаниями в любви. Временами толпа принималась скандировать: «МЫ ХОТИМ ЭЛВИСА», «НЕ УЕЗЖАЙ» или «ЭЛВИС, ВЫХОДИ».

Выходить, похоже, к ним никто не думал — если вообще дома был. Тем не менее, толпа не редела. Если кто-то уходил домой, то его место занимали тут же новые поклонники. Поодаль была целая стоянка их машин. А напротив ворот размещался палаточный городок из пяти палаток. Я слышала о том, что есть фанаты, которые живут под дверью Элвиса, но как-то не думала о том, что воочию их увижу.

Вообще, припереться к дому самого известного артиста на земле и ждать, что он откроет… что он тебя в толпе вообще заметит… да нет, что ты просто к воротам сумеешь приблизиться… в общем, это было глупой мыслью. Впрочем, других мыслей у меня всё равно не было, Сталин велел ехать к Величайшему сегодня же, а я слыхала где-то, что порой ворота всё же открываются, и самые верные получают автографы, рукопожатия, поцелуи, а порой и приглашения зайти внутрь…

В общем, я решила ждать.

Потолклась к ворот час, другой. Украсила забор своим признанием из помады. Попыталась завести разговор с кем-нибудь единомышленниц. Беседа вышла так себе, не очень: на столь близком расстоянии от кумира единомышленницы превращались в конкуренток и либо пытались уверить, что Элвис не дома (зачем же вы сами стоите?), либо на такую деваху, как я (не брюнетка, не миниатюрная, не с конкурса красоты) он внимания всё равно не обратит, либо просто слали к чёрту, говоря, что они тут дежурят неделями, так что и прав у них больше.

Пару месяцев назад я, вероятно, была бы счастлива уже от самой возможности ошиваться возле Тех Самых ворот, краем глаза увидеть Тот Самый дом, находившийся в глубине обширного участка, и надеяться однажды зацепить взглядом выезжающий из-за забора один из Тех Самых атомобилей… Впрочем, как пишут в газетах, последнее время Элвис предпочитает уже возле дома переводить розовый кадиллак в режим самолёта и пересекать свои ворота по воздуху — чтобы с сумасшедшими поклонницами видеться пореже…

И всё же, я думаю, раз они все тут стоят, то надежда имеется.

Я ещё раз прошлась туда-сюда, подумала о том, что зря купила туфли на каблуках, да к тому же нацепила их неношеными. Стала смотреть, где почище трава, чтоб присесть, и внезапно услышала:

— Ава! Привет!

Обернувшись, я узнала Фанни. На этот раз на ней не было ни вечернего синего платья, ни жемчужных бус, ни белых перчаток — лишь клетчатая рубаха и короткие брючки в обтяжку. Но безумный, лихорадочных блеск глаз оставался по-прежнему при ней. По нему я её сразу и узнала.

— Фанни, ты, что ль? Привет!

— Я! Что, помнишь меня?

— Да такую, как ты, не забыть!

— И как ты такую тоже не забудешь, — наградила она меня ответным сомнительным комплиментом. — Ты давно тут?

— Часа два. А ты?

— Второй месяц.

— Ого! Второй месяц?!

— Ну да. Вскоре после того концерта, где мы с тобой познакомились, и приехала. А что? Лето, погода хорошая. С подружками поставили палатку и живём. Нам много ли надо? На концерты выезжали пару раз, а так мы здесь.

— Это ж… Как вы тут живёте?

— Да отлично! Веселимся что есть мочи. Кэт взяла два автографа и прокатилась на мотоцикле. Энн взяла три и платок получила в подарок. У Джун пока всего один автограф. Но зато она удостоилась поцелуя!

— Поцелуя! — Вырвалось у меня. — Ух! Вот это да! А ты?

— А я — двух! — Сказала Фанни, засверкав глазами пуще прежнего. — При этом во время второго я сумела вырвать у него пучок волос. Он тут, рядом с сердцем.

Она указала на левый карман рубахи.

— Боже, Фанни. Ты просто безумная.

— Да, мне многие так говорят. Ну и что? Зато у меня его волосы есть. И галстук… Ава, помнишь этот галстук? — С этими словами Фанни расстегнула свою рубаху и продемонстрировала мне две конические чашечки бюстгальтера, похожие на снаряды, нацеленные прямо на меня, и розовый галстук, висящий на шее меж ними.

— Фанни, прикройся! Ну стыд же! Естественно, я его помню. Только почему он под рубашкой, а не на? Что ли тоже ближе к сердцу?

— И чтобы не спёрли, — ответила Фанни, неторопливо застёгиваясь. — А сидение от толчка увидеть хочешь? Он сидел на нём. Мы утащили.

— Боже! Нет, ты чокнутая, правда!

— Знаю-знаю. Зачем повторять? Я всё время слышу эту фразу. Особенно от нудных старых леди. Мне даже несколько раз говорили, что якобы есть такая психиатрическая лечебница, специальная, для элвисопоклонниц. Типа мне туда надо.

— А ты что?

— Ну что, я их лесом послала, естественно. Придумают всякое тоже!

— А как думаешь, эта больница действительно есть? Или это бабки старые придумали? — осторожно полюбопытствовала я.

— Говорят, что была, да закрылась, — ответила Фанни. — Я тут, у ворот, всяко-разное слышала. Якобы пытали там девчонок. А потом несколько пациенток сбежали — тут сказочке и конец. Хотя, если честно, я думаю, всё это выдумки. Кому и зачем музыкальных фанаток пытать придёт в голову? Разве что коммунистам. Но их у нас уж всех переловили, разве нет? Кроме того, здесь, у ворот, тусуются самые отъявленные поклонницы со всей страны. Я говорила со многими, но не встречала ни одной девчонки, которая бы сказала, что сама была в этой больнице.

— Ну да, — сказала я. — Пожалуй, что и выдумки… А скажи… Вообще, он дома? Он выходит?

— Дома, дома. А выходит или нет — по настроению… На Луну он собирается, ты слышала? Сейчас, небось, вещи пакует.

— Да слышала… А долго он там будет?

— Ходят слухи, дней десять. Ну, вместе с дорогой.

— Ох, блин, — я вздохнула. — Десять дней… Это жесть…

— Да не парься! — Фанни обняла меня за плечи. — Я не брошу в беде человека, который помог мне заполучить этот галстук! Пошли к нам в палатку, малышка! Эти десять дней ты проведёшь в самой лучшей компании!

Палатка изнутри была увешана фотографиями Понятно-Кого, а центральную стену её действительно украшал обещанный Фанни круг от унитаза. Впрочем, основное моё внимание привлёк не он, а лежащая под ним в палатке девушка, в которой я мгновенно узнала Джун — ту, из нашей палаты в психушке.

— О, привет! — сказала я.

— Привет! Я Джун.

— Ну, да, а я Ава. Ты помнишь меня?

Джун захлопала глазами удивлённо. Нет, не помнит.

— Мы с тобой в одной палате были. Ну?

— В какой палате?

— Ну ты что? В больнице для фанаток! Где ещё роботы утром нам делали эти свои «процедуры»! Ещё Джулия и Джуди с нами были. Кстати, знаешь, я про Джуди-то что выяснила?

Джун посмотрела на меня с ещё большим удивлением, чем до этого, а потом вопрошающе воззрилась на Фанни, беззвучно обращаясь к ней: кого это ты, дескать, привела к нам?

— Да шутит она так! — Сказала Фанни. — Я ей только что легенду про психушку рассказала. Вот она и сочиняет, что лежала там.

— А! — сказала Джун. — Крутая шутка. Я ведь прям почти поверила.

Я по её взгляду попыталась разгадать, не шутит ли на самом деле она. Взгляд был какой-то растерянный. Не такой оптимистичный, как больнице. Никаких смешинок в нём я не заметила. Получалось она, правда, что ль, забыла и меня, и тот дурдом?..

— Короче, Ава это моя давняя подруга, — заявила Фанни. — Она очень крута! Не боится лазить по стенам гостиниц и помогла мне мой галстук добыть.

— Ты мне льстишь.

— Вовсе нет. В общем, Ава поживёт немного с нами… Пока Элвис к нам не выйдет, да?

— Мне стыдно вас стеснять. Надеюсь, мне всё-таки не придётся торчать здесь все десять дней. Я немного побуду, потом, если окажется, что он действительно улетел на Луну, уеду в гостиницу, а потом…

— Ой, — сказала Фанни. — Да не парься! Пока его не будет, мы можем попытаться перелезть через забор и надыбать там себе всяких сокровищ! Или там в его бассейне искупаться! Это всяко веселее, чем в гостинице.

— Ага, — подала голос Джун. — Бегать по его лужайке, кататься спиной по траве, по которой он ходит и садиться верхом на каменных львов возле его дома — это тоже очень даже развлечение.

— Это не ты ли мне рассказывала, как слушала его храп через стенку, снаружи дома? — внезапно спросила я Джун.

— А, так это ещё в прошлом доме было… Так, постой! А откуда ты знаешь про это?

— Я медиум.

— Вот шутница, да? — сказала Фанни.

— Слушай, Фанни, — я решила сменить тему. — Спасибо за возможность тут пожить у вас. Вот возьми, компенсировать неудобство.

Я протянула ей несколько долларов. Фанни ломаться не стала:

— О, классно! Знакомьтесь пока что. А я как раз сгоняю за едой.

Она исчезла. Мы с Джун остались в палатке вдвоём.

— И всё-таки, откуда ты знаешь про то, что я слушала его храп? — беспокойно спросила Джун.

— Ты сама мне рассказала в психбольнице.

— Быть не может!

— А ещё тебя очень интересует цвет свитера, который Элвис носит в сцене у бассейна в «Тюремном роке».

— Так ты, что, правда медиум?!

— Джун, ну ты что? Готова поверить во всякую чушь, но не в то, что лежала со мною в одной палате?

Джун вздохнула.

— Я не помню психбольницу.

— Мы в мае там были. Шесть недель назад всего лишь где-то.

— Нет… Не знаю… Не помню, что делала в мае… Помню, в конце апреля мы много ругались с родителями из-за моего увлечения Элвисом… Потом мы поскандалили так сильно, что я убежала из дома, познакомилась с Фанни и стала жить здесь… Но это был уже июнь… А что же в мае?

— В мае психбольница.

— Можешь рассказать мне, как там было?

Я рассказала Джун про нашу палату, про воду со странным привкусом, про дурацкие упражнения, Бинга Кросби, робомедсестёр.

— Иногда мне снится, что какой-то страшный робот надевает мне на голову кастрюлю и бьёт током, — призналась Джун. — Я понятия не имела, откуда это.

— Боже, бедная Джун. — Я её обняла. — Ты ведь ещё даже школу не кончила, верно? Вот сволочи! Они ставили на нас эксперимент. Самых удобных хотели использовать для своих дел, а у остальных просто-напросто стёрли память.

— Стёрли память! — повторила с удивлением моя соседка. — А для каких-таких дел нас хотели использовать?

Я на секунду задумалась: как бы начать?

Но тут в палатке появилась Фанни:

— Вышел!!! Вышел он! Бежим к воротам!!!

Я выскочила из палатки и кинулась обратно в воротам. Если раньше там было не протолкнуться, то теперь народу было словно в Москве возле продуктового! Не одно только пространство у ворот, но и их поверхность, и забор — всё полностью было покрыто девчонками и немного парнями: кричащими, визжащими, вопящими и, кажется, готовыми на всё. О том, что по ту сторону действительно находится интересующий всех человек, я догадывалась только по реакции фанатов: ни видно, ни слышно мне Элвиса не было.

Что делать? Я попыталась толкаться, проделывать себе дорогу к воротам локтями — не получилось. Толпа как песок осыпалась вокруг меня — и копать этот песок было бессмысленно. Получив несколько тычков, укусов и угроз вообще быть изгнанной отсюда за чрезмерное стремление взять первой то, что нужно всем, я утратила надежду протолкнуться по-нормально, как все. И с горя закричала что есть мочи:

— Элвис! ЭЛВИС!!! У МЕНЯ ТЕБЕ ОТ СТАЛИНА ПОСЫЛКА!

Услышав этот вопль, толпа единогласно захохотала…

… Но в следующий миг замолчала, увидев, как охранники велят ей расступиться, а железные ворота открываются со скрипом.

— У кого там посылка? — Услышала я из-за множества спин лучший голос на свете. — Иди сюда, детка!

Оказавшись по ту сторону забора, я почувствовала на себе взгляд самых красивых на свете глаз, увидела обращённую к себе самую обаятельную в мире улыбку, услышала «Привет», произнесённое именно для меня так чувственно и так нежно, что почва ушла у меня из-под ног. Это не шло ни в какое сравнение с кривлянием агента, забиравшего меня их психбольницы! Одно лишь то, что Несравненный находится на расстоянии вытянутой руки и беседует только со мной в этот миг, привело меня в такой восторг, какового я не в силах была выдержать. Ворота закачались, белый дом со львами заплясал вокруг меня. В животе взорвалась атомная бомба.

А небо было ясным-ясным, ну ни облачка…

73. Я вижу голую задницу

Я очнулась на белом диване. С одной стороны от меня были тяжёлые красные шторы, с другой — длинный журнальный столик из тонированного стекла, а за ним — два кресла у камина. В ногах виднелась тумбочка со стоящей на ней бело-золотой настольной лампой, чья опора состояла из стоящих друг на друге золотых же шаров. Чуть дальше была украшенная занавесями арка, за которой начиналась уже следующая комната. Из-за арки выглядывал белый рояль — очевидно, что не из дешёвых.

Мысли мои так перемешались после обморока, что в первую секунду я вообразила, что опять в Москве, в гостинице — ну где ещё такую роскошь можно встретить? Но когда надо мной нависла восхитительная физиономия Элвиса, я мгновенно поняла, где нахожусь.

— Вы в порядке, мэм? — спросил он. — Где посылка?

На этот вопрос ответить не смогла, потому что завизжала от восторга и выбросила вверх обе руки, пытаясь дотянуться до игриво растрепавшихся волос, которые так много раз видала на фотографиях, но ни разу в жизни не потрогала. Элвис ловко отскочил, перехватил одну из моих рук и произнёс:

— Спокойно, мисс! Не надо так кричать. Просто скажите мне, где…

Что он дальше сказал, я не слышала, так как от его прикосновения пришла в такой экстаз, что снова отрубилась.

В следующий раз я очнулась на том же диване. Только рядом бы не Элвис, а — вы не поверите! — мамушка, толстая старая негритянка из кино «Унесённые ветром»! Понятия не имею, где он взял прислугу, похожую, как две капли воды, на эту актрису! Впрочем, от неё я не фанатела, так что нашла в себе силы обратно не вырубаться, а даже принять вертикальное положение на диване.

— Мэм, — сказала негритянка. — Где посылка?

— Сожалею, — ответила я, — но мне велели отдать её мистеру Пресли в собственные руки.

Мамушка закатила глаза.

— Чёрт возьми, я и есть мистер Пресли! Я принял этот облик, чтоб вы слишком не визжали и чтоб в обморок не падали.

— Что за шутки?! — воскликнула я — Слушай, как тебя там, ты, зови хозяина!

— Да я и есть хозяин, — повторила негритянка. — Я встретил тебя у ворот. Ты упала. Принёс и сюда положил. Ты опять отключилась. Да я это, я! Ну!

— Элвис… ты?

— Я, я. Давай посылку.

— Так ты, что, можешь облик менять?

— Само собой. Джо умеет, ну, а я чем хуже?

— Какой Джо? Эспозито?

— Фу-ты ну-ты! Джозеф Сталин, разумеется! Ведь он тебя прислал?

— Да… Он…

— Так чему ж ты удивляешься?

— А как не удивляться, если кто-то заявляет, что в другого человека превратился?!

— Так ты не знала? Ну, что мы так можем… Сталин, что, не сказал тебе?

— Нет.

Негритянка вздохнула.

— Наверно, я выдал секрет. Ну, теперь ничего не поделаешь… Ладно посылку давай мне.

— Э, нет!

За последнее время люди слишком много обманывали меня, притворяясь тем, кем не являются. Своим глазам я ещё верю — кое-как — но уж этой болтовне про превращения — увольте!

— Превратись обратно в Элвиса.

Негритянка недовольно запыхтела.

— Не веришь мне, значит?

— Прости, но пока оснований не вижу, чтоб верить.

— А если я обратно превращусь, опять отключишься?

— Нет! Обещаю! Все силы в комок соберу и…

— И чтобы не кидаться! И не лапать! А то знаю вас, девчонок!

Я сунула кисти под ляжки.

— Ну ладно.

Негритянка убралась в другую комнату. Через пару минут из-за той же двери вошёл Элвис.

Так, стоп!

А он ли это?!

Или снова лишь кто-то похожий?

Сомнение в том, что я лицезрю настоящего Элвиса, придало мне сил, чтобы удержаться от очередного приступа неадекватного поведения и сказать:

— Нет-нет, так не годится! Она вышла, он вошёл… Вы, что, серьёзно?! Вы тут думаете, я в это поверю?!

Элвис взглянул на меня своим фирменным взглядом — таким мрачно-сонным, густым, очень липким. Кажется, он разозлился, но у меня в животе закружились не бабочки даже, а реактивные самолёты. Лицо и уши мигом покраснели. Стало дико страшно, что он догадается сейчас, чего мне хочется, но в то же время — что не догадается.

— Ты считаешь, я тебя обманываю? — спросил певец ужасно строгим и ужасно сладким голосом.

— Меня последнее время очень часто обманывали… — Пролепетала я кое-как. — Один человек убедил меня, что он — это вы… И вовлёк в большие неприятности…

— И как мне доказать, что я — это я?

— Не знаю… Вы ж бесплатно… не поёте?

— Я пою, когда хочу, — ответил Элвис. — Уж тем более, дома у себя.

И тут он и правда запел на мотив «Вернуть отправителю»:

Коробку дал тебе Стааалин

Ко мне свезти её.

Приказ довольно банааален —

И вот мы здесь вдвоём.

Так что ж ты тупишь?

Отдааай посылку.

Давай сюда.

Отдааай посылку!

Блин, что за ерунда!

На последних строчках он сделал несколько таких забавных движений — точь-в-точь как фильме «Девушки, девушки, девушки». Это было так по-элвисовски! И в то же время… так подозрительно! С чего бы певцу с мировым именем устраивать тут передо мной весь этот концерт? Ради какой-то дурацкой посылки от Сталина? Ради глупой коробки от бункерного тирана?

Нет, что-то здесь не чисто! Может, кто-то снова Элвисом прикидывается? Может, спецслужбы посылкой хотят завладеть? Наши? Или русские? Не знаю, всё равно.

— Сэр, — сказала я, собрав все силы и почти прекратив ёрзать по дивану. — Без сомнения, вы великолепны. Однако у Элвиса Пресли очень много подражателей, и некоторые из них даже очень преуспели в этом деле. Я, конечно, очень извиняюсь, но откуда мне вообще знать, в чьём я доме? Да, в обморок я хлопнулась у дома адресата этой посылки. Но сюда меня уж без сознания принесли. Может сутки прошли, я не знаю.

— Ты невыносима! — рявкнул Элвис. — Каких доказательств тебе вообще надо, в конце-то концов?!

— Если вы утверждаете, что можете превращаться в других людей, то сделайте это на моих глазах, — услыхала я собственный голос (и даже чуть-чуть удивилась своей этой наглости).

— Тебе это не понравится.

— Если я отдам посылку не тому, и товарищ Сталин наведёт ракету с атомной бомбой на мой родной дом, мне это не понравится ещё больше.

— Ладно. Смотри. Я предупредил.

С этими словами то ли Элвис, то ли тот, кто притворялся им, потёк. Да-да, в прямом смысле! Словно снеговик, вынесенный под солнце из холодильника, на глазах он начал разжижаться. С рук, с лица, с груди закапали на пол жидкие капли чего-то, похожего на машинное масло. По ногам заструилось с боков. Глазные яблоки вылились из глазниц в месте с тем, что текло, словно слёзы. Секунд через пять у Элвиса уже не было ни пальцев на руках, ни ушей, ни носа. Ещё через десять самое красивое в мире тело стало похоже на обмылок. Ещё через пять — на огарок свечи. Зрелище это было настолько кошмарным, что я не могла оторвать от него глаз. Лишь тогда, когда на полу осталась лужа масла с валявшимися в ней белой рубашкой и чёрными брюками, я сумела перевести дух. Набрала воздуха в лёгкие, открыла рот, хотела окликнуть кого-нибудь… И тут снова «зависла», увидев, что жирные капли опять собираются в кучу. Теперь я будто видела горение свечи в обратной промотке: загадочная жижа начала обретать форму. Около минуты у неё ушло на то, чтоб снова принять облик человека. Сперва это был некий абстрактный слепок, словно бы заготовка скульптора. А ещё секунд через пятнадцать передо мной предстала Мерилин Монро. Правда, полностью голая.

— Как видишь, одежду процесс трансформации не затрагивает, — сказала она, подбирая с полу шмотки Элвиса и ими прикрываясь. — Я бы принял облик Сталина, но подумал, что вид голого мужчины тебя смутит. Впрочем, если хочешь…

— Нет, не надо!

После всего увиденного кошмара ещё только голых мужиков мне не хватало!

— Я могу принять знакомый тебе облик прямо здесь.

— Нет-нет! Не надо! Я не буду на это смотреть, ни за что!

Мерилин криво ухмыльнулась.

— Ну так что, теперь ты веришь?

— Пожалуй…

— Вот и славно. Теперь я, значит, выйду, превращусь обратно в Элвиса, а дальше ты посылку мне отдашь. Договорились?

— Д-да… Хорошо…

Мерилин Монро ушла. Я проводила её виляющую голою задницу диким взглядом и осталась сидеть на диване в полнейшем недоумении. Не могу сказать, чтобы я размышляла над увиденным. У меня просто не было мыслей. А слов уж — тем более.

74. Я получаю конфету

Когда Элвис вернулся, одетый всё в ту же рубашку и брюки, я открыла сумку и послушно отдала ему коробочку.

— Так она была в сумке? И всё? — Удивился артист. — Чёрт, если бы я знал, то просто взял бы эту сумку и достал посылку сам, а не устраивал бы всю эту комедию. Думал, она меньше и изящнее. Думал, ты на себе её спрятала где-то, в лифчике, может…

Я поняла, что только что утратила блестящую возможность заставить предмет моих снов обыскать меня. Чуть не расплакалась от огорчения.

Элвис, тем временем, уже нажал на кнопку вызова в переговорном устройстве. После двух гудков на экране возник того, кого он именовал «Джо». Они тут же поздоровались как старые друзья.

— Где ты выискал эту девчонку? Она чуть с ума не свела меня! Еле вырвал у неё эту штуковину!

— Она немного чокнутая, знаю. Но такие обычно надёжнее. А ещё они упорные.

— Из какой дырки ты её вытащил?

— Из тюрьмы. Она сидела там за подготовку покушения на меня. Ты в курсе, что ваши спецслужбы заморочили голову ей и еще нескольким твоим поклонницам, чтобы сделать теракт их руками?

— Ого! Манчжурская кандидатка? — Элвис оглянулся на меня.

— Вроде того… Эй, она, что, с тобой рядом?

— Ага.

— Какого чёрта?!

— Ой, да ладно, Джо! Ты послал её ко мне, так что наивно было бы думать, что она останется совершенно не в курсе дел. К тому же так вышло, что я показал ей, как трансформируюсь… Думал, она и так знает.

— Болван!

— Ну просто, Джо…

— А, ладно… Всё равно у всех этих секретов вот-вот выйдет срок годности. Ладно, открой коробку, отдай ей вознаграждение и выпроваживай. И хватит по-английски говорить!

— Как открыть-то?

— Подковой твоей.

Элвис поднёс с коробочке находящийся на его мизинце перстень с подковой. Она тут же открылась сама. Из коробки выпала советская конфета в голубом вощёном фантике. На фантике были четыре медведя в лесу. Я их где-то уже видела. Но где?

— Это тебе.

— Да… Спасибо… А что там в посылке-то было?

— Так конфета и была. Ты, что, не видела?

— И всё, что ль? Так я, что, сэр, везла вам конфету?

— Ты везла мне это переговорное устройство, — ответил Элвис. Потом, видно, заметил, что я в шоке, и добавил: — Я за это очень благодарен. Ты супер, малышка… Хм… Как тебя звать-то?

— Ава Симмонс её звать! — ответил Сталин. — Посюсюкаешься позже! Давай, к делу!

И тут началось то, чему у меня уже не было сил удивляться. Элвис вроде как продолжил говорить со Сталиным-из-коробки, он шевелил губами, но не произвёл больше ни звука. Встал с дивана, глядя на экран и будто что-то обсуждая. Прошёл по комнате. Скрылся в помещении с роялем. Возвратился, сел на кресло.

Всё это время я переводила безумный взгляд с конфеты на Элвиса и с Элвиса на конфету. В голове скакала всякая бредятина. Где я всё-таки видела этих медведей? Что за речь беззвучная такая? Почему у меня голова разболелась? От счастья? Надо попросить его поцеловать меня! Ни за что не уходить без поцелуя! А лучше вообще тут остаться! Ему нужны слуги?.. Это безумие, я не могу просто так сидеть на диване в настоящем доме у настоящего Элвиса Пресли… Очень страшно… И сердце так бьётся! А может, конец мне пришёл? Нет-нет, я не могу умереть, не узнав про рисунок с медведями, где его видела!.. Какая же я была дура, что не догадалась заставить его обыскать себя! Башка сейчас расколется, о, Господи! Я струшу, я ведь струшу непременно! Или он меня выгонит через минуту. Я сама должна поцеловать, пока он тут!..

Усилием воли я встала с дивана. Руки-ноги тряслись почему-то. В глазах всё поплыло. Я сделала шаг к Элвису…

И рухнула.

Третья потеря сознания за день случилась уже не от восторга, а от чего-то, напоминающего внезапно обнаружившуюся у меня страшную болезнь.

75. Я слушаю длинный рассказ

В третий раз я очнулась на том же диване. Теперь в комнате не было никого. За окнами стемнело.

Я встала, гадая, приснилось ли мне превращение Элвиса и вся остальная белиберда. На тумбочке под лампой лежала конфета с медведями — красноречивое доказательство того, что нет, не приснилось. Тогда интересно узнать, сколько я тут лежала? Может, пару минут? Ну, а может быть, год или два?

Я прошлась по комнате. Зашла в помещение в роялем. Снаружи, за плотными шторами, кто-то вопил: «ЭЛВИС! ЭЛВИС!». То ли мне казалось, то ли там был голос Джун.

Слегка приоткрыв штору, я увидела за окном толпу девчонок, одна из которых была почему-то без «верха», а другая — совершенно нагишом. Джун, к счастью, хватило благоразумия, чтобы остаться в платье: в первых рядах осаждающих дом в самом деле оказалась и она.

Завидев меня, девчонки сразу же начали изрыгать проклятия и требовать выдать кумира, на которого, по их мнению, я не имела никаких прав. Я крикнула им, что они сумасшедшие, на что получила ещё ушат ругани.

— Джун, ну ты-то так зачем?! — крикнула я через щель в приоткрытом окне. — Мы ж общались хорошо с тобой в больнице! Ты ж нормальная!

— Эй, — ответила та. — Да ты там вообще кто такая?! Откуда моё имя знаешь?! Ни в какой больнице не была я! Короче! Зови сюда Элвиса, сучка!

Я вздохнула, подумав, что, видимо, у Джун в голове стоит какое-то устройство, стирающее память не однократно, а регулярно. Ладно, что уж тут поделаешь… Ругаться с полоумными бессмысленно. Я закрыла окно и задёрнула шторы. С любопытством потрогала белый рояль. Вернулась к дивану, взяла свою сумку, конфету в неё положила.

Из белой диванной комнаты я перешла в прихожую. Оттуда — в столовую. Было ощущение, что в этом странном доме ни души нет. Из столовой я добралась до кухни, но и там не обнаружила никого. Думала порыться в холодильнике и слопать что-нибудь — весь день не ела! — но побоялась.

Какой-то шум заставил меня отдёрнуть руку от холодильника. Шум шёл из-за занавешенного окошка, располагавшегося над кухонными столами. Я осторожно заглянула за штору, ожидая увидеть за ней ещё одну толпу поклонниц, но ошиблась: окно выходило в соседнюю комнату. Эта комната была в гавайском стиле, очень пёстрая, вся увешенная какими-то побрякушками, словно наворованными из тики-бара. Посреди неё на кресле сидел Элвис и смотрел что-то сразу по трём телевизорам. Обернувшись на шум, он увидел меня и сказал:

— Ты очнулась! Отлично. Сделай нам по сэндвичу с арахисовыми маслом и иди сюда, ко мне.

Через десять минут я вошла с бутербродами в «джунгли».

Элвис спросил:

— Как тебе эта комната?

— Честно, не очень, — ответила я. — Не люблю тики-бары. У нас был такой в городе, так его закрыли после того, как там двое ветеранов подрались. Ветеран Гвадалканала пробил голову ветерану Куа Вьет. А тот ему пулю всадил в грудь. Их обоих переклинило от этой обстановки, словно в джунглях…

— Эй, я не просил тебя о критике, по-моему! — Отозвался Элвис резко. — И тем более рассказывать такое. Ты должна была просто похватить мой вкус, что тут сложного?

— Простите…

Боже мой, что я несу!.. От волнения болтаю что попало!

— Извините, я немного не в себе…

— Да понял-понял! Ладно! Тащи бутерброды.

Я поставила тарелку с бутербродами на столик у телевизоров. Мельком посмотрела на экраны: к моему удивлению, это было не кино и не спортивная трансляция, а какая-то политическая нудятина, заседание Конгресса или что-то в этом роде.

— Наверно, я злоупотребляю вашим гостеприимством… Сталин сказал, что меня пора выпроваживать, хотя, если честно, находиться в вашем доме — это как сон наяву для меня!

— Всё в порядке. Всё равно все разбежались, дом пустой, поболтать даже не с кем…

— А… Ясно… Надеюсь, я не слишком утомила вас своими сегодняшими падениями… Пока вы общались со Сталиным, мне почему-то стало плохо и я отключилась. Мне очень неудобно, но я честно не прикидываюсь! У меня сегодня что-то с мозгом…

— Всё в порядке. Это я на вас так действую, людей, — ответил Элвис. — К тому же забыл, что от инфразвука у многих болит голова, нарушается зрение и всё в таком роде.

— От инфразвука?

— Ага, — сказал он, как ни в чём не бывало. — Инфразвуком мы общаемся.

Я вспомнила беззвучное общение, которые наблюдала, стоя на кондиционере, и то, как мне внезапно поплохело из-за этого. Вспомнила, как лысый прислужник Сталина обратился к нему неслышно, а я чуть не задохнулась. Инфразвук… Понятия не имею, что это такое. Теперь вопросов стало ещё больше.

— Знаете, вы самый-самый любимый певец мой…

— Спасибо.

— Я всегда мечтала вот так вот вас встретить и пообщаться! Задать разные вопросы…

— Не женат. Нету девушки. Трезвенник. Верую в Бога.

— Да, знаю… Не эти вопросы… В голове у меня вертится сейчас куча всего, но если честно, я не знаю даже, как сказать, с чего начать…

— А ты просто расслабься, — ответил мой герой словами одной своей песни. Он откинулся на спинку, зажёг сигариллу и ласково мне улыбнулся. — Вижу, ты ещё немножко не в себе. Так что давай говорить буду я.

— А про что?

— Видишь ли… Мне Сталин предложил одну идею… Я не очень в неё верю, и мы решили, что стоит попробовать испытать её на тебе. Давай так: я расскажу одну историю, а ты потом ответишь, что ты думаешь об этом обо всём. И вообще: поверишь или нет?

— Ну… Хорошо.

— Стало быть, история такая. Жили-были на одной планете… назовём её Нибиру… мудрые… так скажем… существа… Из-за бурного прогресса многих ископаемых им стало не хватать уж. Тогда они отправили свои космические корабли по Вселенной, чтобы найти какие-нибудь планеты, которые можно колонизировать и брать оттуда ресурсы. Сделать это было непросто, но локаторы космолётчиков уловили идущие из системы Солнца вибрации, которые не могли быть вызваны ничем иным, как взрывами атомных бомб. Это значило, что в солнечной системе есть планета, богатая плутонием, ураном и другими металлами, без которых невозможно освоить подобные технологии, и разумной жизнью, подходящей в качестве рабов. Наши путешественники устремились туда и были вознаграждены: в июле 1947 года, то есть ровно тридцать лет назад, группа из трёх кораблей набрела на хорошенькую планетку, где было достаточно много различных руд, и где, как оказалось, только-только закончилась война всех со всеми, ослабившая местную жизнь и воспитавшая индивидов, пригодных для подчинения.

— Звучит, как пролог фантастического кино, — заметила я.

— Не перебивай.

— Прошу прощения.

— В первый раз посадка прошла плохо. Один из кораблей разбился, погиб один член экипажа. Однако никаких последствий для планов исследователей это не возымело. Аборигены быстро собрали обломки, вскрыли тело, и всё тут же засекретили. Сказали, что инопланетных кораблей тут вовсе не было. Разумеется, колонизаторам была на руку склонность местных секретить всё и вся и отрицать их появление.

— А зачем аборигены это сделали?

— Они думали, что нашли не корабль пришельцев, а какой-то аппарат своих противников. Оказалось, что после войны на открытой разведчиками планете все страны поделились на две группы: одни подчинялись одной сверхдержаве, другие — второй. Назовём условно одну Х, другую Г. В стране Х гордились суровостью нравов и стойкостью, там всё было общее и система власти была чем-то наподобие монархии. В стане Г, напротив, гордились народоправством, начальство всё время менялось, а граждане владели частной собственностью. И вот, вокруг каждой из стран был союз других, меньших… Как тебе, на что это похоже?

— На Древнюю Грецию перед Пелопонесской войной, — выдала я, не задумываясь.

— Да? Хм… Ну ладно. Так вот. И Х, и Г считали, что такой порядок, как у них, должен быть по всей планете. Они соревновались во всём, от инженерной мысли до балета; считали свои моды, свои нравы, свои игрушки несказанно лучше и благороднее, чем у противника; всеми силами поддерживали в своих народах ненависть к противоположному лагерю; наконец, они изобретали и демонстративно испытывали всё более и более смертоносные виды вооружения, готовясь друг с другом расправиться. При этом и те, и другие мечтали о выходе в космос и были уже на пороге создания нужных устройств. Эта ситуация показалась нашим мудрым аннунакам невероятно удобной для изящной и бескровной колонизации…

— Кому показалась удобной?

— Аннунакам. Допустим, что мы будем называть так тех мудрых существ, о которых пошла речь сначала.

— А как они выглядят?

— Как пожелают. В изначальном варианте, без какой-либо программы оформления, никак, просто жидкая масса. Аннунак может создать и иметь в запасе одну или же несколько программ, задающих различную форму или переходить от одной к другой в любой момент, через природное состояние.

— Так это что ль… — До меня стало доходить нечто такое, что, пожалуй, лучше бы не доходило.

— Ну и вот, — продолжил Элвис. — Разведка аннунаков изучила нравы жителей интересующей их планеты — на самом деле различия между лагерями Г и Х оказались не такими уж и большими. Были созданы программы для принятия облика местных. Вскоре выяснилась ещё одна любопытная вещь: члены царской семьи аннунаков, вызывающие своим видом почтение и уважение у подданных на родной планете, в жителях планеты-колонии провоцируют просто безумный восторг, восхищение, сметающее все преграды разума. Конечно, кое на кого эффект не действовал, кое-кто противился возникшему к него внутри обожанию, но в целом колонисты льнули к принцам, словно бабочки к светильнику. Конечно, это глупо было не использовать. Так что для управления колонией отрядили второстепенных особ из царской семьи: тринадцатого и четырнадцатого сыновей царя планеты.

— Но они же не могли просто так заявиться туда и начать командовать?

— Разумеется. Аннунаки мягко взяли власть, воспользовавшись случаем. Дело в том, что у правителя страны Х имелась привычка то и дело казнить своих царедворцев, чтоб тем самым окружение обновлять. Храбрые аннунакские конкистадоры, принимая облик аборигенов, втирались в доверие к властителю и постепенно занимали места расстрелянных вельмож. А в марте 1953 года правитель умер. Эта смерть была скрыта. Отныне страной Х стал править тринадцатый принц аннунаков, принявший облик покойного диктатора. Ему оставалось лишь дорасстрелять остатки аборигенского окружения, чтобы поддержать имидж тирана и заменить всех оставшихся местных вельмож на своих, аннунаков.

— Говорят, в 1953 году Сталин сильно разболелся, но смог выздороветь, — вспомнила я.

— Вот-вот. Верно.

— Страну Г они, что, тоже подчинили?

— Да. Но с ней оказалось сложнее. В том же 1953 году истекал срок полномочий президента Г, и этим нельзя было не воспользоваться. На выборах 1952 года аннунаки смогли протолкнуть в победители одного из конкистадоров, принявшего облик странноватого сенатора от штата Висконсин. Ему помогали заместитель, министр обороны и начальник внешней разведки, опять же из аннунаков. Впрочем, было ясно, что, поскольку в стране Г власть регулярно сменяется, избрание нужного президента вовсе не означает прихода к власти. Аннунакам нужен был кто-то наподобие короля. И они его придумали. Для четырнадцатого принца был спрограммирован облик, вдохновлённый античными статуями, и снабжённый голосовыми связками, издающими звук, максимально приятный аборигенам. Летом 1953 года он был полностью оформлен, укомплектован документами выпускника старшей школы и отправлен на звукозаписывающую студию в одном из городов той части Г, что как раз музыкой и славится. Он зашёл туда раз, потом снова… Сказал, что хочет записать пластинку для своей матери. Спел пару аборигенских песенок в аннунакском стиле…

— И он стал знаменитым!

— Очень быстро. Аннунаки попали с ним в точку. Певец влюбил в себя полстраны — мгновенно и бесповоротно. Те, что не влюбились, своим отвращением лишь крепче подогревали его известность. Если вдруг казалось, что популярность паренька снижается или недосточно высока, военное руководство инициировало разговоры о том, чтобы забрать его в армию, и волна восторженных стенаний поднималась с новой силой. Очень скоро певец разбогал настолько, что смог завести себе роскошный дом с участком, в самом деле напоминающий королевский дворец. Популярность и шумиха позволяли ему с удобством координировать действия аннунаков, находящихся у разных ветвей власти. Под видом гастролей он ездил по разным местам, встречался с губернаторами, мэрами, министрами и даже президентом. Любой чиновник считал почётным принять у себя артиста, любимого миллионами и вручить ему какую-то игрушку: полицейский ли значок или медаль или же звание почётного полковника… Ни один человек не мог просто так заявиться домой к Президенту. Но если это делал наш певец, это считалось милой блажью знаменитости, которую грех не принять у себя и главе государства. Даже инопланетное имя четырнадцатого принца, к которому приставили типичную для аборигена фамилию, помогло его известности. В общем, аннунаки сумели настроить систему контроля над Г через этого музыканта…

— Тиранию инопланетянам контролировать удобней, чем демократию…

— Да. Но эти два режима представляли собой некоторым образом одно целое, сходились друг с другом, как два кусочка мозаики. Так что аннунаки, контролируя один из лагерей, отчасти контролировали также и второй. Минусы управления первым компенсировались плюсами второго…

— Но ведь эти страны хотели уничтожить друг друга.

— Хотели, но не пытались. Без аннунаков они, может быть, и довели бы свою планету до скорой катастрофы. Но тринадцатый и четырнадцатый принцы, искусно взаимодействуя, избегали ядерной войны, но в то же время старательно подкармливая ненависть и страх и в Х, и в Г. Эти чувства помогали и сплотить аборигенов вокруг власти аннунаков, и заставить их больше работать на новых хозяев. Что бы ни случилось в Г, в этом всегда можно было обвинить агентов Х и наборот. После каждого подобного скандала оба лагеря ещё самоотверженнее трудились над добычей ископаемых и постройкой кораблей для перевозки их.

— А как их перевозят?

— На химических ракетах, или по космическому лифту, или на кораблях, передвигающихся с помощью энергии взрывов выбрасываемых из заднего отсека атомных бомб… Тут для тебя ничего необычного. Аннунаки воспользовались тем, что аборигенам хотелось соперничать и в освоении космоса. Пробравшись в руководство космическими программами и того, и этого лагерей, мудрые хозяева быстро наладили отправку космических галеонов с ценными ископаемыми к себе домой. Для местных же было объявлено, что это сырьё отравляется на их спутник, и что там Г и Х строят базу из высланных материалов. Ну, отчасти так оно и было. На спутнике была размещена перевалочная база ресурсов, где ими загружались уже корабли аннунаков, предназначенные для серьёзных и дальних рейсов. А россказни и рисунки, повествующие о якобы колонизации спутника самими аборигенами, только сильнее подстёгивали и ту, и другую стороны добывать и отправлять в космос всё больше ископаемых. Особенно хорошо это работало в Х. Там же всё любят делать по плану. Так что тринадцатый принц объявил им, что к концу пятилетки во что бы то ни стало надо добыть столько-то железа, столько-то кадмия, столько-то рубидия и так далее. Жители Х были готовы едва ли не спать под открытым небом и есть через раз, добывая металлы, как будто для лунных посёлков — лишь бы жителей Г обойти. Впрочем, эти, вторые, в плане своего космического фанатизма мало чем от них отличались… Кстати, ещё оказалось, что от небольшого, но регулярного воздействия радиации у аборигенов слабеют мозги и способность критически мыслить снижается. Так что аннунаки стимулировали их использовать ядерные реакторы во всём, от электростанций до чайников, мотивируя это тем, что так чище и безопаснее. А в качестве защиты от излишнего излучения местым очень зашло отработанное ракетное топливо аннунаков. Цвет его, наверное, понравился — красивый, бирюзовый. И в том, как его назвать, и как использовать, они тоже сумели создать себе почву для спора.

— Так на самом деле это средство, что, не действует?..

— Да Бог его знает! Может, действует сколько-то. Может, не действует. Аборигены ресурсы добывают наперегонки, ноги их носят, галеоны с ископаемыми регулярно прибывают в аннунакские космпорты… Ну и что ещё нужно? Всё классно. Главное было поддерживать всё так, как есть.

— А потом случилось что-то, да?

— Да. Ископаемые стали кончаться.

— И аннунаки решили уйти с той планеты?

— Зачем же? Они вложили много сил и средств в эту колонию. Было бы глупо всё бросить. Планету решили продать.

— Продать?! Разве планеты продают?

— Купили же американцы Луизиану, Аляску…

— Но без ископаемых та планета, вероятно, никому уж не нужна была…

— О, нет! Если там не было металлов, интересующих аннунаков, это не значит, что там не могло быть чего-то ещё, что может понадобиться другим народам… И вот царь аннунаков сговорился с императором разумных пресмыкающихся…

— Вы шутите! Какие ещё разумные пресмыкающиеся?!

— Обыкновенные. Это ребята с планеты Гадон, из системы беты Гидры. Оказалось, что они как раз подыскивали какую-нибудь планету, населённую податливыми теплокровными, из которых можно будет брать их жизненные соки…

— Жизненные соки?

— В смысле, кровь. А точнее, их интересует один гормон, который разумные теплокровные вырабатывают под действием страха…

— Адреналин?

— Нет. В земных языках у него нет названия. Люди его не открыли. А гадонцы заправляют им свои электростанции.

— Звучит как чистый бред.

— На свете есть много вещей, которые звучат как бред для неспосвящённых. Тем не менее, сделка совершилась, и отряды аннунаков начали эвакуацию из колонии. О тех из них, кто служил в руководстве стараны Х, объявили, что они враги народа и расстреляны. Те, кто были сенаторами и конгрессменами в Г, были уволены якобы из подозрений в сотрудничестве с нериятелем; либо просто вышли из парламента и скрылись от публичного внимания. Вот только траинадцатый сын царя, работавший диктатором Х, и четырнадцатый, король Г, не хотели домой уезжать…

— Полюбилась им колония, наверно?

— Как сказать… Ну, наверное, вроде того. Просто одно дело быть одним из двадцати трёх принцев на Нибиру, а другое — полноправным господином полупланеты. Тем более, их мнения при продаже и не спрашивали.

— А что спрашивать, они ж не настоящие правители! Просто, считай, генерал-губернаторы, да?

— Вот и царь аннунаков так думал! Он уже забрал почти всех своих подданых из колонии, передал её гадонцам, и те начали пугать аборигенов, а потом тянуть их кровь… А тринадцатый с четырнадцатым всё ещё сидели на планете, избегая оправки домой. Их увещевали, просили, звали… Высылали много раз за ними транспорт. Потом, чтобы заставить их покориться, отключили спутник, через который они общались, планировали совместные действия. Каждый остался один, но не сдался.

— Их можно убить?

— Ну, ещё чего! Это же всё-таки принцы. На их казнь отец согласия не давал… В общем, их пытались вывезти насильно. К примеру, за четырнацатым раз десять высылали космолёт, который пытался схватить его и увезти на глазах у аборигенов. Пару раз четырнадцатому даже приходилось прямо на сцене принимать свой естественный облик, чтоб жидким утечь через щель и пересобраться в каком-нибудь безопасном месте… Бегать голым за кулисами это то ещё испытание, скажу я тебе! Особенно, если в углах караулят девицы, которые… кхм… ну сама понимаешь…

— Понимаю… — прошептала я, конечно, вспомнив сразу концерт в Вилко.

Да ну, бред! Ну нет! Ну быть не может этого!

— А однажды, ещё в одном городе, где четырнадцатый выступал с концертом, он так разозлился на людей отца, пытавшихся увезти его, что просто взял и выстрелил из пистолета по приблизившему к нему очередному космолёту! Космолёт упал где-то за городом. Наверно, все погибли. Ну и ладно. Была небольшая надежда, что уж после этого принца оставят в покое, но шиш! Уже в следующем городке его пытались уволочь прямо при всей честной публике…

— И об этом не сказали ни в газетах, ни по телеку…

— В каких еще газетах?.. А! У местных-то! Да от них всё скрыли собственные власти. В смысле, те, что не из аннунаков и не из гадонцев.

— А такие остались?

— Конечно. Средние и мелкие чиновники, полиция, военные — все местные. Они все эти годы верой и правдой служили аннунакам, не подозревая об их власти и считая, что для их мира нет ничего опаснее противоположного лагеря аборигенов. Эти остолопы обожают всё секретить и всем врать. Они даже не представляют до какой степени это на руку как прежним, так и новым колонизаторам! Кстати, власть гадонцев им пока что даже нравится, по-моему. Недавно пресмыкающиеся стали внедрять военнослужащим в головы специальные устройства, позволяющие отдавать дистанционные команды и контролировать память. Так чиновники из местых даже и не подумали возмутиться! Они и не подумали, что эти солдаты могут быть использованы против них же самих или их семей… Зато с удовольствием всё засекретили! А ещё они же умудрились подготовить покушение на тринадцатого принца, воображая, что это поможет Г одержать победу на Х. Впрочем, ты об этом знаешь получше меня, да?

Я поёжилась. Было не очень понятно, зачем он мешает реальные факты из моей жизни с какими-то байками про рептилоидов и НЛО.

— А потом, — продолжил Элвис, не дождавшись моего ответа, — тридцатый принц, используя ресурсы страны Х, сумел организовать запуск нового спутника связи. Подвластые ему инженеры сконструировали пару пикчерфонов, и один из них попавшаяся под руку тринадцатому девочка доставила его брату на другую сторону планеты. Теперь генерал-губернаторы снова могут общаться. А вот сейчас главный вопрос…

— И какой же?

— Что им делать? Поддержат их аборигены, если рассказать им всю правду? Удастся ли поднять аборигенов на восстание? Или они просто не поверят?

— Во что не поверят? — спросила я глупо.

— Во что, во что! В правду!

— А правда-то в чём состоит?

Элвис зарычал и отвернулся.

— Так и знал! — Буркнул он. — Не поверила. Все не поверят.

— Я вам верю, — ответила я. — Честно, верю. Я всегда очень серьёзно воспринимаю все ваши песни. Чувствую, как будто лично мне это поёте… Только я не поняла, зачем вы рассказали мне эту сказку?

— Всё ясно. Забудь. Там, на кухне, в холодильнике, лежит мясной рулет. Отрежь нам по кусочку и погрей. И попить что-нибудь принеси…

Тут со стороны кухни до нас донеслись какие-то женские голоса.

— И ко мне никого не пускай, — сказал Элвис, поплотней задёрнув шторку в кухню.

— Они с улицы, что ль, пробрались? — испугалась я буйных фанаток.

— Да нет. Они здесь живут. На трёх из них жениться обещал. Остальные так, в гостях…

— Но вы же говорили, в доме пусто.

— Я сказал, что не с кем пообщаться. Всем мои друзья-парни уехали.

— Куда?

— На Нибиру, естественно! Глупая, что ли?

Пока я возилась на кухне с мясным рулетом, всё думала: что это он мне такое понарассказывал? Может, проверяет, не сошла ли я с ума? Или это он так просто развлекается? Штука была в том, что этот бредовый рассказ отвечал почти на все вопросы и разъяснял почти все странности, над которыми я ломала голову последние пару месяцев. И даже те, над которыми не ломала, он представлял в новом свете, осмысленном более, что ли: например, то, как в школе, в тот день, когда я прогуляла, показывали страшное кино про взрыв атомной бомбы, а потом брали кровь, якобы для проверки устойчивости к полиомиелиту…

И всё же эта белиберда не могла быть реальностью! Ну, поймите, просто не могла!

Ситуация осложнялась тем, что в присутствии Элвиса я не могла думать головой и анализировать что-либо. Смесь страха, восторга, влечения и ужаса, которая кипела в моём разуме, не оставляла сил на то, чтобы ещё и критически размышлять. Я и так с трудом давила постоянное желание завизжать и схватить его, словно огромную плюшевую игрушку. На то, чтоб не дрожать, не биться из истерике, не застонать в середине какой-нибудь его фразы, тоже тратилось энергии немало.

В общем, размышления я решила отложить и действовать по ситуации. В конце концов, сейчас важнее всего было, чтобы Элвису понравилась еда, а не вся эта муть с инопланетянами-кровопийцами. Чтобы точно не ошибиться, я погрела не два, а три кусочка мясного рулета, налила два стакана корневого пива, запустив туда по шарику мороженого; ещё на всякий случай захватила в холодильнике бутылку пепси-колы.

Принесла это всё в тики-комнату. Составила на столик перед Элвисом. А потом спросила:

— Так вы, что же, не летите на гастроли на Луну, выходит, всё-таки?

Он опять посмотрел на меня как на глупую. Но всё-таки ответа удостоил:

— Ничего-то ты не поняла! Это не сказка. Нет никаких гастролей, понимаешь? Они запустили слух о том, что Сталин умер, для меня. Чтобы я подумал, что он сдался, и тоже согласился улететь. На Нибиру — под видом гастролей…

— А люди на Луне… Он же ждут вас?

— Да нету там никаких людей! Там только перегрузочные базы аннунаков есть! И всё! АМЕРИКАНЦЫ НИКОГДА НЕ БЫЛИ НА ЛУНЕ, неужели это не ясно?!

Я поёжилась. Спорить не стала. Зачем его злить?..

— А можно еще вас другое спросить? Вы и Сталин… Почему вы не стареете?

— А зачем? — пожал плечами Элвис.

— Ну как… Ведь все стареют… Вот вам уже сорок два года… А выглядите всё ещё на двадцать…

— Плохо, что ли? Кому бы я был нужен в виде потасканного сорокалетнего мужика с круглым пузом и почти негнущимися ногами! Не вижу никакого смысла менять программу, чтобы ухудшить свой внешний вид. Вы же все меня за молодость и любите.

— А Сталин? Ему скоро сто, а ведь он такой бодрый и моложавый…

Элвис взглянул мне в глаза, покачал головой и сказал:

— Что, никак, да?

— Что — никак?

— Не врубаешься, детка? Ну, слушай внимательно! СТАЛИН УМЕР В МАРТЕ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕГО ГОДА!

— Это звучит, если честно, бредово, — ответила я.

76. Я нравлюсь

Больше в тот вечер про инопланетян мы с Элвисом не говорили. Беседа зашла о том, какой он замечательный и прекрасный. Я сообщила, какие его песни — мои любимые; какие в этих песнях любимые строчки; какие в этих строчках любимые слова; а в словах — звуки. Также я поведала ему о том, какой из его фильмов сколько раз смотрела и какая из пластинок в моём доме была самая заезженная до того, как предки их поразбивали. Благодаря мне Элвис узнал и о том, что лавандовый пиджак идёт ему больше, чем бежевый клетчатый, чёрно-белые туфли из кожи предпочтительнее синих замшевых, ну а если он в фуражке капитана, то я просто вся пищу. Тем, что самый мой любимый момент изо всех его фильмов это тот, где он говорит «Это зверь во мне» в «Тюремном роке» тоже нельзя было не поделиться. Затем мне пришло в голову спросить, почему всё-таки он носил свитер в сцене у бассейна и какого цвета был тот свитер… Но ответа я не получила: оказалось, что мой собеседник уже уснул. Честно говоря, не знаю, в какой момент это произошло и сколько из моих признаний он успел услышать… Но спал он ужасно красиво!

Хотя время было уже далеко за полночь, я ещё около получаса полюбовалась на эту картину. Подумала, повздыхала, понюхала… Прошлась взад-вперед и решилась: потрогала руку. Кстати, в этот раз бородавка на правом запястье была на месте. Стало быть, Элвис был настоящий. Ну, насколько он вообще мог быть таким, учитывая увиденные мною сегодня его превращения…

Потом я легла тут же, рядом. Зелёный пушистый ковёр был достаточно мягким, чтобы устроиться прямо на полу. Сразу уснуть у меня не вышло. Но, впрочем, я и не торопилась. Слушать дыхание принца, испытывать восхищение от того, что я нахожусь у него в гостях, и лениво отгонять мутные мысли про аннунаков и рептилоидов, было даже интереснее, чем спать. А ещё я думала про то, что можно было бы поцеловать его без разрешения, прямо сейчас, пока спит. С одной стороны, мысль о его губах, приоткрытых во сне, словно пара пышных булочек для гамбургера со сладостной котлетой-языком, запрятанной между ними, не давала мне покою… С другой же, я была приличной девушкой. Ну, и всё-таки, вы сами понимаете: первый поцелуй хотелось бы иметь с парнем, который находится в сознании…

Часам к пяти утра я вспомнила сказку про Белоснежку и решила, что поцеловать всё-таки надо. Но не успела: уснула. А когда проснулась, обнаружила, что Элвиса уже нет. Видимо, он проснулся и ушёл в спальню, оставив меня дрыхнуть под диваном. За окном едва брезжил рассвет, и торопиться было некуда, так что я залезла на диван и снова вырубилась.

Снился мне огромный крокодил, пивший кровь из шеи моей матери.

Проснулась я около полудня. Нашла гостевой санузел, где более-менее привела себя в порядок. Съела один из вчерашних кусочков мясного рулета. Обошла знакомые комнаты первого этажа, никого там не встретила, но на второй идти не решилась. Вместо этого вышла на улицу.

Там, с обратной стороны «нотных» ворот, опять уже стояла и галдела куча девушек. С этой стороны напротив них стоял охранник в форме с рацией и пререкался о чём-то с толпою поклонниц. Я подошла чуть поближе. Услышала:

— Брюнетки-девственницы ростом не более пяти футов! — Крикнул охранник. — Тут есть такие?

— Есть, есть! — зашумели из толпы.

— Таких полно!

— Мы все почти такие!

— Заткнитесь!

— Ой, только меня не забудьте!

Следом двери отворились. Охранник жестом велел толпе расступиться и пропустить вперёд десяток девушек. Четырёх из них он тут же развернул. Остальным шести велел располагаться вокруг бассейна.

— А Элвис скоро выйдет? — спросила, светясь от счастья, одна из гостий.

— Как закончит туалет.

— А долго он там будет наряжаться? — поинтересовалась вторая.

— Не могу знать. Как получится.

— А что мы будем делать с ним? — пролепетала третья, захлопав ресницами.

— Мистер Пресли почитает вам Священное Писание, побеседует о Боге и о вреде английских рок-групп, — отозвался охранник. В этот момент он увидел меня. — Ой, ты, что, еще здесь?

— Ээ… Я вчера прибыла сэр, — сказала я, раздумывая о том, что спросить сначала: где хозяин или почему этот тип разговаривает со мной так, словно давно знаком.

— Знаю, знаю, что вчера, — ответил тот. — За коробку, которую ты привезла мне, ещё раз спасибо. Пошли в дом… ТАК, ДЕВЧОНКИ, К БАССЕЙНУ — И ЖДАТЬ!

В доме «охранник» пожаловался на то, что теперь ему самому приходится изображать всех своих бывших свитских и слуг. Потом он ушёл и вернулся в привычном мне облике, заявив, что эта внешность ему всё-таки больше по нраву.

— Понятия не имею, как Джо там годами живёт в теле этого нудного старикана, — произнёс он, любуясь на себя в зеркало и укладывая выбившиеся прядки полос в «утиную задницу». — А я ничего такой, да?

— Не то слово!

— Что, нравлюсь тебе?

— Ещё как!

— А знаешь, что? И ты мне тоже нравишься, — сказал Элвис, повернувшись ко мне лицом и метнув свой особенный взгляд.

Я мгновенно покраснела и зависла от счастья и ужаса. Руки-ноги стали словно ватные. Язык смог шевельнуться только для того, чтобы сказать:

— О…

— Ага, — сказал Элвис. — Ты мне нравишься тем, что не лезешь. Не кидаешься, не требуешь поцелуев… От тебя не надо убегать, тебя не надо снимать с шеи… С тобой можно даже разговаривать! Ну так… Если недолго.

— А… — Ещё раз шевельнулся мой язык.

— Ну, что, поехали?

— Куда? — От удивления и расстройства язык снова заработал как положено.

— Ну в аэропорт, куда ж ещё. Через ворота тебе лучше не ходить, девчонки порвут. Так что вылетим по воздуху в машине. За то, что ты доставила мне посылку Джо так чётко и быстро, я довезу тебя до аэропорта Мемфиса и куплю билет куда захочешь.

— Это тот розовый кадиллак, который превращается в самолёт? — задала я тот же вопрос, который когда-то уже задавала, да не тому человеку.

— Да, детка, он самый.

77. Я получаю полезный совет

Когда машина цвета Барби выехала из гаража, а потом расправила плавники в крылья и взмыла в небо, я не знала, что и думать, что и чувствовать. Через минуту особняк со множеством пристроек, участок, шесть чернявых голов у бассейна, ворота, девчонки, палатки — всё это стало выглядеть словно игрушечное, а потом вовсе скрылось из виду. С одной стороны, я не верила своему счастью: быть здесь, в этом атомобиле, с этим водителем!.. Уверена, что даже те, кто смотрит на увлечение артистами свысока, не отказались бы побыть на моём месте. С другой же стороны, меня везли не в гости, а из гостей. Визит туда, куда я мечтала попасть всю жизнь, уже закончился, а до расставания с хозяином оставались, наверное, считанные минуты. Я гнала заранее начавшие преследовать меня грустные мысли и судорожно думала о том, как не профукать последние доставшиеся мне мгновения счастья.

Что делать? Что говорить? Признаться в любви? И так знает. Обнять? Нет, опасно, ведь он за рулём. Поцеловать, может? Но ведь я тогда его разочарую… Он сказал, что, если я ему и нравлюсь, то только за то, что прилично веду себя! Может, просто попросить повернуть назад? Ему же понравилось, как я разогреваю рулет и пускаю шарик мороженого в напиток? Мог бы сделать своей домработницей или кухаркой… Или это тоже будет разочаровывающим приставанием?..

— Ты обдумала историю, что я вчера рассказывал? — прервал вдруг тишину мой собеседник.

— А?.. Что?.. Какую историю?

— Про инопланетную колонию. Вчерашнюю.

Я кое-как поняла, о чём речь. Между нами: сидя рядом с Элвисом, я меньше всего на свете была склонна думать о каких-то инопланетянах и анализировать про них байки! Впрочем, вслух это сказать было нельзя. Он бы точно разочаровался! Я ответила:

— Ну так… Немножко думала…

— И как? Ты считаешь, что она произведёт впечатление на вас, людей? Если мы скажем всю правду, земляне поднимутся, как полагаешь? Восстанут? Выкинут тюки с кровавым чаем за борт корабля рептилоидов? Напишут новую декларацию независимости?.. Кстати, скоро же 4 июля… Подходящий день как раз, а?

— Для чего?

— Чёрт возьми! Ты вообще меня слушаешь?!

О, я слушала, ещё бы! Меня так пёрло от звука его голоса, что я не перестала бы слушать, даже если б он читал учебник физики. Другое дело, что улавливать смысл произносимых Элвисом слов было несколько сложно. Всё моё внимание уходило на наблюдение того, как прекрасны украшенные кольцами и браслетами руки, лежащие на штурвале, как шевелятся пухлые губы, как длинны ресницы, обрамляющие искусно подведённые голубые глаза… А ещё меня беспокоила одна выбившаяся из прически прядь. Если я её поправлю, это будет приставание?

— О, простите, слушаю, конечно! Так о чём вы говорили?.. А, да! День, конечно, подходящий!

— Так думаешь, выйдет?

— О, да, разумеется!

А что выйдет-то? Тьфу, ладно, всё равно! Вечером он хотел, чтобы я похвалила его комнату, теперь он хочет слов поддержки — мне не жалко. Вообще, можно подумать, что что-то когда-то у Элвиса не выходило!.. И всё же: каковы на ощупь его волосы?..

— У вас тут разлохматилось немного, можно я…

— Где? — Он тут же поправил причёску.

Эх! Может, прямым текстом попросить? Ведь дома, на концерте было можно…

— А знаете, вот вы, наверно, не помните, но когда вы выступали в нашем городе, я потрогала вас за левую бакенбарду…

— М-м-м…

— И вот я думаю, сейчас вы сидите ко мне правой стороной, так что я могла бы, типа, для комплекта… ну… эээ…

— Смотри! — сказал Элвис.

На одном из небоскрёбов, проплывавших мимо нас, висел плакат: полуголая девица с большой иголкой и надпись: «Твоя сдача крови для армии США снизит шансы коммунистов на победу».

— Ещё вчера здесь этой дряни не висело! Надо же, как эти черти активно взялись хозяйничать!.. А ты сколько раз сдавала кровь за этот месяц?

— Я? Ни разу. А должна была?

— Да нет, конечно!

— Вы не думайте, я не больная. Вы ничем не заразитесь, если трону…

— Ты совсем меня не слушаешь?

— Нет, слушаю! Будь моя воля, я бы вообще слушала вас круглосуточно, не переставая!

— Чёрт, да я не об этом! Очнись! Просто помни, что если у тебя хотят взять кровь после какого-нибудь страшного рассказа или события или фильма, то это не ради твоих интересов! Понимаешь ты это?

— О да, милый, — прошептала я, не отрывая взгляда от прекрасного лица.

— Лучше б Сталин мальчика отправил…

— Вам нравятся мальчики?

— Боже… С тобой говорить бесполезно.

Он покачал головой. Включил радио. Заиграла какая-то чуждая мне ахинея про желтую подводную лодку.

— Проклятые рептилоиды! — буркнул Элвис и сразу же выключил. — Мир рушится… Ну, ничего, ничего… Мы с Джо ещё поборемся!.. А вон он уже, твой аэропорт!

Кадиллак приземлился прямо на лётном поле. После этого Элвис, громко выкрикивая своё имя и таща меня за руку, потребовал расчистить ему дорогу от взлетающих и прилетающих самолётов, послал к чёрту охрану, зашёл внутрь здания и потащил меня к кассам.

— Главное, не замедляйся и не смотри по сторонам! — успел он шепнуть мне, прежде чем нарастающий гул голосов вокруг нас сделал это невозможным. Когда гул перешёл в вой и визг, мы уже дошли до кассы. Я прокричала название штата и города. Элвис передал это кассирше. Потом некоторое время о чём-то с ней говорил, выписал чек, наклонился, прислонил лицо к окошку и поцеловал кассиршу в губы. За этим из кассы последовал грохот: видимо, сознание счастливицы, как и моё вчера, не выдержало волны восторга.

— Эй! А билет?! — крикнул Элвис.

К тому времени, как кассирша пришла в себя, он успел поцеловать ещё десяток девушек, столпившихся вокруг нас, расписался на пятнадцати билетах, пяти открытках, трёх сумочках, двух задницах и бюсте. Тут как раз к нам подоспели робополицейские. Они окружили нас плотным кольцом возле кассы, позволив, наконец, спокойно забрать билет и даже побеседовать немного.

— Вот, — сказал мой спутник, отдавая мне билет. — Только рейс ещё нескоро, надо будет подождать часов двенадцать… Но ты не горюй. Ты найдёшь, чем заняться, ведь правда? Маме вот, к примеру, позвони. Я своей всегда звонил с гастролей, отовсюду, пока связь с Нибиру нам не отключили.

Я вздохнула:

— Не смогу. Она в больнице.

— Ах, да! Точно! Джо рассказывал! В рептилоидской псевдо-больнице для нервных женщин, я правильно понимаю? Кровь дамочек, которые истерят по любому поводу, гадонцы особенно любят. Говорят, их гормон страха самый энергоёмкий…

И вот тут-то, посреди аэропорта, под взглядами десятков любопытных и незаслуженно поцелованных, в кольце роботов, в последнюю минуту рядом с тем, без кого мир уже не будет иметь смысла, до меня, вроде дошло… Допёрло! Озарило, блин!

— Так вся эта история про инопланетян… Она, что, по-правде?

— Ну да.

— И чужие берут нашу кровь?!

— Ещё как.

— А вы, выходит, принц с другой планеты?!

— Ну так разве не заметно?

На последних словах, толпа, внимательно слушавшая наш разговор, восторженно завизжала, зааплодировала. Элвис одарил всех артистической улыбкой. А потом сказал мне, уже тише:

— Забери мать из больницы. Они выпьют всё до капли.

— Но мне не попасть туда!

Элвис вынул чековую книжку и выписал чек на сто долларов на предъявителя.

— С моей подписью эта бумажка стоит намного дороже сотни, сама знаешь, — сказал он мне, отдавая этот чек. — Уверен, что найдётся медсестра, которая не устоит перед ней, и проведёт тебя внутрь.

Я спрятала документ. Взятка для медсестры, поцелуй для кассирши, автограф на заднице для случайно подвернувшейся девчонки… А для меня?..

— Спасибо большое! Я вас никогда не забуду…

— И я тебя… эээ… как там тебя звать-то… в общем, детка.

— Ава Симмонс.

— Точно. Ну, благослови тебя Бог, Ава Симмонс!

— Знаете, мне бы очень хотелось получить от вас что-нибудь на прощание…

— Ладно. Вот тебе тогда полезный совет. Будь хорошей девочкой, терпи до свадьбы, ходи в церковь каждое воскресенье и не жуй резинку.

— Почему?

— Девушки, жующие резинку, отвратительны. Надеюсь, никто из тех брюнеток у бассейна не жуёт её… Ну, ладно. До свидания! Меня ждут. Пора идти… Эй, народ! Друзья! Посторонитесь!

Кольцо роботов с Элвисом в центре ушло. Я осталась. Меня поглотила толпа, которая, впрочем, мгновенно рассеялась. Кассовый зал опустел через минуту после того, как Элвис его покинул.

В окне зарыдала кассирша.

Я тоже заплакала.

Через десять минут мы увидели, как за окном кадиллак поднимается в воздух.

78. Я дома

Я проплакала все двенадцать часов, остававшиеся до рейса, а потом ещё всё время, что летела. В итоге из самолёта вышла с такой распухшей физиономией, что ко мне сразу же прицепилась какая-то девушка в костюме медсестры, которая принялась меня уговаривать сдать кровь, так как я выгляжу больной. Стоило мне избавиться от этой, как привязалась другая с точно таким же предложением.

— Сегодня акция, страховка не нужна, все анализы бесплатно! — кричала она, догоняя меня, пока я не сбежала, обозавав её рептилией.

В атомобусе, которым я добиралась родного пригорода, тоже без конца крутили рекламу каких-то анализов, как будто бы позволяющих обзавестись стопроцентным документальным подтверждением того, что в вашей крови нету ни единой чёрной капли. Для негров предлагалось то же самое: при обнаружении хотя бы сотой доли белой крови им якобы мог был выдан документ, позволяющий претендовать на места в белых школах и на скамейки в белых кинотеатрах.

Когда я добралась до родных мест, мне показалось, что я не была там сотню лет. Даже не знаю, в чём было дело: во мне ли, которая как будто повзрослела лет на десять за два месяца, или в самом пригороде, который не сильно, но всё-таки изменился, покрывшись незнакомыми мне ранее рекламами гематологических клиник и предостережениями о коммунистической угрозе. «Ударь красной по красным!» — призывал один плакат, предлагавший создать резерв крови для армии. В обрамлении трехцветных праздничных лент и розеток всё это выглядело как-то особенно устрашающе.

Дома меня, как выяснилось, никто не ждал. Джон и папа то ли были на работе, то ли к празднику готовились, не знаю. В общем, мне не открыли. Побродив немного вокруг дома, прикинув, что через окно мне не влезть и как-то даже не особенно расстроившись из-за этого, я отправилась куда глаза глядят. Глядели они в сторону ближайшего торгового центра — того самого, на третьем этаже которого находился кабинет лоботомии.

Оказалось, что теперь этом кабинете оказывали ещё и услуги анализов крови на сахар и на всё на свете: соответствующую рекламу я увидела на боку торгового центра. На четвертом этаже теперь был боулинг: ну, хоть что-то не про кровь, и то неплохо…

Пригород наш маленький, и приближаясь к центру, я уже гадала, кого из знакомых в нём повстречаю. Гадать пришлось недолго: возле входа я узнала древнюю бензиновую машину Сэма. Самого его тоже искать не понадобилось: вскоре вышел из центра с каким-то пакетом в руке и молочным коктейлем в другой.

— Ава?

— Сэм!

— Привет!

— Привет!

— Ты вроде как пропала? Я боялся, что больше тебя не увижу.

— Взаимно. Последний раз, когда речь заходила о тебе, твой работодатель сообщил, что ты не вышел на смену и трубку не берёшь.

— Мне пришлось залечь на дно на время, — сказал Сэм, пожав плечами. — Видишь ли, рептилоиды выследили меня через свои спутники и попытались заставить…

— Сдать кровь?

— Нет, купить их попкорн. Они дошли до того, что стали транслировать мне свою дурацкую рекламу прямо в мозг. Видно, очень разозлились, что 25-й кадр на меня не действует!

— Прямо в мозг? Это как?

— А во сне. Тебе когда-нибудь снилась реклама попкорна?

— Нет, ни разу.

— Точно помнишь?

— Сэм, никто точно не помнит свои сны!

— Вот, то-то и оно! Ты не помнишь их — а они есть! Сама спишь — а реклама идёт! В общем, эти черти задались целью во что бы то ни стало заставить меня покупать их отраву. Просыпаюсь я, а голова так и гудит: «Кто не купит кукурузы — друг Советского Союза!».

— А, я знаю этот слоган. Его часто крутили по радио одно время.

То по радио! А то ко мне прям в голову залезли! В общем, я решил резко сменить место дислокации, чтобы их радиолокаторы меня потеряли. А хозяин «Реактора» пусть идёт к чёрту. Мне давно осточертело быть буфетчиком. Я теперь, вон, в боулинге работаю. Ботинки выдаю, я по ним главный… Кстати, у меня коробка пончиков, смотри, есть…

— Прикольно.

А ты где была?

— Слушай, это длинная история такая…

— Ну, поехали, прокатимся, расскажешь. Хотя нет! Лучше сам угадаю. За Элвисом ездила?

— Э-э-э, — замялась я, садясь в машину. И отрицательный, и положительный ответы в равной степени были бы не точны.

— О, постой, — сказал Сэм, перебив сам себя. — Ты же новости слышала? Что твой этот Элвис учудил-то? Что ты думаешь об этом?

— Нет, не слышала… А что он… учудил?.. Самолётам летать помешал?

— В шоу Эда Салливана в прямом эфире сообщил, что он не человек, а будто принц с другой планеты. И Сталин, мол, тоже! А теперь, мол, всю планету захватили рептилоиды, и нам, людям, надо восстать против них. Каково?.. Хочешь пончик?

— Он, что, правда так сказал?!

— Ну да, прикинь?!

— И что ты, Сэм, теперь про это думаешь? — спросила я осторожно, избегая высказывать мнение первой.

— Брехня, конечно. Это сказки для отвода глаз.

— Для отвода от чего?

— От рептилоидов.

— Так он же и сказал про рептилоидов!

— Ой, да ладно! Хватит быть такой наивной! Все эти байки про кровь и про ископаемые нужны только для того, чтобы запудрить людям мозги. Копай глубже!

— Куда глубже-то?

— Рептилоиды хотят продавать нам попкорн. Подозреваю, что весь этот Элвис — большая реклама попкорна… Скажи, на концертах его продавали? Хотелось тебе?

— Сэм, на всех концертах всех артистов всегда продают попкорн!

— То-то и оно, Ава, то-то и оно! В общем, думай! Тут непросто всё! А правды нам не скажут! Пончик хочешь?..

Эпилог

Минуло полтора месяца. Близилась осень. Чего только ни напроисходило со мною за это время! Впрочем, с предыдущими полутора месяцами эти полтора по насыщенности событий сравниться всё-таки не могли. И потом, теперь, в июле-августе, меня не покидало ощущение, что от меня ничего уже не зависит. Я больше не путешествовала, не выполняла секретных заданий, не приключалась и не меняла реальность вокруг себя. Я просто спокойно следила за тем, как всё рушится.

Дома меня приняли не очень. Сначала отец и брат просто сказали, что я непристойно вела себя, так что на мне, вероятно, никто уж не женится. Сообщение Элвиса о том, что все эти годы он управлял миром на пару со Сталиным было понято родными как доказательство того, что я увлеклась певцом-коммунистом. Потом в моей сумке они отыскали русскую конфету с медведями, о которой я совершенно забыла. Разумеется, это привело к скандалу, в ходе которого я получила обвинение в том, что продалась коммунистам за кондитерские изделия. Я пыталась рассказать семье про инопланетян, про то, что противостояние держав поддерживалось только ради того, чтобы заставить людей добывать ископаемые… Мне, разумеется, не поверили. Папа сказал, что я наивная идиотка, верящая лживой пропаганде, а брат — что такие, как я, хуже негров. По радио и телевизору твердили, что слухи о рептилоидах плодят коммунисты, а отравленных красной заразой надёжней всего излечить, если слить им всю кровь и ввести более качественную, синтетическую. Не дожидаясь, пока со мною это проделают, я сняла комнату в доме одной старой леди и съехала.

Чек Элвиса помог. В обмен на него я действительно смогла пройти к маме в палату. Та лежала перед телевизором, бледная, тощая, присоединённая одной рукой к машине по отсасыванию крови. Во второй руке она держала сигарету, как и все её соседки по палате. В телевизоре шла передача о том, как вьетнамские коммунисты пытают американцев. Мама встретила меня словами о том, что вьетнамцы это не люди, а сборище недоделков, по которым плачет фосфорная бомба. После этого она спросила, почему я не завита и не накрашена, а затем заплакала сама — из-за того, что «не смогла привить мне вкус и элегантность». Я сказала, что в этой больнице её изведут, и предложила сейчас же вставать и идти прочь отсюда. Мама ответила, что не может идти прямо сейчас, потому что после передачи про вьетнамцев будет выступление её любимого проповедника, а его она не может пропустить: тот обещал поделиться божественным откровением насчёт даты окончательной победы над вьетконговцами. Я сказала, что никто не может знать будущего; мама парировала тем, что мне «пора повзрослеть» и начать во всём с ней соглашаться, а не спорить, как подросток. На это я ответила, что ей лучше не смотреть телевизор вообще, ведь он плохо влияет на нервы и психику. Услышав это, одна из тёток, лежащих в палате, обозвала меня коммунисткой, а мама заплакала ещё больше, потому что, дескать, я её позорю. Я велела чужой тётке заткнуться, а маме предложила убежать через окно, к примеру, ночью. Та ответила, что окна в больнице не открываются, а если бы и открывались, нормальные леди сквозь них не лазят, на концерты не сбегают и за всякими артистами не шляются. На моё сообщение о том, что окна открываются, что я сама бежала таким образом отсюда, и что лучше быть не леди, но живой, мама громко зарыдала в три ручья. После этого в палату забежали санитары, заломили мне за спину руки и вывели вон.

Ах, да, вы, наверное, хотите знать, как отреагировали на признание Элвиса остальные люди, помимо моего папы? Примерно никак. Пару дней об этом посудачили, а потом всем как-то стало всё равно. Часть списала всё на коммунистический заговор с участием певца, другая — на то же самое, но против него. В целом общим мнением было то, что эксцентричный богатей съехал с катушек. «Впрочем, — добавляли, — он и раньше был ку-ку». А ещё, то ли мне так казалось, а то ли действительно, Элвис стал как будто пропадать из поля зрения. Сообщений в газетах о нём, фотографий в журналах, анонсов концертов существенно поубавилось… Впрочем, может быть, мне просто не до Элвиса уж стало…

Теперь почти всё время я торчала в боулинге, куда Сэм помог мне устроиться на работу. Порой туда заходили мы бывшие одноклассники — те из них, кто не разъехался по колледжам, девчонки, в основном. Они делали вид, что не знают меня, хотя были не против, когда я топталась неподалёку и слушала куски их разговоров. Разговоры в основном касались предстоящей свадьбы Петси и зелёных.

Да, два слова про зелёных. Так прозвали существ в чешуе, с вертикальным зрачком, которые с конца июля начали спускаться в космолётах к нам на землю и расхаживать открыто. По телевизору говорили, что зелёные это наши союзники для борьбы с красными, и что их приглашение это мера прогрессивная, но вынужденная или вынужденная, но прогрессивная, хотя, впрочем, говорить о них не надо, ведь они от нас ничем не отличаются, а если отличаются, то красным это на руку, и красные угрозу от зелёных раздувают по указке из Москвы. С начала августа повсюду стали говорить о том, что коммунисты создают национальный резерв крови, и нам тоже это надо, причём важно сделать крови больше, чем в СССР. Поговаривали о том, что в людных местах зелёные в форме полиции останавливают слишком розовощёких и пухлых субъектов, чтобы ласково, без всякого насилия, сводить их к медсестре.

Все считали, это ненадолго. И нестрашно. Одни говорили, что проверка крови позволит выявить наркоманов, которых немерено расплодилось среди молодёжи. Другие рассуждали о том, что не напрасно мудрые предки считали кровопускание лекарством от всех болезней. Третьи проклинали коммунистов, из-за которых сдавать кровь в национальный резерв приходится даже дошкольникам. По мнению четвёртых, извлечение лишней крови сделает девушек более тихими, а парней — менее склонными к эрекции, что улучшит нравы молодёжи. В общем, получалось, что, хоть всё и из-за коммунистов, а нам оно только на пользу, но надо терпеть. Впрочем, вариантов-то и не было. Когда как-то раз одна бледная девушка грохнулась в обморок прямо во время игры, то хозяин боулинга велел говорить всем, что кровь она не сдавала, а просто её бросил парень, наверное. «Ты заметила, что этот обморок случился именно в тот день, когда в нашем боулинге установили машину по производству попкорна? — шепнул Сэм мне на ухо. — Совпадение? Думаю, нет. Но не бойся, этот бред скоро закончится».

На свадьбу Джона и Петси меня не позвали. И это меня и спасло.

В вечер свадьбы я была на смене. Внезапно с одним посетителем, парнем лет двадцати трёх, что-то сделалось: сам не свой, он подскочил и стал кричать, что всем присутствующим надо срочно пойти и сдать кровь для Америки, если придётся, то всю. Увидев, как он схватил нескольких девчонок и поволок к выходу, я поспешила спрятаться за стойку выдачи обуви. Сэм бросился на психа и вместе с другими парнями сумел повалить его, руки связать, а потом запереть в туалете. Через час тот пришёл в себя, попросил прощения и сказал, что после армии порой его так клинит.

О том, что в тот вечер все те, кто вернулись из армии в этом году, потащили знакомых, родных и случайных людей сдавать кровь, я узнала лишь на следующий день. Узнала и о том, что Джона этот «приступ» настиг прямо у алтаря. В отличие от парня в нашем боулинге, управы на моего брата найти не смогли. К тому же он знал, где хранится оружие (свадьба была на лужайке у нашего дома). Так что вскоре и невеста, и все гости под дулом пистолета были согнаны не к пункту сдачи крови даже, а к севшему у оврага на пустыре аппарату рептилоидов. Папа и те гости, что потолще, покрупнее, смогли выжить. У невесты и её хлипких подружек кровь забрали всю.

С неделю все об этом лишь и говорили. Мне было жалко погибших подруг, но их было не вернуть. А вот что теперь чувствовали брат с отцом, и представлять не хотелось. Через несколько дней после трагедии я собрала волю в кулак и позвонила папе. Он сказал, что такие, как я, вероятно, довольны теперь. Еще сообщил, что они подают в суд на руководство компартии США, потому что уверены, что помешательство отслуживших — это дело её красных лап. Я не стала уточнять, какое отношение коммунисты и «такие, как я» могли иметь к случившемуся и как могли повлиять на служивших парней. Спросила, как там мама. Отец чуть-чуть смягчился и сказал, что она всё ещё в больнице. Попросил ей не рассказывать. Потом в конце добавил: «Тебе, впрочем, всё равно, ведь ты нас бросила».

А на следующий день все уже были заняты новым известием. Сталин скончался! На этот раз точно. По телевизору показали, как Красную площадь готовят к похоронам. Сообщалось, что на посту руководителя партии Сталина заменит некто Андропов, на посту руководителя государства — некто Брежнев, а в роли главы правительства — некто Косыгин. Ни я, никто из моих знакомых и слыхом не слыхивал об этих людях. Без понятия, откуда они вылезли. Наверно, рептилоидами были…

Впрочем, это всё меня не волновало. Главным было: сдался Сталин — сдастся Элвис. Раз уехал один, значит, скоро уедет второй…

И я бросилась к Сэму:

— Сэм, ты мой единственный друг! Выручай! Мне надо в Мемфис! Я должна его увидеть напоследок! Я должна его поцеловать, в конце концов!

На самолёт у меня теперь не было денег. Я хотела взять у Сэма в долг, но он сказал, что ездить девушке одной сейчас опасно. Да и расстояние до Мемфиса было, в конце концов, не таким большим, чтобы снова заморачиваться с аэропортом и часами ждать рейса. Сэм сказал, что отвезёт меня в машине. Он взял у какого-то знакомого нормальную урановую тачку, которую не надо заправлять вонючей жижей то и дело, и мы выехали следующей же ночью.

Утром в городе, через который мы двигались, я убедилась в своей правоте. Все газеты вышли с заголовком: Элвис Пресли наконец уходит в армию. Прямо сегодня же вечером. В космовойска.

Мы помчались, как могли, не останавливаясь, не отдыхая, не отвлекаясь на приём пищи…

Только в одном городке, уже в Теннесси, притормозили, увидев в киоске журнал. На обложке был Элвис и рядом цитата: «Скучаю по маме. Жду, когда смогу её увидеть». Для обычных людей это должно было выглядеть обычной слащавой болтовнёй кумира подростков. Но я сразу поняла, о чём шла речь. Его мама на Нибиру. И теперь он всё же едет к ней. Четырнадцатый принц решил послушаться родителей и вернуться в их сверкающий дворец…

Я попросила Сэма включить максимальную скорость и стала молиться Богу. Последний час пути мы так волновались, что не перекинулись ни словом меж собой…

И почти успели.

Подъехав к особняку, где я имела счастье гостить всего каких-то шесть недель назад, мы застали ворота открытыми. Народу по обе их стороны было не протолкнуться. О том, чтобы попасть на территорию поместья, не стоило и мечтать. Весь периметр вокруг забора тоже был забит людьми. Поклонники стояли даже на противоположной стороне улицы. Многие были с плакатами: «Элвис, мы все будем ждать тебя!», «Бей крепче коммунистов!», «Не сбривайте ему бакенбарды!» и всё в таком роде.

А сверху над домом висела тарелка.

Такая же, как в Вилко. В этот раз висела выше и крутилась, никого не опасаясь, отчего казалась меньше, но подробней позволяла рассмотреть себя. Из тарелки на землю спускался луч света. А внутри луча виднелось нечто вроде лестницы с блестящими ступенями.

Через миг после того, как мы смогли припарковаться у поместья, я увидела, как Элвис в лавандовом пиджаке и с идеально уложенной шевелюрой поднимается по лестнице наверх. Он стоял на высоте голов поклонников, когда я, выскочив из машины, помчалась к забору, залезла на него, сама не зная, как, и что есть силы закричала:

— Элвис! Элвис, поцелуй меня!!!

Он притормозил. Услышал, что ли? Принялся шарить взглядом вокруг. Посмотрел в мою сторону. Я что есть сил замахала руками. Давай же, я здесь! В аэропорту ты говорил, что не забудешь…

Тут все увидели, как по лестнице следом за Элвисом карабкается какая-то дамочка с рыжими волосами. Секунда — и она всего на фут ниже него. Схватить пытается. Элвис повернулся, наклонился к ней и, взяв за плечи, одарил самым красивым из возможных поцелуев. Толпа замерла от восторга, а затем разразилась истошными воплями. Счастливицу утянули обратно вниз. Ещё несколько девчонок попытались влезть по лестнице, но нижние ступени её быстро растворились в жарком августовском воздухе.

Элвис легко забежал вверх, к тарелке.

Обернулся.

Помахал всем напоследок.

И исчез.

Несколько часов спустя мы с Сэмом уже ехали обратно.

— Как думаешь, успеем мы на завтрашнюю смену или нет? — спросила я его, чтобы отвлечься. — А то, небось, уволят за прогул.

— Да и пусть увольняют, — ответил мой спутник. — Надоело мне уже работать в боулинге. Как насчёт того, чтобы податься в большой город? Я тут, в Мемфисе, увидел объявление: на фабрику попкорна нужны рабочие.

— Но ты же ненавидишь попкорн!

— О, нет-нет, пожалуйста, не путай! Готовый попкорн в кинотеатрах — это одно. А фабричный для приготовления в микроволновке — совсем другое. Это ж его главный конкурент! Для борьбы со всемирным правительством — самое то!

— А. Ну ладно. — Я вздохнула. — В общем, можно и на фабрику, конечно.

Августовский закат был сиренево-розовым, как пиджак Элвиса.

Нам навстречу шла колонна из цистерн. Все водители в ней были рептилоиды.

Content

Марципана Конфитюр
Атомный пирог

1. Я счастлива

2. Я ем радионожки

3. Я вижу конец света

4. Я смотрю странные новости

5. Я общаюсь с папой

6. Я общаюсь с мамой

7. Я рассказываю главное

8. Я типа учусь

9. Я обедаю с Вики

10. Я в отчаянии

11. Я бегу

12. Я пользуюсь добротой Сэма

13. Я читаю газету

14. Я встречаю Донну

15. Я лезу на стенку

16. Я извлекаю выгоду из неприятностей

17. Я знакомлюсь с Фанни

18. Я на концерте

19. Я после концерта

20. Я еду домой

21. Я ночую в гостинице

22. Я снова в школе

23. Я опять в «Реакторе»

24. Я предана

25. Я знакомлюсь с хорошей компанией

26. Я подвергаюсь лечению

27. Я привыкаю

28. Я привыкла

29. Я встречаю неожиданного гостя

30. Я в предвкушении

31. Я опять вылезаю в окно

32. Я осваиваюсь на новом месте

33. Я домохозяйка

34. Я катаюсь с горок

35. Я добываю кролика

36. Я стреляю

37. Я узнаю детали плана

38. Я выпрыгиваю из коробки

39. Я в самолёте

40. Я боюсь

41. Я среди роскоши

42. Я в самом сердце

43. Я не могу уснуть

44. Я встречаю вторую себя

45. Я фотолюбитель

46. Я пью зелёную газировку

47. Я почти целуюсь

48. Я готовлюсь к смерти

49. Я выясняю, что всё в порядке

50. Я заказываю в номер чашку чаю

51. Я еду в метро

52. Я пирожок

53. Я испытываю дискомфорт

54. Я на краю гибели

55. Я слоняюсь

56. Я взбираюсь на вершину небоскрёба

57. Я в странной квартире

58. Я торгую одеждой

59. Я плачу

60. Я собираю вещи

61. Я сижу

62. Я у Сталина

63. Я гляжу на родину

64. Я пробую моркофель

65. Я лечу обратно

66. Я звоню кое-кому

67. Я звоню ещё кое-кому

68. Я звоню в третий раз

69. Я в универмаге

70. Я еду в такси

71. Я задумываюсь о полёте на Луну

72. Я у ворот

73. Я вижу голую задницу

74. Я получаю конфету

75. Я слушаю длинный рассказ

76. Я нравлюсь

77. Я получаю полезный совет

78. Я дома

Эпилог