Йонас Лессер

Третий рейх: символы злодейства

История нацизма в Германии

1933–1945

Предисловие

Как случилось, что нация Гете и Бетховена стала нацией Гитлера и Геббельса, что Германия Гиммлера была одновременно Германией Томаса Манна? Как могла такая цивилизованная нация окунуться в кошмар варварства, называемый Третьим рейхом? Историки и не только задавали эти вопросы с самого начала Второй мировой войны и всех ее ужасов. Все на свете имеет корни и причины. Могли ли Гитлер и нацисты возникнуть ниоткуда?

В предлагаемой читателю книге автор пытается объяснить Третий рейх германским прошлым. «Представляется, что очень немногие, – пишет Лессер, – знают что-либо о германском прошлом за последние сто – сто пятьдесят лет, причем это относится не только к политикам, но в еще большей мере к интеллектуальным историкам. Едва ли кто-то знает о честном немецком меньшинстве, которое высказывалось за и против различных аспектов развития Германии с эпохи Гете и даже Лютера».

Лессер восстанавливает всю правду о германском прошлом на основе немецких документов – политических и литературных, ибо, как говорит сам автор, если бы он высказал от своего имени то, что говорит немцам меньшинство их нации со времен Бисмарка, то даже сочувствующие ему читатели могли бы обвинить его в предвзятости, искажении истины и преувеличении. В книге нет ненависти, и написана она не для того, чтобы ее возбудить. Скорее, это бесстрастная оценка немецкой истории и ментальности последних двух столетий, а также история антисемитизма в Европе с I века до окончания Второй мировой войны. В своей оценке Лессер следует незыблемому правилу исторического исследования: «Задача историка не в том, чтобы благоговейно чтить недоразумения и ошибки прошлого, а в том, чтобы беспощадно в них разобраться».

Введение

«Было ли нацистское государство и ужасы, творимые его прислужниками, чисто германским феноменом?» – спрашивает Джеймс Джолл (Оксфорд) в своей рецензии на книгу доктора Джеральда Рейтлингера об СС. Историк А.Дж. П. Тейлор вопрошает: «Как такое вообще могло случиться? Невозможно понять, как высокоцивилизованный народ мог впасть в кошмар такого беспримерного варварства. Мы можем понять причины большевистской революции… Но гитлеровская Германия? Концентрационные лагеря, неприкрытое беззаконие, газовые камеры, безумие целой нации – все это превыше нашего понимания… Как такое вообще могло случиться?»

Если задать такой вопрос немцу, то он, без сомнения, ответит, что все эти ужасы были результатом горькой обиды или ненависти. «Обида» – это любимое слово сегодняшних немцев, которым они прикрываются от критики прошлого и настоящего. Они предпочитают говорить о неразрешенной загадке Третьего рейха или о «слепой» судьбе, вынесшей на поверхность истории национал-социализм. «Злой рок, – говорят они, – отдал власть в руки Гитлеру. Ни один народ не гарантирован от падения в бездну». Эти и подобные им высказывания бесчисленное множество раз публиковались в послевоенной Германии. Но есть немцы, утверждающие, что у Гитлера были многочисленные предшественники. Все на свете имеет свои корни и причины: мог ли национал-социализм возникнуть на пустом месте, из ничего?

Винфрид Мартини утверждает, что национал-социализм явился следствием концепции Руссо о суверенном народе. «В течение десятилетий демократия неуклонно скатывалась к Третьему рейху. Суверенный народ был полон решимости уничтожить законную власть, и, следовательно, Гитлер был итогом демократии».

Профессор К.Д. Брахер называет милитаризм и расовую ненависть двумя главными догматами национал-социализма и прослеживает их происхождение от представлений Ницше о «сверхчеловеке» и «белокурой бестии» и Шпенглера о варварском цезаризме. В действительности гитлеровский антикоммунизм обернулся целью завоевать жизненное пространство для расово полноценных немцев и бесповоротно германизировать это пространство. В 1938 году Гитлер заявил: «Было бы верхом безответственности не использовать такой инструмент, как германский вермахт». Пакт Гитлера со Сталиным открыл ворота Второй мировой войне, но одновременно способствовал сближению Запада с Советским Союзом.

В 1959 году Монтгомери пытался напомнить миру германскую историю начиная с 1864 года. Европа не знала устойчивого мира с тех пор, как Бисмарк создал Германскую империю. В войне, начатой кайзером, погибли двадцать миллионов человек. После окончания войны Уинстон Черчилль писал в книге The World Crisis: «Немцы, для истории этого, пожалуй, достаточно». Но Черчилль ошибся. Этого было мало. В 1939 году войну начал Гитлер, в ходе которой, по некоторым оценкам, более сорока миллионов мужчин, женщин и детей погибли на полях сражений, в концентрационных лагерях, газовых камерах или умерли от голода. Война Гитлера привела к разделу Германии. Элизабет Вискеман писала, что своими ужасами Третий рейх превзошел все известные тирании.

Профессор Хью Тревор-Ропер утверждает: «Русский народ, по крайней мере, сопротивлялся коммунизму. Большевики захватили власть в результате катастрофической внешней войны и смогли консолидировать ее только после долгой и ожесточенной гражданской войны. Но Гитлера избрали путем голосования в мирное время, и он смог осуществить массовые убийства при содействии или по меньшей мере с согласия традиционной элиты, не имевшей прямого отношения к нацизму. Забывать о таком массовом соглашательстве с самой чудовищной тиранией в западной истории не только глупо, но и опасно. У германских апологетов, конечно, уже готов ответ: эту тиранию должны были остановить другие страны. Такой ответ абсурден. Суверенные государства должны сами устанавливать и устранять свои правительства.

Гитлер назвал свою войну с Россией альфой и омегой нацизма. Россия, по его мнению, была страной, которую немцы были просто обязаны занять и очистить от местного населения (представителей которого нацисты удобно считали недочеловеками). Поскольку они не будут нам нужны, постольку они могут умереть. Агрессия Гитлера против России отличалась невиданной в истории варварской жестокостью. Это была расчетливая, обдуманная жестокость, лишившая немцев какой бы то ни было морали в глазах народов Восточной Европы.

Колин Уэлш говорит: «Почему такой высокоодаренный народ, как немцы, опустился до того, что стал орудием в руках маньяка? Нужен гений Достоевского, чтобы показать, как Гитлер притупил в них способность различать добро и зло; как он смог вовлечь их в такое невообразимое злодейство? Испытывал ли Гитлер симпатию хоть к одному живому существу? Конечно, не к еврею или славянину. Это были просто недочеловеки. Нацистская партия была его кистью, немецкая нация – палитрой, Европа и мир – полотном».

Настоящая книга призвана ответить на вопросы господина Джолла и господина Тейлора и расставить все по местам в исторической перспективе. Стали доступными немецкие книги, вышедшие после 1945 года, книги, написанные как разумными, так и не поддающимися никакому вразумлению немцами, и теперь появилась возможность – как и настоятельная необходимость – подвести итог. Это тем более надо сделать, ибо тот же господин Тейлор был вынужден констатировать: «Все мы стыдимся говорить правду о поведении немцев. Мы предпочитаем делать вид, что ничего этого не было, и стараемся обходиться с германским прошлым как с прошлым любой другой страны». Эта забывчивость имеет далекоидущие политические последствия. Похоже, что в США очень немногие знают прошлое Германии, ее последние сто – сто пятьдесят лет, и ее историю – не только политическую, но, в еще большей степени, интеллектуальную. Мало кто знает о благородном меньшинстве германской нации, представители которого всегда говорили неприятную правду о развитии Германии со времен Гете или даже Лютера. Никто не знает о благородном меньшинстве немецкого народа, представители которого говорят о последствиях гитлеризма.

В то же время сэр Льюис Нэймир указал на попытки фальсификации немецкими авторами послевоенной германской истории, профессор Х.Р. Тревор-Ропер констатировал, что немцы скорее готовы забыть национал-социалистический период своей истории, нежели его понять, а профессор Барраклаф посетовал на то, что немецкие историки, пытающиеся представить неприкрашенную картину германского прошлого, находятся в приниженном меньшинстве. Честный немецкий писатель Стефан Андрес горько жаловался на то, что повесили только мелких сошек, а крупные преступники не просто остались на воле, а заняли прежнее или еще более высокое общественное положение. Они получают пенсии и пишут мемуары, не испытывая ни стыда, ни раскаяния, и заняты лишь тем, что обеляют себя и очерняют других.

Ряд гитлеровских генералов, адмиралов и других видных «спецов» Третьего рейха общими усилиями написали книгу «К итогам Второй мировой войны». Все аспекты войны детально рассмотрены в этой книге с чисто германской точки зрения. На пятистах страницах очень много написано о том, как немцы изо всех сил старались помочь Гитлеру выиграть войну. Авторы хвалят немецких пехотинцев, летчиков и парашютистов и всячески порицают внутренних врагов и противников Третьего рейха. Гитлер, пишет один из гитлеровских генералов, предложил мир после сокрушения Польши, но, к сожалению, Запад отверг это предложение. Генерал Гудериан сожалеет о том, что немцы не напали на Великобританию после поражения Франции. Другие обвиняют Запад в том, что он не дал немцам возможность разгромить Россию. В сочинении германских генералов вы не найдете ни одного слова о немыслимых преступлениях, совершенных немцами. Депортация в Германию миллионов иностранцев в качестве рабов представлена несколькими словами, лакирующими действительную картину. Гитлеровский министр финансов Шверин фон Крозигк подробно пишет о том, как финансировалась война, но забывает привести слова своего фюрера о том, что войну будут оплачивать восемнадцать миллионов иностранных рабов. Почти не упоминается в книге поголовное истребление евреев.

Автор настоящей книги ставит своей целью представить читателю полную правду о германском прошлом. Свои выводы он подтверждает только немецкими документами – политическими и литературными. Обширное цитирование источников было неизбежным, и автор, в этой связи, приносит читателям свои извинения. Но только при таком подходе можно надеяться, что книга будет убедительной. Если бы автор сам говорил о том, о чем писали представители честного немецкого меньшинства со времен Бисмарка, то автора могли бы обвинить в личных пристрастиях, предвзятости и преувеличениях. Это не книга ненависти, и автор ни в коем случае не стремится ее возбудить или возродить. Книга – бесстрастный очерк германской истории и ментальности в течение последних двух столетий. Я следую совету немецкого историка Вальтера Геца, который тщетно предостерегал немцев в 1924 году: «В задачу историка не входит почтительное отношение к недоразумениям и ошибкам прошлого; их надо беспощадно исследовать». Для того чтобы понять, что именно утвердилось в Германии в 1933 году, нам придется обратиться к событиям двухтысячелетней давности.

1. Иисус как еврейский пророк

С тех самых пор, как девятнадцать веков назад были составлены четыре Евангелия, историки и богословы написали бесчисленные книги, объясняющие их смысл, восхваляющие или критикующие их содержание. Некоторые ученые относятся к Евангелиям как к мифам, сравнимым с мифами древних греков. Но большинство современных ученых придерживаются мнения, что тексты, приписываемые святым Марку, Матфею, Луке и Иоанну, содержат ядро исторической истины, хотя в них невозможно отличить действительные факты от сведений, основанных на слухах. «Об Иисусе из Назарета, – писал Пол Гудман, известный еврейский ученый, – каким он был в реальности, мы знаем не больше, чем можем произвольно вообразить, основываясь на его биографиях из Нового Завета». Юлиус Вельгаузен, самый известный из протестантских библеистов XIX столетия, говорит: «Марк оставил своим последователям очень мало исторических фактов. То, что евангелисты сообщают помимо этих фактов, имеет, как мне кажется, весьма сомнительную ценность». Руперт Фурно считает, что «исторического Иисуса, реального человека, нет на страницах Нового Завета. Идеализированная картина была творением более поздней церкви. Иисус Евангелий остается загадкой, никем не объясненной и необъяснимой. Он – творение авторов более позднего периода, по собственному усмотрению создавших его образ».

Не надо забывать, что Евангелия были написаны сорок – восемьдесят лет спустя после описываемых в них событий. Авторы Евангелий собрали различные (часто противоречащие друг другу) сказания и вложили в уста Иисуса и других действующих лиц слова, которые, возможно, никто не произносил или которые были искажены устной традицией, что происходит даже в наши дни. В Евангелиях по-разному описаны одни и те же события, располагают их в разном порядке. В одних Евангелиях добавляются новые подробности, из других исчезают целые эпизоды. Возьмем, например, последние слова Иисуса на кресте. У Марка он произносит по-арамейски: «Элои! Элои! ламма савахфани?» – что значит: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Матфей повторяет эти слова – цитату из 22-го псалма, а это может означать, что Иисус осознал, что его миссия закончилась неудачей. Лука приводит такие последние слова Иисуса: «Отче! В руки Твои предаю дух Мой». В Евангелии от Иоанна последние слова Иисуса другие: «Свершилось!»

Итак, что говорил Иисус в тех или иных случаях, навсегда останется неразрешимой загадкой. Но непредвзятым ученым ясно, что – снова цитируя Вельгаузена – Иисус не был христианином, он был иудеем. Иудеем же был и Иоанн Креститель, еврейское имя которого Иоханан. Когда Иоанн проповедует своим братьям евреям: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное», он повторяет слова проповедей еврейских пророков от Амоса до Иеремии. Согласно евангелистам, Иисус снова и снова обращается к образам Ветхого Завета. Он, например, говорит: «Первая из всех заповедей: Слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый… Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк., 12: 29–31). В Евангелии от Луки (18: 20) Иисус говорит: «…знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца твоего и матерь твою». Иоанн (15: 10) влагает такие слова в уста Иисуса: «Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюдал заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви». Иисус также предостерегает своих последователей (Мф., 7: 15): «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Первые последователи Иисуса тоже евреи, цитирующие Ветхий Завет: «Благословен тот, кто придет во имя Господа».

То, что все христиане знают как молитву «Отче наш, иже еси на небесех», профессор Грант называет «одной из самых прекрасных, самых взыскательных, самых внятных еврейских молитв». Еврейский ученый Джеральд Фридлендер соглашается с Грантом, называя эту молитву абсолютно еврейской по строю – типичной семистопной еврейской молитвой, какие часто произносились до разрушения храма. Когда Иисус благословляет нищих духом, чистых сердцем, милостивых, миротворцев и тех, кто алчет и жаждет праведности (Мф., 5), он прибегает к выражениям еврейских пророков, псалмопевцев и отдельных мест из Ветхого Завета. Обычай Иисуса говорить притчами тоже является исконно еврейским. Стоит только сравнить его слова: «Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой» (Мф., 20) с притчей Исаии (Ис., 5: 7): «Виноградник Господа Саваофа есть дом Израилев», чтобы понять, что Иисус был евреем и по манере своей речи. Фразу «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф., 7: 2) можно найти в Талмуде. Свою принадлежность к еврейству Иисус еще больше подчеркивает, утверждая: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф., 5: 17). Лука (16: 16–17) придерживается иной традиции, когда у него Иисус говорит: «Закон и пророки были до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благо-вествуется». Но уже в следующем предложении Лука отступает с этой позиции: «Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет».

У Матфея Иисус говорит (5: 43–44): «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Христианские комментаторы говорят нам, что это слова из Второзакония (23: 1–6): «Не желай им мира и благополучия во все дни твои, во веки». Но слова эти относятся только к моавитянам и аммонитянам, которые «не встретили вас с хлебом и водою на пути, когда вы шли из Египта, и потому что они наняли против тебя Валаама, сына Веорова… чтобы проклясть тебя… но Господь, Бог твой, не восхотел слушать Валаама и обратил Господь Бог твой проклятие его в благословение тебе». Почему, спросите вы, у Матфея Иисус обращается к тому древнему событию? Иисус мог бы сослаться на многие другие заповеди Ветхого Завета, о которых он мог бы сказать: «Истинно говорю вам». В книге Исход мы читаем (23: 4–5): «Если найдешь вола врага твоего или осла его заблудившегося, приведи его к нему; если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его, развьючь вместе с ним…Пришельца не обижай [и не притесняй его]: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской». В книге Левит (19: 17–18, 34) мы читаем: «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем…Люби ближнего своего, как самого себя… Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя». В Книге притчей Соломоновых (24: 17; 25: 21) читаем: «Не радуйся, когда упадет враг твой, и да не веселится сердце твое, когда он спотыкается…Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и, если он жаждет, напой его водою». В том, что все эти заповеди исполнялись евреями, мы можем убедиться по словам раввинов, живших во времена Иисуса. Раввин Нахман говорил: «Силен тот, кто обращает врага в друга». Вот слова еще одного раввина: «Если друг желает, чтобы ты помог ему, помоги сначала врагу, и толчок вражды будет подавлен». В Талмуде сказано: «Язычник, творящий добро из глубин своего сердца, так же велик, как и первосвященник Израиля».

Все это дало право Фурно сказать: «Ничто в его (Иисуса) учении не было новым; все его наставления можно найти в еврейской традиции. Исследователи часто приходили к выводу, что то, чему учил Иисус, было хорошо известно еврейским мыслителям». Гудман отрицает, что Иисус «придавал исключительное значение отцовству Бога». Фридлендер также отрицает, что «отцовство Бога излагается Иисусом с большей глубиной и силой, нежели у великих пророков и учителей Израиля». Шалом бен Хорин говорит, что «Иисус не учил чему-то новому. Всем его поучениям и притчам мы находим параллели в Ветхом Завете и в литературе раввинов». Евангелия не сообщают евреям «никакой новой мудрости, никакого нового закона».

Величайший немецкий поэт Гете, назвавший историю церкви смесью ошибок и страха, однажды написал:

Чувством чист Иисус и мыслил

Одного в тиши лишь Бога.

Кто его соделал Богом,

Извратил святую волю.

Кто первым сделал из Иисуса Бога? Этого мы никогда не узнаем. Идея смерти и возрождения бога-спасителя – это общее наследие немонотеистических религий Среднего Востока, и эти верования были живы в различных религиозных сектах греко-римской Палестины. Считал ли сам Иисус себя сыном Бога, или уже после его смерти его последователи и почитатели заговорили о нем как о Боге, сошедшем на землю для того, чтобы освободить человечество от первородного греха? Опять-таки этого мы никогда не узнаем. В Евангелиях между тем находим такие вопросы: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» (Мк., 14: 61; Мф., 26: 63) и слышим ответ: «Я» или «Ты сказал». Лука вкладывает в уста Иисуса следующие слова (9: 20): «А вы за кого почитаете меня? И отвечал Петр: За Христа Божия». Согласно Марку, центурион, увидев, что Иисус испустил дух, сказал: «Истинно, Человек сей был Сын Божий». Но если верить Луке (23: 47), центурион произносит другие слова: «…истинно, человек этот был праведник». Иоанн, последний из евангелистов, называет Иисуса: «Единородным Сыном Божиим» (3: 18).

Когда идея божественности Иисуса как Сына Божьего была принята, люди (и, следовательно, авторы Евангелий) украсили его жизнь мотивами из Ветхого Завета. Матфей прослеживает его происхождение от царя Давида, потому что, как мы видим по псалмам Соломона, записанным за два-три поколения до Евангелий, мессианские ожидания евреев были выражены такими словами: «Узри, Господи, и воздвигни им царя, сына Давидова… кой очистит Иерусалим от племен, его разрушающих». В Книге пророка Исаии (7: 14) читаем: «Дева – евреи обозначали этим словом молодую женщину – во чреве примет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил». Матфей (1: 22) соотносит эти слова с рождением Иисуса, говоря: «Да сбудется реченное Господом через пророка». Матфей (2: 13–15) рассказывает о бегстве Иисуса и его матери из Египта и об их возвращении в Палестину после смерти Ирода: «Да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего». А это аллюзия Книги пророка Осии (11: 1): «Когда Израиль был юн, Я любил его и из Египта вызвал Сына Моего». Это пример совершенно произвольного словоупотребления и выдергивания слов из контекста для их использования в абсолютно иных целях.

Так неоднократно повторяется на протяжении всего описания жизни Иисуса. История о рождении Иисуса и о принесших золото, ладан и мирру волхвах с Востока, которых к младенцу привела звезда, взята из Книги пророка Исаии: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий. Ибо младенец родился вам – Сын дан нам, и нарекут имя ему… Отец вечности, Князь мира». В Книге Исаии читаем: «И придут народы к свету твоему; все они собираются, идут к тебе… принесут золото и ладан». 71-й псалом: «Цари Фарсиса и островов поднесут ему дары: цари Аравии и Савы принесут дары». Сцена крещения Иисуса – когда он выходит из воды и слышит глас с небес: «Ты Сын Мой Возлюбленный; в тебе Мое благоволение!» – заставляет вспомнить похожее место из Книги пророка Исаии: «Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа моя. Положу дух Мой на Него…» – и 2-й псалом: «Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя». Образ Иисуса как доброго пастыря взят из книги пророка Исаии: «Как пастырь Он будет пасти стадо Свое; агнцев будет брать на руки и носить на груди Своей».

Иисус въезжает в Иерусалим на осле. Похожее место находим в Книге пророка Захарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона… се Царь твой грядет… кроткий, сидящий на… молодом осле».

Известный немецкий ученый Рудольф Бультман говорит о предсказании страстей, которое можно найти в Евангелиях: «Могут ли быть сомнения, что все это vaticinia ex eventu (прорицания после события)». Напротив, профессор Грант считает, что Иисус знал, что его ждет смерть, и без колебаний шел ей навстречу. «Почему нет? Думаю, мы лучше поймем Иисуса, если вспомним о беззаветном мужестве молодых людей, которые совсем недавно отдавали свои жизни, чтобы спасти наш мир от тирании и рабства».

Теперь мы переходим к последнему ужину Иисуса с апостолами. Иисус, читаем мы (Мк., 14), «взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета». В Ветхом Завете (Исх., 24) мы читаем, как Моисей обратился к народу со словом о Господе и воздвиг жертвенник и «двенадцать камней по числу двенадцати колен Израилевых». Народ принес всесожжения и заклал тельцов. «И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих». Вот что говорит Томас Манн о словах «приимите, ядите, сие есть Тело мое» и «сие есть Кровь Моя Нового Завета»: «Найдется ли человек, не понимающий, что христианство, возродив грубые религиозные и психологические древние концепции крови и жертвенной плоти бога, должно было показаться цивилизованным грекам и римлянам страшным падением и атавизмом, каковыми с самого дна было взметено на поверхность все самое низменное, в буквальном смысле этого слова, что было в мире?»

Когда Иисуса привели к Пилату (Мк., 15) и первосвященники принялись обвинять его «во многом», Иисус «ничего не отвечал» и «Пилат дивился». Это странное поведение можно объяснить словами пророка Исаии: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден Он был на заклание, и как агнец перед стригущим его безгласен». После распятия римские воины, согласно всем четырем Евангелиям – я цитирую Евангелие от Иоанна, – «взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хитон был не сшитый, а весь тканый сверху. Итак, сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет». Это место прямо заимствовано из 21-го псалма: «Пронзили руки мои и ноги мои… делят ризы мои между собой и об одежде моей бросают жребий».

Профессор Грант утверждает: «Определенно, Иисус был настоящий правоверный иудей. «Нордический» вздор с его арийским Христом, популярный в Германии в тридцатых годах, вещь совершенно немыслимая». Этот вздор популяризировали в Германии многие предшественники Гитлера. Многие евреи доказывали еврейское происхождение Христа: профессор Клауснер, раввин Лео Бек, Клод Монтефьоре, Шалом Аш в трех романах, Макс Брод в романе «Хозяин», а также израильский писатель Абрахам Кабак в романе «Узкая тропа». Мартин Бубер говорил: «С ранней юности я считал Иисуса своим старшим братом». Константин Бруннер, немецко-еврейский мыслитель, покинувший Германию в 1933 году и умерший в Голландии после того, как гестапо сожгло его книги, когда-то сказал, что слова Иисуса «не имеют ни малейшей связи с религиозной философией, не говоря уже о философии вообще…». Иоанн не осмелился вложить «Слово» – «в начале было Слово» – «в уста Христа». Ни одно из слов Иисуса не имело отношения к греческой мудрости, «все они звучат как еврейская мудрость». «Но до сего дня христиане отказываются признать, что Иисус был правоверным иудеем». Бруннер напоминает нам о немецких расистах, которые без устали повторяли: «В жилах Христа текла и арийская кровь. В жилах Христа текла только арийская кровь. Это еврейская ложь, что Христос был еврей. Он был ариец. Только арийцы. Только германцы, только антисемиты могут породить гения. Христос был немецким, вестфальским, саксонским антисемитом». Шалом бен Хорин говорит, что Христос «не принес в мир ни мира, ни искупления. «Да придет царствие Твое»: вера Иисуса объединяет нас, а вера в Иисуса – разделяет. Иисус из Назарета не был спасителем и искупителем, обещанным пророками Ветхого Завета, потому что он не искупил мир. Я не могу рассматривать крест Голгофы как изолированный факт. Он стоит в клубах дыма, поднимающегося к небесам из труб крематориев Освенцима и Майданека, где травили газом и сжигали невинных еврейских детей. Все они были рабы Божьи, которым пришлось страдать за других. Я вижу костры аутодафе испанской инквизиции, сжигавшей евреев к вящей славе Божьей. Я вижу Рейн, покрасневший от крови евреев, убитых во время Крестовых походов. С тех пор как я переехал из христианской Европы в еврейский Израиль, Иисус стал мне ближе. Когда я поднимаю чашу над пасхальной жертвой и преломляю пресный хлеб, как это делал он, я ближе к нему, чем многие христиане. Иисус – еврей, образ еврея, он никогда не был таким близким к христианам, как к нам, потому что он был наш».

2. Раннее христианство и антисемитизм

Те, кто знаком с историей христианства, говорят, что корни нацизма – в христианском антисемитизме. Преподобный доктор Джеймс Паркс писал: «Совершенное в наши дни преднамеренное убийство шести миллионов человек есть следствие учения о евреях, за которое в конечном счете несет ответственность христианская церковь, и отношения к иудаизму, каковое не просто разделяется всеми христианскими церквами, но и является основой самого учения Нового Завета». Вот слова профессора Гельмута Гольвицера, немецкого протестанта: «Во многих христианских общинах мы находим недовольство покаянием по поводу того, что произошло, потому что расовому антисемитизму предшествовал антисемитизм христианский, который вымостил и продолжает мостить путь первому». Швейцарский еврей доктор Эрнст Людвиг Эрлих говорит, что деяния национал-социалистов в отношении евреев не были новостью, ибо то же самое «на протяжении двух тысяч лет творили не варвары-язычники, а христиане». Церковь слишком долго твердила миру, что евреи виновны и должны страдать, и именно эта концепция привела к оправданию «всех дьявольских злодеяний» против них. Эрлих напоминает нам о картине знаменитого еврейского художника Шагала, на которой изображено горящее местечко, спасающиеся бегством евреи и распятый на кресте Иисус с еврейскими филактериями, который смотрит на своих братьев, зная, что это его гонят в каждом из гонимых евреев. «Трагедия христианско-иудейских отношений заключается в том, что лишь самый отъявленный из всех злодеев – Адольф Гитлер – открыл христианам глаза, и они увидели, в какой преступной компании они находились в течение двух тысяч лет». Сэр Льюис Нэймир говорит, что «другие нации строили свое бытие на камне Книги, но евреи терпели невероятные гонения и пытки в течение двух тысяч лет рассеяния».

Что же касается Нового Завета, то ряд исследователей Библии – еврейских, немецких, английских, голландских, французских, шведских, норвежских и американских – еще двести лет назад показали, что история, рассказанная в четырех Евангелиях, расходится с историческими фактами, известными нам из других источников. Традиция, которой пользовались евангелисты, была интерпретацией более ранних событий, происшедших на одно, два или три поколения раньше. Истории, рассказанные в Евангелиях, являются не историческими фактами, а интерпретацией этих фактов в свете мнений ранних почитателей Иисуса. В текстах Евангелий сохранились лишь фрагменты Его бесед с ними, перемешанные с интерпретациями Его обращений в свете идей, возникших уже после Его смерти.

Различные немецкие и другие исследователи Библии подчеркивали, что рассказ о суде над Иисусом не мог быть основан на фактах, потому что никто не был его свидетелем, чтобы рассказать о том, что там в действительности происходило. «События, – утверждает доктор Паркс (и с ним соглашаются такие немецкие ученые, как Вальтер Бауэр, Мартин Дибелиус, Вильгельм Брандт, Вильгельм Гейтмюллер и Пауль Вернле), – происшедшие между тем моментом, когда конвой увел Иисуса во дворец первосвященника, и тем моментом, когда он появился из дверей дворца римского прокуратора, можно восстановить в их последовательности только на основании слухов, так как никто из последователей Иисуса там не присутствовал». Паркс упрекает христианских ученых, не желающих слушать возражения еврейских исследователей по поводу этих повествований. Шалом бен Хорин называет Евангелия «предвзятыми миссионерскими текстами, а не историческими книгами».

Понтий Пилат нарисован в Евангелиях совсем не тем надменным правителем, каким представляют его нам другие источники. Известный немецкий специалист по Античности Эдуард Норден говорит, что Понтий Пилат был «вспыльчивым, грубым и бесцеремонным деспотом, но Евангелия окружили его «тенденциозной легендой». Доктор Паркс говорит о «неубедительных деталях малодушной жалости Пилата, о которой мы читаем в евангельских повествованиях. То, что Евангелия пишут о суде над Иисусом, несовместимо с нашими знаниями об иудейском и римском законодательстве».

Джек Финеган писал в 1934 году, что считает описание допроса перед первосвященником (Мк., 55–56) выдумкой. «Если бы синедрион нашел Иисуса виновным в богохульстве, его бы немедленно побили камнями».

Т.А. Беркилль утверждает: «Это часть доктрины святого Марка – дать понять читателю, что злая воля [евреев] стала причиной распятия». Католический ученый Орацио Морукки сказал в 1908 году: «Иисус Христос был осужден за подстрекательство к мятежу и бунту». Профессор Ф.К. Арнольд заявил в 1960 году: «Миф о еврейской ответственности за распятие Иисуса прочно укоренился в катехизисах христианских церквей всех исповеданий. Историческим является факт, что смертный приговор Иисусу вынес римлянин Пилат, ибо распятие было римским, а не еврейским способом казни. И разве не сказал с креста распятый Иисус: «Отец, прости им, ибо не ведают, что творят»? Гейнц Литцман писал, что распятие – «это типично римское наказание. Поэтому совершенно ясно, что Иисуса осудил Пилат, а не синедрион. Пилат обвинил его как «царя иудейского» и распял. Это было обычным наказанием за мятеж». Римлянам не было никакого дела до учения Иисуса, они просто увидели в нем человека, способного привлечь множество последователей из склонных к мятежу подданных. С точки зрения римлян, человек, очистивший храм, мог в один прекрасный момент попытаться «очистить» Иерусалим от римских орлов».

В то время как христиане на протяжении двух тысяч лет утверждают, что Иисус принес в мир что-то новое, профессор Герберт Дж. Маллер из университета штата Индиана говорит: «Нет ничего более определенного, чем тот факт, что ни он, ни его первые последователи не собирались основывать новую религию… Он умер, как и жил, убежденным иудеем». Знаменитый раввин Гиллель учил, что истинную религию можно сформулировать в двух заповедях: любить Бога и любить ближнего. Иисус никогда не хвалился происхождением от Давида, каковое приписывали ему Лука и Марк. Новый Завет был продуктом раннего христианства, а не его основой. Иису са нельзя делать ответственным ни за успехи, ни за неудачи христианства. Последователи исказили его фигуру. Он стал Христом, а это греческое слово было неведомо Иисусу. Доктор Паркс пишет: «Иисус не был Мессией, каким его видели пророки. Ни один пророк не ожидал Мессию, которого отвергнет его собственный народ». Мессия, которого сочтут изгоем и который своей смертью искупит грехи человечества, «был чужд мессианским надеждам в том виде, в каком мы находим их у пророков». Иисус, как утверждают беспристрастные исследователи, никогда не претендовал на роль Мессии, но евангелисты попытались «вписать его образ в мессианские предсказания пророков». Самый знаменитый пассаж Ветхого Завета, использованный с этой целью, – отрывок из Книги пророка Исаии: «Он был презрен и ужален пред людьми… но Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились».

Иудейские раввины и еврейские ученые с самого начала отрицали, что эти древние и таинственные слова имеют какое-то отношение к жизни и смерти Иисуса, но так как евреи на протяжении двух тысячелетий были преследуемым меньшинством, то их протесты тонули в хоре возмущенных голосов.

В наши дни раввин Эпштейн пишет: «Страдающий слуга – это символ страдающего человечества. Страдания еврейского народа на протяжении всей его истории не есть свидетельство его вины, но симптом болезни мира. Страдания еврейского народа бросают тяжкий упрек другим народам».

Преподобный Роберт Трейверс Герфорд давно сетовал на то, что Евангелия рисуют фарисеев противниками Иисуса, несмотря на то что в действительности «они исповедовали иудаизм в одинаковых понятиях духовного теизма». Но в течение двух тысяч лет христианские ученые рассматривали фарисеев как законченных лицемеров. Еврейские ученые были единственными, кто внес реальный вклад в изучение и понимание истинной природы фарисейства. Они верно подчеркивали сходство между учением Иисуса и учением современных ему раввинов. «Псалом 99, – говорит Герфорд, – это длинный и радостный гимн, прославляющий Тору и Бога, который ее дал. Если же кто-то хочет знать, что понимали фарисеи под Торой и что значила для них Тора, то пусть он почитает этот псалом. Когда иудаизм и христианство разделились, то это не было отпадение мертвого тела от живого, это было именно разделение двух живых организмов». Высокие понятия Торы сделали евреев способными «пройти сквозь века гонений и презрения со стороны враждебно настроенного мира до наших дней».

В наши дни точку зрения Герфорда разделяет преподобный Джеймс Паркс. Иисус и фарисеи были согласны в основах иудаизма и спорили по поводу второстепенных вещей. Паркс одобрительно цитирует еврейского ученого Луиса Финкельштейна, который писал: «Фарисеи составляли религиозный орден, пользовавшийся уникальным влиянием в истории цивилизации; иудаизм, христианство и ислам – все они вышли из древнего палестинского общества». Преподобный Паркс упрекает германских ученых в том, что, рассматривая еврейскую историю между возвращением из вавилонского плена и разрушением храма, они считают это время «периодом упадка», в то время как на самом деле это был период богатого духовного развития. Люди ввели в практику народного религиозного поклонения молитву и восхваление, создали взгляд на человека как на личность и углубили понимание «природы греха и Божией благодати». Такой период ни в коем случае нельзя называть периодом упадка, как это делали многие христианские богословы. Фарисеи были «единственными истинными наследниками линии развития, начавшейся с вавилонским пленением и до сих пор задающей тон богослужений в синагогах, церквах и мечетях». Святость субботы, чисто еврейская идея, «сыграла большую роль в сохранении еврейского духа в течение веков рассеяния». Доктор Паркс возражает В.Дж. Питиану-Адамсу, который положительно оценивает историю евреев только от Моисея до Давида, а дальше не видит ничего, кроме отступничества, раскола и распада. Но что тогда можно сказать, спрашивает доктор Паркс, о великих пророках, многих авторах псалмов, о мужестве возвращения, о восстановлении служб в синагогах и прогрессе в обучении людей значению верности воле Бога?

Профессор Маллер говорит о типично христианском предрассудке называть фарисеев «законниками» и отождествлять слово «фарисей» со словами «самодовольство» и «лицемерие». В действительности фарисеи были либералами, старавшимися приспособить традиционную веру к новым условиям и допускавшими свободу и расхождение мнений. Формализм свойствен всем религиям; христианство тоже настаивает на важности форм и церемоний. Римско-католический священник, напоминает нам преподобный Паркс, обращаясь к прихожанам, совершает ряд заученных повторяющихся действий, выражающих духовные истины, и эти действия воспринимаются конгрегацией как таковые без обсуждения. Трейверс Герфорд говорит: «Догматическое богословие христианской церкви разработало ритуал в таких тонкостях и деталях, что сравнялось в этом отношении с образцами раввинской литературы».

Изрядную долю антисемитизма можно обнаружить в первых трех Евангелиях. Обвинения в коллективной вине евреев высказывались на протяжении христианской эры тысячи раз. Упомянем лишь некоторых обвинителей. Ориген: «Одно из доказательств божественности и святости Христа заключается в том, что евреи до сих пор испытывают ужасные страдания. Они никогда не обретут мира, потому что совершили самое страшное злодеяние. Именно поэтому был разрушен город, где страдал Иисус, а еврейский народ истреблен». Иоанн Златоуст называл синагогу «домом блуда и порока, обиталищем дьявола». Фома Аквинский: «Иудеи согрешили не только в том, что распяли человека Христа, но и в том, что распяли Бога». Это обвинение повторил Гитлер в своей книге «Моя борьба».

Профессор Маллер говорит, что Иисус проповедовал простые этические и апокалипсические Евангелия в духе вполне пророческой традиции. Он сам никогда не говорил о своем происхождении от Давида, о чем рассказывали Лука и Матфей. Иисус учил, что человек может заслужить Царствие Небесное «своими собственными усилиями», покаянием и праведностью. Его можно было бы считать одним из еврейских пророков, если бы Павел слишком вольно не обошелся с Законом (Торой). Именно Павел ответствен за насильственный разрыв с иудаизмом. Когда иудеи и христиане разошлись, христиане взяли с собой и Ветхий Завет, утверждая, что никакой добродетели не осталось в иудаизме. Только христиане были отныне избранными; евреи же стали хуже язычников, потому что отвергли Христа. По прошествии некоторого времени церковь сделала Иисуса равным Богу и учила, что спасение возможно только через Христа. Ответственность за все это лежит на Павле. Он принес в жертву исторического Иисуса, о котором знал только по слухам. Новым учением о Христе как искупителе, который искупил грехи всех людей от грехопадения Адама, он заложил основу ортодоксального христианства. Павел изуродовал Евангелие Христа так же, как в наше время Ленин изуродовал евангелие Маркса.

Так как ни еврейские пророки, ни Иисус не тронули древний миф об Эдемском саде, Павел ввел в христианство понятие первородного греха. Он стал первым в долгой череде христианских святых, душевно страдавших болезненным страхом половых отношений. Павел учил о дуализме плоти и духа, которого не было в учении Христа. Христианская доктрина настаивает на непримиримом антагонизме плоти и духа. Павел, кроме того, беспощадно порицает Закон, как бесполезный и устаревший, противопоставляя рабство тех, кто живет по Закону, свободе тех, кто верует в Иисуса. Павел верил в то, что Иисус своей смертью на кресте искупил грехи человечества. Это противоречило учению иудаизма о том, что искупление и последующее спасение достигается соблюдением Закона. Павел повинен в преднамеренном извращении значения и смысла Закона.

Профессор Маллер обвиняет Павла в создании еще одной доктрины, имевшей катастрофические последствия для всей европейской истории. Он автор текста, который стал, вероятно, самым сильным аргументом в пользу монархической власти. «Всякая власть освящена Богом. Тот, кто сопротивляется власти, сопротивляется установлениям Бога; прокляты будут сопротивляющиеся». Стоит лишь бегло ознакомиться с историей Европы, чтобы увидеть последствия этого учения о власти.

Как напоминает нам преподобный Паркс, церковь с самого начала «особо выделяла все отрывки из пророчеств, где говорится о мятежности детей Израиля, и с удовольствием смаковала цитаты, в которых пророки предсказывали разрушение Израиля». Еврейский ученый Сесил Рот говорит, что евреи восстали против варварского правления римлян и руководители восстания либо пали с мечом в руке, либо предстали перед беспощадным судом римских завоевателей. Но очень скоро после разрушения Иерусалима христианские богословы принялись усиленно преувеличивать этот урок. Евреи, еще недавно совершившие самое ужасное из преступлений, теперь понесли свое наказание. Профессор Ф.В. Фёрстер, один из достойнейших современных немцев, говорит: «Веспасиан приказал своему сыну Титу разрушить, наконец, город, так как он был единственной силой, все еще сопротивлявшейся власти мировой империи Рима». «Триумфальная арка, воздвигнутая в Риме в честь Тита в благодарность за подчинение еврейского народа и разрушение Иерусалима, – это памятник героизму Израиля». Профессор Маллер цитирует раввина Иоханана бен Заккаи, живого свидетеля разрушения Иерусалима: «Отныне у евреев останется только Всемогущий и его Закон, но и этого достаточно». Маллер добавляет: «Уникальная слава иудаизма состоит в том, что этого оказалось недостаточно и в том, что евреям предстояли новые испытания, еще более тяжкие, чем мог предвидеть бен Заккаи». Преподобный Паркс утверждает, что раввин Иоханан бен Заккаи «сделал из Торы основу выживания», и добавляет: «Нет более печального, более трогательного суждения о разрушении храма, чем слова этого жившего в третьем веке раввина о том, что после разрушения храма закрылись ворота молитвы, но навсегда открылись ворота слез».

3. Антисемитизм в средние века

Хочу привести слова преподобного Паркса, посвятившего жизнь прояснению религиозных основ антисемитизма, кульминацией которого стало истребление немцами шести миллионов евреев, Паркса, избитого в 1935 году членами швейцарской фашистской организации «Железный фронт»: «Я устал от Отцов Церкви». Когда христианство по Миланскому эдикту 313 года стало легальным, то «церковь из преследуемой и гонимой организации быстро превратилась в яростного гонителя». Закон, принятый в 315 году, угрожал лицам, перешедшим в иудаизм, сожжением, именуя иудаизм «скотской и нечестивой сектой», а синагоги – борделями. Современному христианину трудно понять, как могли его христианские предшественники дойти до такой вульгарности и такой неприкрытой злобы к иудаизму и еврейскому народу. Эта вульгарная злоба обнаруживается в сочинениях Евсевия Кесарийского и Иоанна Златоуста, который писал о «презренных и злокозненных евреях, которые самым бесстыдным образом противятся истине». «Евреи собирают толпы распутников и похотливых женщин и приводят актеров из театра в свои синагоги, ибо нет разницы между театром и синагогой. Но синагога – это не театр, это бордель, логово воров, прибежище нечистых скотов, дом дьявола. Души евреев – это обиталища дьявола». Католический профессор Йозеф Мария Нилен (Кёльн), цитирующий эти слова, говорит, что в наши дни за такую проповедь Иоанна Златоуста «привлекли бы к суду».

Преподобный Трейверс Герфорд говорит, что христиане скоро забыли, какие страдания им пришлось перенести от преследований со стороны римских императоров, и принялись преследовать евреев. Страдания христиан были «сущей мелочью по сравнению с теми бедствиями, какие они сами обрушили на евреев». Того же мнения придерживается и Бертран Рассел. Профессор Маллер сравнивает фанатизм христиан с кроткой философией язычника Фемистия, который утверждал: «Бог любит разнообразие человеческих помыслов, и он радуется, видя, как его подданные спорят, соперничая друг с другом в прославлении его величия, или своим разномыслием являют трудность понимания человеком Божественной воли». Но Отцы Церкви придерживались иного мнения. Они в самой варварской манере проповедовали коллективную вину евреев. Святой Юстин называл евреев идолопоклонниками, психически неуравновешенными, коварными, несправедливыми, блудодеями, способными на любое зло в этом мире. Их греховность, говорил он, так огромна, что даже воды всех морей, вместе взятых, не смогли бы их очистить. Григорий Нисский повторяет это почти теми же словами. Святой Амброзий одобряет сожжение синагог в Риме. Папа Лев Великий, как напоминает нам профессор Маллер, «требовал смерти в наказание за ложную веру. Церковь приняла эту доктрину на вооружение». До 800 года, во время молитвы в Страстную пятницу, христиане опускались на колени, чтобы помолиться pro perfidis Iudaeis (за заблудших иудеев), но затем им было запрещено это делать. Папа Стефан в X веке называл евреев «собаками», а папа Иннокентий III говорил, что евреи, распяв Христа, обрекли себя на вечное рабство.

Следующей страшной главой в истории евреев стала эпоха Крестовых походов. Крестоносцы начали свое воинственное паломничество в Святую землю с убийства тысяч евреев в Кёльне и других рейнских городах. Когда евреи Трира попросили епископа Эгильберта о защите, он ответил: «Теперь ваши грехи падут на ваши головы». Евреям был предоставлен выбор: стать христианами или умереть. Большинство предпочло смерть; они утопили свои семьи и себя в Рейне. Это, по мнению немецкого католика Михаэля Мюллера-Клаудиуса, критиковавшего немецкий антисемитизм во время восхождения Гитлера к власти, было проявлением «сверхчеловеческого мужества последователей веры, которые не боялись смерти, считая ее воротами к Богу. Вспоминая эти события, понимаешь, что легкомысленная болтовня о врожденной трусости евреев есть не что иное, как убогая клевета».

Принося свою жизнь в жертву, но не предавая Бога, те средневековые евреи следовали примеру своих предшественников Маккавеев. Доктор С. Раппопорт, чьи родители и брат были убиты немцами, говорит: «Победоносная борьба Маттафии, деревенского священника из Модина близ Иерусалима, его пятерых сыновей и отряда верных евреев за религию и сохранение свободы составляет великолепную главу в истории Израиля и являет пример следующим поколениям, верившим, что восстание против тиранов есть служение Богу. Если бы не сопротивление и мученичество Маккавеев, не только иудаизм потерял бы свои уникальные духовные качества, но не поднялись бы ни христиане, ни магометане, и ценности этического монотеизма навсегда исчезли бы из человеческой совести». Раввин Раппопорт напоминает нам, что Уинстон Черчилль после отступления от Дюнкерка воодушевлял свою страну и весь свободолюбивый мир словами, сказанными Иудой Маккавеем в 165 году до н. э.: «Вооружайтесь и будьте мужами доблести, будьте готовы к сражению, ибо лучше нам погибнуть в битве, нежели смотреть на поругание нашего народа и наших алтарей».

Когда крестоносцы, ведомые Готфридом Бульонским, 15 июля 1099 года взяли Иерусалим, они истребили мусульманское население и сожгли евреев в синагоге. Бернард Клервоский так увещевал воинов Второго крестового похода: «Бейтесь мужественно, со смелым сердцем сокрушайте врагов Христа, и пусть ни жизнь, ни смерть не отвратят вас от любви к Богу. Воины Христа должны вести войну за Господа своего бодро и не бояться взять на себя грех убийства врага». Теперь мы знаем, что этот и следующие Крестовые походы закончились ничем. Но тот же самый Бернард Клервоский говорил десять лет спустя, когда евреи, изгнанные из сельского хозяйства, торговли и ремесел, имели право лишь ссужать деньги в долг, были обвинены в бессовестном ростовщичестве: «Там, где нет евреев, христианские ростовщики стали более хищными грабителями». Раввин того времени Якоб Там писал: «У нас не оставалось никакого иного способа зарабатывать на жизнь и платить высокие налоги, возложенные на нас королями и принцами». Три века спустя раввин Иссерлес жаловался: «Это верно, что мы зарабатываем деньги ростовщичеством, но нас вынуждают к этому могущественные лица».

В XIII веке многие немецкие евреи были обвинены в оскорблении хлебов таинства, а во время эпидемии чумы (1340–1350) их обвинили в отравлении колодцев. Король Людвиг Баварский сказал в 1343 году: «Все евреи, их жизнь и имущество принадлежат мне. Я могу сделать с ними все, что захочу». Вот один из примеров того, как эти мысли воплощались в жизнь в средневековой Германии. 13 сентября 1377 года все евреи баварского города Деггендорфа были убиты под предлогом осквернения ими хлебов таинства. В одной из церквей Деггендорфа и сегодня можно видеть двенадцать досок с изображениями этого выдуманного осквернения. По декрету папы Павла IV римские евреи должны были жить в гетто, не имели права иметь ни домов, ни земли и были обязаны носить желтые шляпы. Им не разрешалось нанимать христианских слуг, еврейские врачи не имели права лечить христиан, бедные христиане не должны обращаться к евреям словом «хозяин».

Европейские евреи в Средние века жили спокойно только в исламской части Испании, где правили халифы, более цивилизованные и терпимые, чем христианские короли, осуществлявшие реконкисту Южной Испании. В Испании, подвластной халифу, мирно уживались рядом мусульмане, иудеи и христиане. Арабские философы переводили Аристотеля; еврейские поэты и философы публиковали свои книги. Все это стремительно пришло в упадок, когда фанатичные христианские правители нанесли поражение халифу-пацифисту и изгнали из Испании просвещенных мусульман, поработив всех остальных, как они порабощали и унижали евреев. Севильский архиепископ Феррабд Мартинес приказал разрушить еврейские синагоги и сам повел на это богоугодное дело толпу христианских головорезов. «Евреев, – заявил архиепископ, – которые откажутся принять крещение, следует убить». Были убиты тридцать тысяч евреев, а четыре тысячи проданы в рабство.

Многие евреи, чтобы спастись, приняли крещение pro forma, оставшись иудеями в душе. Когда таких тайных иудеев разоблачали, их тысячами сжигали на кострах. Самым одиозным фанатиком той эпохи был великий инквизитор Торквемада. Что случилось бы с Иисусом, если бы он явился в Севилью времен Торквемады, описал Достоевский в «Братьях Карамазовых». Христос является, когда в городе ежедневно во славу Божию пылают костры, на которых корчатся еретики, сжигаемые Великим инквизитором в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов, самых очаровательных придворных дам и всего населения Севильи. Старый инквизитор велит стражникам арестовать Христа, а потом, посетив его в тюремной камере, задал ему вопрос: «Зачем ты явился мешать нам?» Далее инквизитор говорит Христу, что завтра утром отправит его на костер. В ответ Иисус не говорит ни слова, он лишь ласково целует инквизитора в тонкие бескровные губы, когда тот, открывая дверь камеры, говорит на прощание: «Уходи и не возвращайся».

В 1492 году евреи были изгнаны из Испании. Многие евреи нашли убежище в Византии, которая за несколько десятилетий до этого была завоевана мусульманами. Раввин Раппопорт говорит: «У еврейского народа есть все основания с благодарностью вспоминать завоевание Византии Турецкой империей, которая великодушно предложила убежище гонимым евреям в самый мрачный момент их истории».

Раввин Эпштейн сказал: «Ни один народ не страдал так жестоко от людской бесчеловечности, как евреи. Они вынесли такие испытания, какие не выпадали на долю других народов». Он же процитировал слова Г.К. Честертона: «Христианство пока не терпело неудач, потому что никто не испытывал его на прочность». Раввин Эпштейн спрашивает: «Как получилось, что за две тысячи лет христианское учение не смогло вытравить из людей животный инстинкт убийства и ненависти, которые дважды в течение жизни одного поколения опустошили мир?»

Французский ученый еврейского происхождения Жюль Исаак задает вопрос: «Как могло христианство, рожденное евреями из еврейской веры, из проповедей еврея Иисуса-Иешуа, христианство апостолов и учеников, которые все были евреями, – как могло такое христианство докатиться до антисемитизма?» У Исаака нет ответа на этот вопрос, но он приводит ответ христианского богословия, «очень простой ответ: вина лежит на всем Израиле; еврейский народ навлек на себя проклятие, отвергнув Иисуса и отказавшись признать его мессией и сыном Божьим». Богословы часто добавляют: «Тем самым евреи сами отождествили себя с убийцами Христа».

На самом деле поначалу число евреев, веривших в Иисуса, как в Мессию, чрезвычайно быстро росло, но, когда христианство обратилось к язычникам, «полностью отказавшись подчиняться положениям Торы», пропасть между христианством и иудаизмом начала неуклонно расширяться. Христианский антисемитизм был во много крат хуже антисемитизма языческого. Иудаизм стали считать религией вырождения, евреев рассматривали как людей, проклятых Богом. Они становились козлами отпущения при каждом несчастье, обрушивавшемся на европейские народы. Евреи не могут забыть, что «гитлеровский расизм появился на веками удобрявшейся почве. Нацизм возник ниоткуда? Или все же он явился из души христианского народа? Я хорошо понимаю, каким болезненным и обидным может показаться это высказывание христианину, но разве это причина отворачиваться от истины?».

Раввин Георг Зальцбергер сказал в 1962 году в беседе с католическим и лютеранским богословами, что девятнадцать веков ненависти христиан к евреям стали причиной массового убийства евреев немцами. «Евреи никогда не страдали так сильно под властью мусульман, как под властью христиан». Авторы Евангелий возложили всю вину на евреев. Павел называл их «жестоковыйными и слепыми», а Лютер «железнокаменно-дьявольски упрямыми». Ориген утверждал, что кровь Иисуса пала не только на евреев – его современников, но и на все следующие их поколения. Церковь никогда не вспоминала заповедь Иисуса «любите врагов ваших», когда дело касалось евреев. Желтые повязки, которые евреи носили в Германии, не были изобретением Гитлера, и не гитлеровцы первыми начали жечь еврейские книги. В 1242 году папа Григорий IX приказал сжечь 24 повозки с копиями Талмуда.

«Правоверный еврей не может поверить, что Бог способен стать человеком, умереть, воскреснуть из мертвых и вознестись на небеса. Евреи не поверили, что Иисус – мессия, предсказанный еврейскими пророками». Они видят в нем «одного из благороднейших и самых благочестивых людей их расы». В то время как церковь утверждает, что нет спасения вне церкви, евреи верят, что «благочестивые всех народов восприимут царствие небесное».

Бен Хорин говорит, что христиане предали учение Христа преступлениями крестоносцев, кострами инквизиции, антисемитизмом Лютера. «Прошлое изменить невозможно, мы прозрели, пережив кровавое время, и мы не верим больше в сказку о нравственном прогрессе». Ученики и последователи Иисуса «гнали и преследовали евреев, его братьев, в течение столетий, извратив евангельское учение о любви. Вырождение христианства мрачной тенью стоит между нами и нашим вечным братом из Назарета. Церковь должна извиниться перед миром, так же как мир должен извиниться перед Библией. Мы никогда не ждали прихода Сына Божьего, но всегда знали, что мы дети Бога живого. Рожденный Девой Сын Божий – это скорее эллинистическое или восточное верование, нежели библейское свершение». Евреи веруют в единого Бога и не могут верить в Троицу. Что же касается страдающего слуги, то все евреи, замученные за свою веру в Бога, стали страдающими слугами, и не только евреи, но и все мученики во имя гуманизма и справедливости, несгибаемые Сервет и Джордано Бруно и безымянные мученики всех наций и всех эпох.

Профессор Маллер говорил, что «христианство совершило такие религиозные злодеяния, каких не совершала ни одна из высших религий». Оно преследовало евреев две тысячи лет, заперло их в гетто, заставило их носить позорные желтые значки, вещало о «международном заговоре еврейства», обвиняло их в алчности, сжигало на кострах. Христианство сделало историю евреев настолько же героической, насколько и отталкивающей. Мученичество, пережитое ранними христианами, было мягким в сравнении с мученичеством, которому подвергли христиане евреев. В Римской империи евреи могли сражаться и героически погибать, а христиане их просто уничтожали.

Англиканский священник В.В. Симпсон сказал, что социальный и политический антисемитизм нашего времени развился из антисемитизма Средних веков. Антисемитские предрассудки коренятся в конфликте между церковью и синагогой. Папа Иннокентий III был первым, кто особым декретом принудил евреев носить особые отличительные знаки. Он учредил инквизицию, которая должна была преследовать евреев и «еретиков». Нельзя без содрогания вспоминать о бесчисленных невинных жертвах этого учреждения.

В пасхальные дни 1962 года преподобный Симпсон писал: «Многие евреи считают этот день года очень тревожным… отчасти потому, что в музыкальных произведениях, пьесах и проповедях постоянно звучит одно и то же – ответственность евреев всех времен за распятие Иисуса, а отчасти – потому что им нелегко забыть страдания, перенесенные поколениями их предков в связи с этим обвинением». О словах первого Евангелия «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» Клод Монтефьоре, основатель либеральной иудейской синагоги в Великобритании, сказал: «Жуткое измышление, всего одна фраза, за которой океаны людской крови и нескончаемый поток несчастий и опустошений».

Преподобный Симпсон напоминает нам о книге Пауля Винтера «Суд над Иисусом» (1961), развенчавшей легенды, рассказанные евангелистами, и посвященной «Убитым в Освенциме, Избице, Майданеке и Треблинке, среди которых были самые дорогие и близкие мне люди».

Германский лютеранин Герд Тойниссен сказал в своей лекции «Между Голгофой и Освенцимом»: «Кто из нас, христиан, осмелится сказать, что облик Господень не померк в его глазах? Разве христиане – исключение из той безбожной тьмы, что правит ныне миром? Никоим образом. Ибо если бы это было не так, то разве стал бы возможным Освенцим? Христиане должны понять, что они слишком поверхностно воспринимают Ветхий Завет, что им следует возродиться в иудейском духе, в духе евреев, на которых они сочли возможным – со дня Голгофы – возложить вину за смерть Того, кто, находясь на кресте, выкрикнул слова двадцать второго псалма «Боже мой, Боже мой, для чего ты Меня покинул?» На пути от Голгофы до Освенцима христиане снова и снова проклинали евреев до тех пор, пока худшие из христиан не принялись истреблять евреев».

Профессор Гельмут Гольвицер, лютеранский богослов, сказал после войны с Гитлером: «Многовековое презрительное отношение христиан к евреям стало питательной почвой, на которой взросли семена истребления. Христиане лучше, чем кто-либо другой, должны были помнить слова Нагорной проповеди: тот, кто сеет неприязнь между братьями, пожнет убийство».

Самым выдающимся критиком преступлений католической церкви против евреев является немецкий профессор Ф.В. Фёрстер, о котором его издатель говорит, что он «всю свою долгую жизнь бичевал порочный путь своего народа, страстно предостерегал и критиковал его. Ошибочный путь, избранный немцами и приведший их к катастрофе Второй мировой войны, был ошибочным не из-за неверно выбранной политики. Эта неверная и роковая политика стала возможной только благодаря тому, что нация выбрала духовно и морально порочный путь». В своей последней книге, которую он озаглавил по-еврейски «Хашаалла хайврит», профессор Фёрстер говорит, что христианская церковь, утвердившись, сразу же начала гнать евреев, проявляя невероятную ненависть и манию преследования. Кто может сосчитать все жестокости, жертвами которых пали тысячи евреев в христианской Европе? Фёрстер цитирует еврейского историка Иосифа Кастейна, сказавшего: «Ни одна эпоха, ни одна нация, ни одна церковь не совершала таких кровавых злодеяний, не прибегала к таким жесточайшим пыткам, если не считать преступлений испанских завоевателей в отношении инков». Евреи, продолжает профессор Фёрстер, выказали в своей истории больше мужества и величия характера, чем любая другая нация. Великие героические деяния часто совершались и ради нового временного отечества, но евреи жертвовали всем – своим юношеством, своим отечеством – ради сохранения веры в своего невидимого Бога. Еврейский царь написал псалмы, которые не только приблизили евреев к пониманию Божественной истины, но и на много столетий пронизали христианскую церковь своей небесной музыкой. Но где же благодарность христиан за этот мощный фундамент их собственной веры? В своих проповедях и книгах христианские богословы по сей день утверждают, что судьба евреев и их скитания среди презирающих их народов являются заслуженным наказанием за распятие Христа.

Раввин Эпштейн приводит слова лютеранского богослова Эмиля Бруннера: «Благочестивые евреи (отвергнув Иисуса, как Мессию) до сих пор ждут явления Христа; это означает, что они до сих пор ждут откровения, которое, как веруем и исповедуем мы, христиане, уже было нам явлено». Раввин Эпштейн отвечает: «Евреи никогда не ждали и не ждут Мессию в христианском смысле. Дело свершения, каковое христиане приписывают Иисусу, евреи предоставляют одному только Богу, который один, не нуждаясь в Христе или посреднике, может сделать то, что считает наилучшим для Своих детей, чтобы обнять их Его вечной и милостивой любовью».

Преподобный Паркс говорит: «Редчайшая вещь – отыскать христианина, который согласился бы с утверждением, что иудаизм сохранил в себе столько же Божественного императива, сколько и христианство. Нет никакой необходимости желать замены одной концепции другой или отрицать их независимые достоинства в современном мире. Христианство – это не замена Израиля, а иудаизм – не замена христианства». Тот же дух примирения явил папа Иоанн XXIII, принимая делегацию американских евреев, прибывших в Ватикан, чтобы поблагодарить многих деятелей церкви за то, что они сделали для евреев во время нацистского террора, часто рискуя своей жизнью. Папа тогда сказал: «Когда я смотрю на вас, мне вспомнился Иосиф, который долго утаивал от братьев, что он их брат. Но по прошествии времени он не мог больше сдерживать свои чувства. Сегодня я чувствую и говорю вам: я – ваш брат». Французский скульптор Жак Липшиц, еврей из Литвы, подарил католической церкви статую Пресвятой Девы с надписью: «Якоб Липшиц, еврей, преданный вере моих отцов, изваял эту Деву ради взаимопонимания всех народов Земли, ради преобладания духа».

4. Германский антисемитизм

В «Докторе Фаустусе» Томас Манн устами еврея-космополита говорит: «Мы, евреи, имеем все основания бояться немецкого характера, qui est essentiellement anti-semitique (характера исключительно антисемитского)». Давайте внимательнее присмотримся к этому аспекту германской проблемы.

Евреи, пришедшие в Германию вместе с римскими завоевателями, не вызывали ненависти в раннее Средневековье и жили бок о бок с христианами, занимаясь хлебопашеством и виноградарством. Средневековые германские императоры иногда брали их под свое покровительство. Это положение страшным образом изменилось в эпоху Крестовых походов, когда «рыцари Христа» по пути на Восток начали убивать евреев, так как считали их ответственными за распятие Христа. После этого евреи никогда не знали мира и свободы в Германии. Во многих книгах рассказано о тяжелом положении немецких евреев во все последующие столетия. Начиная с середины XIV века, когда евреев обвинили в распространении «черной смерти» и многих убила разъяренная толпа, началось массовое бегство евреев из Германии. Их приняла Польша, где евреи жили почти шесть столетий до катастрофы Освенцима и других немецких лагерей смерти.

Когда в XVIII веке Германия переживала расцвет культуры, профессор Кристиан Лихтенберг сказал: «Это мы, христиане, должны в первую очередь стыдиться даже за реальные недостатки евреев». Гердер называл евреев «самой превосходной нацией в мире. Все законы, которые третируют евреев, как низких скотов, не доверяют им и называют их низкими, свидетельствуют о варварстве государства, терпящего законы, почерпнутые из варварских времен». Иоганн Георг Гаман, философ из Восточной Пруссии, говорил: «Для меня каждый еврей – чудо из всех чудес Божественного провидения и промысла». Он называл еврея «настоящим и подлинным аристократом рода человеческого». Великий поэт Клопшток написал чудесные стихи: «Кто не преисполнится ужасом и состраданием, видя, как наша толпа отнимает достоинство человека у народа Израиля! И разве не поступает так толпа из-за того, что наши князья держат ее в железных цепях?» В том же XVIII веке Лессинг написал «Натана мудрого», воспев в пьесе гуманизм и терпимость. Автор сказал: «Я не знаю такого места, где можно было бы теперь поставить эту пьесу. Желаю благополучия и счастья тому городу, который поставит ее первым». В образе мудрого гуманиста Натана Лессинг показал своего друга Моисея Мендельсона, которого высоко ценил Кант за сочетание религиозности и свободы совести. Трижды мы слышим в пьесе Лессинга голос фанатизма: «Не возражайте, еврей должен гореть!» Это напоминало немцам, как напоминает и сейчас, о нетерпимости христианской церкви в отношении евреев и других «еретиков», которых она, пока имела политическую власть, преследовала во имя любви к Христу.

Натан Лессинг рассказывает о том, как в Гате христиане убили всех евреев с их женами и детьми, и среди них жену и семерых сыновей самого Натана. Когда «Натана» репетировали на сцене Веймарского театра, Гете написал Шиллеру: «Пусть это божественное чувство терпения, выраженное пьесой, останется драгоценным и священным в глазах нашего народа». По поводу того, что тоталитарная церковь веками преследовала и христианских «еретиков», Гете написал:

На этот счет у нас не все в порядке,

Немногих проникавших в суть вещей

И раскрывавших всем души скрижали

Сжигали на кострах и распинали,

Как вам известно, с самых давних дней.[1]

Гете. Фауст. Часть I, первый разговор с Вагнером

Через несколько лет после смерти Лессинга философ Фихте стал первым немцем Нового времени, проповедовавшим коллективную вину евреев. В 1793 году Фихте говорил, что повсюду в Европе евреи построили могущественное и враждебное государство в государстве, основанное на ненависти ко всему человечеству. А мы произносим сладкие слова о терпимости и правах человека. Разве мы не видим, что евреи, если вы даруете им гражданские права, задавят остальные народы своей железной пятой? Гитлер писал то же самое в «Моей борьбе», а в промежутке это же повторяли многие немцы, как я покажу в этой книге.

Незадолго до прихода Наполеона евреи в Германии все еще жили в гетто, и, когда они приезжали из одного города в другой, им надо было проходить через таможню места прибытия. Наполеон не только многое сделал для объединения Германии, но и освободил евреев, открыв во имя свободы, равенства и братства ворота гетто. Одним из таких освобожденных евреев был молодой Генрих Гейне, который был благодарен за это Наполеону всю жизнь и оплакал падение французского императора в знаменитой балладе о двух гренадерах. Бисмарк вспомнил об этом несколько десятилетий спустя, сказав, что, подобно Гейне, он, если бы родился евреем, ненавидел бы закрывающиеся в восемь часов вечера ворота гетто и законы, сильно урезавшие права евреев. «Естественно, Гейне превозносил человека, принесшего французские законы в Рейнскую провинцию и отменившего все исключительные законы, выступив освободителем от жестокого угнетения».

Однако после падения Наполеона, как говорит нам Раабе, «в 1815 году многие любящие отцы отечества воспылали желанием восстановить старые добрые обычаи». Так они и поступили, правда, не сразу, а постепенно. На Венском конгрессе новые наполеоновские законы, касающиеся евреев, были одобрены немецкими князьями по совету двух немецких гуманистов – Гумбольдта и Гарденберга. Но очень скоро многие князья принялись обходить законодательство с помощью различных юридических ухищрений. Евреи не имели права становиться офицерами и гражданскими служащими и практически были исключены из общества. Евреев исключали даже из купеческих гильдий, запрещали покупать дома и даже иметь постоянное место жительства. Очень скоро люди начали жаловаться на еврейское засилье, несмотря на то что евреи составляли ничтожное меньшинство населения, а большинство из них были очень бедны. Так как евреям было запрещено открывать магазины, они были вынуждены скитаться по стране, занимаясь разъездной торговлей. Никто не желал обращать внимание на реальные факты. Все больше и больше говорили о еврейском ростовщичестве, еврейском материализме, хотя самыми хищными германскими капиталистами были именно христиане.

После почина Фихте, сделанного в конце XVIII века, некий Карл Граттенауэр в 1802 году опубликовал памфлет «Против евреев», оказавший большое влияние на многих германских интеллектуалов. В 1816 году философ Й.Ф. Фрис опубликовал книгу об опасности, которой подвергается немецкий национальный характер со стороны евреев, и советовал немцам «положить конец этому безобразию решительными действиями», как это было сделано в Испании, где «весь народ радовался, видя, как тысячи евреев горят на кострах. Очень важно уничтожить это зловредное растение со всеми его корнями и побегами». Еще один профессор, Фридрих Рюс, в том же году писал, что нация, которая хочет сохранить свой характер и достоинство, должна избавить себя от «тех чужаков, коих она не способна переварить, а именно от евреев». Он предложил ввести дополнительные исключительные законы, чтобы уменьшить еврейскую опасность. Никакой пользы не принесло в 1817 году выступление двух известных евреев, которые попытались опровергнуть эти отвратительные измышления и напомнить публике, что евреи и так исключены из всех профессиональных групп и могут зарабатывать жалкие гроши жалкими способами.

«Отец гимнастики» Ян презрительно отзывался о евреях и восхвалял немцев, как «спасителей мира». В 1931 году о Яне с похвалой отозвался расист Людвиг Шеман, сказавший, что это «учение о чистоте расы, направленное против смешения рас, является самым лучшим и здоровым учением по этой проблеме». Правда, и тогда, в 1831 году, раздался одинокий голос человека, выступившего против дикости растущего германского антисемитизма: «Ненависть к евреям начинается там, где заканчивается здравый смысл». Четыре года спустя профессор Антон Теодор Гартман из Ростока опубликовал свою диатрибу против евреев – «Основания ортодоксального еврейства», – полную клеветнических измышлений и выдернутых из контекста библейских цитат, смысл которых был намеренно извращен. Один еврейский ученый спокойно ответил на обвинения, пытаясь привлечь внимание оппонента к истинным основам еврейской религии, выраженным словами заповеди: «Люби ближнего своего, как самого себя».

Приблизительно в 1848 году Гейне писал: «Однажды в пивном погребке Геттингена я с удивлением наблюдал, с каким старанием мои старонемецкие друзья писали проскрипции, готовясь к тому дню, когда они возьмут политическую власть. Всякий, кто до седьмого колена происходил от французов, евреев и славян, должен был пойти под топор. Тот, кто сказал хоть слово против Яна или старонемецкого вздора, мог ожидать смерти».

Германские историки, психологи, ученые и дипломаты начали проводить различие между «германской» и «семитской» расами, называя последнюю низшей. Даже два либеральных писателя написали романы, которые не могли не оказать разрушающего влияния на умонастроение германских интеллектуалов. В 1854 году Густав Фрейтаг опубликовал роман «Дебет и кредит», описывающий «хороших» трудолюбивых немцев и «плохих» евреев, жуликов, мошенников и стяжателей. Десять лет спустя, в 1864 году, Вильгельм Раабе опубликовал подобный роман «Пастор голод», в котором мы снова встречаем хороших немцев и плохих евреев – абсолютных антиподов.

В семидесятых годах XIX века придворный капеллан Адольф Штёкер стал проповедовать смесь христианства и антисемитизма и обрел на этой ниве множество последователей. Император Фридрих III так отозвался о его деятельности: «Антисемитская агитация – позор Германии. Я не могу понять, как люди, которые являются или должны являться в соответствии со своим призванием людьми духовными, могут опускаться до агитации, одинаково низкой как по своим предпосылкам, так и по целям». Императора никто не слушал, но, когда Штёкер в 1883 году приехал в Лондон читать лекции, люди устроили по этому поводу демонстрацию протеста.

В 1879 году другой антисемит, В. Марр, сетовал в своей книге на то, что Лессинг «избрал порочную философию», написав пьесу «Натан Мудрый». Марр вещал о «власти над миром», захваченном евреями, и восклицал: «Будущее и жизнь принадлежат евреям, и только прошлое и смерть – немцам». В том же году германский аристократ Густав фон Линден опубликовал резкую отповедь измышлениям Марра и напомнил обществу, что христианские нации Европы обходились с евреями «в наивысшей степени жестоко и грубо», что «наш великий Лессинг» справедливо призывал к эмансипации евреев и что «каждый просвещенный человек» должен поступать так же. В сильных выражениях фон Линден раскритиковал «абракадабру» Марра и попросил своих читателей вспомнить о здравом смысле, прежде чем принимать на веру вздорные писания. Немецкие интеллектуалы, однако, не вняли призыву этого благородного человека. Они предпочли прислушаться к антисемиту ректору Альвардту и другому аристократу – ярому националисту Генриху фон Трейчке.

Евреи, писал Трейчке, являются кочевым народом, и даже в Берлине есть «множество евреев, в душе остающихся, несмотря на то что они усвоили немецкий язык, инфантильным восточным племенем». Главным свойством еврейской натуры является их «дикий и страстный коммерческий инстинкт, их чудовищная расовая спесь и их смертельная ненависть к христианству». У них нет ни родины, ни политического инстинкта. «Евреи – наше несчастье». Преподобный профессор Паулус Кассель в 1880 году дал отповедь Трейчке, который – по словам Касселя – не первый ополчился против евреев, но не преминул подлить масла в огонь. Кассель утверждал: «Пропасть между европейским и семитским духом существует со времен Тацита, который говорил о проклятии рода человеческого. Эта постыдная фраза высокомерного римлянина была брошена в адрес христиан». Хотя Иисус говорил, что спасение придет от еврея, Трейчке продолжал без устали повторять: «Евреи наше несчастье». Такое трусливое и антихристианское учение, снова возразил Кассель, и есть подлинное несчастье нашей нации.

Когда еврейский критик нелицеприятно отзывается о немецкой книге, немцы тут же поднимают крик о непомерной еврейской наглости. Когда Вагнер видит, что некоторые евреи предпочитают ему Мендельсона, он начинает писать о засилье евреев в музыке. Теперь Трейчке кричит о том, что «энергичные молодые евреи иммигрируют в Германию с Востока и пока продают брюки, но их дети и внуки будут заправлять на бирже и руководить прессой». Эти евреи, напомнил Кассель не в меру пылкому историку, в свое время бежали из Германии от жестоких преследований крестоносцев, и многие из этих евреев стали достойными людьми во многих сферах жизни как в Германии, так и в других странах Европы. Вместо того чтобы третировать евреев, как продавцов брюк, Трейчке стоило бы помочь им стать полезными людьми.

Раввин Й. Глюэк тоже выступил против Трейчке в 1880 году. Евреи, писал он, не являются «чуждыми элементами» в Германии. Наши колыбели и колыбели наших отцов стояли на немецкой почве, немецкий язык – наш родной язык, когда отечество призывает нас на войну, мы проливаем за него свою кровь. Глюэк напомнил озабоченному профессору истории, что многие алчные епископы, князья, графы и бароны прошлых веков находили «несчастных евреев» подходящим объектом грабежа. Еврейский журналист доктор С. Мейер тоже ответил на обвинения Трейчке, заявив, что во Франции живет намного больше евреев, чем в Германии, но там нет ни Трейчке, ни Штёкера, ни Марра. Мейер процитировал статью из католической Kölnische Zeitung, которая писала о немецком антисемитизме: «Некоторые из наших современных ярых антисемитов, вероятно, сильно тоскуют по тем чудным временам, когда от «семитских пришельцев» можно было избавиться, просто убив их». Газета порицала также тех «лютеранских служителей нашего Господа», которые бессовестно внушают нерассуждающей массе фанатичную ненависть к части сограждан, вместо того чтобы проповедовать любовь к ближнему.

Годом позже преподобный Кассель опубликовал еще один памфлет, в котором перечислил предшественников Трейчке. В 1798 и 1804 годах в Германии были напечатаны две листовки с нападками на евреев. В последующие годы на германской сцене появились новые антисемиты: Дюринг («отец церкви современного антисемитизма», назвавший Лессинга евреем); Бернгард Фёрстер; Вильгельм Марр и Адольф Штёкер, лютеранский пастор, проповедовавший, что «евреи ответственны за все наши беды». Штёкер, придворный проповедник Вильгельма I, называл евреев «…большой опасностью для национальной жизни немцев». Верно, конечно, что евреи в древние времена пронесли веру в единого Бога, как священное пламя, но после этого они снова впали в мерзкое идолопоклонство. Только немецкое христианство сумело исцелить эту язву. Евреи нашего времени – безбожная, отрицающая религию сила, яростно борющаяся против христианства и пытающаяся с корнем вырвать как христианскую веру, так и национальные чувства немцев. Пламенными словами – которые жадно глотала толпа – он говорил о Германии, страдающей от засилья евреев, и предлагал ввести новые законы, чтобы противостоять еврейскому диктату над немецкой народной жизнью. Если же эти законы не будут приняты, то наше будущее окажется под угрозой, германский дух будет иудеизирован, а сама Германия обнищает. Так говорил ведущий лютеранский пастор Германии. Пастор Кассель называл его «фатальной личностью». Кассель приводит слова одной немецкой христианки о том, что «фанатичный антисемитизм приведет к смертоносному буйству нецивилизованной массы. И разве не будет в этом двойной вины интеллектуалов?». Женщина уже тогда предвидела то, что произошло в Германии всего шестьдесят лет спустя.

В своей энциклике от 15 февраля 1882 года папа Лев XIII призвал всех католических священников и всех католиков избегать греховного обобщения в отношении евреев и осудил антисемитизм, как противоречащий духу христианства.

Профессор Пауль де Лагард называл евреев иностранцами, препятствующими выполнению особой миссии (arteignén)[2] германской нации. По мнению де Лагарда, евреи ответственны за возникновение капитализма и за ограбление других наций. Настанет день, вещал де Лагард, и они захватят мировое господство. «Надо иметь очень жестокое и бесчувственное сердце, чтобы не испытывать сострадания к бедным обманутым немцам, не испытывать ненависти к евреям и ко всем, кто твердит о «гуманности», чтобы доставить удовольствие евреям, но на самом деле слишком труслив для того, чтобы просто раздавить этих червей. Не стоит дискутировать с глистами и бациллами. Вы никогда не сможете их перевоспитать, их надо искоренить – быстро и навсегда».

В начале XX века одной из самых читаемых книг в Германии стало сочинение Юлиуса Лангбена «Рембрандт как воспитатель». Что нашли немцы в этой книге? Они узнали, что их погубила демократия и повинны в этом евреи, ибо они способствуют расколу и раздроблению наций в полном согласии со своей расовой сущностью. У современного еврея нет религии, нет характера, нет отчего дома и нет детей. Евреи – часть человечества, но сгнившая его часть, точно так же, как ад – сгнившая часть небес. Юный арийский дух должен восстать против евреев и ада. Юность против евреев! Мы должны вспомнить, что первые немецкие студенческие корпорации не допускали в свои ряды евреев, что им был закрыт доступ в немецкий офицерский корпус, что такую же политику проводил и проводит до сих пор орден иезуитов. Юность, церковь и армия твердо следуют идеалу и, следовательно, выступают против евреев.

В 1901 году граф Генрих Коуденхове, отец основателя панъевропейского движения, много путешествовавший ученый и ревностный католик, ответил на измышления немецких антисемитов объемистой книгой «Сущность антисемитизма». Зная повадки антисемитов, он говорил, что они не смогут сделать его ни евреем, ни масоном, ибо в жилах его предков не было ни капли еврейской крови, а сам он – верный сын Римско-католической церкви. Граф назвал «мнимое различие рас» отвратительной ересью и заявил, что слово «арийский» является лингвистическим, филологическим термином и что чистое безумие выводить из него анатомические и нравственные различия людей. Фридрих Шлегель, придумавший термин «индогерманский», перевернулся бы в гробу, узнав, какое опустошение произвело это слово в немецких головах. «Не существует никаких семитических особенностей характера». Коуденхове пишет о том, что «арийские» персы в своем историческом развитии весьма сильно напоминали семитических евреев в Европе, так как подвергались таким же преследованиям со стороны своих мусульманских владык. Когда персам запретили заниматься сельским хозяйством и служить в армии, как евреям, они захватили в свои руки индийскую торговлю – так же, как евреи. И так же, как последние, персы сохранили верность своей религии, невзирая на все гонения. «Расовая ненависть, – писал граф Коуденхове, – есть средство самовыражения темных людей, стоящих на самой низкой ступени нравственного развития».

Графа Коуденхове не услышали. В 1911 году профессор Вернер Зомбарт опубликовал длинное сочинение о роли евреев в экономической истории Европы. Преисполнившись «научного» удовлетворения, профессор цитирует все, что было сказано о евреях в предшествовавшие варварские эпохи. В Германии XVIII века кто-то написал, что «убогая натура евреев, как хорошо известно, отвратительна и разрушительна для всех, кто с ней соприкасается». Ученый профессор добавляет, что это правда, «что христиане тоже иногда нарушают законы и обычаи, но евреи делают это совершенно по-другому. Когда еврей преступает закон и обычай, то это ни в коем случае не свидетельство безнравственности отдельно взятого грешника. Преступления евреев есть следствие общей деловой морали евреев». Зомбарт нашел в «религии евреев те же идеи, которые характерны для капитализма». Еврейская религия рационализировала жизнь евреев и сделала их более подверженными капитализму, чем другие народы. Пангерманисты XX века разработали программу создания германской религии, вероисповедания нордической расы господ и, естественно, отличались ярым антисемитизмом.

Когда началась Первая мировая война и германские армии пересекли границу России, германское Верховное командование обратилось с прокламацией к польским евреям: «Мы пришли как ваши друзья и освободители. Наши знамена несут вам справедливость и свободу, полное равенство в гражданских правах, истинную свободу вероисповедания и равенство во всех культурных и экономических областях. Каждый из вас должен всеми силами помогать нам». Как обычно в Германии, это были пустые обещания. Еврейские магазины и фабрики были закрыты, а их товары, продукция и сырье конфискованы.

Многие тысячи немецких евреев сражались на фронте так же доблестно, как и немцы. Так же евреи воевали и против Наполеона за сто лет до этого. На фронтах войны пали двенадцать тысяч евреев, тысяча пятьсот были награждены Железным крестом 1-го класса. Один еврей был удостоен высшего германского ордена Pour le Merite,[3] и он же в ноябре 1935 года оказался в Дахау. Два еврея спасли Германию от катастрофы в самом начале войны – Вальтер Ратенау, организовавший поставки сырья, и профессор Фриц Хагер, изобретший способ получения азота из воздуха. Без этого способа, как сказал профессор Макс Планк, «Первая мировая война была бы проиграна в самом начале».

Война еще продолжалась, когда еврейский философ Константин Бруннер сказал, что расистские убеждения – это синоним высокомерия и ненависти. Он заклинал Германию, которую называл «священным отечеством», измениться и понять, что «ненависть не только и не всегда губительна для ненавидимого, но и для ненавидящего».

Ответ на этот отчаянный призыв был дан в марте 1919 года, когда о Гитлере еще никто не слышал, одним пангерманистом, писавшим под гетевским псевдонимом Вильгельм Мейстер. В «Отчете о вине еврейства» он приписал евреям ответственность за поражение. Автор назвал евреев «чумой человеческой души» и утверждал, будто они хотят с помощью денег добиться мирового господства и готовы произвести мировую революцию, воспользовавшись новейшим и самым ужасным еврейским методом достижения заветной цели – установлением всемирной еврейской республики. Но автор не отчаивается. Евреи погибнут в столкновении с германской идеей. Два года спустя пангерманист Отто Бонгард опубликовал книгу «Из гетто к власти». Автор спрятался под псевдонимом Отто Кернхольт. Он цитировал своих предшественников антисемитов Лютера, Дюринга, Лагарда, Вагнера, Штёкера и Трейчке, который всегда говорил о капле чуждой крови, просочившейся в наши жилы, о том, что ее надо выдавить, пока она не отравила весь организм. Слова Трейчке «евреи – это наше несчастье» произвели в 1879 году эффект разорвавшейся бомбы. Бонгард поносит как друзей и пособников евреев братьев Гумбольдт, Гарденберга и Лессинга, который своим «Натаном» перечеркнул все, что он, возможно, сделал для немцев. Бонгард поучал: «Могут помочь только радикальные меры. Долой полумеры, долой нерешительность и страх перед неизбежной жестокостью!»

Адольф Бартельс писал в «Нашем праве на антисемитизм»: «Изгоняйте тех, кто оглупляет наш народ, отбросьте с дороги тех, кто опошляет нашу культуру!» Однако в Швейцарии, приблизительно в то же время, Леонгард Рагац, ревностный христианин, говорил: «Евреи всегда были первыми в рядах борцов с национализмом, милитаризмом, империализмом, господством крупных держав. Они всегда стремились заменить все это законами справедливости. Они следовали, таким образом, своему древнему призванию быть народом всех народов и соединять нации царством Бога».

В тот же период два благородных немца пытались остановить новую волну антисемитизма. Один из них – профессор Фёрстер, который много лет боролся с ложной германской идеологией еще при Бисмарке, а потом и при кайзере. Фёрстер назвал ложью, что семитическая раса представляет собой опасный и парализующий элемент, и советовал немцам – если они встретят неприятного и несговорчивого еврея – подумать обо всем том зле, какое христианские нации причинили и продолжают причинять евреям словами и книгами. Немцы несут тяжкое бремя вины за свой огульный антисемитизм последних десятилетий. Будучи истинным христианином, а не просто называющим себя таковым, он говорил, что «воле Бога соответствовало бы историческое сотрудничество арийского и семитского гения», что «совершенным человек может стать только в христианском союзе семитического и арийского начала». Фундаментальная идея о Царстве Божьем есть величайший дар евреев. Чувство духовных основ жизни и общества у евреев сильнее, чем у других народов. Немцы не слушали его, как не слушали они и Мартина Бубера, писавшего книги о еврейском духе и переводившего на немецкий язык легенды великих раввинов и еврейских святых, живших в России и Польше и ставших в XVIII веке создателями мистического учения хасидов, учения о жизни перед лицом Бога, о радости повседневной жизни в Боге. Это учение в своих основных чертах напоминало учение святого Франциска Ассизского. Все тот же профессор Фёрстер говорил, что старый духовный иудаизм продолжает в неизменном виде существовать в замкнутых еврейских общинах, живущих среди восточных славян. Многие немецкие антисемиты не имели ни малейшего понятия о том, насколько этот высокий и чистый иудаизм был ближе к духу Христа, чем их грубое и жестокое расовое высокомерие.

Отважный профессор Э.Р. Курциус в своей книге «Германский дух в опасности» выступил против отвратительных измышлений о том, что еврейский дух является по сути своей «национальным и абстрактным. Надо вспомнить еврейских пророков и мистицизм хасидского учения, чтобы убедиться в ложности таких обобщающих утверждений». Но и Курциуса никто не услышал.

Высокомерие и ненависть продолжали усиливаться и все больше и больше склонялись к насилию. Это явление достигло таких масштабов, что единственный достойный генерал среди множества окружавших Людендорфа реакционеров, граф фон Шёнайх, назвал германский антисемитизм «позором эпохи, когда власть имущие пытались отвлечь внимание от своих собственных прегрешений». Граф выступил против военных, политических и экономических лидеров побежденной Германии, заявив, что «в глубине души они сознают свою ответственность за катастрофу, но не хотят признать свою вину и ищут мальчика для битья». Фон Шёнайх высмеивал бред расистов о никогда не существовавшей «нордической расе господ». «В течение столетий, – говорил граф генералам, – мы исключали евреев из жизни, не давали им сделать почетную военную или гражданскую карьеру, принуждая их заниматься одной только торговлей. Евреи с честью выполняли на войне свой долг».

В 1925 году знаменитый писатель Якоб Вассерман попытался привлечь внимание немцев к истории угнетения и преследования евреев: «Сегодня в Германии торжествует абсурдная идея расы, поддерживающая все разновидности демагогического безумия. Ни разум, ни гуманизм, ни историческая и философская истина не могут устоять перед лапидарным узколобым кличем: «Еврей должен сгореть!» Еще тогда, в 1925 году Вассерман говорил о «массовом немецком психозе».

После Второй мировой войны католический писатель Мюллер-Клаудиус сказал, что расовый антисемитизм немцев после Первой мировой войны достиг такой степени, что деградировал до бесчисленных преступлений. В отличие от демократических наций Запада немцы так и не освободились от «идеи автократического государства», каковое они считали «незыблемым наследием своей расовой сущности». Раввин Соломон Раппопорт говорит, что царство Бога и братство всех людей суть основы иудейской религии. Трагедия немецких евреев, продолжает Раппопорт, состоит в том, что Германия не достигла зрелой демократии. Только в Великобритании и Соединенных Штатах евреи смогли соединить свою культуру с культурой двух самых старых демократий мира. Профессор Фёрстер, читая о невероятных преступлениях, совершенных «арийцами» Гитлера против евреев, вспомнил пророчество одного средневекового германского аббата о том, что настанет день и в Германии совершится злодеяние, искупить которое сможет только смерть.

Что сегодня? Немцы утверждают, что они ничего не знали. Ялмар Шахт упоминал о каких-то «еврейских» финансовых скандалах в период между двумя мировыми войнами. Но в тот же период германской истории было куда больше «арийских» скандалов. В 1925 году Генрих Манн обратил внимание на тот факт, что творцы и бенефициарии инфляции «скупили всю Германию за бесценок». В 1923 году генерал фон Шёнайх говорил, что Стиннес сказочно обогатился, будучи основным покупателем британского угля, и что Германия приобрела репутацию неплатежеспособного банкрота из-за политики Стиннеса и его друзей. Почему вы, спрашивает Шёнайх Стиннеса, не пожертвовали половиной своих шахт, доменных печей, деревообделочных фабрик, цементных заводов и газет, чтобы помочь нашей экономике, чтобы покончить с бессовестными ростовщическими ценами, заставившими нацию страдать от холода и голода? Стиннес, подобно другим, не поддающимся вразумлению немцам, предпочитал сваливать все несчастья на Версальские репарации. В 1925 году фон Шёнайх говорил, что «честные и глупые немцы» знали о Стиннесе только то, что было выгодно Стиннесу, ибо девять десятых всех немецких газет и новостных агентств принадлежали Стиннесу и ему подобным промышленникам и аграриям, покровителям Людендорфа и Гитлера. Не были ли бедой Германии все эти тевтонские герои с длинными бородами с их мифами о расе белокурых господ? – спрашивал после разгрома Германии писатель Рудольф Пехель. Недостатки отдельных евреев меркнут перед тем фактом, что шестьдесят миллионов человек ополчились на беззащитное меньшинство численностью в шестьсот тысяч человек.

Когда французские реакционеры несправедливо обвинили еврея капитана Альфреда Дрейфуса, половина нации выступила на его защиту. Жорж Клемансо и Анатоль Франс приняли участие в этом деле, Эмиль Золя опубликовал свое знаменитое J’accuse («Я обвиняю»), в котором обвинил французское правительство в коррупции. В годы восхождения Гитлера к власти фильм о Дрейфусе шел в Германии несколько месяцев, но никто не связал то, что случилось с несчастным французским капитаном, с тем, что происходило в Германии. Миллионы немцев исступленно кричали «хайль!» Гитлеру за его антисемитизм. Послевоенную Германию сотрясали скандалы со взятками и коррупцией среди высшего чиновничества. Если бы после каждого такого скандала мы истребляли пять или шесть миллионов немцев, то сколько бы их осталось сегодня?

В британской Лейбористской партии есть евреи – члены парламента, есть евреи и среди парламентариев-консерваторов, но отважится ли кто-нибудь назвать еврейским консервативное или лейбористское правительство Великобритании? Кто в Великобритании или в Соединенных Штатах говорит о марксизме как о еврейском движении? Марксизм всегда анализируют и судят по его достоинствам и недостаткам. Некоторым это учение импонирует, некоторым – нет, но его нигде не называют еврейским, как в Германии. Почему? Потому что в Великобритании и Соединенных Штатах антисемитизм пренебрежимо мал. Еврейский писатель Роберт Энрикес говорил в 1957 году, что англо-еврейское отношение к жизни и британские традиции честности и достоинства никогда не будут потворствовать антисемитизму. Еврейский писатель Дэвид Дайхес, выросший в Эдинбурге, говорил, что ему не приходилось сталкиваться в Шотландии с антисемитизмом. Английский писатель Т.Л. Джармен говорил, что англичанин действует эмпирически, учится методом проб и ошибок и знает, как достигать компромиссов; напротив, немец находит все это весьма трудным и обременительным. Если немец считает нордическую расу лучшей, то он должен подавить все остальные расы, а если ему не нравятся евреи, то он должен их истребить.

Почему? Гете, как обычно, знал ответ: «Общие идеи (так Гете называл идеологию) и большое самомнение всегда приводят к великим несчастьям». Томас Манн соглашается с ним и говорит, что немцы «слишком послушны» и «слишком охотно полагаются на теории». Манну было что сказать о своем народе. В 1930 году, пытаясь в очередной раз предостеречь немцев от заразы национал-социализма, он спрашивал, является ли их поведение немецким. «Существует ли в немецкой душе такой слой, где уютно чувствует себя весь ее фанатизм, вакхическое безумие, оргиастическое отрицание разума и человеческого достоинства?» После разгрома Германии Манн сказал, что «немецкая душа наполнена ядом отчуждения, склонна к провинциальной грубости, неврозу и скрытому сатанизму. Это состояние ее (немецкой души) сознания всегда отличалось чем-то непристойно зловещим, чем-то скрытным и необъяснимым, своего рода тайным демонизмом». Немцы, считал Манн, только казались людьми XX столетия; в действительности они до сих пор принадлежат готическому Средневековью. В немецкой атмосфере «прочно удержалось состояние умов, характерное для последних десятилетий XV века, истерия по умирающим Средним векам, что-то сродни скрытой духовной эпидемии, тайного союза немцев с демоническими силами». Этот мотив проходит через все содержание «Доктора Фаустуса», посвященного, по сути, пакту Германии с дьяволом в 1933–1945 годах. «Сатанинская сделка, имеющая целью завладеть всеми сокровищами мира, захватить власть над ним, пусть даже на короткое время, пусть даже ценой спасения собственной души, кажется мне самым типичным проявлением немецкой натуры». Когда Гитлер объявил, что война может закончиться либо уничтожением Германии, либо Великобритании, он сказал также, что вопреки мнению сэра Уинстона Черчилля уничтожена будет именно Британия, и попросил сэра Уинстона на этот раз – только на этот раз – поверить ему, ибо он говорит теперь как пророк. Но как мог вестник дьявола быть истинным пророком?

5. Лютер

Политическая катастрофа Германии началась с Лютера. Сказав это, мы не имеем намерения вмешиваться в вековой, до сих пор не утихший спор между католиками и протестантами, как не собираемся давать оценку деяниям Лютера. Уместно будет лишь сказать, что немецкие католики убеждены в том, что без Лютера история Германии была бы иной, а ее судьба – счастливее.

Эразм писал Лютеру 30 мая 1519 года, что вежливостью и обходительностью можно достичь большего, чем насилием и ненавистью. Но Лютер не внял увещеванию. Десять лет спустя Эразм сказал: «Когда вы станете свидетелями потрясающих мир катаклизмов, вспомните, что Эразм предсказал их». Через двести пятьдесят лет Гете констатировал по поводу Французской революции: «То, что когда-то делал Лютер, Франция делает сейчас, в наше беспокойное и трудное время. Она подавляет миролюбивую культуру». Эти слова, говорит Томас Манн, показывают, что в XVI веке Гете был бы на стороне Эразма. Манн соглашается с обоими. После разгрома Гитлера Томас Манн дважды, с горечью, граничившей с отчаянием, повторил, что «если бы Лютер не восстановил церковь», то Германия избежала бы Тридцатилетней войны, религиозного раскола, истребления значительной части населения, культурной и политической катастрофы. За несколько десятилетий до того, как были написаны эти слова, романист Вильгельм Раабе в своем рассказе о Германии XVI века сказал: «Раскол германской нации стал благодеянием для мира, но несчастьем для нашего отечества».

В многочисленных книгах можно прочесть, что Лютер был недоволен злоупотреблениями церкви. Но уже в 1522 году преемник трех, не отличавшихся приверженностью к христианским заповедям пап папа Адриан VI, устами своего нунция в Нюрнберге, публично пообещал в рейхстаге реформировать церковь и очистить ее от скверны. В 1523 году нунций зачитал рейхстагу письмо папы Адриана VI. Папа осудил Лютера за то, что тот считает себя самым мудрым человеком в Европе, а сам тем временем погружает религию в смуту. Папа снова призвал к мирному переустройству церкви. Бог, утверждал папа, наказал церковь за грехи многих прелатов и священников; непотребные вещи творились даже в самом Ватикане. Папа обещал сделать все, что в его силах, для очищения Ватикана и всей церкви, но призывал к терпению; беды, накапливавшиеся много лет, невозможно устранить за один-два дня.

Если бы Лютер действительно хотел восстановить церковь, то в тот момент он мог бы одуматься, но вместо этого он объявил благочестивого папу антихристом. Его устами, утверждал Лютер, говорит сам Сатана. Такая грубость была отличительной чертой языка Лютера. Когда в 1538 году папа Павел III опубликовал меморандум о планируемой церковной реформе, Лютер назвал его авторов лжецами, зарвавшимися плутами и проклял папу именем «его бога – дьявола». В памфлете «Против римского папства» Лютер допускает еще более непристойные выражения: «Его Чертейшество, папа-осел с ослиными ушами, римский гермафродит, папа содомитов, отброс дьявола». Томас Манн говорит о специфически лютеранской холерической неотесанности, пылающей необузданной яростью грубости и называет Лютера не только врагом Рима, но и врагом Европы, к тому же ярым националистом и антисемитом. Германизм в своем чистом состоянии вызывает потрясение и страх. Революционер и реакционер в одном лице Лютер был типичным представителем Средневековья и, как таковой, непрестанно боролся с дьяволом и догматически верил в демонов. Его дьявол, так же как и дьявол Фауста, есть типично немецкая фигура. Томас Манн склонен считать противопоставление народной грубости и цивилизации, антитезу Лютера и Эразма, неизбежной. Гете сумел подняться над этим противоречием. Когда Томас Манн сказал это публично, немецкие лютеранские епископы, никогда не выступавшие против гитлеровских гонений на евреев, начали яростно протестовать. До сего дня ни один немец не позволит никому сказать худого слова о таких немецких героях, как Лютер, Бисмарк, Вагнер, Ницше и Гинденбург.

Томас Манн тоже лютеранин, и когда он писал эссе о лютеранине Лессинге, то хорошо сознавал, что является его духовным наследником. Манн не слепой, он понимает, что Лютер является создателем современного немецкого языка, который был бы немыслим без лютеровской Библии. Поэтому Манн называет Лютера «величественным воплощением германского духа» и хвалит за то, что тот сумел сломать схоластические оковы и возвестить – во многом против своей воли – наступление эры разума и свободных философских суждений.

Лютеранская писательница Рикарда Хух тоже с большой похвалой отзывалась о немецкой Библии Лютера, добавив, что без нее не было бы таких великих немецких писателей и поэтов, как Лессинг, Гете и Шиллер. Однако о памфлете Лютера «Против евреев и их лжи» Рикарда Хух – в период варварской гитлеровской тирании – говорила, что некогда Лютер считал евреев самым благородным из народов, ибо среди них воплотился Бог, но затем самым ужасным образом переменил свое мнение. Вот что говорил Лютер в этом и другом своем памфлете «Шем амфора»: «Сжигайте их синагоги, изымайте и уничтожайте их книги, включая их Библию. Евреи должны быть принуждены к подневольному труду. Если они осмелятся произнести имя Божье, доносите на них властям или мажьте коровьим навозом. Моисей говорил: «Не терпите идолов!» Будь он жив, он первым бы сжег их храмы. Пусть они последуют за ним и вернутся в свой Ханаан. Я бы предпочел быть свиньей, нежели еврейским Мессией». Еще в одном месте: «Что нам делать с этим развращенным и мерзким народом? Я предлагаю вам самим выбрать: их синагоги и школы должны быть сожжены огнем, их дома и жилища следует разрушить до основания, мы должны уничтожить их молитвенные книги и их Талмуд, который учит их всех идолопоклонству, лжи, кощунственной порочности, их раввинам под страхом смерти должно быть запрещено учить, иудеям же следует запретить ездить по нашим дорогам и ходить по нашим улицам». В то время император Максимилиан опросил по этому поводу нескольких экспертов, включая знаменитого исследователя Библии Иоганнеса Рейхлина. Рейхлин защитил евреев, сказав, что в их литературе нет ничего преступного и что они имеют право исповедовать свою религию. Современник Лютера швейцарский реформатор Генрих Буллингер был потрясен грубым языком Лютера и назвал его языком свинопаса, а не пастыря человеческих душ. Профессор Риттер защищает Лютера, утверждая, что он действовал не по расовым, а по религиозным и нравственным мотивам. Но, вероятно, еврею, которого убивала разъяренная толпа, было не до тонких идеологических разногласий. Многие историки пишут о катастрофических последствиях деятельности Лютера. Он вырыл пропасть между Германией и Западной Европой, высвободив германский иррационализм. Ряд некатолических богословов, социалисты и политики – Карл Барт, Рейнгольд Нибур и Дин Инге – называли Лютера одним из главных вдохновителей национал-социализма. Австрийский историк Хеер писал: «Тот, кто хочет понять причину полного отсутствия терпимости, гуманизма, религиозной, духовной и политической свободы в протестантской части Германии и Европы, должен оценить влияние мнения Лютера об Отце».

Различные лютеранские авторы сегодня обвиняют Лютера и в других вещах. Рикарда Хух говорит, что Лютер называл правителей земных государств наместниками Бога и что «германские князья с готовностью и радостью примкнули к этому новому учению». Профессор Вильгельм Рёпке говорит, что «влияние учения Лютера на политическую, духовную и социальную историю Германии нельзя назвать иначе как катастрофическим. Реформация Лютера несет главную ответственность за разделение политической и частной жизни в Германии, а учение Лютера о зле привело к непротивлению немцев безраздельной власти государства, к утрате интереса к политике и к покорному повиновению правителям». То же мы видим в «Фаусте», когда один из персонажей начинает петь:

Всей Римскою империей священной

Мы долго устоим ли во Вселенной?

А его собутыльник не хочет ее слушать, возражая:

Дрянь песня, политический куплет!

Благодарите Бога, обормоты,

Что до империи вам дела нет

И что другие есть у вас заботы.

Эти слова стали девизом философа Шопенгауэра, который яростно выступал против революции 1848 года, так же как в последующие годы и Рихард Вагнер, который, побыв короткое время революционером, объявил затем, что демократия не соответствует германскому духу. Много лет спустя Гитлер скажет, что демократия – это изобретение грязных евреев. Писатель-романтик Э.Т.А. Гофман говорил, что художника не должны волновать современные ему политические события. Ницше с гордостью именовал себя последним неполитизированным немцем. Но он не был последним неполитизированным человеком среди германских писателей. Таким был и Томас Манн, энергично, не без пессимизма отстаивавший свою позицию во время Первой мировой войны. К чести Томаса Манна, он переменил свое отношение, чтобы предупредить своих соотечественников об опасности политической отстраненности. В «Чудесной горе» устами демократа Сеттембрини Томас Манн говорит, что все на свете есть политика. Но немцы не прислушались к Манну в период между двумя войнами. Двадцать лет спустя писатель бросил немцам этот упрек, констатировав: «Немецкая культурная идея, лишенная политической воли и демократии, самым ужасным образом обрушилась на нашу голову».

Философ Леопольд Циглер в 1925 году говорил об «этой нации врожденного протестантизма», избитой, как бродячая собака, и покорной, как уличный нищий. После второго разгрома Германии Фриц Фишер писал о немецком протестантизме и немецкой политике XIX века, подытожив последствия учения Лютера: из-за своей сильной веры в первородный грех Лютер был весьма пессимистично настроен в отношении человека и мира, исключая всякую возможность оптимистического развития истории. В то время как народы Запада видели грех в злоупотреблениях власти, немецкие лютеране считали грехом революционные выступления против власти. Это отношение Фишер прослеживает у многих немецких мыслителей от Лютера до Ранке.

Это признает даже профессор Риттер. В пессимизме отношения Лютера к миру, говорит Риттер, «кроется опасность остаться пассивным перед лицом злых сил мира. Аполитичное благочестие Лютера обнажило свои катастрофические последствия в XIX веке – в слишком тесных отношениях между троном и алтарем, то есть прусскими королями и лютеранской церковью, которая выказала слишком слабое понимание стремления нации к политической ответственности и слишком большую покорность в отношении монархии Гогенцоллернов. Лютеранская церковь XIX века представила тошнотворные доказательства простодушного союза катехизиса, монархизма и прусского милитаризма».

Она представила еще более возмутительные доказательства своего незатейливого простодушия в XX веке. Знаменитый поэт и романист лауреат Нобелевской премии Герман Гессе сказал, что «немецкие лютеранские пасторы массово перешли на сторону Гитлера вместе со своим Богом». Самые тошнотворные доказательства услужливости были даны многими лидерами протестантской церкви в Третьем рейхе. Вот выдержки из дневника ревностного лютеранина писателя Йохена Клеппера: «8 марта 1933 года. Антисемитизм стал невыносимым», «11 марта 1933 года. Что принесла с собой эта широко разрекламированная национальная революция? Атмосферу погрома», «30 марта 1933 года. Я твердо верю, что Господь открыл свое таинство в евреях, и могу лишь с печалью наблюдать, как церковь мирится с тем, что происходит». В это же время, 27 января 1934 года, лидеры всех немецких лютеранских церквей опубликовали следующее: «Находясь под неизгладимым впечатлением от встречи с рейхсканцлером, руководители лютеранской церкви заявляют о своей единодушной преданности Треть ему рейху и его фюреру. Они энергично осуждают все интриги, всякую критику государства, нации и [национал-социалистического] движения, каковая может подвергнуть опасности Третий рейх». В дневнике Клеппера мы находим следующую запись: «Церковь – шаг за шагом – сдает свои позиции. Воистину, начался суд над Домом Божьим. Церковь отныне боится государства, а не Бога». Еще одна запись: «Мы все глубоко удовлетворены тем, что сказал пастор Визе об ужасном падении церкви в том, что касается отношения к евреям в Третьем рейхе».

Пастор Мартин Нимеллер сказал по этому поводу в 1945 году: «Наша церковь знала, что избранный ею путь неминуемо приведет к катастрофе. Но мы не предостерегли нацию, мы не вскрыли преступные деяния. Мы, церковники, должны бить себя в грудь и повторять: Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa. Нам не следует обвинять нацизм, мы должны обвинять самих себя». Участник антинацистского сопротивления Эрнст Никиш говорит, что многие лютеранские пасторы с одобрения так называемых «немецких христиан» молились за Гитлера в своих проповедях и даже вывешивали свастику на церквах в дни нацистских праздников. Когда Никиш был арестован, тюремный пастор со свастикой на рукаве упрекнул его за нежелание раскаяться, ибо «государственная измена – это очень тяжкое преступление». Когда пастор спросил Никиша, почему он оставил лютеранскую церковь, то получил такой ответ: «Потому что еще в 1919 году я увидел, что протестантская церковь ступила на скользкую дорожку». О последствиях лютеранства для Германии («По делам их узнаете их») мы еще услышим, когда будем говорить о наставниках Гитлера.

Вернемся к Томасу Манну. Он говорит, что Лютер применил слова Павла «да подчинится всякая душа высшей власти» к князькам карликовых германских государств, в то время как Павел имел в виду власть Римской империи, которая была политической ареной христианской религии. Таким образом, раболепие Лютера стало чисто немецким раболепием, и такое положение сохранилось до появления Гитлера. Специфически германским – и в этом несомненная вина Лютера, который был вне политики и против политики, – был дуализм смелого философского мышления и политического инфантилизма. Лютер повинен в типично немецком отделении национализма от идеала политической свободы. Реформация, в противоположность интернационализму средневековой Европы, была движением националистическим. Лютер несет ответственность за все несчастья, которые причинила Германии идея о «расовой» (völkisch) свободе, направленной против объединенной Европы, идея совершенно варварская. Это еще раз доказала грубая стихийность, присущая войне немцев против Наполеона. Эта грубость оттолкнула Гете от нации, он сохранял полное спокойствие среди всеобщего энтузиазма.

Гитлеровские варвары называли то, что они породили, «движением немецкого национального освобождения», как будто нация, обладавшая такой же малой внутренней свободой и ответственностью, как и политически незрелая Германия, смела говорить о свободе так, словно она ее заслуживала. Свобода предполагает прежде всего внутреннюю политическую свободу. Немцы, однако, так и не научились сочетать национальную идею с идеями политической свободы и гуманизма. Их (немцев) идея свободы всегда была узкой и замкнутой; она означала лишь право быть немцем, и больше никем, и именно из этого безграничного эгоизма явилась гитлеровская идея порабощения всей остальной Европы.

Далее Томас Манн порицает Лютера за его катастрофическое отношение к Крестьянской войне в Германии. Когда эти несчастные люди, вдохновленные идеями евангельской свободы, попытались улучшить свое социальное положение, избавиться от рабства и восстали против своих бесчеловечных хозяев, Лютер заклеймил их в памфлете «Против кровопийц и мятежников-крестьян», в котором он, пылая гневом, призывал князей убивать крестьян, как бешеных собак, и тем самым достичь в будущей жизни Царствия Небесного. В памфлете Лютер пользуется языком, который зазвучал позже в публичных выступлениях Гитлера. Рикарда Хух говорит, что Лютер, вместо того чтобы взять на себя роль посредника между крестьянами и князьями, принял сторону князей против крестьян. Его друзья с ужасом смотрели на этого демона, чье властолюбие и упрямство доходили почти до сатанизма. Только когда стало слишком поздно, Лютер осознал свою ошибку и принялся обвинять себя: «Это я, Мартин Лютер, убил всех этих крестьян, ибо я призывал к их убийству. Их кровь пролилась на мою голову». Томас Манн говорит, что если бы Крестьянское восстание увенчалось успехом, то германская история повернула бы в лучшую сторону, в сторону политической свободы. Пример Лютера – причина «поражений всех немецких революций – в 1525, 1813, 1848 и 1918 годах». Манн говорил также, что все немецкие революции были кукольными спектаклями на подмостках мировой истории. В других странах протестантизм вымостил дорогу к свободе, но в Германии он привел к противоположному результату.

Томас Манн сравнивал Лютера с Гете. В последнем он также находит демоническую силу, способную напугать обычного гуманитария. Но Гете, резко отличавшийся как от Лютера, так и от Бисмарка, знал, как соединить таинство и ясность мышления, гений и разум. Именно его, а не Лютера и Бисмарка, называет Томас Манн немецким чудом, выделявшимся на фоне обычных немцев. Другой великий немецкий писатель нашего времени Герман Гессе в художественных образах своих поэм и романов рассказывает о своем пути от демонизма к ясности и гуманизму. Гессе возносит хвалу Гете за его совершенно уникальную попытку синтеза германского гения с рациональностью, безотчетного дионисийского музыкального экстаза с ответственностью и моральными обязательствами. В лице Гете, подчеркивает Томас Манн, Германия сделала огромный шаг к человеческой культуре – или, вернее, могла бы сделать, ибо в действительности Германия всегда была ближе к Лютеру, чем к Гете. Гете однажды назвал себя освободителем немцев, но в этом случае великий мыслитель выдал желаемое за действительное. Можно провести прямую линию от князьков эпохи Лютера до Гогенцоллернов и от императора Вильгельма до Гитлера, которого немцы и назвали своим освободителем.

С немцами, которые продолжали придерживаться Лютера, а не Гете, Томас Манн свел счеты в 1947 году, написав роман в отчетливо лютеранском духе. Конечно, мы имеем в виду «Доктора Фаустуса», в котором встречаем богослова Эренфрида Кумпфа, «националиста лютеранского толка», вставляющего в современную немецкую речь фразы на языке эпохи Лютера, если не самого Лютера. Этому современному Лютеру тоже в каждом углу мерещится дьявол, в которого он швыряет чернильницу (точнее, рулон бумаги). Дьявол, с которым заключила союз нацистская Германия, играет важнейшую, решающую роль в этом романе, где все, что имеет отношение к нечистой силе, описывается немецким языком Лютера, куда вкраплены цитаты из старой немецкой сказки XVI века о докторе Фаусте и из «Фауста» Гете. Этот язык, как замечает сам дьявол, «очень приятен для моего слуха».

Университетские друзья героя романа Адриана утверждают, что немецкая молодежь воплощает германский дух, ибо он молод и за ним будущее.

Эти подающие надежды молодые люди – элита двух войн, – объявившие себя при кайзере Вильгельме и при Гитлере, так же как итальянцы при Муссолини, юной нацией Европы, говорят о Германском Становлении, о Германском Скитании, о бесконечных перемещениях германской души: «Если угодно, немец – это вечный студент». В 1925 году немецкий философ Леопольд Циглер констатировал, что немцы – это нация искателей и странников, нечто «незаконченное, сырое и недозрелое среди столь многих законченных, дисциплинированных, взрослых народов… Мы всегда оставались незаконченными варварами; другим народам мы представляемся мятущимися под гнетом демонизма становления, но неспособными достигнуть бытия».

Самый знаменитый враг Гитлера Томас Манн заставляет одного из этих перспективных молодых людей сказать: «Быть молодым – это значит найти в себе силы встать и сбросить оковы отжившей цивилизации, осмелиться – там, где другие уже давно потеряли мужество, – с головой броситься в необузданную стихию». Этот отважный прыжок стоил жизни двенадцати миллионам невинных людей, убитых юными нордическими героями. Из-за этих прыжков Европа дважды подвергалась небывалому опустошению. Герман Гессе, сам будучи лютеранином, сыном и внуком лютеранских миссионеров, написал в 1948 году: «Преуменьшение «добрых деяний», идея спасения верой (fide sola Лютера), уже при нем было ужасным и даже бесстыдным безрассудством, повлекшим за собой отвратительные вещи. Немцы, особенно современные немцы, ни в коем случае не являются нацией, которой можно сказать, что «дела» не имеют никакого значения, их можно отбросить, если за делами была добрая воля. Но их «волей» был лишь настоящий или мнимый патриотизм, и во имя отечества они будут способны совершить завтра злодеяния, которые уже сегодня угрожают нации уничтожением».

Последствия Реформации были катастрофическими для всей последующей германской истории. Немцы так никогда от нее и не оправились. Великий драматург Фридрих Геббель констатировал: «Воистину мы, немцы, никак не связаны с историей нашей нации. Почему? Потому что эта история оказалась безрезультатной, потому что мы не можем смотреть на себя как на производное органического развития, как могут, например, англичане и французы. То, что мы поневоле называем германской историей, есть на самом деле история нашей болезни». Уничтожив бесчисленные мелкие германские государства, по-настоящему весомый и значительный вклад в объединение Германии внес «заклятый враг» немцев Наполеон.

6. Исключение: Гёте

Немцы всегда гордились тем, что они – нация поэтов и мыслителей. Даже в Третьем рейхе один гитлеровский поэт сказал: «Да, мы – нация работников, но мы все равно остаемся нацией поэтов».

Нация поэтов и мыслителей! Что говорили их великие поэты и мыслители и что немцы сделали с ними в эпоху «тысячелетнего» гитлеровского рейха? Что говорили о них великие поэты и писатели?

Начнем с Лессинга. В «Эмилии Галотти» он заклеймил абсолютизм, в «Натане мудром» – фанатизм и ненависть к евреям.

…И будто

Все христианство не на иудействе

Основано? Досадно и обидно.

До слез обидно мне, когда я вижу,

Как забывать способны христиане,

Что сам-то ведь Господь наш был еврей.[4]

В период подъема национал-социализма Томас Манн в одной из своих лекций говорил, что Лессинг никогда не желал прослыть патриотом, ибо считал себя гражданином мира и обращался к людям всех стран, понимавшим, когда патриотизм перестает быть добродетелью. Томас Манн особо это подчеркивал, так как его самого обвиняли в отсутствии патриотизма после того, как он осудил национализм и национал-социализм. Им, нацистам, возражал Томас Манн, угодны только те писатели, которые не желают видеть, что происходит в Германии. Отвечая на обвинение Лессинга в рационализме, Томас Манн говорил: «Мы далеко зашли в иррационализме – к вящей радости всех исконных врагов света и жрецов принудительного оргазма…»

Но обратимся к Гете. Он называл свой труд триумфом чистого гуманизма и находил в Евангелиях «отражение величия, исходящего от личности Иисуса, величия, имевшего ту же Божественную природу, как и все, происходящее на Земле. Я склоняюсь перед Ним, как перед Божественным проявлением высших начал нравственности». Он говорил, что истинной терпимости можно достичь, только оставляя в стороне частные свойства человека и нации и понимая, что все истинно великое принадлежит всему человечеству. Однако национальная ненависть сильнее и в наиболее насильственной форме проявляется в самых примитивных цивилизациях. За двадцать лет до этого Гете говорил, что жизнь ведет нас не к отделению от других наций, но к величайшему слиянию с ними. Впоследствии он написал: «Мы, немцы, принадлежим дню вчерашнему. Да, мы цивилизовали себя за истекшие сто лет, но пройдет еще несколько столетий, прежде чем наши соотечественники проникнутся духом и высокой культурой настолько, что смогут восхититься, подобно грекам, красотой, а другие народы смогут сказать, что давно прошло то время, когда мы были варварами». Вот другое его высказывание о немцах: «О, этот жалкий народ, он плохо кончит, потому что не желает понять себя, а непонимание самих себя возбуждает не только смех, но и ненависть мира. Судьба сокрушит немцев, ибо они предали самих себя и не хотят быть теми, кем являются на самом деле». Гете также полагал, что патриотизм – разрушитель истории и что деспотизм порождает автократию всех и каждого. Он не разделял восторг романтиков по поводу германских древностей, не понимая, что хорошего можно найти в мрачной германской старине. Он высмеивал патриотичного немца, приписывающего себе все добродетели других наций и утверждающего, что все они произошли от немцев. При этом немец забывает «все, чему он научился у других наций за прошедшие пятьдесят лет, и не считает, что до сих пор им обязан».

Что думал Гете о немцах и англичанах? Отдельный немец, говорил он, часто достоин уважения, но вся нация целиком являет собой жалкое зрелище. Он считал, что немцам, как евреям, надо рассеяться по миру, чтобы на благо всех наций развить в себе все хорошее, что в них есть. Гете однажды признался, что испытывает страх, когда сравнивает немцев с другими нациями. Он бежал от немцев в науку и литературу, ибо они не ведают государственных границ. Он нетерпимо относился к тем патриотично настроенным немцам, которые утверждали, что могут жить сами по себе, что другие нации произошли от них и имели дерзость приписывать себе достоинства других народов. Он считал бессмысленным термин «национальная литература» и предлагал заменить его термином «всемирная литература». Каждый должен стремиться приблизить наступление эры всемирной литературы. Прислушивались ли к нему немцы? Сам Гете жаловался, что они всегда отвергали то, что он делал и говорил.

Гете почитал Наполеона. После битвы при Йене, где Наполеон разгромил старорежимную прусскую армию, историк Люден спросил Гете, как тот чувствует себя в эти дни позора и несчастья, и, к своему ужасу, услышал в ответ, что поэт чувствует себя очень хорошо и не имеет никаких причин жаловаться на судьбу. Гете сравнил себя с человеком, который с безопасной скалы смотрит на бушующее под ногами море, волны которого не могут его достать. Еще в 1792 году, став свидетелем первой битвы французской революционной армии при Вальми, когда она с невиданной прежде энергией наголову разгромила прусскую армию, Гете сказал своему окружению, что они являются свидетелями зарождения новой эпохи в мировой истории и смогут потом хвастать тем, что присутствовали при нем. Старая фридриховская армия не была после этого реформирована и была бита Наполеоном при Йене и в 1806 году.

В 1813 году Гете сказал Людену, что он ни в коем случае не равнодушен к идеям свободы и отечества, но не может разделить восторг историка по поводу подъема Германии. «Действительно ли нация пробудилась? Знает ли она, что ей нужно?» Гете не видел уже в Веймаре ни французов, ни итальянцев. Вместо них явились казаки, башкиры, хорваты, мадьяры, кашубы, красные и прочие гусары: «Неужели они лучше?» – спрашивал он. Ему было при этом безразлично, что эти были «друзья», а те – «враги». Он не может, сказал Гете, ненавидеть французов, потому что слишком многим обязан их культуре. Когда ему было уже за восемьдесят, Гете признался, что является «умеренным либералом, как и всякий разумный человек». Он считал, что ему повезло родиться в эпоху, когда «происходили и продолжают происходить великие события». Среди них он упомянул Семилетнюю войну, отделение Америки от Англии, Французскую революцию и период правления Наполеона. «Поэтому мои мнения и выводы сильно отличаются от мнений и выводов тех, кто родился только сейчас».

Однажды престарелый поэт сказал своему секретарю Римеру, что антипатию, которую нация питает к евреям со смешанным чувством уважения и отвращения, можно сравнить с антипатией, каковую мир питает к немцам, роль и положение которых среди других наций до странности похожи на положение евреев. Он признался, что «временами чувствует удушающую тревогу, боясь, что настанет день, когда накопившаяся ненависть мира обратится против немцев».

Он знал, сколь многим обязан английской литературе. «Я очень, очень многим обязан Шекспиру, Стерну и Голдсмиту». Гете понимал, что немецкий роман произошел от Филдинга и Голдсмита. Он считал «Тома Джонса» Филдинга самым знаменитым по праву романом, «Викария из Уэйкфилда» Голдсмита «лучшим из всех когда-либо написанных романов», а его «Покинутая деревня» «долго оставалась моей подлинной страстью». Гете хвалил Байрона и романы Скотта, восхищался юмором Стерна, который возвестил наступление «великой эпохи чистого знания человека, благородной терпимости и нежной любви». Гете называл Стерна человеком великолепного духа и говорил, что он первым «освободил нас от педантизма и филистерства». О себе в одном из стихотворений Гете сказал, что он освободил немцев от пут филистерства. Точнее было бы сказать, что он пытался это сделать, но освободил лишь ничтожное меньшинство.

Однако самое глубокое почтение Гете – всю свою долгую жизнь – питал к Шекспиру. Он считал, что родился слепым, но глаза его в один миг открылись, словно по волшебству. Трагедии Шекспира, говорил Гете, – «это не просто поэмы. Это открытые книги судьбы». Шекспир и «Оссиан» помогли Гете освободиться от кокетливых завитушек рококо и постичь глубинную суть человеческой души. В возрасте семидесяти пяти лет Гете признался, что никогда не осмеливался сравнивать себя с Шекспиром.

Гете восхищался англичанами и французами за ясность изложения и ругал немецких философов за витиеватость и помпезность, в которой не может разобраться не только иностранец, но даже природный немец. Гете высмеивал метафизические фантазии Фихте и очень печалился по поводу дурного влияния, какое оказал Гегель на немецкий язык. Однажды ему прислали книгу «непревзойденного Гегеля», и Гете попытался ее расшифровать, но сдался и отложил книгу, сказав, что читать ее – это все равно что разговаривать с гремучей змеей. Он вслух прочел пассаж «этого вздора» Эккерману и сказал, что такие философы уничтожают язык. Вильгельму Гумбольдту он однажды написал, что «немцы обречены жить в химерической тьме спекуляций». Но немцы не прислушались к великому старцу и по сей день наслаждаются пребыванием в химерических сферах.

Ницше когда-то заметил, что Гете был в германской истории «событием без последствий», что он «с энергичной нетерпимостью критиковал, словно со стороны, все, чем гордились немцы». Очевидно, он намекал на одну запись в дневниках Гете: «Вопрос заключается в том, оставляют ли великие люди след в истории своих отечеств. Я не вижу этого в Германии». Однажды Гете сказал: «Германия? Но где она? Я не могу найти эту страну. Вы, немцы, изо всех сил тщитесь стать нацией. Постарайтесь освободиться внутренне, и ваши попытки увенчаются успехом». О Веймаре он сказал стихами: «О Веймар, особый твой жребий! Как Вифлеем в Иудее, ты мал и, одновременно, велик».

Заголовок в одной британской газете 1962 года «Веймар и Бухенвальд» говорит о падении Германии от Гете до Гитлера. В статье мы читаем: «Ранним утром Веймар Гете и Бухенвальд Гитлера являют собой такой контраст, что становится трудно поверить, что и то и другое место было создано трудами и волей человека. Но они стоят рядом, на расстоянии пары миль друг от друга, и романтические башенки Веймара отчетливо видны из пыточных камер Бухенвальда. Гид, который показывал нам камеры, бараки, где избивали людей, места казней, где играл граммофон, чтобы заглушать предсмертные крики, печи, где сжигали трупы умерших и казненных, чаны, в которых Ильза Кох вымачивала кожу убитых узников, шедшую на изготовление абажуров, сам провел в Бухенвальде одиннадцать лет».

В 1939 году живший в изгнании Томас Манн в своей книге «Лотта в Веймаре» вложил в уста Гете презрительные слова о немцах Третьего рейха, отбросивших всякие понятия о чести, воображавших себя великими и злобно смотревших на тех, кого иностранцы любили и почитали, считая истинными немцами. «Они меня не любят, что ж, пусть будет так. Я тоже не люблю их, и мы квиты. Они думают, что Германия – это они, но Германия – это я. Пусть погибнет все остальное – и корни и побеги, но она уцелеет и будет жить во мне». Десять лет спустя, уже после разгрома Германии, Томас Манн, выступая на торжествах по случаю двухсотлетия Гете, сказал, что весь цивилизованный мир отметил «торжественное возвращение его прозрений».

Гете однажды сказал: «Что значит любить отечество и поступать, как подобает патриоту? Если поэт посвятил всю свою жизнь борьбе с вредными предрассудками, искоренению мелочных мнений, просвещению души своего народа, очищению его вкусов и облагораживанию его идей, то что может быть лучше? Как можно быть более патриотичным?»

7. Романтизм

Гете когда-то сказал: «Классика – это здоровье, романтизм – это болезнь». Как он был прав! Писатель Генрих Манн, процитировав эти слова, сказал в 1946 году: «Этот великий ценитель жизни не любил их всех. Для немецких романтиков характерно самое низменное понимание и чувство жизни, какое только возможно в литературе. Сказки, древнегерманский маскарад, вымученный экстаз и бездны глубокомыслия – кто может продолжить? Эти поэты писали так, словно были последними из оставшихся на земле людей». Как и для прочих мыслителей той эпохи, «политика была вне обсуждения. Заменой послужила история. В утешение романтики развили в себе роковой фанатизм национальной гордости».

Один рассудительный критик как-то заметил, что Гете был очень уравновешенным поэтом. Сам Гете объяснял это так: «Он имел в виду, что при всей моей поэтической деятельности я остаюсь разумным человеком, живущим по бюргерским меркам». Напротив, немецкие романтические поэты стремились к бесконечному, к невыразимому, к ночи и смерти. Поэт-романтик Август Платен начинает одно из своих самых знаменитых стихотворений такими словами:

Тот, кто однажды видел смерть,

Не может жить: он смерти предан.

Какая странная логика! Свою поэму он назвал «Тристан». Это прославление смерти возвращается в «Тристане» Вагнера. Смерть стала вдохновляющим гением и Ганса Пфицнера в его опере «Палестра».

Новалис, один из самых ранних романтиков, писал стихи, полные неземных видений и экстравагантностей, но ни одну из его поэм – ни по смелости, ни по возвышенности – нельзя поставить рядом с лучшими стихами Гете. Сам Новалис с иронией говорил о нем: «Гете – сугубо практический поэт. Он в своих писаниях то же, что англичанин в своих товарах: нарочито просто, со вкусом, практично и долговечно». Новалис называл «Годы ученичества Вильгельма Мейстера» «Кандидом», направленным против поэзии. Сам Новалис, беспокойный мистик, писал фантастически романтические романы, исполненные колдовской поэзией в прозе, но ведущие в никуда. Новалису казалось, что роман Гете разрушает поэзию и чудо, и он жаловался, что в нем «речь идет только об обычных человеческих вещах при полном забвении природы и мистицизма». Новалис был очень недоволен «буржуазными и обыденными предметами», каковые обнаружил у Гете.

Гете никогда не любил романтиков, даже величайшего их представителя Генриха фон Клейста – этого демонического, пылавшего экстазом, но трудного и неоцененного гения. Этот поэт, говорил Гете, явился для того, чтобы «расстроить наши чувства». Томас Манн, пытавшийся защитить Клейста от обвинений Гете, находит в его «Битве Германа» трагедию борьбы древних германцев с Римом, отголосок яростных речей Лютера. «Голубоглазый герой» драмы Клейста, говорит Томас Манн, – это «предостережение против германского характера». В захватывающей истории «Михаэля Кольхааса» тоже много того яростного духа, который опустошал Европу с тридцать девятого по сорок пятый год.

Томас Манн, оценивавший германский романтизм в свете событий, происшедших в Германии в течение первой половины ХХ века, говорит о радужной двойственности романтизма. Это направление дало миру, утверждал Манн, великолепные образцы поэтических и музыкальных творений, но в то же самое время романтизм был всегда преисполнен «какой-то темной яркостью и набожностью, душевной антикварностью, близкой к хтоническим, иррациональным и демоническим силам жизни». В годы подъема национал-социализма Манн приводил слова романтического поэта Вакенродера о «гибельном простодушии жуткой, оракульской, двусмысленной музыки» и признавал, что всякий (то есть он сам и другой великий немецкий писатель Герман Гессе), кто считает важным «придать немецкой душе ясность и форму, чтобы эта душа могла пользоваться уважением мира, вынужден бороться с темным мистицизмом германской музыки, несмотря на то что это так же болезненно, как резать собственную плоть».

Тема романтической музыки и романтической любви к смерти отчетливо звучит в «Чудесной горе», которая была горячо встречена после ее выхода в свет в 1925 году, но не оказала влияния на немецкие умы, уже опьяненные гитлеровскими идеями. Один из героев книги, рационалист и демократ, называет музыку недосказанным, двусмысленным и безответственным искусством, искусством «политически подозрительным». Он же поправляет романтические взгляды главного героя на жизнь и советует ему «думать о смерти как о части жизни», а не отрывать ее от жизни. Герой, второе «я» Томаса Манна, оказывается более способным учеником, нежели другие немцы, и в конце романа понимает, что жизнь и смерть нельзя рассматривать как противоположности, что человек – господин всех противопоставлений и что чувство смерти в душе должно слиться со свободой его живого разума. «Я сохраню в моем сердце веру и смерть, но буду знать, что сочувствие смерти есть зло, враждебное человечности, если мы дадим этому сочувствию овладеть нашими мыслями и поступками».

Что же касается музыки, романтической вагнеровской музыки, то молодой герой и Томас Манн находят, что смерть была вдохновляющим гением даже такой чарующей песни, как «Липа» Шуберта; «она была плодом жизни, зачатой в смерти». Вагнер, продолжает Манн, не называя имени композитора, был не более гениален, но более талантлив, чем Шуберт, но он сумел околдовать немецкую душу («мы все были его детьми») и подчинил себе мир. Наиболее верным сыном этого околдовывающего душу романтизма стал бы тот, «кто потратил свою жизнь на покорение самого себя…». Кто же был этим человеком? Не Ницше, как ошибочно полагал в то время Манн (позднее он изменил свое мнение); это был Томас Манн, это был Герман Гессе, и это был Стефан Георге, который никогда не любил романтическую музыку.

После Второй мировой войны Томас Манн возвращается к проблеме музыки, к роли, которую она играла в Германии, к влиянию, оказанному ею на умы немцев. Немцы, говорит Манн, подарили благодарному миру «самую прекрасную, самую глубокую музыку». Но такая музыкальность души, продолжает он, «была дорого оплачена в другой сфере», а именно в политике. Эта музыкальность стала причиной отчуждения всего германского умозрительного мышления от всей социально-политической философии, причиной чувства ее вторичности или даже полной неважности. Отношение немецкого интеллектуала к окружающему миру, а особенно к миру за пределами Германии, всегда оставалось «абстрактным и мистическим, то есть музыкальным». «Это было отношение учителя, отмеченного демонизмом, исполненное высокомерным сознанием своего превосходства в «глубине». Немцы – «народ романтической контрреволюции против философского интеллектуализма и рационализма Просвещения – мятежа музыки против литературы».

Немцы всегда превозносили жизненную силу в противовес чистой морали. В своей гордыне они отреклись от европейского гуманизма и демократии. В начале XIX века, когда немецкие поэты, философы и историки восстали против интеллектуализма XVIII столетия, их идеи казались новыми, революционными и величественными. Но в течение ста лет они деградировали вплоть до появления Гитлера, под властью которого «немецкий романтизм выродился в истерическое варварство, в одурманивающее опьянение, в пароксизм высокомерия и преступления, приведшего к катастрофе, к невиданному доселе физическому и психологическому распаду. Национал-социализм имеет глубокие корни в интеллектуальной и политической жизни Германии. Он есть результат того, что на протяжении ста лет гордо именовали «романтизмом». Профессор Вильгельм Рёпке говорит, что в глубинах немецкого романтизма пряталась «неумеренная экстравагантность, необузданное беззаконие и дикость, которые вырывались на поверхность четыре раза на протяжении двух столетий: в «буре и натиске» XVIII века, в романтизме начала XIX века, в младогерманском движении и в наивысшем своем проявлении, в национал-социализме, каковой является не только проявлением пруссачества, но и вырождением врожденного романтизма и мистицизма немцев». Профессор Вернер Кольшмидт подтверждает, что Томас Манн более отчетливо, чем кто-либо другой, увидел, что движение немецкого романтизма было «в большой степени ответственно за катастрофу Германии, ставшую и европейской катастрофой».

То, что говорил Томас Манн после войны, не было мудростью задним умом. Он очень ясно предвидел ход событий и говорил об этом немцам, пытаясь предостеречь их от того, что с неизбежностью надвигалось на Германию. Путь Томасу Манну указал профессор Эрнст Трельч, прочитавший в 1922 году лекцию «Естественное право и гуманизм в мировой политике». Профессор сказал немцам, что их политическая и этическая философия нуждается в пересмотре, ибо эта философия основана на германской романтической контрреволюции, которая привела к отчуждению Германии от Западной Европы. На Западе доминировала вера в вечное и божественное естественное право, в равенство людей, в одну судьбу всего человечества. В Германии, однако, возобладала вера в множество исторических индивидов, которые раз за разом выводят новые законы из новых общественных структур. Немцы видели в западных философских школах лишь мелкий и стерильный рационализм, а Запад видел в немецких учениях о государстве странную смесь мистицизма и жестокости. Лютеранин Трельч подчеркивал, что только протестантская Германия в своих теориях о государстве отделила себя от остальной Европы, в то время как католическая Германия в своем государственном мышлении всегда оставалась в русле европейской католической традиции. В результате немецкая теория государства, несмотря на некоторый налет возвышенного романтизма, стала циничной и безразличной ко всему духовному и нравственному. Обращаясь к немецким философам того времени, профессор призвал их приблизиться к западному мышлению и наверстать упущенное. При этом не требуется никакого самоотречения, надо лишь обратиться к утраченному наследию, которое является в действительности не узкозападным, а общеевропейским.

Большинство германских профессоров осталось глухо к словам Трельча, больше прислушиваясь к проповедям Гитлера. Только Томас Манн публично признался, что лекция Трельча открыла ему глаза. Манн без устали предостерегал от «революционного обскурантизма», пытавшегося заставить немцев поверить в то, что они снова оказались на перепутье, что «классицизм» Гете был преодолен новой романтической революцией, которую проповедовал философ Людвиг Клагес. Клагес заново открыл для публики археолога Й.Й. Бахофена, а Альфред Боймлер заново издал его труды, снабдив их длинным предисловием, где прославлял священное прошлое, ночь и смерть, хтоническое, демоническое, романтическое и национальное – то есть то, к чему Гете питал непреодолимое отвращение. Эти безответственные мыслители, говорил Манн, подчеркивают бессилие разума и освящают иррациональные глубины души, силу бессознательного. Если рассудок, разум и интеллект действительно так слабы, как считают Клагес и ему подобные, то почему бы их не защитить? Зачем надо клеймить их так, «словно они представляют опасность, которая может стать чрезмерной»? Зачем называть их могильщиками жизни?

Психоанализ Фрейда, утверждал Томас Манн, был единственной формой современного иррационализма, который не стал жертвой реакционного злоупотребления. Фрейд, говорил Манн, интересовался темными сторонами души, но никогда не прославлял силу бессознательного. Он пытался вскрыть его для того, чтобы вылечить и успокоить смятенную душу и добиться торжества разума.

Влияние злокачественных идей Клагеса, Боймлера и Бахофена на немецкие умы было катастрофическим. Манн отмечал появление литературы об иррациональном, которая, как грибы после дождя, вылезала на поверхность по всей Германии. Эта в высшей степени темная и запутанная философия стала весьма популярной среди немецких интеллектуалов и проникла даже в массы. Эти книги и статьи проповедовали смесь антиинтеллектуализма и антиидеализма, каковые объявлялись самыми стерильными и бесплодными из всех иллюзий. Но сами они, как говорил Томас Манн, были наиболее опасной иллюзией, склонявшей к оргиастическим эксцессам и отравлявшей политику, превращая национализм XIX века с его склонностью к космополитизму и гуманизму в совершенно новое варварство, в национал-социализм, который, будучи «самой неприглядной расистской реакцией», представлялся «чудесным и привлекательным образом жизни» и в таком качестве приветствовался и прославлялся большинством немцев.

Так как никто не слушал Манна, он воспользовался случаем и выступил в 1930 году на панъевропейском конгрессе, где прочитал лекцию «Деревья райского сада». (В то время Томас Манн работал над первым из своих романов «Иосиф и его братья», в который были вкраплены его идеи относительно иррационализма, романтизма и национал-социализма.) Манн противопоставил два мира – мир рационального и мир иррационального, использовав в качестве символов оливковое дерево и фиговую пальму, или, другими словами, слова день и ночь. Дневной мир, говорил Манн, – это мир человеческого духа, разума, сознания, свободы и любви к будущему. Другой, ночной мир – это мир души, бессознательного, рабства, любви к ночи и к прошлому. Нации Запада привержены первому, в то время как немцы противятся всякой односторонней (как они считают) вере в разум и утверждают, что обладают более тесной связью с миром души и творческого подсознания, чем другие нации. Немцы любят рабство больше, чем свободу, бесформенное становится заменой формы и бытия, прошлое для них значит больше, чем воля движения в будущее. Это отношение немцев к жизни, отношение, в котором есть зерно истины, продолжал Томас Манн, заставляет другие нации снова и снова противостоять Германии, как врагу разума и свободы, врагу человечества, тем более что немцы, ослепленные доктринерской и фанатичной страстью, сами вырыли пропасть между духом и жизнью, интеллектом и душой. Что вы делаете? – риторически спрашивал он своих соотечественников. Не сошли ли вы с ума, называя интеллект «палачом жизни» и с религиозной страстностью отрывая дух от души как раз в то время, когда необходимо их объединить, чтобы наполнить разум душой, а душу – разумом?

Все было напрасно. Если вы думаете, что ваше учение верно, спрашивал он в другой раз философов нового иррационализма, то не мудрее было бы придержать его в наше опасное время, ограничить его узким кругом специалистов, вместо того чтобы отдавать на суд широкой некомпетентной публике? Результат был катастрофическим. Массы с восторгом узнали о свержении с пьедестала разума и интеллекта, они услышали, что разум – это что-то еврейское, их научили произносить трудное, но согревающее душу слово «иррационализм», к тому же в массы вбросили термин «интеллектуальное животное». Какое прискорбное зрелище! Воздух, предостерегал Манн, наполнен нечистыми миазмами этого нового иррационализма, «мистагогического вздора», «крови и почвы», а в конце всего этого, в отчаянии произнес Манн, будет война, вселенская катастрофа и разрушение цивилизации.

Он оказался прав в своих ужасных предостережениях. После разгрома Германии он напомнил немцам (но они не слушают его даже теперь), что выступал против движения к катастрофе, потому что предвидел его жестокие последствия: «Я предвидел страшную опасность наци о налсоциализма для Германии и Европы очень рано, в то время, когда с угрозой можно было легко справиться, и снова предупреждал о ней, когда Гитлер заговорил о консервативной революции. Они не были «простаками», эти хтонические предатели духа. Они прекрасно знали, что делали. Они были политиками». В «Докторе Фаустусе» он вкладывает эти слова в уста порядочного немца: «Мы, немцы, вечно жаждем опьянения. Под его воздействием мы, будучи несколько лет абсолютно невменяемыми, совершаем постыдные деяния, за которые нам теперь приходится расплачиваться». Но немцы не желают платить. Они ведут себя так, словно ничего не произошло. Они оставили Манну чувство ответственности за содеянное. Сам Манн признавался, что когда-то любил романтизм со всеми его грехами и пороками, что и он испил эту чашу. «Всякий, кто был рожден немцем, имеет что-то общее с немецкой судьбой и немецкой виной».

О синтезе интеллекта и души, о котором он говорил немцам в своих предостережениях, Манн сказал дважды во время и после последней войны. В «Иосифе и его братьях» он снова говорит о душе, которая «тянется к прошлому и могилам предков, и это священно. Но пусть пребывает с тобой и дух, пусть он войдет в тебя, и пусть эти два начала сольются в одно и освятят друг друга и сотворят человечность, которая будет благословлена и с небес и из глубин». Это благословение человечества, сказанное Иаковом, благословение, которое Томас Манн считал воплощенным в величайшем из немцев, в Гете. После войны Манн снова повторил эту мысль в «Докторе Фаустусе», в начале и в конце романа, теперь уже в терминах Бахофена. Даже самая благородная и достойная сфера человеческой деятельности доступна влиянию сил бездны, и, более того, эта деятельность даже нуждается в плодотворном общении с ними. Истинная культура имеет целью благочестивое, упорядоченное и искупительное включение темного и сверхъестественного в культ богов света. Манн возвращается к этому синтезу на одной из последних страниц романа, подчеркивая необходимость такой культурной идеи, в которой почитание богов бездны и нравственный культ олимпийского разума и ясности стали бы единым благочестием.

8 От Наполеона до Бисмарка

Десятилетия, прошедшие от разгрома Наполеона до появления на политической арене Бисмарка, лучше всего охарактеризовать именем Меттерниха, который уничтожил всякие следы свободы в Германии и Австрии. Единственный талантливый революционный писатель Георг Бюхнер в 1834 году сказал: «Германская империя разложилась и сгнила, поэтому Бог разбил ее на куски».

Революционный поэт Генрих Гейне рано понял и осознал, что отсталый режим прусских королей был обречен. Гейне высмеивал писателей, воспевавших старые добрые времена Священной Римской империи, и писал едкие стихи, направленные против Фридриха-Вильгельма IV, заигрывавшего со Средневековьем, и реакционных политиков своего времени. «Сколько я знаю немецкого филистера, он всегда был непроходимо ленив. В марте (во время бесплодной революции) мне показалось, что он, наконец, набрался мужества и поумнел, ибо заговорил о предательстве князей. Но стоило развернуть перед ним черно-красно-золотое знамя, этот старогерманский хлам, как я лишился всяких иллюзий. Я увидел, как герои прежних времен Арндт и Ян встали из могил, чтобы сражаться за кайзера, я увидел студентов моей юности, которые – поскольку были пьяны – были в восторге от кайзера». И дальше: «Мы, немцы, умеем ненавидеть. Эта немецкая ненависть поднимается со дна наших душ и отравляет их». Когда поэт Георг Гервег восторженно пел о германской «весне», Гейне спрашивал: «Ты и вправду видишь весенние цветы? Я вижу их только в твоих стихах». Незадолго до 1848 года Гейне написал свое знаменитое стихотворение «Силезские ткачи»:

Под скрежет зубов снует челнок,

За ночью ночь, за годом год —

Мы саван тебе, Германия, ткем,

Тройное проклятье мы выткем на нем.

Он предвидел социальную революцию, которая положит конец прусскому феодализму, и высказал еще более поразительное пророчество по поводу прихода гитлеризма: «Христианство в какой-то мере подавило жестокую немецкую тягу к войне, но не смогло вырвать ее с корнем, и, когда крест рухнет, тогда снова начнет бушевать варварская ярость старых бойцов, безумие берсерков, воспетое северными бардами. Настанет день, когда она вырвется на поверхность. Не улыбайтесь снисходительно моим словам, словам мечтателя, предостерегающего вас против кантианцев, фихтианцев и философов природы. Когда вы услышите треск, треск, какого никогда в мире еще не слышали, то знайте, что это ударил германский гром. Тогда на немецкой сцене разыграется драма, по сравнению с которой Французская революция покажется мирной идиллией. Придет день, и другие нации соберутся вокруг Германии, словно зрители в амфитеатре, чтобы наблюдать великий бой гладиаторов». Молодой Карл Маркс выразил это пророчество другими словами: «Однажды утром Германия проснется и увидит себя в плену европейского декаданса, после освобождения от которого она сможет, наконец, достичь уровня европейской свободы».

Революция 1848 года в Австрии и Германии оказалась неудачной. Сражавшиеся за свою свободу чехи и венгры были побеждены. Для борьбы с храбрыми венграми австрийские власти были вынуждены призвать на помощь царские войска. Кошут бежал в Соединенные Штаты. Немецких революционеров было немного, и еще меньше было среди них реалистов. «Даже от пангерманского обсуждения парламента, – говорит Томас Манн, – веяло духом средневекового империализма, духом воспоминаний и Священной Римской империи». Роберт Блюм, борец за права поляков, попал в руки австрийцев и был расстрелян. Ф.Т. Фишер, убежденный либерал, был глубоко разочарован и покинул Германию, став профессором Цюрихского университета. Рихард Вагнер, бывший в молодости революционером, бежал в Швейцарию, Фердинанд Фрейлиграт, страстно воспевавший в своих стихах свободу и революцию, – в Англию. Лучшие немцы, с горечью говорил Томас Манн, всегда жили в изгнании. Германская мечта о свободе и равенстве, пел Гейне, «оказалась лишь пузырями пены». Немцы подчинились своим автократическим правителям и нашли убежище в романтизме, идиллиях и грезах, коими их в изобилии потчевали писатели и поэты. Ничто не характеризует лучше этот период, чем молитва Мёрике: «О мир, оставь меня, оставь меня в покое!»

Немецкая нация оставалась добросердечной и дружелюбной до тех пор, пока на политическом горизонте не появился Бисмарк. Не все немцы радостно приветствовали его успехи. Как всегда, меньшинство нации сразу увидело угрожавшую стране опасность. Барон Людвиг фон Герлах, человек глубоко религиозный, был очень опечален войной Бисмарка с Данией, «греховной братоубийственной войной» с Австрией, аннексией Ганновера – событиями, сделавшими его непримиримым противником железного канцлера. Пруссия, публично заявил барон, «бесстыдно нарушила десять заповедей, замутила свою душу пороком ложного патриотизма и запятнала им свою совесть». Военная политика Бисмарка казалась фон Герлаху возрождением агрессивной политики Фридриха в XVIII веке, и он советовал заменить лозунг Фридриха «Каждому свое» на лозунг «Хватай что можешь». Поэт и автор коротких рассказов Теодор Шторм, назвавший в 1862 году «реакционное» прусское правительство «омерзительным», два года спустя заявил: «Аристократия (и церковь) – это яд в крови нации». В том же 1864 году Шторм говорил о «грабительской политике Бисмарка» и пришел в ярость, когда пруссаки оккупировали его родину – Шлезвиг-Гольштейн.

Константин Франц сказал, что пруссачество не обладает духовными качествами, необходимыми для создания новой Германии, и что Германская империя под началом Пруссии – это абсурд. Смог бы Гете написать своего «Фауста», если бы был пруссаком? Не лучше ли Гумбольдт чувствовал себя в Париже, чем в Берлине?

Ницше, который в то время был молод, здоров и близок к Гете и Шопенгауэру, сказал, что в 1870 году Германия обменяла германский дух на Германскую империю. Он назвал эру Бисмарка эрой немецкой глупости, заинтересованной исключительно в сохранении власти. Как можно назвать великим государственного деятеля, спрашивал Ницше немцев, который заставил заниматься высокой политикой народ, совершенно к этому не готовый и не приспособленный, который возбуждает в народе страсть к бездеятельности и алчности, подрывает его совесть, делает его разум узким, а вкус «национальным»? Он предсказал, что немцам придется в будущем долго за это расплачиваться.

В своем первом романе «Будденброки», написанном в самом начале XX века, Томас Манн сравнил школу в своем родном Любеке до и после 1870 года. В старой школе царил дух «радостного идеализма», и этот дух начисто исчез после прихода Бисмарка и утверждения профессора доктора Вулике главой любекских школ. Он принес в Любек новые идеи: «Авторитет, долг, власть, служба, карьера. Школа стала государством в государстве, где не только руководители, но и ученики чувствовали и считали себя чиновниками». После первого разгрома Германии Генрих Манн сказал, что «Германия, едва успев объединиться, сразу начала отрицать идею свободы и самоопределения других наций. Германский порыв к единству попал в руки склонных к насилию людей, затоптавших слабые ростки демократии».

Очень милый и душевный писатель Богумил Гольц в период до 1870 года благодарил Бога за то, что германский гений развивается космополитически, и умолял немцев не менять этого счастливого положения вещей на национальный фантом твердолобости и высокомерия. Но именно так и случилось в 1871 году. Бисмарку было мало создания Германской империи, провозгласить ее обязательно надо было в Зеркальном зале Версальского дворца, ибо поверженная Франция должна была на собственной шее ощутить тяжесть прусского сапога. (Это унижение не было забыто Клемансо. Возмездие пришло в 1918 году, когда побежденной Германии пришлось подписать унизительный мир в том же зале Версальского дворца.) Более того, Бисмарк не удовлетворился включением Эльзаса в провозглашенное государство, он отобрал у Франции провинцию Лотарингию. Артюр Рембо, которому в то время не исполнилось семнадцати лет, пророчествовал гибель Германии, утверждая, что чем сильнее нация самоутверждается, тем ближе она к своему упадку. «Когда нация начинает завоевывать и покорять других, она совершает самоубийство».

Ницше, тогда еще молодой и душевно здоровый, писал в 1873 году: «Великая победа – это великая опасность. Из всех последствий нашей последней войны с Францией самым худшим является ошибочное мнение, будто победу одержала также и немецкая культура. Это катастрофическое безумие, так как оно может превратить нашу победу в сокрушительное поражение, в уничтожение германского духа во имя учреждения Германской империи».

Империя, созданная Бисмарком, представляла интересы исключительно династии Гогенцоллернов и прусских юнкеров. Слова Бисмарка о том, что, когда речь идет об интересах Пруссии, ему неведомо слово «справедливость», показывают, что он был предтечей Гитлера, хотя и более умеренным, чем бесноватый фюрер. Насытившись тремя войнами, он попытался закрепить добытое, заключив циничный страховочный договор с Россией против Австрии после того, как заключал пакт с последней, направленный против России. Но в политических вопросах он неизменно оставался диктатором. Германский рейхстаг был не более чем пустым фасадом. Парламентарии и журналисты, любил повторять Бисмарк, не должны лезть в высокую политику, ибо только посвященные могут по-настоящему в ней разбираться. Первый император Вильгельм I душил революцию 1848 года, а в 1862 году, будучи королем Пруссии, сопротивлялся любым попыткам изменения конституции, которые, как он выражался, «сделают его рабом парламента». Железо и кровь сделали Германию великой. Немцы все больше и больше проникались идеями автократии.

В конце 1917 года генерал Людендорф уже не видел причин, по которым Германия должна становиться демократической и парламентской страной. По его мнению, любая уступка приведет лишь к скорейшему разгрому. Х.С. Чемберлен, родившийся свободным англичанином, стал в Германии Бисмарка и кайзера ревностным пангерманистом, находившим полной несуразицей то, что «наши немецкие демократы считают Британию родиной политической свободы. Парламентаризм – это главный порок современной эпохи». Так же как Гитлер, которого десять лет спустя он приветствовал как спасителя Германии, Чемберлен переводил «парламент» словом «говорильня». В 1941 году, уже во времена Третьего рейха, гитлеровский профессор Фриц Гартунг хвалил Бисмарка за сопротивление вторжению западного парламентаризма в Германию. Однако известный историк Макс Вебер говорил в 1918 году: «Политическое наследие Бисмарка? Он оставил после себя нацию, лишенную какого бы то ни было политического образования, лишенную всякой политической воли, приученную к мысли о том, что великие государственные мужи решат за нее все политические вопросы, нацию, которая с фатализмом принимает все, что было решено помимо нее».

После 1945 года некоторые немецкие историки вновь принялись обелять Бисмарка, называя его канцлером мира, честным игроком и еще бог знает кем. К этому хору не присоединились те немцы, которым дороже истина, – как всегда, ничтожное меньшинство. Профессор Фридрих Майнеке сказал: «Трагическая история Первой, а особенно Второй мировой войны вынуждает нас спросить себя, не следует ли нам искать семена этих катастроф в натуре Бисмарка… Целое поколение поддалось гипнозу Бисмарка и не осознало катастрофических последствий его политики… Невзирая на всю разницу между его асоциальной автократией и гитлеровским национал-социализмом, мы должны считать Бисмарка предтечей Гитлера». Профессор Герхард Риттер тоже вынужден признать, что «…основание Германской империи на началах монархической авторитарной власти, а не на началах либерального движения нации оказалось губительным для развития германского либерализма… своей автократией Бисмарк задушил всякую политическую независимость, всякую волю к ответственности».

Известный теолог профессор Карл Барт считает, что сегодняшние немцы видят в национал-социализме прискорбную случайность, табу прошлого. Они отказываются видеть в гитлеризме «последнее следствие предпринятого Бисмарком насильственного объединения Германии железом и кровью». Профессор Вильгельм Рёпке тоже говорит о роковом политическом решении 1866 года и добавляет, что образ мыслей Бисмарка разрушил Германию изнутри и снаружи. Его силовое решение толкнуло Германию на путь, который с фатальной неизбежностью привел через 1914, 1933 и 1939 годы к нынешней катастрофе Германии и всей Европы. Далее профессор цитирует слова Шиллера: «Для деспотических государств не существует иного спасения, кроме их падения».

Профессор Фёрстер говорит, что Бисмарк «стал провозвестником морального разложения Европы, что после него Германия милитаризовалась до такой степени, что ощутивший угрозу мир сумел так эффективно организоваться, что немецкая агрессия привела к неминуемому поражению Германии». Профессор Левин Л. Шюкинг говорит, что Бисмарк ненавидел демократию всей душой. Железный канцлер ошибался, утверждая, что Германию надо только посадить в седло, а дальше она поедет уже сама. Когда Германия в 1918 году сбросила с себя путы авторитарного правления и могла вкусить плодов Веймарской республики, стало ясно, что немецкая нация не способна сама формировать свою историю. Бисмарк был обожествлен, и это обожествление непоправимо погубило демократическое развитие Германии и выродилось в героическое поклонение Третьему рейху. Профессор Людвиг Дегио говорит, что Германии всегда недоставало универсальной нормативной идеи, такой, какие порождали другие нации. Великобритания была поборницей свободы, Франция в 1789 году обратилась ко всему человечеству, и даже Россия в 1917 году провозгласила наступление новой эры для угнетенных масс. Германия никогда не брала на себя такой убедительной миссии.

Обратимся теперь к двум величайшим немецким писателям современности. Шваб Герман Гессе, размышляя о германской трагедии, думает, «что могло бы получиться и вызреть, если бы новая Германия сплотилась вокруг старой демократической Швабии, а не вокруг остатков Священной Римской империи или бисмарковской Пруссии». Томас Манн оставил нам нелицеприятный портрет Бисмарка, «истерического колосса, жестокого и сентиментального, необычайно коварного гиганта, отличавшегося циничной откровенностью». Своими аппетитами Бисмарк мог поспорить с Гаргантюа, способностью и страстью к ненависти он напоминал Лютера – короче, Бисмарк был немецким антиевропейцем. Законченный макиавеллист, он своими триумфальными успехами привел в полное замешательство либеральную Европу. В Германии он усилил рабское преклонение перед властью. О достижениях Бисмарка Томас Манн говорит, что Германская империя не представляла «нацию» в демократическом смысле этого слова. «Это была чисто властная структура, имевшая целью добиться гегемонии в Европе». Она казалась современным государством, но была привержена воспоминаниям о средневековом блеске. Именно это обстоятельство делало столь опасной империю Бисмарка – смесь жесткой своевременности, эффективной модернизации и мечтаний о прошлом. Словом, это был высокотехнологичный романтизм. Рожденная войнами грешная Германская империя прусской нации не могла быть ничем иным, как военной империей. «Как таковая она жила, будучи занозой в теле Европы, как таковая она и погибла».

9. Вагнер, Ницше, Х.С. Чемберлен

Музыка Рихарда Вагнера – конечный результат развития европейской музыки. Написав несколько опер в традиционной манере, Вагнер принял участие в революции 1848 года и был вынужден бежать. В изгнании он разработал свой революционный музыкальный стиль, который – после периода ожесточенных нападок – покорил Европу. Одним из самых ранних почитателей Вагнера был Ницше, познакомившийся с композитором в Швейцарии. Ницше написал восторженное эссе о его миссии и в «Рождении трагедии» исказил исторические факты о происхождении греческой трагедии, чтобы доказать, что музыка Вагнера стала кульминацией двухтысячелетней истории развития искусства. С помощью своего почитателя баварского короля Вагнер смог создать собственный театр в Байройте, и Ницше был приглашен на его открытие. Философ был до крайности разочарован. Вагнер изменился настолько, что мгновенно развеял все романтические иллюзии Ницше. Вагнер стал немецким мастером, хотя Ницше очень хорошо понимал, что его музыка была обращена к художникам с усложненным космополитическим вкусом. Вагнер к тому же стал антисемитом. Ницше уехал и больше никогда с ним не встречался.

Впрочем, Вагнер всегда был антисемитом. Уже в 1852 году он говорил о засилье еврейских денег и высмеивал Мендельсона. Евреям он советовал: «Помните, что только одно может избавить вас от тяготеющего над вами проклятия: освобождение Вечного жида – ваше вымирание». Он написал эссе, которое в Третьем рейхе было в качестве введения предпослано сборнику расистских писаний Гобино «Арийский человек», и это было логично, ибо Вагнер пишет, что Гобино испытал кровь современного человечества и нашел, что она непоправимо испорчена. Это очень верный вывод, добавляет Вагнер. По его мнению, Гобино справедливо утверждает, что человечество состоит из неравных рас, которые не могут быть уравнены. Самая благородная раса может править расами низшими, но не может уравнять их с собой, смешиваясь с ними, ибо из-за этого она сама станет менее благородной. Что это, если не национал-социализм? Алексис де Токвиль предвидел, однако, угрозу, исходившую из лжеучения Гобино, и писал, что оно приведет к полному уничтожению человеческой свободы, к высокомерию, насилию, презрению к другим нациям, тирании и низости всякого иного рода; коротко говоря, к гитлеровскому Третьему рейху.

Лютеранский богослов профессор Паулус Кассель выступил в 1880 году против Вагнера и его антисемитского кружка, так как Вагнер оскорбил «еврейского Бога создателя», сказав, что сомневается в еврейском происхождении Христа, а один из членов вагнеровского кружка Эрнст фон Вольцоген сделал из Иисуса кельто-германца. Вагнер в своей книге «Евреи в музыке» писал, что творчески евреи никогда не проявляли себя в искусстве, на что преподобный Кассель отвечает словами святого Иеронима, который сказал, что наши псалмы были нашим Симонидом, Пиндаром, Горацием и Катуллом. «Какое музыкальное и поэтическое влияние на мировую историю может сравниться с таковым псалмов? Они стали книгой гимнов мира, утешили множество несчастных и смягчили множество ожесточившихся сердец». Кассель приводит слова 26-го псалма: «…не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою». По сцене театра Вагнера двигались нибелунги и валькирии. Какое действие они должны были оказывать и оказывали на публику? Чему мы можем научиться у Сигурда, который сам хуже того дракона, которого он предательски убивает? Кто главные герои? Обманщик Вотан, женщина-демон, коварные карлики. Чему может научиться здесь нация, кроме как подогревать свои собственные страсти! Если нас приводит в ярость оскорбительная статья Вагнера «Познай себя», то станем ли мы слушать «Кольцо нибелунгов», чтобы снова обрести душевное спокойствие? Эта опера учит только мести и жажде мести. Кассель призывает проявить больше христианского смирения сочинителя «Тристана» и «Кольца», воздвигшего вавилонский таран против вечных Божественных истин, за что его самого ожидает судьба Вавилона. Он переживет то, о чем сказано во 2-м псалме.

В 1899 году профессор Артур Древс написал книгу о смысле музыкальных драм Вагнера, в которой особо напомнил немцам о статье композитора «Познай себя», в которой Вагнер укоряет соотечественников в том, что они признают евреев немцами.

Вагнер задумывал свое «Кольцо нибелунгов» как оптимистическую драму человеческого прогресса, обновления мира революционным героем. Но позже, под влиянием идей Шопенгауэра, он совершенно изменил смысл, превратив цикл в трагедию о гибели богов и людей. В своем блестящем эссе с анализом «Кольца» Бернард Шоу показал, что вопреки замыслу Вагнера его оперы сохранили свой первоначальный смысл современной драмы, «пугающе реальной» и злободневной истории капитализма и жажды денег. Шоу привлек внимание к тому факту, что Вагнер в 1848 году был революционером, но смог бежать из Германии, в то время как его сотоварищ по борьбе Бакунин был схвачен и посажен в тюрьму. Шоу уподобляет вагнеровского героя, сумевшего вырваться из-под власти Вотана, русскому революционеру, который остался в мире, чтобы свергнуть капитализм. «Политическая философия Зигфрида противоположна политической философии Шопенгауэра». Но Вагнер предпочел убедить себя в собственном пессимизме и объявил оптимизм проявлением иудаизма, а еврея сделал мальчиком для битья, подставив его под удар вместо всего современного человечества.

Шведский критик Вильгельм Петерсен однажды заметил, что музыка Вагнера несет на себе явный отпечаток космополитизма. Ницше находил сходство между сочинениями Вагнера и французской романтической музыкой. Томас Манн сравнивал «Кольцо нибелунгов» с «Ругон-Маккарами» Золя, находя между ними замечательное духовное родство, сходство целей и методов, любовь к грандиозному и величественному. Манн рано подпал под обаяние Вагнера и очень любил его музыку, хотя любовь эта не была лишена ницшеанского сомнения в душевном здоровье автора колдовских мелодий. Манн сравнивает Вагнера с могущественным волшебником, в распоряжении которого полный набор орудий соблазнения – земных и дьявольских. Его музыка, утверждает Томас Манн, – это не музыка в смысле Моцарта или Бетховена, это – литература, психология и символизм. Музыка Вагнера возникает не из мифического источника, как думают немцы. Конечно, некоторые пассажи несут на себе отпечаток этого божественного вдохновения, но по большей части музыка Вагнера рассудочна, обдуманна и тщательно рассчитана, как плод труда старательного гнома. Вагнер, подчеркивает Манн, не немец в обычном, разговорном смысле этого слова; он – аналитик и интеллектуал, хорошо вписывающийся в европейское искусство. Вагнер не персонифицирует германизм как таковой, но скорее являет миру наиболее чувственную картину и критику немецкого характера. Его Зигфрид – не только герой северного мифа, но и вполне современный человек XIX века и социальный революционер, которого Шоу по праву сравнивает с Бакуниным. Томас Манн не без иронии напоминает нам, что Вагнер, обожавший буржуазную элегантность и роскошь, шелка и бархат, пышную одежду с гагачьим пухом и вычурные покрывала, был своей буржуазной экстравагантностью вдохновлен на сочинение музыки, содержавшей нечто большее, нежели стремление одеваться в шелка, музыки для нордического героя Зигфрида, наполнившего грудь немецкой молодежи высокими чувствами человеческой славы. Немецкие юноши сотнями тысяч жертвовали свою жизнь на алтарь ложной славы кайзеровской войны. Они пошли за дудкой гаммельнского музыканта Гитлера, пошли с невиданным и неподдельным восторгом. Музыка Вагнера, описанная Томасом Манном как благословенно чувственная, высоко парящая, пожирающая чувства, глубоко опьяняющая, гипнотически ласкающая, тяжело и роскошно убранная, отравила целую нацию.

Венский профессор Леопольд фон Шредер, друг Х.С. Чемберлена, восхвалял «Кольцо нибелунгов» как «совершенную арийскую мистерию в Байройте». На самом деле «Кольцо» в том виде, в каком нашел его Вагнер в северных германских сагах, есть миф о «нордическом» мошенничестве, клятвопреступлениях, инцесте, предательских убийствах, потрясении мира и сожжении богов. Короче говоря, это миф о Третьем рейхе, разнесенном на куски бомбами союзной авиации. Гитлер видел в «Кольце» миф о борьбе арийских героев с низшим миром еврейства, каковое он почти сумел истребить. «Хайль Зигфрид» в «Нибелунгах» превратилось в «Хайль Гитлер!» Третьего рейха. В своих речах Гитлер снова и снова говорил о мировом еврействе, нанесшем удар в спину – как Зигфриду. Не потому ли он приказал эсэсовским офицерам сжечь его труп, когда Германия пылала в огне 1945 года? Томас Манн говорит о Гитлере в вагнеровских выражениях. Германия была «спящей красавицей, окруженной изгородью из роз вместо языков пламени, сжегшего Брунгильду, и улыбнувшейся, когда герой Зигфрид поцелуем пробудил ее от сна. Германия, проснись!». В описанном Шоу Альберихе мы снова узнаем Гитлера. Шоу рассказывает, как этот карлик жаждет золота, проявляя «животное скудоумие и эгоистическое воображение и не выказывая ни малейшей способности видеть что-либо с точки зрения другого человека». После того как Альберих получает золото (власть), «орды его сотоварищей были обречены на рабскую нищету – над землей и под землей, – понуждаемые к труду невидимой плетью угрозы голодной смерти».

В Вагнере, говорил после войны Томас Манн, было «слишком много от Гитлера, действительно, слишком много скрытого и вскоре ставшего явным нацизма». Гитлера Вагнер напоминал еще и тем, что был постоянно исполнен самолюбования, был невероятно нескромен, все время произносил напыщенные монологи, всегда бахвалился, всегда кого-то поучал. Вагнер обожал власть, которая была для него священной. Вагнер символизировал власть могучими волшебниками в шлемах с лебедиными перьями, а немецкую нацию – выстроенным в ряд хором, ослепленным блеском господ и непрестанно удивляющим ся ходу событий. Немцы узнавали себя в аморальном простаке Зигфриде. Без героев Вагнера они никогда не предались бы столь откровенному злу. По мнению Генриха Манна, есть две Германии: одна гармоничная и космополитическая – Моцарта, Гете и Шиллера, и вторая – Германия Вагнера и Трейчке, учивших немцев искать свой уродливый германизм в ненависти ко всему миру. Герман Гессе характеризовал Вагнера цитатой из древнекитайской книги Lü Bü We: «Чем оглушительнее гремит музыка, тем более меланхоличным становится народ; чем опаснее страна, тем ниже опускается правитель».

В то время, когда Гитлер преследовал и истреблял евреев, Томас Манн написал эпическую сагу «Иосиф и его братья», в которой воздал должное евреям и их религии. Произведение структурой напоминает «Кольцо нибелунгов», но духовно оно – полная противоположность напыщенной музыкальной драме Вагнера, нордическому мифу, очаровавшему Гитлера. Томас Манн рассказывает миф монотеизма, достояния иудеев и христиан. Мы читаем о том, как три начала – душа, дух и материя – были заложены в основание созданной Богом Вселенной. По велению Отца, роль Духа состоит в том, чтобы указать душе, что ее истинное место не в этом мире, объяснить ей, что земные устремления ошибочны, и заставить ее устремиться в высшие сферы мира, чтобы обрести счастье в лоне Господа. Что может быть более противоположным концу «Кольца нибелунгов», чем этот конец, возвещающий спасение человеческой души?

С Ницше все обстоит намного сложнее. Его духовное развитие изобилует противоречиями. Можно сказать, что было несколько Ницше. Он был замечательный поэт, великий психолог, великий знаток немецкого языка, которым мастерски владел. Он проанализировал духовные изъяны европейской цивилизации, проявив недюжинную интуицию и проникновенность, он первым выступил против нигилизма цивилизации. Но и сам он лишь укрепил его и способствовал своим учением распространению тоталитаризма.

В молодые годы он называл косным того человека, который не понимал, что разные мнения разных людей могут мирно сосуществовать друг с другом. Он не хотел иметь ничего общего с людьми, твердившими соблазнительную ложь о расе, и говорил, что немецкая нация представляет собой результат смешения множества рас. В 1870 году он сказал, что Германская империя уничтожила немецкий дух и что объединенная Германия приняла в качестве государственного принципа лозунг «Германия, Германия превыше всего!». Ницше упрекал Бисмарка за то, что тот сделал вкус немцев «национальным», заразив их «национальной нервной лихорадкой» – то антифранцузской, то антисемитской, то антипольской лихорадкой вагнеровской тевтонской и прусской «тупости». С другой стороны, сам он гордился тем, что является добрым европейцем, и обвинял немцев в том, что они обожают тучи, дымку, туман и мрачность, что они неуловимы, что они более противоречивы, более непредсказуемы и более страшны, чем другие нации. Они, говорил Ницше, «хорошо знают окольные пути в хаос».

Все это хорошо, но, с другой стороны, Ницше питал отвращение к возвышению парламентского вздора, к появлению демократов, к оглуплению Европы и унижению европейца. Ницше высмеивал идею «свободы» и «равных прав» и высокомерно рассуждал о лавочниках, христианских чучелах, женщинах, англичанах и других демократах. Для того чтобы остановить упадок Европы, Ницше создал героическую философию «сверхчеловека» в своем панегирике «Так говорил Заратустра», в котором Томас Манн усмотрел зарождавшуюся манию величия Ницше. Сам он, однако, придерживался того мнения, что учение его евангелия возвестило наступление новой эпохи в истории человечества, возвестило переоценку всех ценностей. Величайшая опасность, учит Ницше, таится в «добре и справедливости». Поэтому новый пророк восклицает: «Ломайте. Ломайте все доброе и справедливое!» и «О братья, ожесточитесь!». Хорошо все, что укрепляет ощущение силы, плохо все, что происходит от слабости. Новый пророк, принесший эту странную весть, не желает, чтобы его путали с проповедниками равенства, утверждающими, что все люди равны. Ницше знает лучше: «Все боги мертвы: мы хотим, чтобы жил сверхчеловек!»

Он высмеивал как абсурдную идею о том, что все люди равны перед Богом. Для людей, говорит он, существуют запретные деяния и мнения, являющиеся прерогативой сильных личностей, которых недостойна остальная масса, порочащая страсти сильных людей. Ницше призывает покончить с этим преступлением против сильных, заново проведя грань между моралью господ и моралью рабов. Для первых он выводит следующее уравнение: Бог = благородство = могущество = красота = любовь Бога – и выдвигает лозунг: «Зло – это то, что зло для меня». Что же касается морали рабов, то «бунт рабов в сфере морали» был изобретением иудеев и христиан. По другому поводу он сказал: «Когда Платон и Сократ заговорили об истине и справедливости, они перестали быть греками и стали евреями». Если это не национал-социализм, то что это? «Зло – это то, что зло для меня»? В Третьем рейхе говорили: «Добро – это то, что полезно для немцев» – и действовали соответственно. Европейские народы будут долго помнить эти действия.

Ницше написал книгу «Антихрист», в которой назвал христианство аморальным позорным пятном человечества. Себя он, однако, провозгласил «евангелистом» новой веры, каковая переживет тысячелетия. В 1921 году Карл Краус проклял память Ницше в поэме «Антихрист», в которой писал, что Ницше не был – как он воображал – «мудрым и знающим целителем пороков своего времени, но лишь глубочайшим выражением его болезни, от которой оно до сих пор не оправилось». Разве он не высмеял Бога и святых, все, что они выстрадали и чему учили? Разве не он призывал ничтожества переоценить все ценности? Христианский Бог достаточно хорош для нас – всех остальных, – и Он освободит нас от зла. В том же году на германской политической сцене появляется Гитлер. Пятнадцать лет спустя один из его паладинов Бальдур фон Ширах сфотографировался на фоне бюста Ницше в его веймарском архиве и сказал, что идеи этого немецкого философа породили два великих национальных движения – национал-социализм и фашизм.

После того как нордическая Германия потерпела сокрушительное поражение, оставив после себя опустошенную Европу, Томас Манн назвал Ницше творцом и провозвестником европейского фашизма. Слова Ницше об «опасной жизни» стали девизом Италии Муссолини, а сверхчеловек стал идеалом Гитлера. Варварство, спущенное с цепи Ницше, кажется еще ужаснее оттого, что явилось оно спустя сто лет после гуманизма Гете и Шиллера. Ницше прославлял инстинкты, силу, динамизм, нисколько не заботясь о политических последствиях высказанных им идей. Типичный немец. В странах своего изгнания Томас Манн узнал, что в них возвышенный прагматизм направляет духовные дела и этот прагматизм ставит дух и мышление в положение ответственности за воздействие мышления на жизнь и действительность. Такой подход всегда был чужд Германии, где философия всегда была отделена от политики. Томас Манн приводит слова одного англичанина, который признался, что испытывает глубокую и искреннюю симпатию к немецкой культуре, но никогда не мог отделаться от сопутствующего этой симпатии отчаяния. Складывается такое впечатление, что любая дорога, избранная немецким поэтом или философом, приводит его на край бездонной пропасти, от которой он не может отойти и вынужден бросаться в нее вниз головой. Это, говорит Манн, как раз случай Ницше, типичный случай фатальности, нависающей над Германией и ее мыслителями. С его влечением к безграничным просторам мысли, с его романтической страстью, с его стремлением развернуть свое «я» в беспредельность, лишенную определенной цели, он еще раз отчетливо продемонстрировал немцам все, что сделало их пугалом и бичом всего мира и в конце концов довело до саморазрушения.

Третьим примером немецкой устремленности к бездне, имя которой национал-социализм, был Х.С. Чемберлен, зять Вагнера. В 1876 году, незадолго до того как он стал фанатичным поклонником Вагнера и немецким националистом, Чемберлен нетерпеливо обращается к Германии как к стране, путь которой не должен походить на пути других наций, потому что будущее Европы зависит от немцев. Под влиянием сочинений Вагнера и Гобино он задумывает и пишет «Основания XIX века». Книга имела большой успех в Германии. Император, большой друг Чемберлена, писал ему, что «германский ариец, дремавший в глубине моей души, часто восставал против традиций, но в очень странной манере. Теперь пришли вы и, как волшебник, навели порядок в запущенном дворе, зажгли во тьме свет. Вы указали цели, к которым мы должны стремиться во имя немцев, да и всего мира». Это Вильгельм II. Но самым опасным читателем Чемберлена был Адольф Гитлер.

Фанатичный ненавистник евреев Чемберлен пытался сделать из Христа «арийца». Он превозносил превосходство арийской и нордической расы и описывал всемирную историю как битву между германизмом и иудаизмом. Его дилетантская ересь была вскоре опровергнута историком Фридрихом Герцем, который в 1933 году был вынужден покинуть Германию и умер в Англии. Но немецкие интеллектуалы предпочитали слушать Чемберлена, и в период между 1900 годом и годом прихода Гитлера к власти в пораженной манией величия и антисемитизмом Германии его злокачественная книга была издана многократно. В 1921 году Фриц Кан опубликовал книгу «Евреи как раса и культурная нация», в которой опьяненные Чемберленом немцы могли прочесть – если бы удосужились это сделать – слова профессора Макса Мюллера, знаменитого этнолога, жившего в Оксфорде. Мюллер сказал это по поводу печально знаменитой книги Чемберлена: «Я снова и снова повторял, что когда я говорю об арийцах, то имею в виду не кровь, волосы, кости или череп, я говорю только о тех, кто говорит на арийских языках. Этнолог, говорящий об арийском языке, арийской крови, арийских глазах и арийских волосах, на мой взгляд, впадает в такой же грех, в какой впал бы лингвист, заговоривший о длинноголовой лексике или о короткоголовой грамматике. Это хуже вавилонского смешения, это прямое мошенничество».

Немцы могли бы прислушаться и к словам знаменитого немецкого ученого Конрада Бурдаха, сказавшего незадолго до Первой мировой войны и повторившего в 1925 году во время подъема национал-социализма: «Пангерманская расовая мифология – это фантастическая догма, объясняющая свершения еврея Иисуса примесью в его крови белокурого аристократического германизма! Можно было бы посмеяться над этим бредом, если бы он не представлял опасность для мира. Нельзя даже приблизительно предвидеть, какой вред он может нанести немецкой чести, какие насмешки и какую ненависть со стороны других народов навлечем мы на свою голову».

Во время Первой мировой войны Чемберлен был одним из наиболее ярых пангерманистов и утверждал, что Германия всегда была истинной родиной свободы, что политическая свобода Великобритании есть ложь, «демократическая тирания». Он активно переписывался с кайзером, а в 1923 году приветствовал Гитлера такими словами: «То, что Германия породила Гитлера в годину своих самых тяжких испытаний, доказывает, что нация еще жива».

Профессор Фёрстер говорит о «несравненном духовном величии евреев», которые поклонялись одному, и только одному Богу и молили его построить на земле Его храм, построить как можно скорее, уже в наше время. Несомненно, еврейство было высшим центром монотеизма в мире. Все другие народы отделили Бога от мира, и только евреи ощущали его в реалиях жизни. Германский национализм предал все великие немецкие традиции, и это предательство стало не меньшим несчастьем для немцев, чем для евреев. Х.С. Чемберлен возвышал арийскую расу, не видя однобокости арийцев, которые отделили метафизическое и сверхъестественное от физического, и в этом была трагедия арийцев. В Германии возвышенный идеализм привел к безбожному обожествлению власти. Расизм национал-социалистов был подготовлен австрийским антисемитизмом. Но еврейский дух не только видел Бога за каждым явлением жизни, но также видел его и в судьбе евреев, в тайной связи между виной и несчастьем нации.

Теодор Хеккер записал в дневнике в 1941 году: «Ницше, Вагнер и Чемберлен – главные подстрекатели современной немецкой ментальности. Они виновники всех подвигов и злодеяний». Многие немцы теперь пытаются обелить этих людей.

10. Мания величия и раболепие: обожествление государства

Мы уже видели, как Лютер побуждал немцев к послушанию и покорности и как укрепились эти черты немецкого характера при Бисмарке. Многие образованные немцы не любили цитировать пассажи из революционного «Вильгельма Телля», но зато с удовольствием вспоминали две строки из неоконченного «Деметриуса»: «Что такое большинство? Большинство – это безумие. Разум всегда был лишь у немногих». В пьесе Шиллера эти слова вложены в уста феодального князя XVI века.

Мы уже упоминали, что думал Гете о немцах и британцах. С ним не соглашался его современник философ Фихте. Мания величия немцев начинается с Фихте. Именно он сказал немцам, что они – Urvolk (народ-прародитель), «парадигма нации», в которой изначально посеяно зерно человеческого совершенства. Если вы погибнете, то погибнет и все человечество. Только немцы говорят на «настоящем, живом» языке, несравнимом с языками других народов. Духовная воспитанность немцев проявляется и в их повседневной жизни. Это при том, что у других наций дух и жизнь отделены друг от друга. Гете говорил нечто совершенно противоположное: «Немецкая нация руководится духом торжества чувственности, абсолютно мне чуждым. Их искусство и философия носят абстрактный характер, отделенные от жизни и естественных источников, которые одни и питают искусство и философию».

Австриец Гуго фон Гофмансталь говорил то же самое сто лет спустя, сравнивая немцев с французами. Французская литература, говорил он, отличается ясностью изложения, приятной трезвостью и дисциплинированным мышлением. Французское мышление всегда прямо связано с реальностью; нет ничего в реальности политической жизни нации, что не нашло бы своего выражения в литературе. Этого нельзя сказать о Германии. У немцев отсутствует духовная традиция; то, что когда-то было достигнуто в литературе, уже не работает, ибо в общественной жизни Германии невозможно найти следов влияния Гете. Немецкая литература создавалась исключительно титанами не от мира сего, изгоями, драмы которых набиты их собственным эго, романы «открывают космические таинства» и больше похожи на волшебные сказки, теогонию и исповедь, упрятанные под одну обложку. Немецкая наука исполнена высокомерия и тоже оторвана от жизни. Не она служит людям, а люди служат ей. В глазах латинских народов немцы всегда были непроходимыми тугодумами. Гофмансталь говорил об ожидаемых переменах, надеясь, что жизнь станет духом, а дух – жизнью. Но когда он в 1927 году говорил это, выступая в Мюнхенском университете, миллионы немцев уже с восторгом приветствовали Гитлера.

Фихте сказал немцам, что только они знают, что значит в духовном плане «настоящая серьезность», в то время как остальные увлеклись гениальной, но бесцельной игрой. Один из многочисленных последователей Фихте, Фриц Блей, писал в 1897 году: «Нет сомнения, что мы – лучшие в мире солдаты и что мы сохранили европейскую культуру. Мы – самая одаренная нация во всех областях науки и искусства! Мы – лучшие моряки и даже лучшие купцы. Самоуничижением нашей народности мы позволили Франции, Риму, Англии, славянам и гуннам опорочить германский дух. Разве вы не видите, что все несчастья нашей истории – это результат нашей фатальной любви к космополитическим химерам, нашей аскезы, приверженности международному социализму и космополитизму?»

Томас Манн возражает против этой мании величия в романе «Доктор Фаустус», в истории немецкой гордыни, за которой последовало унижение: «Величайшее немецкое суеверие – это мысль о том, что за пределами Германии существует лишь красивый танец, а все серьезное творится только внутри Германии». Ганс Гримм, немецкий безумец номер один, утверждает, что гитлеровская идея расы господ, нордической крови и ее возрождения имели такое же значение и тот же смысл, что и идеи Фихте, выраженные им в обращении к немецкой нации. В этом Гримм совершенно прав. В Третьем рейхе Фихте восхваляли за то, что он назвал немецкий народ Urvolk, за то, что он рассуждал об истории с расовой точки зрения, и за то, что изобрел термин «народный» (völkisch). «Экономика закрытого государства» импонировала гитлеровцам, потому что Фихте назвал автаркическое государство идеальным, ибо только оно может обеспечить «настоящий порядок». Люди, находящие такой порядок «утомительным, подавляющим, педантичным», должны эмигрировать, и государство, по мнению Фихте, ничего от этого не потеряет. Такое экономически закрытое государство сохранит особый образ жизни, учреждения и нравственность нации и очень скоро достигнет высочайшей степени национального достоинства. Это будет совершенно другая, новая нация.

Еще одним предтечей Гитлера в каком-то смысле можно считать писателя Э.М. Арндта. Взять, к примеру, его фразу, в которой он выражает надежду на то, что «другой великий тиран или воодушевленный высокими идеями генерал, покоряя и уничтожая несогласных, выкует из германской нации единое целое». Арндта хвалили, как «расового пророка, ставшего первым немцем, который считал историю европейских наций историей крови». Именно так. В 1848 году Арндт говорил об «омерзительном и ядовитом еврейском гуманизме, ибо за ним прячется вся слабость и все убожество искалеченных человеческих душ».

Немецкая мания величия все больше насаждалась в Германии с середины XIX века. Великий австрийский драматург Франц Грильпарцер говорил о немцах, что они нравились ему, пока были скромны, но теперь – с тех пор, как они стали чрезмерно себя восхвалять, – он изменил свое отношение. Но немцы не так велики, как они о себе думают, а австрийцы не так малозначительны, как кажутся. Везде в мире глупыми бывают только глупцы, но в Германии поглупели и умные. Выражением высокомерия стала строка «Германия, Германия превыше всего». Поначалу она была всего лишь выражением естественной и невинной любви к отечеству, но вскоре приобрела иной, зловещий смысл. Немцы начали говорить о себе как о нации поэтов и мыслителей; их поэзия была величайшей в мире, музыка – самой проникновенной; Великобритания – это, естественно, страна без музыки. Карл Гиллебранд, писатель-гуманист, продолжатель традиций Гете, с негодованием говорил о «дьявольском высокомерии немецких ученых» и порицал соотечественников, вещавших о немецкой верности, немецкой честности, немецкой искренности, немецкой совестливости, немецкой основательности и немецкой глубине чувства так, словно все это было монополией одних только немцев. Фихте говорил: «Иметь твердый характер и быть немцем – это, несомненно, одно и то же». Даже Рихард Вагнер ужасался глупым речам и безвкусным песенкам, в которых немцы убеждали себя в своей «особенности». Либерал Юлиус Фребель писал в 1858 году: «Какая еще нация, кроме немецкой, непрестанно твердит о немецкой силе, немецкой любви, немецкой верности, немецкой серьезности, немецкой песне, немецком вине, немецкой глубине, немецкой тщательности, немецком трудолюбии, немецких женщинах, немецких девушках и немецких мужчинах?»

Когда Остин Чемберлен учился в Германии, он слышал, как профессор Трейчке в своих лекциях говорил, что Германия стоит на более высокой ступени развития, нежели другие нации. В письме домой 31 октября 1887 года Чемберлен писал, что такой профессор, конечно, станет популярным и привлечет большую аудиторию. Молодой Чемберлен считал это опасным. Сын бельгийского историка Пиронно, учившийся в Германии в период между двумя мировыми войнами, писал домой: «Германия стала опасной для мира из-за царящего здесь культа силы, самовосхваления и презрения к другим нациям». Гуго фон Гофмансталь назвал немцев людьми, предающимися самообману, высокомерию, школярскому начетничеству; каждый из них, говорил он, является носителем частицы власти, но мужествен он только с виду; действует он только по приказу; он склонен к предрассудкам и не способен поставить себя на место иностранца; у него нет чувства истории. Гельмут фон Мольтке, представитель христианского меньшинства Пруссии, ставший впоследствии одной из жертв гитлеровского режима, сказал перед казнью, что всегда боролся против узости мышления, высокомерия, нетерпимости, этого тяжкого немецкого наследия, воплотившегося в национал-социалистическом государстве.

После поражения Германии писательница Рикарда Хух сказала, что немцам всегда было трудно «соединить истинную уверенность в себе с искренней оценкой других наций. Мы всегда колебались между самоуничижением и самовосхвалением. Усилия национал-социалистов укрепить уверенность нации в своих силах привели к презрению к другим нациям». Гельмут Гаммерштейн говорит о том же еще более едко: «Конечно, мы все это знаем: немцы более эффективны, чем французы, более цивилизованны, чем русские и все восточные нации, более храбрые, чем швейцарцы, голландцы, датчане и все прочие малые нации. Мы тверже всех остальных. Единственное, в чем мы уступаем, так это в гуманности, но это не имеет никакого значения – эту гуманитарную сентиментальность мы оставляем другим».

Обратимся теперь к немецкому обожествлению государства, начавшемуся с Гегеля. Вильгельм фон Гумбольдт, друг и ученик Гете, написал трактат о пределах, которыми должна быть ограничена власть государства, чтобы оно не превратилось в угрозу для отдельной личности. Шопенгауэр, другой ученик Гете, высмеивал гегелевский «апофеоз» государства, называя его верхом «филистерства». Гегель называл государство «воплощением нравственного разума», «явленной Божьей волей, духом, развернутым в реальную форму и организацию мира». Гегель также говорил о великих людях, «чьи частные интересы согласуются с волей мирового духа»: «Все остальные идут за этими духовными вождями, ибо чувствуют, что непреодолимая сила их внутренней самости заключена в вожде. Эти великие люди являются Geschäftsführer (управляющими) мирового абсолютного духа и не могут принимать во внимание нужды отдельных людей, но стремятся к одной цели. Они вынуждены сметать все со своего пути. Всемирная история движется в сферах, находящихся выше сфер нравственности». Из утверждения Гегеля «Что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» возникло обожествление прусского государства, кульминацией которого стал Третий рейх.

Из утверждения Гегеля: «Очень важно по-настоящему понять диалектику, каковая есть принцип всякого движения, всякой жизни и всякой деятельности в этом мире», а не из идеи о тезисе, антитезисе и синтезе возник марксизм. Это показано в следующем отрывке из «Доктора Фаустуса» Томаса Манна:

«Адриан. Свобода всегда вырождается в свою диалектическую противоположность. Очень скоро она обнаруживает, что находится в цепях, она сознает, что вынуждена подчиняться закону, правилам, принуждению, системе, – она понимает и принимает все это, то есть не прекращает быть свободой.

Цейтблом. Ей так кажется. Но в действительности она перестает быть свободой, точно так же, как не является носительницей свободы диктатура, рожденная революцией».

Бертольт Брехт, которого ошибочно считают ортодоксальным марксистом, вкладывает в уста беженца из Германии физика Циффела следующие слова, высмеивающие абракадабру Гегеля: «Когда говорят о юморе, я всегда вспоминаю Гегеля, который был самым большим юмористом среди философов. К несчастью, он родился в Пруссии и с потрохами продался государству. Юмор его заключался в том, что он не мог помыслить о порядке без беспорядка. Он даже считал, что они существуют одновременно и в одном и том же месте. Этот юмор он остроумно назвал диалектикой. Величайшие революционеры называли себя учениками величайшего поборника государственности. Лучшая школа диалектики – это эмиграция. Самыми лучшими диалектиками являются беженцы. Они и существуют-то благодаря переменам и не учатся ничему, кроме перемен».

Прославление Пруссии достигает своего апогея у Генриха фон Трейчке, который завоевал умы большинства немецких интеллектуалов своим узколобым национализмом. Немецкий либерализм никогда не был силен и никогда не достигал такой значимости, как либерализм западный, создававший все новые и новые гарантии свободы индивида, защищая его от произвола и власти государства. Самым выдающимся изменником духу либерализма в XIX веке был Трейчке. Он определял государство так: «Государство – это, во-первых, власть, во-вторых, власть и, в-третьих, власть». «Индивид должен быть членом своего государства и, следовательно, иметь мужество брать на себя также и его ошибки. Не может быть и речи о праве подданного на сопротивление власти, которую он считает аморальной». Один из немногих демократически настроенных генералов барон фон Шёнайх, автор «Моего пути в Дамаск», в 1926 году назвал Трейчке «национальным несчастьем, главным извратителем германского духа», так как благодаря его учению немцы поверили в догму о том, что сила идет впереди права.

После второго поражения Германии Эдуард Геммерле, совестливый и порядочный католик, сказал, что причина немецкой катастрофы кроется в интеллектуальных течениях, возникших не при Гитлере, а в далеком прошлом. Гитлер был бы невозможен, если бы его ядовитые семена не упали в подготовленную и удобренную германскую почву. Она была подготовлена всеми теми политическими силами, которые обожествляли государство и мешали немцам созреть до способности независимо мыслить. Новый Германский рейх унаследовал государственное устройство прусских королей и восточно-эльбской аристократии. Символом этой государственности можно считать каску прусского полицейского. За двести лет в Пруссии сложилась идеология милитаризма, состоящая из немецкого феодализма, верности воинским начальникам, железной дисциплины и почитания «королевской военной формы». Нигде в мире так не прославляли милитаризм и воинскую доблесть, как в Германии. Этим можно объяснить, почему большая часть немецкой нации добровольно подчинилась Гитлеру и его режиму.

Гегелевский культ государства нашел множество последователей в Германии, где шумно приветствовали книгу Карлейля «О героях, почитании героев и героическом в истории», а также его героизированную «Жизнь Фридриха II Прусского». В гитлеровском рейхе Карлейля восхваляли как нордического провидца, в то время как в Великобритании писатель Э.М. Форстер рассмотрел в его презрении к демократии близкое родство с доктриной национал-социализма. В годы подъема нацизма немецкий профессор Фридрих Гундольф хвалил Гегеля за защиту великих людей от посягательств моралистов и поклонников гуманизма. Таким же было отношение Гундольфа к Александру, Цезарю и Наполеону. «Великий человек, – говорил Гундольф, – это наивысшая форма, в которой мы познаем Божественное». Эти три человека, «космические герои», «нераздельная тро ица», являются на помощь всякий раз, когда мир стоит на краю гибели. Не видим ли мы здесь намека на Гитлера? В то время, продолжает Гундольф, как старый мир видит в них разрушителей, новый мир узнает в них свершителей. То, что когда-то считалось преступлением, становится святым делом.

Профессор Майкл Грант сказал по этому поводу, что, восхищаясь многочисленными талантами и дарованиями Цезаря, мы не должны считать его образцом для наших детей. Грант напоминает, что однажды Цезарь пригласил в свою ставку галльских вождей для дружеской беседы и одновременно приказал своей коннице перебить всех оставшихся без защиты женщин и детей. Катон, узнав об этом, предложил сенату выдать Цезаря галльским племенам как военного преступника.

Милитаризм был еще одним роковым германским наследием. До самого прихода Гитлера к власти большинство немцев, воодушевленных написанной Карлейлем романтической биографией Фридриха II, славило этого прусского короля. В двадцатых годах популярность Фридриха взлетела на небывалую высоту, вознесенная волной нового национализма, вопреки предостережениям Вернера Хегемана, написавшего в 1924 году «Фредерикуса». Эпиграфом к книге стали слова, сказанные в 1805 году Э.М. Арндтом: «Нам, немцам, было мало радости от этого короля. Никто до него не причинил нам столько вреда». В 1933 году Хегеману пришлось бежать из Германии. Другой изгнанник, Генрих Манн, сказал, что Фридрих представлял прусскую Германию, которой было суждено возбудить вражду одной страны к европейскому порядку. В 1788 году Мирабо констатировал: «Пруссия – это не страна, имеющая армию, это армия, владеющая страной». Граф фон Штейн, консервативный аристократ Наполеоновской эпохи, однажды заметил: «Тщетно ожидать, что в нас пробудится общественный дух англичан и французов, если мы не поставим армию в рамки, границы которых ей не дозволено переступать в странах, где царит дух сообщества».

Профессор Риттер пытался отрицать, что вообще существовало такое явление, как немецкий милитаризм. Вот пример: «Армия должна всегда оставаться аполитичным инструментом государства, в противном случае она становится смертельной опасностью для любого правительства. Это не является милитаристской особенностью прусско-германского государства, по необходимости такое положение должно являться фундаментом всех западных демократий». Немцы с готовностью внимают этому вздору. Они не слушают профессора Людвига Дегио, который говорит об узкой концепции милитаризма, созданной Риттером, и об ущербности идеи о «разумности государства» как идеи нравственной.

Было объявлено безнравственным стремление к вечному миру, а длительный мир был назван нравственной угрозой. Быстрая победа в 1870 году много способствовала прославлению германской армии. Память победы под Седаном отмечалась каждый год с необычайным шумом в сопровождении бесчисленных напыщенных речей. Даже профессор Лагард назвал каннибальской жестокостью постоянное напоминание соседнему народу о нанесенном ему поражении, а Моммзен всегда ратовал за отмену Седанского праздника. В огромном количестве книг война, как таковая, воспевалась в самых неумеренных выражениях. Когда профессор Й.К. Блунчли послал экземпляр своего учебника по международному праву начальнику Генерального штаба Мольтке, то получил такой ответ: «Вечный мир – это мечта, причем далеко не прекрасная по сути дела. Напротив, война есть часть Божественного космического порядка. Самые благородные качества человека проявляются во время войны: мужество и смирение, чувство долга и воля к самопожертвованию. Без войн мир погрузится в пучину материализма». Такого же мнения придерживался Ницше: «Прекраснодушное мечтание – многого ожидать от человечества, если оно разучится вести войны».

Генерал Бернгарди взял эти слова эпиграфом к своей книге «Германия и следующая война». С равным успехом он мог бы взять для эпиграфа слова того же Ницше из «Так говорил Заратустра»: «Вы говорите, что доброе дело оправдывает даже войну? Я же говорю вам, что хорошая война оправдывает любое дело». Когда слышишь такие слова, кажется, что призрак Гитлера встает из могилы. Бернгарди сожалел, что многие немцы считали войну большой опасностью. Немцы когда-то были самой воинственной нацией Европы, но, к несчастью, привыкли считать войну бедствием и не видят больше в ней величайший фактор цивилизации и державности. Читайте книгу Клауса Вагнера «Война как творческое начало мира», говорил генерал своим соотечественникам и добавлял, что идея отмены войн не только глупа, но безнравственна и негуманна. Он преуспел в деле отравления немецких душ. В 1912 году одна немецкая газета писала: «Каких знаменитых людей немецкой истории любят наиболее страстно? Может быть, Гете или Шиллера? Может быть, Вагнера или Маркса? Отнюдь нет. Это Барбаросса, Фридрих Великий, Блюхер, Мольтке, Бисмарк – жесткие и кровавые деятели. Они принесли в жертву тысячи человеческих жизней, но нация всей душой преисполнилась благодарности и обожания в отношении их. Они делали то, что мы должны делать теперь. Спасение в нападении». Немецкая молодежь повторяла эти слова в 1913 году, называя войну самым возвышенным и священным из всех видов человеческой деятельности.

Когда Первая мировая война, которой так страстно жаждали генерал Бернгарди и ему подобные, наконец разразилась, профессор Зомбарт высмеял «Утопию» Томаса Мора, так как в ней война описывалась как «настоящее зверство», а это конечно же очень характерно для абсолютно негероических британцев. Зомбарту гораздо милее Трейчке, ибо этот предтеча Гитлера говорил, что нации становятся женственными и эгоистичными, если мир надолго затягивается. «Мелкие умы, – говорил Трейчке, – придерживаются безумной идеи о том, что война – это величайшее зло. Она, наоборот, средство исцеления того поколения, которому посчастливится участвовать в великой и справедливой войне». Если бы профессор Зомбарт захотел, то он мог бы исписать массу страниц подобными цитатами из Фихте, Шопенгауэра, Гегеля, Гартмана и Ницше. Эти философы отличались друг от друга своими философскими взглядами, но все соглашались с очищающим и возвышающим действием войны на нации. Милитаризм, пояснял Трейчке, – это дух героизма, подкрепленный духом войны. Это тесный союз Потсдама и Веймара. Это команда «Фауста», «Заратустры» и Бетховена в одном окопе. Мы нация воинов, и им мы отдаем наши самые высокие почести. Милитаризм пробуждает героические чувства даже у последнего поденного рабочего на ферме. Так как мы исполнены милитаризма, мы считаем войну чем-то священным, самым священным делом на Земле. С ним соглашается пангерманист Х.С. Чемберлен, учитель Гитлера: «Немцы лучше всех одарены для войны». В 1935 году это повторил и генерал Людендорф: «Война – это наивысшее проявление расовой воли к жизни».

Профессор Арнольд Тойнби в «Постижении истории» говорил о появлении сначала в Пруссии, а потом и в Германии милитаризма, который оказался смертоносным в истории других цивилизаций. Протестант Фридрих Майнеке говорил, что прусский милитаризм решительно ускорил подъем национал-социализма и создание Третьего рейха. Жертва рейха Эрнст Никиш сказал: «Немцы рождаются солдатами в полном согласии со своей природой и со своей историей. Сначала они на все реагируют кулаками, а уже потом головой. Немецкий кумир – глупый Зигфрид, без раздумий хватающийся за меч и раскалывающий чужие головы. Этот нищий духом героизм и есть «нордическое кровное наследие» немцев. Немец жаждет порядка, чтобы иметь возможность истреблять со сладострастием. Он говорит о послушании, когда ведет себя как берсерк. По этой самой причине рейхсвер и сделал Гитлера своим фюрером». Еще один немец сетовал в ноябре 1959 года, что неудачная попытка Гитлера покорить Европу оставила нам около четырех тысяч кавалеров ордена Креста. На этих крестах запеклась кровь немцев и кровь наших бывших противников.

11. Первое поражение Германии

Самонадеянный Вильгельм неожиданно отправил Бисмарка в отставку, хотя незадолго до этого торжественно пообещал на вечере по случаю дня рождения канцлера: «Пусть он ведет нас, мы последуем за ним!» Пророческие и зловещие слова были повторены пятьдесят лет спустя Герингом, сказавшим вскоре после того, как Гитлер начал войну, приведшую Германию к катастрофе: «Фюрер, приказывай, и мы последуем за тобой».

«Кормчий» пал, и кайзер не замедлил опорочить своего бывшего канцлера, сообщив австрийскому императору о секретных договоренностях Бисмарка с Россией, каковые он – кайзер – немедленно аннулировал. Вильгельм, конечно, не был Гитлером, но он был все же его предшественником, когда хвастливо заявил: «Я поведу вас в славное будущее!» Средневековая формула «милостью Божьей» носит смиренный характер, но в устах Вильгельма это словосочетание превратилось в надменный лозунг. В 1895 году он писал российскому императору Николаю II: «Небеса возложили на нас, христианских императоров и королей, священную обязанность: хранить принцип Божьей милости». Он говорил, обращаясь к новобранцам: «Измена и недовольство все сильнее дают о себе знать в нашем отечестве, и может случиться так, что вам придется стрелять в своих родственников, братьев или даже в родителей». В 1910 году в речи на торжествах, посвященных годовщине коронации его деда Вильгельма I, император сказал: «Именно здесь мой дед по праву надел на свою голову корону Пруссии, объявив, что Бог дал ее ему в знак своей милости, а не парламент и не народ и что он поэтому считает себя орудием, избранным небесами. Я тоже иду своим тернистым путем, рассматривая себя Божьим орудием, не оглядываясь на сиюминутные модные мнения». Так же как впоследствии Гитлер, он называл социал-демократов «сбродом, лишенным отечества», толпой отщепенцев, недостойных называться немцами.

«Национал-социализм, – говорил Никиш, – стал политической раковой опухолью, поразившей организм буржуазной империи». Ростки этой опухоли можно видеть уже в письме, написанном кайзером канцлеру Бюлову 31 декабря 1905 года: «Сначала нам надо убить социалистов – массово, если потребуется, а потом начинать войну». Когда профессор Ф.В. Фёрстер напечатал статью, в которой говорилось, что такие оскорбительные слова августейшей особы могут лишь углубить пропасть между династией и рабочими, кайзер разгневался, и профессор Фёрстер был осужден на три месяца тюрьмы. Пангерманисты говорили кайзеру еще в 1890 году: «Если наш кайзер призовет нас, мы встанем во фронт и пойдем по его приказу, молча и послушно, на наших врагов. Но мы требуем платы, достойной нашего самопожертвования. Вот эта плата: стать расой господ, требующей для себя части мира без милостивого соизволения на то других наций. Германия, проснись!»

Так же как после него Гитлер, кайзер говорил о «жалком парламентаризме» и каждый раз, не получая поддержки в рейхстаге, принимался метать громы и молнии: «Я пошлю к черту этих сумасшедших!» Гофмейстер императора граф Роберт Цедлиц-Трютцшлер в 1904 году записал в дневнике, что становится все труднее говорить Вильгельму правду, так как он хочет, чтобы им только восхищались. Кайзер был свято уверен в своем интеллектуальном превосходстве над всеми прочими смертными и каждый данный ему совет считал скучной дерзостью. Когда преемник Бисмарка генерал Каприви сказал в парламенте, что находится на должности по воле кайзера и будет проводить угодную ему политику так долго, как будет пользоваться августейшим доверием, граф Цедлиц заметил, что такие слова больше приличествуют фельдфебелю, нежели рейхсканцлеру. Известный публицист Максимилиан Гарден, дважды попадавший в тюрьму за критику бряцавшей оружием Германии, писал 21 ноября 1908 года в своей газете Die Zukunft («Будущее»): «Вильгельм II не сделал для нации ничего полезного, он лишь требовал подчинения своей воле. Теперь он своими глазами видит результат. Если он думает, что все еще может удержаться на троне, – это его право. Но он не может отныне отождествлять свою волю с судьбой Германской империи. Мы по горло сыты Зевсом, мечущим молнии с Олимпа. Он показал себя совершеннейшим невеждой в политических делах». Через несколько лет после 1918 года Гарден был зверски избит первыми хулиганами Гитлера. Публицист умер в Швейцарии в 1927 году.

Во всех вопросах внутренней и внешней политики кайзер опирался исключительно на юнкеров. Поэт и писатель Теодор Фонтане называл пруссачество «низшей формой цивилизации». Он не скрывал своего отрицательного отношения к окружавшим кайзера людям, «к этим узколобым, эгоистичным и безумным аристократам, этим лицемерным и тупым христианам, склонным к крайнему византинизму. Притязания юнкеров, – говорил Фонтане, – становятся все более невыносимыми по мере того, как они осознают, что мир уже принадлежит другим силам; их патриотизм выродился в трескучую болтовню. Чем раньше мы от них избавимся, тем лучше». В 1896 году он писал своему другу Джеймсу Моррису, что мысли рабочих намного превосходят мышление и литературные упражнения правящих классов. «В них куда больше ума и искренности». Одному немецкому другу он писал, что немецкий колосс стоит на глиняных ногах и шатается все здание. К такому меньшинству в высшей степени порядочных немцев принадлежали и те прусские аристократы, которые участвовали в заговоре против Гитлера и были казнены после 20 июля 1944 года.

Бисмарк почти в самом начале царствования назвал кайзера «разрушителем Германии», а австрийский кронпринц Рудольф сказал о нем: «Этот архиреакционер, соединяющий в себе ослиное упрямство и юнкерское высокомерие, приведет Германию к катастрофе!» Адмирал Курт Ассман, много лет бывший военным атташе в Англии, сказал после Второй мировой войны, что Гете, который восхищался Наполеоном, но едва ли восхищался бы Гитлером, хорошо понимал, почему «монархов сметают как метлой», и говорил, что революции не случаются до тех пор, пока правительства достаточно мудры для того, чтобы предотвращать их своевременными реформами.

Разумные немцы предвидели поражение Германии задолго до того, как оно случилось, но огромное большинство искренне верило в фальшивую и постыдную легенду о том, что Германия окружена врагами. Эту легенду и сегодня повторяют многие не поддающиеся никаким доводам немцы. Обратимся к фактам. Кайзер не возобновил пакт с Россией, что вызвало подозрения последней насчет дальнейших намерений Германии. Возникли подозрения и у Великобритании. Россия, почувствовав себя в изоляции, заключила союз с Францией, которая тоже была в изоляции, ибо в то время ее отношения с Великобританией отнюдь не были дружественными. Не кто иной, как Бисмарк, возложил на поборников «нового курса» ответственность за союз России и Франции.

Одним из самых безответственных деятелей того времени был адмирал Тирпиц. В 1897 году он обратился к Бисмарку с идеей создания большого германского военного флота, но Бисмарк отказался поддержать идею адмирала. Получив отказ, Тирпиц обратился к кайзеру и возбудил в последнем честолюбивое желание войти в историю создателем могущественного военного флота Германии. Тирпиц сыграл на комплексе неполноценности Вильгельма, считавшего вопрос о флоте вопросом германского престижа.

В 1907 году вице-адмирал К. Гальстер опубликовал книгу «Какой морской войны хочет Германия?». В целом адмирал соглашался с Тирпицем, но считал, что для морской войны против Великобритании не нужны большие корабли, достаточно будет легких крейсеров и торпедных катеров. 18 марта 1909 года кайзер говорил, что предложения Британии по поводу ограничения вооружений оскорбительны и что Британия получит войну в любой момент, если она этого хочет. В 1913 году немецкий историк Плен сказал: «Почти вся нация придерживается того мнения, что мы можем обрести свободу и развязать себе руки в мировой политике только в результате большой европейской войны». Историк Ганс Дельбрюк говорил в 1912 году, что задача германского флота – не защита немецкой торговли, а обеспечение доминирования Германии в мировой политике. Германия должна сокрушить морское превосходство Великобритании – ни больше ни меньше.

Бисмарк недвусмысленно указывал, что после его отставки политика Германии взяла опасный курс, который уже невозможно было изменить. Р.Э. Май, проницательный гамбургский торговец, писал в своей изданной в 1897 году книге предупреждений: «Как вы можете представляться другим народам такими зверями? Разве не объединятся они, чтобы убить зверя?» Но немцы никогда не прислушивались к предостережениям, исходящим из их же среды. В 1912 году генерал Бергарди издал книгу «Германия и следующая война», в которой утверждал, что без войны «низшие или деморализованные расы смогут легко подчинить себе здоровые расы» и поэтому немцы не только имеют право, но и обязаны «добыть себе войной новые территории. Право остается не за тем, кто владеет, а за тем, кто победит в войне. Сила – вот наивысшее право». Гитлер говорил то же самое в «Моей борьбе». Сэр Уинстон Черчилль говорил в 1912 году, что у Великобритании не было агрессивных намерений в отношении Германии, но большой флот для Британии – необходимость, а для Германии – непозволительная роскошь.

Громкий шум, поднятый пангерманистами, не мог укрепить доверие Великобритании. Еще в 1890 году первые поборники пангерманизма объявили немцев расой господ и кричали: «Германия, проснись!» Вождь пангерманистов Генрих Класс утверждал в 1933 году: «Я всегда ратовал за войну, за большую войну, как за лучшее средство избавить Германию от того положения, в каком она сегодня оказалась, и за последние годы число моих сторонников стремительно возросло». В 1912 году он – под псевдонимом Дэниел Фраймен – опубликовал сенсационную книгу «Если бы я был кайзером», после прочтения которой у Гитлера сложилось впечатление, что «в ней содержалось все, что важно и необходимо для Германии». В книге действительно было все, что Гитлер начал проповедовать десять лет спустя. «Необходим сильный лидер, – говорил Класс, – человек, способный на меры, которые приведут к нашему выздоровлению. Всеобщее избирательное право – это идея преступника Руссо, который пропагандировал идею о всеобщем равенстве людей. Эта идея, несомненно, разрушительна для любого государства. Все враги Германии должны быть изгнаны без всяких сантиментов. Спасителем рейха станет человек, всеми силами сопротивляющийся демократизации государства. Великобритания с ее демократией – не пример для Германии, а скорее предостережение. Возможно, придет день, когда мы станем учителями Великобритании».

Обратившись к внешней политике, Класс сетовал на то, что германские дипломаты думают только о сохранении мира. Но Германии необходимо расширение сфер влияния, она снова испытывает голод – голод по территориям. Такие маленькие государства, как Голландия и Бельгия, не имеют права на существование, а Германия не имеет права отдать устье Рейна франко-британцам. Добыть же новые территории можно только в результате победоносной войны, ибо ни Франция, ни Россия не отдадут нам из филантропических побуждений ни пяди своей территории. После победоносной войны Германия будет вправе потребовать себе пустующие территории как на Западе, так и на Востоке. Кроме того, прежнее население многих районов можно будет просто эвакуировать. Нам следует предупредить другие нации, и пусть они вовремя принимают решение: предпочтут ли они добровольно уступить нам необходимые Германии территории, или им придется уступить нашей силе. Всякий, кто любит свою нацию, выступает за войну, потому что она пробудит в нас все самое доброе, здоровое и сильное.

Обращается Класс и к антисемитизму. Как он выразился, ему «пришлось разбередить причиненную евреями рану, которую они продолжают причинять – ежедневно и ежечасно – нашей нации». Относительно евреев необходимо безжалостно издать особые законы, и ни один немец не должен патетически воздевать руки к небу, возмущаясь такой «холодной жестокостью». Читайте Гобино, говорил немцам Класс, и в истории других наций вы увидите то, с чем вам приходится сталкиваться в повседневной жизни. Раса – вот корень всякой опасности. Девизом Класса был старый куплет:

Настанет день, когда германцы снова спасут мир.

Заглядывая в будущее, Класс говорил, что не будет большой беды, если Германия проиграет грядущую войну, ибо воцарится хаос, подавить который сможет лишь железная воля диктатора. Несомненно, Гитлер отнес к себе это пророчество. Великий австрийский поэт, сатирик и актер Карл Клаус однажды написал «Песню пангерманиста», которую пел под варварскую мелодию, в которой герой, ярый националист кайзеровской эпохи, говорил, что Германия культурнее всех на свете и что новые немцы станут героями, сражаясь во имя Бога и Круппа за отечество, и пойдут в окопы, чтобы захватить для Германии место под солнцем.

Через год после выхода в свет зловещей книги Класса началась война, к которой он и многие пангерманисты так стремились. Так как и сегодня многие немцы говорят о невиновности Германии, мы должны вспомнить некоторые наиболее важные события, происшедшие между убийством кронпринца Австрии и началом Первой мировой войны. Когда немецкий посол в Вене доложил в Берлин, что серьезно предостерег австрийские власти от необдуманных шагов, кайзер написал на полях донесения: «Кто его на это уполномочил? Это очень глупо, так реагировать. Надо смести с лица земли этих сербов, и чем быстрее, тем лучше». Австрия объявила войну Сербии, в ответ Россия начала мобилизацию вооруженных сил. Немецкие политики окончательно потеряли голову: от России потребовали прекращения мобилизации, а от Франции разоружения и сдачи крепостей Тулона и Вердена. Оба этих безумных требования, естественно, не были выполнены, и 1 августа 1914 года Германия объявила войну России.

Следующим важным событием стало нарушение Германией бельгийского нейтралитета, и ее войска вторглись в Бельгию, в ответ на что Великобритания объявила войну Германии, решив тем самым ее судьбу.

Когда кайзер Вильгельм в первые дни войны сказал, что ее выиграет та нация, у которой более крепкие нервы, писатель Герман Гессе расценил эти слова как «мрачный предвестник грядущего землетрясения». Кайзер обожал «набившую оскомину сказку о порочных французах и добродетельных немцах с их многодетными семьями», но для знающих людей это высказывание прозвучало ужасно. Все понимали, что у Германии нервы не крепче, а, наоборот, слабее, чем у ее противников. Слова лидера нации произвели впечатление страшной и роковой надменности, слепо ведущей к катастрофе.

Генрих Манн, который всегда был критиком эпохи Вильгельма, в 1910 году сравнил Германию и Францию в своем блестящем очерке. Франция, писал Манн, может гордиться своими мыслителями и писателями, которые – от Руссо до Золя – противопоставляли себя власти и учили нацию «сомневаться в силе государства». Там, во Франции, «дух не был бледным призраком, он пребывал с нами, с людьми. Но никто никогда не видел, чтобы сила германской нации использовалась для превращения знания в политические деяния. Мы мыслим дальше, мы мыслим до границ чистого разума, доходим до «ничто», а в это время нацией управляют с помощью Божественного провидения и кулачного права. Зачем нам что-то менять? У нас нет великой нации, у нас есть только отдельные великие люди». После начала Первой мировой войны Генрих Манн остроумно избрал новый способ критики своей страны, охваченной военным угаром, и предсказал ее поражение. В начале войны Манн опубликовал изящное эссе о Золя. Это было политическое обвинение, которого не заметила строгая, но безграмотная немецкая цензура. Манн говорил о Франции и Наполеоне III, но в действительности имел в виду кайзеровскую Германию. Манна хорошо поняли многие почитатели его предвоенных сатирических романов и очерков. Манн называл кайзеровскую Германию «самой бесстыдной и неумеренной из всех стран», ее банкиров и промышленников – «столпами династии, которые поддерживают ее, пока она поддерживает их махинации», а офицеров – людьми, пошедшими на войну исключительно за свои привилегии. Манн пророчествовал: «Страна, построенная исключительно на силе, а не на свободе, справедливости и истине, страна, понимающая только приказ и его выполнение, не может одержать победу, даже если начинает войну, располагая огромными силами. Порочность всякого правительства ведет нацию к краху. Демократия станет даром нашего поражения». В предшествовавшие Первой мировой войне годы Генрих Манн написал исполненный горького сарказма роман «Верноподданный», опубликовать который смог только в 1919 году. Жизнь военных в Германии, говорил Генрих Манн, «сокрушает всякое личное достоинство. Попадая в казарму, вы немедленно становитесь ничтожной вошью, сырым материалом, из которого безграничная чужая воля лепит то, что ей угодно». Молодые националисты вслед за кайзером говорят о «подрывной деятельности» и «внутреннем враге», говорят, что «ворчуны и недовольные могут убираться прочь». Они согласны с тем, что «еврейский либерализм – это предтеча социализма и что германские христиане должны примкнуть к (антисемитскому) придворному проповеднику Штёкеру». Герой романа верноподданный Дидерих Гесслинг еще в начальной школе получает удовольствие оттого, что «распинает» единственного в школе еврейского мальчика. «Руку Гесслинга направляло само христианство». Он защищает «наши самые священные ценности», он собственноручно расправляется с социал-демократами, «сокрушает каждого, кто становится на его пути» и ведет «вас к славному будущему». Он говорит о «немецкой порядочности и нравственности», о «немецкой верности», о «самоотверженном идеализме – привилегии немцев». Он говорит, что «германизм – это культура», что «быть немцем – это значит быть объективным», что весь мир завидует нам, «потому что у нас есть кайзер» и что только мечом можем мы сохранить наше положение в мире. Он солидарен с кайзером в его ненависти к Англии.

Теперь, для контраста, покажем, как вели себя во время Первой мировой войны кайзеровские пасторы и профессора. Придворный капеллан Генс уверял кайзера в том, что Германия сражается за протестантизм и что немцы – избранный Богом народ. Профессор Фридрих Майнеке утверждает, что война была навязана невинной Германии «по вине других. Зависть и ненависть Запада ждали своего часа, чтобы подло напасть на нас». Великобритания завидовала Германии из-за «плодов нашего трудолюбия, и, чтобы прикрыть свою зависть, британцы говорили о нашей агрессивности. Если мы покорим их, то покорим не только ради себя самих, но и для блага всего человечества». Университетские профессора кайзеровской Германии опубликовали манифест: «Мы полны негодования в связи с попытками врагов Германии вбить клин между тем, что они называют духом немецкой науки, и тем, что они называют прусским милитаризмом. Дух германской армии – это дух немецкого народа. Они едины, и мы часть этого целого. Мы убеждены, что спасение европейской культуры зависит от победы германского милитаризма». Профессор Эдуард Мейер патетически восклицал: «Если Германия и Австрия проиграют эту войну, то хозяйничать в Европе будет Россия». Германия, таким образом, борется за «спасение цивилизации от славянских орд».

Профессор Онкен говорил о «секретной британской политике, направленной на поражение экономического конкурента и его ограбление. Британцы рассматривают эту войну как выгодный бизнес». Профессор В. Франц назвал Россию и Великобританию агрессорами. Россия, говорил он, всегда была склонна к авантюрам и алчным захватам, а Великобритания стала союзницей России для того, чтобы уничтожить германскую промышленность и внешнюю торговлю. Он презрительно отзывался о британском ханжестве, самодовольстве, национальной гордыне, циничной и бесстыдной лживости. «Мы считаем всю британскую нацию полностью ответственной за эту агрессивную войну, – восклицает Франц. – Нынешняя война доказала, что германская культура намного превосходит современную британскую культуру». Х.С. Чемберлен в 1917 году назвал немцев «нацией мыслителей и поэтов» и был уверен, что история назовет их «нацией героев и изобретателей». Англичан, утверждал он, неверно называют свободной нацией, это немцы – «нация свободных, правдивых и порядочных людей. Разные группы арийской расы были всегда фундаментальными идеалистами».

Когда германское наступление осенью 1914 года было остановлено на Марне, старый фельдмаршал Хеслер сказал, что войну можно считать проигранной, а генерал Мольтке сказал это лично кайзеру. Но когда немцы внимали предостережениям? Они продолжали сражаться, а в первые месяцы 1917 года начали неограниченную подводную войну. Разумные люди уже тогда говорили о недопустимости этого шага. Посол Германии в Вашингтоне граф Бернсторф убеждал свое правительство отказаться от разбоя подводных лодок, ибо это неминуемо приведет к вступлению в войну Соединенных Штатов. Профессор Макс Вебер разослал предостерегающий меморандум министру иностранных дел и лидерам политических партий – но тщетно, его никто не пожелал слушать. Людендорф и пангерманисты продолжали упрямо гнуть свою политическую линию.

В начале войны германские политики и генералы вовсю грезили об огромных территориальных приобретениях и мечтали о «мире с позиции силы», о «мире Гинденбурга». Пангерманисты под руководством своего вождя Класса еще в 1914 году составили список будущих аннексий. Националист и крупный промышленник Гугенберг говорил в 1915 году кайзеру, что Бельгию ни под каким видом нельзя отдавать даже в обмен на новые колонии, ибо Бельгия и Северная Франция исключительно важны для германской промышленности. Что же касается Востока, то там Германия хотела приобрести обширные сельскохозяйственные угодья, чтобы прокормить растущее население промышленных областей. Крупп, Стиннес, Тиссен, Кирдорф, Штреземан, Людендорф, Тирпиц и многие другие генералы придерживались того же мнения. Генерал Гренер уже в 1916 году считал, что в лучшем случае война может закончиться вничью. Протрезвевший в ходе войны профессор Фридрих Майнеке заявил в 1917 году: «Политика завоеваний и насилия, проводимая консерваторами, пангерманистами и горячими головами из партии отечества, должна вылиться в подавление стремления нации к политической свободе и в установление военного деспотизма. Это очень серьезная опасность, каковой мы должны всеми силами остерегаться. Насильственная внешняя политика приводит к насилию и в политике внутренней». Как всегда, предостережения разумных немцев не были услышаны. Правда, уже в конце 1916 года кайзер делал робкие попытки нащупать возможность заключения мира, но, так как он не сделал ни одного конкретного предложения, все его попытки закончились ничем.

Когда осенью 1917 года рухнул русский фронт, немецкие поборники аннексий решили, что их мечты о натиске на Восток стали явью. Русские предложили мир без аннексий и контрибуций, и с таким миром были согласны партии католиков и социалистов. Но правые партии придерживались иного мнения, и еще меньше был согласен с ними Людендорф. Они были полны решимости отрезать от России изрядный кусок. Свои притязания правые прикрывали предлогом самоопределения наций. Переговоры затянулись, к полному отчаянию австрийского министра иностранных дел графа Чернина. В Вене начинался голод, и поставки зерна с отторгнутой Украины могли помочь предотвратить надвигавшуюся революцию. Быстрое заключение мирного договора, кроме того, позволило бы Людендорфу перебросить высвободившиеся на Востоке армии на Западный фронт, улучшив там положение на предстоявшие трудные месяцы. Но Людендорф был непреклонен и требовал от России безоговорочной капитуляции. Когда Кюльман спросил Гинденбурга, зачем он с такой настойчивостью добивается территориальных уступок, фельдмаршал ответил: «Я хочу обеспечить свободу маневра нашего левого фланга в будущей войне против России». Русские были вынуждены принять небывало тяжелые условия и 3 марта 1918 года подписали договор.

Кюльман не так невинен, как хочет казаться. 3 декабря 1917 года он говорил кайзеру о необходимости оторвать Россию от западных союзников. Для этого он занялся подрывной деятельностью в русском тылу, поддерживая большевиков и посылая им деньги по различным каналам. Когда союзники отвернутся от России, говорил Кюльман кайзеру, она обратится за помощью к Германии. Кайзер согласился с умным министром иностранных дел, и Людендорф, как это хорошо известно, разрешил Ленину покинуть Швейцарию и проехать через Германию в Россию в опломбированном вагоне. Профессор Фёрстер, который в то время уже эмигрировал из Германии и жил в Швейцарии, сказал немецкому послу в Берне, что это безумие Людендорфа однажды обрушится на головы немцев. «Если бы этого не случилось, – говорит сегодня Эдвард Крэнкшоу, – то в России не было бы большевизма, не было бы ни Ленина, ни Сталина, как не было бы в Германии Ульбрихта».

Обратимся теперь к знаменитым четырнадцати пунктам президента Вильсона, о которых немцы сложили массу вводящих в заблуждение легенд. В Германии и Австрии ответы на предложения Вильсона были опубликованы в конце января 1918 года. Австрия приняла его предложения; Германия, верная своей политике войны до конца, отклонила все попытки Запада «вмешаться» в восточные дела Германии и уклонилась от прямого ответа в отношении Бельгии. Немцы все еще были уверены, что смогут одержать победу на Западе после урегулирования дел с Россией. 11 февраля Вильсон обратил внимание немцев на их собственную резолюцию от 19 июля 1917 года, в которой торжественно провозглашался мир уступок, исключающий аннексии и контрибуции. Когда же рейхстаг одобрил диктат Брест-Литовска и Бухареста, Вильсон в апреле 1918 года заявил, что принимает вызов. 27 сентября 1918 года он повторил немцам, что после заключения мирных договоров в Бресте и Бухаресте Германия не получит мира в результате переговоров. Теперь он, Вильсон, знает, что немцы не имеют ни малейшего понятия ни о чести, ни о справедливости. Это надо особо подчеркнуть, ибо немцы и сегодня лгут, что Вильсон предал их, и эта ложь прочно засела в немецких головах до сего дня. Джордж Кеннан напомнил нам (и его слова были несколько лет назад переведены на немецкий язык), что Версальский договор стал следствием поведения немцев в Бресте. Однако в умах немцев в период с 1918 по 1933 год сложилось впечатление, что германская история началась с Версальского договора, как будто до него не было ничего. Так же как в умах сегодняшних немцев прочно укореняется мысль о том, что история Германии началась в 1945 году. Немцы всегда присваивают себе привилегию делать, что им заблагорассудится, но никогда не принимают на себя ответственность за содеянное.

Карл Краус, который, по его словам, вел непримиримую тридцатилетнюю войну против австрийской и немецкой ментальности, не прекращал ее и во время Первой мировой войны. В то время, когда сбитые с толку австрийцы и немцы, ликуя, были уверены в победе над коварным Альбионом (Боже, покарай Англию!), Краус говорил, что после 1 августа 1914 года он поверил только в одно: в то, что мир превратился в гигантский ком грязи. Развязанная война была величайшим преступлением за всю историю человечества, войной воров и убийц, отпетых кретинов. Единственный, кто произнес правдивые слова об этой войне в самом ее начале, – один русский министр, сказавший: «Эта война – сплошное бесстыдство». В начале октября 1918 года Краус писал: «Вера, за которую до последнего дыхания цеплялись люди и лошади, вера в то, что – вопреки Небу – мир будет спасен германцами, ныне похоронена. Теперь есть надежда, что мир будет спасен от германцев». «Наши противники требуют сдачи германской артиллерии. Это безумие. Единственным логичным требованием стало бы требование сдачи германского мировоззрения». О себе Краус сказал: «Если вы не хотите придавать положительного значения двум тысячам страниц военных номеров моего «Факела», то вам, по крайней мере, придется признать, что изо дня в день я легко опровергал самые мерзкие измышления власти, видел истину во лжи и право в бесправии, разум в безумии». Вслед за этим Краус цитирует слова Горацио из «Гамлета»:

Я всенародно расскажу про все

Случившееся. Расскажу о страшных,

Кровавых и безжалостных делах,

Превратностях, убийствах по ошибке,

Наказанном двуличье и к концу —

О кознях пред развязкой, погубивших

Виновников…[5]

Германское мировоззрение, о котором Краус говорил в 1918 году, расцвело пышным цветом в период с 1918 по 1933 год. Краус стал свидетелем этого расцвета и ответил на него замечательным эссе в триста страниц «Третья Вальпургиева ночь» (Die dritte Walpurgisnacht). Он умер в 1936 году. Когда в 1938 году Гитлер вступил в Вену, его подручные снесли дом, в котором жил Краус, и уничтожили все хранившиеся там рукописи. Австрийский поэт Бертольд Фиртель, находясь в изгнании в Америке, написал в 1941 году четверостишие, в котором говорилось: «Ты с самого начала предвидел ужас, материализовавшийся [в 1933 году]. Ты видел его приближение, когда его не замечал никто, потому что мучивший тебя кошмар был глубже, чем у всех других».

Епископ Мюнстера граф фон Гален писал в 1919 году: «Прусская Германия не умела добиваться любви своих подданных. Вечный авторитаризм государства отчуждал от него граждан. Государство было всё, индивид – ничто. У индивида нет иной свободы, иного права и иного самоопределения, кроме тех, что дарует ему государство, и потому оно является единственным источником национальной вины. Это болезнь, от которой Германский рейх, несмотря на свой внешний блеск, зачах и погиб. Это случилось из-за идеи обожествленного государства, всемогущего и никому не подотчетного». Француз Поль Клодель сказал немцам в 1919 году: «О нация, исполненная слепой воли и физической ненасытности! Дурно крещенная нация, не кажется ли тебе, что своим аппетитом ты превзошла самого Бога? Тебя охватил пафос смерти, в то время как других охватил пафос надежды. Ты сама не знаешь, что тебе нужно. Тебе не нужно завоевание, тебе нужна собственная погибель. Ты несешь с собой одну только смерть. Только смерть утолит твою вечную жажду».

12. От республики к рейху

До Первой мировой войны немцы жаловались на злокозненный мир, стремившийся окружить и раздавить их – невинных овечек, а после поражения пустили в ход легенду об ударе ножом в спину. В наше время популярной стала еще одна легенда – о том, что Версальский договор стал причиной возвышения Гитлера. Многие так думали и до 1933 года, хотя уже тогда Герман Гессе говорил немцам: «Фальшиво отрицая вину за развязывание войны, перекладывая всю ответственность за те условия, что сложились в Германии, на плечи наших «врагов», вы создаете, как мне думается, атмосферу политической тупости, лжи и незрелости, что может привести в конечном счете к еще одной войне».

Едва немцы пришли в себя после пережитого 9 ноября 1918 года потрясения, как в стране начала распространяться ложь о том, что германская армия потерпела поражение не на фронтах. Сам президент Эберт сказал это, приветствуя возвращавшиеся в Берлин полки, которые торжественным маршем, с музыкой и развернутыми знаменами проходили под Бранденбургскими воротами. Быстро распространилась другая формула – «мы потерпели поражение на внутреннем фронте». Историк Ганс Дельбрюк, который в 1917 году осуждал безответственное поведение пангерманистов, писал в 1919 году: «Мы потерпели поражение, потому что не ставили перед собой достижимых целей и потому что наша политика была лишена всякого разумного содержания». Но пангерманисты в Бамбергском манифесте 1919 года провозгласили: «Планируется культивирование расового превосходства отбором всех одаренных древними германскими добродетелями лиц и всяческое содействие им; планируется борьба против тех сил, которые тормозят и извращают расовое развитие нашей нации, в особенности же борьба с засильем евреев в экономической и культурной сфере. Наш союз не может доверять нынешнему правительству, как не может считать настоящее положение адекватным для немецкой нации».

Генерал Людендорф говорил лидеру Пангерманского союза Генриху Классу: «Я уверен, что причина всех наших несчастий кроется в том, что руководители армии и пангерманисты не сумели вовремя посмотреть друг другу в глаза. Тем более нам надо сотрудничать теперь!» Генерал Фрич, который впоследствии стал жертвой Геринга и Гиммлера, вскоре после событий 1918 года пришел к выводу, что Германии, для того чтобы снова стать великой державой, придется выиграть три битвы: 1) битву против рабочего класса; 2) битву с католической церковью; 3) битву с евреями. В 1938 году он писал другу, что Гитлер уже выиграл битву против рабочего класса и готов выиграть битву с церковью. «Теперь предстоит самое трудное сражение – с евреями. Надеюсь, все понимают трудность этой борьбы». Для Людендорфа после 1918 года было ясно как день, что Германию разрушили евреи и католики. В начале революции, опасаясь расправы, он бежал из Германии, но вскоре вернулся, сказав своей жене: «Революционеры были настолько глупы, что сохранили нам жизнь. Если бы мне удалось захватить власть, то от меня они бы не дождались пощады.

Я бы со спокойной совестью вздернул Эберта, Шейдемана и их дружков и с удовольствием смотрел бы, как они болтаются на виселице». Кайзер назвал Людендорфа Зигфридом нашего времени, а Гинденбурга – «нашим Вотаном». Именно Вотан и Зигфрид изобрели легенду об ударе ножом в спину. Бесчестная легенда об ударе в спину все больше и больше отравляла политическую атмосферу, так как ее – легенду – изо всех сил раздували националисты и нацисты. За сто пятьдесят лет до этого Иммануил Кант опубликовал трактат «О вечном мире», где сформулировал свой категорический императив: «Поступать надо так, чтобы поступки могли стать универсальным законом». Легенда об ударе в спину была включена и в «Мою борьбу». Людвиг фон Рудольф, награжденный высшим баварским орденом за мужество, проявленное в Первой мировой войне, в 1924 году публично заявил, что легенда об ударе в спину – ложь от начала до конца.

Поначалу Людендорф и Гитлер были близкими друзьями, и Гитлер, вслед за рыкающим генералом, публично говорил о ноябрьских преступниках, ответственных за несчастья Германии. Своему близкому окружению Гитлер, однако, говорил, что есть две причины, по которым следует воздать должное социал-демократам: они свергли династию Гогенцоллернов и консолидировали единство рейха. Действительно ли это так? Партии сторонников аннексий после 9 ноября 1918 года попрятались в подполье, а один из их лидеров граф Вестарп даже бежал за границу. Но очень скоро все эти люди оправились и с удвоенной силой повели борьбу с новой республикой. Франц Зельдте, который впоследствии стал одним из самых рьяных сторонников Гитлера, уже 25 декабря 1918 года организовал «Стальной шлем» – союз, призванный собрать под свои знамена вернувшихся с фронта солдат для борьбы с революционерами. Стальной шлем был предназначен для борьбы, как писал националист Вернер Боймельбург, «с бесчестьем во внутренних и международных делах среди всеобщего беспорядка».

Снова поднявшие голову пангерманисты заявляли: «Мы не можем ни доверять нынешнему правительству, ни признать республику подходящей для немецкой нации формой правления. Нынешнее правительство ответственно за поражение. Так как мы знаем, что наши главные враги – и среди них даже немцы – хотели уничтожить Германскую империю, то мы требуем войны с использованием любого оружия, чтобы сломить злобную волю наших врагов». Промышленники, богатейшие финансисты, а также бывшие князья и аристократы финансировали националистов всех мастей и оттенков – это были те же люди, что несколько лет спустя начали финансировать Гитлера.

В 1919 году лидер пангерманистов Генрих Класс опубликовал под псевдонимом Эйнхарт восьмое издание своей «Немецкой истории». Известно, что Гитлер читал эту книгу с «глубоким волнением». Что же он там вычитал? «Нация и империя пали, потому что не имели сильного руководства». Парламентская демократия оказалась роковой для Германии, «такой же роковой, как отказ от идеи власти и вождя». Прочитав это, Гитлер решил стать политиком.

Другими героями дня стали генералы, получавшие пенсии от государства, которое они страстно ненавидели. Один из них, генерал-полковник фон Эйнем, в 1933 году признался, что всегда ненавидел социал-демократов и всегда со спокойной совестью боролся с ними, потому что их идеи вредны для рейха. Писатель Теодор Пливье написал книгу, направленную против этих генералов, – «Кайзер ушел, но остались его генералы».

По-другому вел себя только один генерал – граф Пауль фон Шёнайх. После обычной офицерской карьеры в прусском гвардейском полку он со временем понял и осознал близорукий эгоизм партий правого крыла. Он спросил себя, почему Великобритания смогла избежать серьезных потрясений в течение последних столетий, и нашел ответ: «Потому что английские аристократы всегда вовремя понимали дух перемен и, проявляя мудрую проницательность, хотя, конечно, не всегда с легким сердцем, добровольно жертвовали частью своих привилегий». Шёнайх противопоставлял это поведение британского правящего класса «демоническому неистовству немецкой аристократии» и правых экстремистов, неспособных понять, что кончилось время прусского полицейского государства, и обвинил немецкие школы и университеты, не допускавшие у молодежи никакого инакомыслия: допускалось только согласие с истеблишментом. Он один возражал генералу Бернгарди, «злому духу пангерманского движения», который своими книгами «много сделал для того, чтобы сплотить мир против нас». Бернгарди, как и остальные генералы, не понимал, «что старая власть и формы правления должны полностью исчезнуть, ибо верховенство армии над гражданским правительством привело, с одной стороны, к рабской покорности, а с другой – к высокомерию власти. Теперь эти самовлюбленные надменные лидеры придумали легенду об ударе в спину, чтобы переложить вину на чужие плечи. Они постоянно упрекали и порочили демократическое государство, говоря: «В прежние времена все было монархическим и хорошим, а теперь – все республиканское и плохое». Эти твердолобые кричат: «Кто не консерватор, тот не может быть порядочным человеком», они ненавидят демократию, потому что «демократия требует понимания точки зрения другого человека. Но они не хотят управлять разумными людьми, им нужны глупые подданные». Тщетно генерал Шёнайх предостерегал: «Германизм не спасет мир». Нет нужды говорить, что все реакционеры дружно ненавидели храброго генерала, но его не удалось запугать. В 1925 году он, в соавторстве с лидером Немецкой лиги прав человека, Отто Леманом-Руссбюльдтом, опубликовал «Белую книгу о черном рейхсвере». Генерал Шёнайх был арестован после прихода Гитлера к власти, но через несколько месяцев вышел на свободу. Леман-Руссбюльдт, который в 1918 году написал брошюру о реальных причинах поражения Германии на Западном фронте, в 1933 году бежал в Великобританию, где и провел все двенадцать лет гитлеровского «тысячелетия».

В своих послевоенных книгах профессор Фёрстер сказал немцам, что германская нация в целом не хотела войны 1914–1918 годов, но ее хотели многие промышленники. Куда более роковую роль сыграл тот факт, что своим глупым и вызывающим поведением в течение предшествующих двадцати лет Германия возбудила в мире всеобщее подозрение, что она стремится к войне, и теперь именно Германия должна нести ответственность за свое легкомыслие. Легенда об «окружении» была вымыслом. Германия сама оставила себя в изоляции, поставив другие страны перед необходимостью готовиться к отражению возможной германской агрессии. Германия, писал мужественный профессор, приступила к изоляции еще в Гааге, во время многосторонних переговоров о заключении мирного соглашения. Германия несет ответственность за то, что в июле 1914 года развязала руки Австрии в отношении Сербии, а также за 1916 и 1917 годы, когда было возможно заключение компромиссного мира. Профессор Фёрстер попытался предостеречь соотечественников статьей «Немецкий или христианский мир». В конечном итоге Германия «утратила всякое доверие со стороны союзников к серьезности ее мирных намерений после принуждения России к заключению преступного Брестского мира».

Подобно генералу Шёнайху, профессор Фёрстер заклеймил привычку немецкой элиты подчинять политику интересам генералов, в то время как Франции удалось – во время дела Дрейфуса – отбить последнюю атаку военной касты. Теперь, предлагал Фёрстер, после проигранной войны, немцам следовало бы полностью отрешиться от милитаристского и автократического прошлого, отказаться от традиций Бисмарка и вернуться к традиции Гумбольдта.

Но большинство немцев не пожелало слушать слова разумного человека. Большинство предпочитало слушать и читать то, что проповедовал в своих книгах генерал Бернгарди, в которых он писал, что не мог представить себе всей глубины порочности, до которой опустилась немецкая нация в 1918 году. Немцы охотно слушали этого невменяемого генерала – одного из многих, оставшихся после ухода кайзера. Немцам потребовалось всего десять лет для того, чтобы скатиться в бездну неслыханной в истории человечества порочности. «Я очень надеюсь, – писал Бернгарди, – что немцы, впавшие сегодня в эгоизм и материализм, соберут все свое мужество и будущее явит нам возрожденную нацию, которая окажется достойной своих великих предков и закончит борьбу, навязанную нам реальностью». Немцы так и поступили. Можно не сомневаться, что Гитлер читал послевоенные манифесты Бернгарди.

Остатками германской армии командовал убежденный монархист генерал фон Сект, сумевший создать из разрешенных Версальским договором вооруженных сил численностью сто тысяч человек кадровую армию, которую можно было при необходимости в любой момент развернуть в полноценную армию. Такая необходимость возникла в 1935 году. В рейхсвер набирали только надежных офицеров бывшей императорской армии и крестьян, но не брали жителей городов, так как они врожденные левые республиканцы. В 1931 году Сект говорил: «Прусская идея государства отличается от либеральной британской идеи государства, рассматривающей его как страхового агента для ведения дел, но она отличается и от марксистской идеи государства, считающей последнее сообществом пчел. Прусский дух есть результат прусской истории, это воинский дух, и наиболее ярко он воплотился в настоящем шедевре – в прусской армии». Деньги, направленные на содержание и оснащение армии Секта, часто оседали в фондах нелегальных организаций, из которых впоследствии сформировалось ядро СС и СА.

Шаткая германская демократия была со всех сторон окружена врагами. В марте 1920 года Капп и генерал фон Лютвиц сделали попытку государственного переворота, который провалился только благодаря всеобщей забастовке, объявленной профсоюзами. После неудавшегося путча враги демократии начали прибегать к тактике тайных судилищ – фемгерихта. Эти судилища были организованы членами множества тайных организаций, расплодившихся по всей Германии как грибы после дождя. Этими полувоенными националистическими группами вначале командовал граф фон дер Гольц, а потом другие безработные офицеры. Все они тоже говорили о ноябрьских преступниках, еврейской республике и грезили о реванше за 9 ноября 1918 года. Самой печальной славой пользовались такие организации, как «Консул», бригада Эрхардта, «Оберланд», «Росбах», «Король Фридрих» и «Черный рейхсвер». Когда полиция раскрыла эту последнюю организацию, «предатель» был убит, а члены «Черного рейхсвера» поклялись над его трупом в верности своему вождю.

В 1925 году Курт Мартенс говорил о карикатурных, но зловещих организациях, добавляя: «Это те самые силы, что роют могилу немецкой нации». В 1921 году была опубликована книга «Два года убийств», вслед за которой в 1924 году вышла другая – «Четыре года политических убийств». Затем были написаны еще три книги: «Националистические заговорщики», «Предатели будут убиты» и «Пусть катятся головы». Одной из первых жертв политического террора стал бывший морской офицер Ганс Пааше, который, ужаснувшись бездне, разверзшейся между Германией и остальным миром, признал свою вину, так как «осознал безумие происходившего уже в предвоенные годы, но успокоил совесть и молчал. Наша вина заключается в том факте, что под влиянием нашего воспитания и предрассудков мы не сделали ничего ради нашей свободы». Пааше обвинил в этом пангерманских агитаторов и немецких профессоров, пошедших в услужение милитаризму. Бывший капитан призвал немцев избавиться от предрассудков и понять, что власть превращает их в рабов. За это в 1920 году его убили. Депутат рейхстага Матиас Эрцбергер был убит членами организации «Консул» за то, что в 1918 году подписал перемирие. Националисты кричали, что виновен он, а не Людендорф.

Правый политический экстремист Карл фон Гельферих заявил 29 июня 1919 года, выступая в Берлинском университете, что немецкие политики в решающий час предали нацию и в хаосе, царившем в Веймаре, к руководству сумел пробраться разрушитель империи Эрцбергер, сыгравший роковую роль в германской трагедии. Оказавшись у руля, этот человек привел государственный корабль в гавань несмываемого позора. Результатом этих слов стали выстрелы, оборвавшие год спустя жизнь Эрцбергера. Также были убиты более четырехсот честных немцев. Убийцы, если их ловили, отделывались смехотворными сроками, что поощряло к действию следующих убийц. Именно они впоследствии занимали ключевые посты в СС и СА.

Следующей жертвой стал министр иностранных дел Вальтер Ратенау. После поражения Германии Ратенау проводил ту единственно возможную политику, которая могла бы вывести страну из тупика, в который завел ее кайзер. Выполнением условий Версальского договора он старался заслужить доверие бывших врагов в надежде постепенно заставить их понять пользу и необходимость дружбы с истинно демократической Германией. Мистер Терренс Притти несколько лет назад сказал о Ратенау, что он, скорее всего, сумел бы вывести Германию на путь сотрудничества с Западом. Однако министр финансов Карл фон Гельферих был фанатичным противником Ратенау, а на улицах пели: «Убей Вальтера Ратенау, жидовскую свинью!» После истерической речи Гельфериха в рейхстаге Ратенау 24 июня 1922 года был убит.

После убийства Ратенау началось катастрофическое падение немецкой валюты. Немцы, как обычно, возложили вину на западные страны. Немцы могли бы обуздать инфляцию, если бы захотели, но они использовали ее как орудие вызова Западу. Умерший в Лондоне профессор М.Й. Бонн всегда считал, что для доказательства до брой воли Германии политическая стабилизация должна предшествовать любым переговорам о репарациях. Крупные промышленники в союзе с правыми партиями саботировали Версальский договор, обвиняя его в создавшихся в Германии условиях, вместо того чтобы стабилизировать марку. В момент убийства Ратенау рейхсбанк располагал достаточными средствами для этого, но в стране было слишком много могущественных промышленников, наживавшихся на крахе немецкой валюты. Гугенберг, один из магнатов, управлявших концерном Круппа, вскоре после 1918 года скупил две трети всех немецких газет и отравил большую часть немецкой публики ядом дикого национализма и антисемитизма. Многие мелкие промышленники и большая часть среднего класса были разорены инфляцией и все больше подпадали под обаяние фанатизма нового немецкого пророка – Адольфа Гитлера.

Откуда он взялся? Он был, как подчеркивает профессор Фёрстер, продуктом австрийского антисемитизма, продуктом австрийской ментальности, которая, по словам Карла Крауса, привела к тому, что бесчеловечные суды приговаривали к расстрелам старых сербских и украинских крестьян за мнимый шпионаж и заставляли приговоренных самих рыть себе могилы. Гитлер был продуктом страны, где антисемитизм начал расцветать пышным цветом задолго до 1870 года.

Венский бургомистр Карл Люгер, основатель так называемой Христианско-социальной партии, которая на деле была не христианской и не социальной, а просто антисемитской, стал одним из главных учителей Гитлера. Другим австрийским ментором Гитлера был политик барон Шёнерер, писавший в 1882 году: «Мы, пангерманисты, рассматриваем антисемитизм как ключевой пункт нашей национальной идеологии, как ярчайшее выражение нашей истинной национальной убежденности». Сердце юного Гитлера он завоевал стихотворным лозунгом: «Без Габсбурга, Иуды и Рима мы построим германский дом».

Третьим австрийским учителем Гитлера стал монах-расстрига Георг Ланц, обратившийся к языческому расизму. В 1900 году он основал тайный орден Novi Templi, к которому примкнули многие австрийцы и немцы. Новые храмовники должны были в обязательном порядке принадлежать к чистой арийской расе, иметь светлые волосы и голубые глаза. Заповедь «Возлюби ближнего, как самого себя» Ланц заменил заповедью «Возлюби людей своей расы». В 1905 году он начал публиковать газету «Остара». Вскоре у газеты было уже сто тысяч подписчиков. В 1907 году он поднял над своим «Орденсбургом» в Верфенштейне флаг со свастикой. Гитлер, проживавший в 1908–1909 годах в Вене, буквально пожирал газету Ланца, а однажды даже посетил его самого, чтобы получить несколько номеров, которые не успел прочесть. Другими читателями «Остары» были генерал Людендорф и его жена Матильда, расист Ганс Гунтер и бард Гитлера Дитрих Эккарт.

Что же почерпнул Гитлер из чтения «Остары»? «Вы блондин? Вы по горло сыты правлением всякой нечисти? Вы блондин? Тогда вы – создатель и спаситель цивилизации!» Гитлер читал «пасхальную проповедь для европейской расы господ», читал, что «расовая идея есть аристократический принцип нашей эпохи» и что «высшая раса есть источник права». Гитлер читал, что «Иисус был светловолосым голубоглазым арийцем, учившим, что надо свято хранить чистоту расы», что Иисус был прототипом арийского героя. Прочел Гитлер и молитву, указавшую ему его роль: «Веди нас в последний и решительный бой против Запада и Востока, чтобы затопить землю потоками нечистой крови; то будет жертва, достойная арийского бога в благодарность за избавление от великой напасти». Ланц хвастался в 1928 году: «Это мы первыми более пятидесяти лет назад подняли знамя со свастикой – сегодня это символ важного и внушающего надежду движения, начало которому положили мы».

Такова была атмосфера, которой дышал Гитлер. То был не воздух Бетховена, Моцарта и Шуберта. Нет ничего удивительного, что Гитлер нашел так много восторженных последователей в Австрии. В 1925 году австрийские национал-социалисты опубликовали памфлет «Порча нашей расы евреями». Памфлет был приурочен к сионистскому конгрессу, проходившему тогда в Вене. Ведущая антисемитская газета писала: «Мужчины, берегите своих женщин от этих ужасных сынов пустыни».

В 1923 году Зигмунд Фрейд писал Ромену Роллану: «Я принадлежу к расе, которую в Средние века обвиняли во всех эпидемиях, а сегодня обвиняют в развале Австрийской империи и поражении Германии». В 1933 году Фрейд сказал: «У меня нет оснований менять суждение о человеческой натуре и меньше всего – о ее христианско-арийской разновидности». Через несколько дней после гражданской войны в Австрии Фрейд писал сыну Эрнсту: «Будущее пока неопределенно: либо австрийский фашизм, либо свастика. Наше отношение к этим двум политическим возможностям можно выразить словами Меркуцио из «Ромео и Джульетты» – чума на оба ваших дома». Сойдя на британский берег, Фрейд сказал: «Эта Англия – благословенная счастливая страна, населенная приветливыми гостеприимными людьми».

В одном из первых своих послевоенных выступлений Гитлер воздал хвалу убийцам Ратенау, один из которых был ярым сторонником будущего фюрера. Гитлер горячо защищал убийц как «мучеников», пострадавших за лучшее будущее Германии. Год спустя Гитлер – вместе с Людендорфом – предпринял попытку государственного переворота, приведшую его на скамью подсудимых и в тюрьму. Германский закон того времени гласил: «Всякий человек, пытающийся насильственным путем изменить конституцию Германского государства, наказывается пожизненным тюремным заключением». Но Гитлер отделался смехотворно коротким сроком. Герман Гессе писал по этому поводу в 1946 году: «С 1923 года Гитлер принимал гостей и все время оставался на виду, и поскольку его не расстреляли, а всячески баловали в тюрьме, постольку всякий здравомыслящий человек уже тогда понимал, что будет с Германией».

Ландсберг стал для Гитлера местом весьма необременительного тюремного заключения. В камере ему разрешили писать «Мою борьбу», которая была опубликована после выхода Гитлера на свободу и была восторженно прочитана миллионами немцев. Что же сказал немцам Гитлер? Мы будем вынуждены привести основные положения книги, потому что сегодняшние немцы открещиваются от всякой ответственности за человека, которого они добровольно избрали своим лидером.

Гитлер утверждал: то, что Людендорф виновен в катастрофе 1918 года, есть грязная ложь евреев и марксистов, стремящихся опорочить человека, сверхчеловеческим усилием воли пытавшегося не допустить краха, который он предвидел.

Потом Гитлер много рассуждает о «первородном грехе» человечества, грехе против крови и расы. Расовый вопрос является ключевым в понимании истории и культуры. Государство, которое в эпоху смешения и отравления рас отдает всю свою энергию на культивирование лучших расовых элементов, должно в конце концов стать господствующим на земле. «Более сильная раса подавляет расы более слабые, как того требует сила жизни, и в конечном итоге разбивает смехотворные оковы так называемой гуманности для того, чтобы заменить ее гуманизмом природы, уничтожающим слабого, чтобы очистить место для сильного». Полной противоположностью арийцам, однако, являются евреи, эта разлагающая плесень человечества, эти паразиты, от которых страдает все человечество, особенно теперь, в его (Гитлера) время, евреи, «вся жизнь которых зиждется на одной большой лжи». Они стали хозяевами Великобритании, в то время как Франция становится все более негроидной. Цель евреев – полное и окончательное уничтожение Германии. Короче: «сражаясь с евреями, я исполняю волю Бога».

Это была самая непристойная ложь, когда-либо звучавшая из уст немецкого антисемита. Еврейская община Германии дала немецкой нации больше, чем еврейские общины других стран дали нациям, среди которых они жили. Из среды немецких евреев вышли многие известные поэты, писатели, художники, композиторы, философы, профессора, врачи и актеры. Но, как говорит А.Дж. П. Тейлор, «в любой стране люди склонны болтать вздор, но только немцы воспринимают его всерьез. Так называемые идеи Гитлера – это всего лишь бессвязная болтовня в пивной, но Гитлер ее напечатал и принял всерьез, рассчитывая, что немцы последуют его примеру». Судьи в Нюрнберге говорили, что эти слова Гитлера прямо вели к газовым камерам, что «Моя борьба» не была написана эзоповым языком. Доктор Макс Домарус, один из честных и достойных немцев, пишет в предисловии к речам Адольфа Гитлера: «Антисемитизм, скрытый или явный, господствовал в Германии в течение столетий. Иррациональная немецкая антипатия к евреям усугубилась организацией еврейских гетто, запретом заниматься определенными ремеслами и профессиями и другими исключительными законами. Евреи подвергались дискриминации вплоть до Первой мировой войны, они не могли становиться ни гражданскими чиновниками, ни офицерами. Обе христианские конфессии считали евреев убийцами Христа, а изображая дьявола, придавали его лицу еврейские черты. Евреев обвиняли во всех политических бедах Германии, начиная со Средневековья и кончая XIX и XX веком».

Гитлер называл демократию смехотворным экстрактом грязи и огня, предтечей марксизма; демократия – орудие расы, которая, стремясь к своей тайной цели, боится солнечного света, и эта раса – грязные и лживые евреи. Истинная, немецкая демократия – это нечто совсем другое, ибо она допускает «свободное избрание вождя, фюрера. Пантеон истории предназначен не для проходимцев, а для героев».

Далее Гитлер, не прибегая к тайному языку, говорит о своих планах, о вечных привилегиях силы и власти, о борьбе высших рас с низшими и об уничтожении последних первыми. Мира, разглагольствовал Гитлер, невозможно достичь пальмовыми ветвями плачущих старух, его можно добиться только победоносным мечом господствующей расы, которая сумеет заставить мир служить высшей культуре. Надо собрать в кулак волю германской нации к жизни и нанести окончательное поражение Франции, прежде чем обратить взор в противоположном направлении для обретения нового жизненного пространства для немецкой нации. Выражения Гитлера недвусмысленны. Вздор, преступление, вещает Гитлер, говорить о предвоенных границах 1914 года. Он высмеивает писак, утверждающих, что такая война есть надругательство над священными правами человека.

Новое жизненное пространство, утверждает Гитлер, может быть добыто только «за счет России». Следовательно, Германии придется снова встать на путь «прежних рыцарских орденов, чтобы немецким мечом добыть землю для немецкого плуга и хлеба насущного для немецкой нации. Наше право на это не меньше права наших предков». Если национал-социалистское движение хочет совершить великую миссию во имя нашей нации, то оно должно отказаться от бесцельной внешней политики, столь характерной для современной Германии, и собрать всю силу, всю энергию нации, чтобы направить ее по пути, выводящему из нынешней тесноты жизненного пространства на завоевание «новых земель». Гитлер решил положить конец довоенной внешней политике Германии и начать движение, прерванное шесть столетий назад. «Мы прекращаем вечное движение Германии на Юг и Запад и обращаем взор на Восток. Если мы помышляем о новых территориях и пашнях, то мы должны в первую очередь думать о России и подчиненных ей пограничных государствах». Он и его соотечественники немцы, говорил Гитлер, были «избраны самой судьбой стать свидетелями грандиозной катастрофы, которая станет доказательством правоты расовой теории». Что стало с этим безумным пророком двадцать лет спустя, подробно описывает профессор Х.Р. Тревор-Ропер в книге «Последние дни Гитлера».

На заседании Нюрнбергского трибунала 30 июля 1946 го да мы услышали следующий отрывок из «Моей борьбы»: «С помощью умной и настойчивой пропаганды можно убедить нацию, что небеса – это ад и, наоборот, что самая ужасная жизнь лучше жизни в раю». Эта пропаганда продолжалась все двенадцать лет, что Гитлер находился у власти. Немецкий писатель Эрнст Никиш напомнил нам после войны мнение Гитлера о том, что «определяющий фактор «истинности» зависит от масштаба лжи, что масса охотно становится жертвой большой лжи, так как разум обычного человека примитивно прост».

Немецко-еврейский писатель Герман Кестен говорит сегодня, что Гитлер «выиграл голоса немцев проповедью ненависти. Он говорил, что покатятся головы, и нация возликовала. Он обещал истребить в Германии национальные меньшинства, они аплодировали ему и за это, и он истребил в Германии меньшинства». В статье под заголовком «Quo vadis Germania?» он написал, что видел четыре разные германские политические системы, и три из них рухнули в крови и огне, как Вавилон, как Ниневия, как Содом и Гоморра. Гитлер стал вождем немцев, их полубогом, которому они принесли в жертву все – религию и нравственность, разум и свободу, братьев, сыновей и отцов, европейских соседей, евреев и свою совесть. Они убивали и умирали сами, чтобы умилостивить его.

Гитлер ни в коем случае не был человеком, первым провозгласившим лозунги натиска на Восток. Многие немцы поддерживали безумную идею «народа без жизненного пространства», как называл немцев Ганс Гримм. Юлиус Фрёбель предвидел появление Гитлера еще в 1859 году, когда сказал: «Немецкая нация жаждет одного: власти, власти и еще раз власти! Человек, давший им власть, будет почитаться так, как ему и не снилось». Пауль де Лагард, которого в Третьем рейхе не без оснований считали предтечей Гитлера, говорил русским в 1886 году, что они должны проявить «добрую волю» и отступить к Черному морю, отдав покинутую территорию немцам. «Нам нужна земля, лежащая у нашего порога. Если Россия откажется уступить ее добровольно, то мы будем вынуждены [!] захватить ее, начав войну против России. Немцы осознают миссию, возложенную на нее всеми народами Земли». Лагард требовал для немцев Мец, Люксембург и Бельфор (абсолютно нам необходимый) на Западе, а также Триест, устье Дуная и Австрию, которая не имеет права на самостоятельное существование, а составляющие ее народы суть лишь сырье для формирования новых германских структур.

Эту эстафету в девяностых годах XIX века подхватили пангерманисты, считавшие, что надо снова поднять знамя натиска на Восток, даже если такие отсталые малые народы, как чехи, словенцы и словаки, будут отстаивать свое право на существование, абсолютно ненужное цивилизации. 25 июля 1895 года кайзер писал: «Всем своим разумом, всем своим сердцем я привержен цели выковать из всех германских племен мира, а в особенности в Европе, единство, чтобы защититься от славянского и чешского вторжения, которое нам угрожает». В 1896 году другой предшественник Гитлера сказал, что «если благополучие нашего отечества потребует завоевания, подчинения, изгнания, истребления других наций, то мы не должны уклоняться от этой миссии, оправдываясь христианскими или гуманитарными угрызениями совести».

В 1903 году антрополог Людвиг Вольтман писал: «Миссия германской расы – править миром, эксплуатировать природные богатства и человеческий труд, превращая пассивные расы в слуг нашей культуры». В 1905 году вождь пангерманистов Эрнст Хассе говорил о германской расе господ и о необходимости обречь иноплеменных европейцев, живущих среди нас или иммигрирующих в Германию, – а именно поляков, чехов, евреев, итальянцев и т. д. – на положение илотов. Надо быть последовательными и не давать этим чужакам те же политические и экономические права, что и немцам. В 1907 году Эрих Домбровский писал, что огромные просторы сонной Росси просто требуют культурной обработки. «Здесь перед нами во всем ее величии и соблазнительности встает задача колонизации. Нашим лозунгом должны стать слова: «На Восток!» Сегодня мы еще можем подчинить Россию экономически и сделать ее зависимым от нас государством».

В 1912 году генерал Бернгарди привлек внимание общественности к тому странному факту, что родственные немцам голландцы и их территория почему-то «находятся вне пределов немецких государственных границ и вне сферы немецкой культуры». То же самое, по мнению Бернгарди, касалось прибалтийских провинций России, которые когда-то были процветающими регионами немецкой культуры. «Наш долг – вернуть эти потери».

Когда Гитлер, отсидев в тюрьме Ландсберг полтора года, вышел на свободу, его могли депортировать из Германии как нежелательного иностранца; любое приличное государство так бы в подобном случае и поступило. Баварский премьер-министр граф Лерхенфельд сказал, передавая свой пост господину фон Кару: «Избавьтесь от него: он станет страшен и сожжет мир». Но Гитлеру позволили жить там, где он проживал до неудавшегося путча, и он принялся делать то, о чем говорил в «Моей борьбе» – о том, что революции совершаются магией слова. Итак, он говорил и говорил, колесил по стране, проклинал и лгал – и все больше немцев кричало «Хайль Гитлер!», «Спасибо нашему фюреру!», «Германия, проснись, умри, Иуда!», «Когда еврейская кровь потечет по нашим ножам, мы вздохнем свободно», «Трепещи, низкая нация пожирателей мацы, приближается ночь длинных ножей!», «Мы будем маршировать, когда все вокруг будет разлетаться вдребезги, ибо сегодня нам принадлежит Германия, а завтра – весь мир!». Польский писатель Чеслав Милош сказал после войны: «А завтра – весь мир!» – пели эсэсовцы, а из трубы крематория Освенцима к небу поднимались клубы черного дыма». Миллионы немцев славили человека, сказавшего в «Моей борьбе» о глупости масс, которые тем легче верят лжи, чем она больше. Гитлер понимал, что можно заставить принять ад за рай, а рай за ад, если умело повести пропаганду.

В это же самое время канцлер Штреземан следовал единственно возможной политике, завещанной Ратенау. Не обращая внимания на варварские лозунги правых партий о «государственной измене» и «еврейской республике», он проводил в жизнь опороченную политику «исполнения Версальского договора» для завоевания доверия западных держав.

После внезапной смерти Эберта 28 февраля 1925 года партии правого крыла поначалу хотели выставить кандидатом в президенты принца Гогенцоллерна, но затем остановились на кандидатуре семидесятидевятилетнего Гинденбурга, человека, говорившего, что он прочитал за свою жизнь только две книги – Библию и дисциплинарный устав, и сказавшего в выступлении перед школьниками, что «настанет день, когда они победителями снова вступят в Париж, так же как их деды и прадеды». В 1954 году Герман Гессе сказал, что немцы, выбрав Гинденбурга, «открыли ворота грядущим бедам. Даже мои ближайшие родственники в Германии, даже мои сестры, голосовали за этого выжившего из ума солдафона».

Штреземан признал Эльзас и Лотарингию частью Франции и получил от французов обещание эвакуировать Рейнскую область раньше, чем это было предусмотрено Версальским договором. За Локарнское соглашение Штреземан и Бриан получили Нобелевскую премию мира. Однако здоровье Штреземана было сильно подорвано бешеной пропагандой, направленной против его разумной политики. Его смерть в 1929 году была для Германии такой же катастрофой, как за несколько лет до этого смерть Ратенау.

Гитлеровские головорезы и частные полувоенные организации все больше и больше терроризировали Германию. За несколько дней до выборов 30 сентября 1930 года профессор Вильгельм Рёпке писал: «Многие думают, что хуже, чем теперь, уже не будет. Поэтому почему бы не попробовать национал-социалистический эксперимент? Эти люди ошибаются. Все может стать намного хуже, если за кризисом экономическим последует кризис государства. Никто из тех, кто 14 сентября проголосует за Гитлера, не сможет потом сказать, что его не предупреждали о том, что из этого получится; тот, кто проголосует за Гитлера, должен знать, что будет голосовать за хаос вместо порядка, за гражданскую войну и бессмысленное разрушение». Но профессора Рёпке тоже никто не услышал. В результате выборов нацисты получили больше ста мест в рейхстаге, а ликующие сторонники отмечали победу избиениями евреев на улицах и битьем витрин в еврейских магазинах. Фюрер сказал: «Наша цель – создание нового господствующего класса, класса, не знающего жалости, класса, знающего, что он имеет право на власть, ибо принадлежит к лучшей расе».

Брюнинг, ставший германским канцлером 28 марта 1930 года, столкнулся с нелегкой задачей наведения порядка в германском хаосе. Задача усложнялась упрямством твердолобого Гинденбурга, который отказывался раздавить национал-социалистов – пусть даже силой. В тот момент это было вполне возможно. В сентябре 1931 года у Гинденбурга произошло кратковременное душевное расстройство, длившееся чуть больше недели. После этого эпизода политические противники Брюнинга без особого труда подорвали его позиции в глазах президента. 30 мая 1932 года Гинденбург настоятельно требовал от Брюнинга сформировать кабинет министров из представителей правых партий, на что честный католик Брюнинг ответил отказом. Тогда Гинденбург объявил, что не поставит свою подпись ни под одним законом, не прошедшим все три чтения в рейхстаге, – и это в то время, когда нацисты намеренно делали невозможными никакие нормальные парламентские дебаты. Таков был результат выбора президентом восьмидесятилетнего старика, не имевшего никакого политического опыта. Когда Гинденбурга выбрали президентом на второй срок, Карл фон Осецкий написал 2 февраля 1932 года: «Все поставлено на одного человека преклонного возраста. Какое самоотречение демократии, давно переставшей защищаться и спрятавшейся за спиной восьмидесятитрехлетнего старца. Это уже не политика, а тошнотворный византинизм». Фриц фон Унру, отпрыск старинного аристократического семейства, сын прусского генерала, революционер, друг Эйнштейна и Томаса Манна, разделивший с последним горькие годы изгнания, воскликнул, узнав о подлом убийстве Ратенау: «Оружие не добавляет вам силы! Горе нации, в душе которой угасло духовное пламя! Такая нация обречена». В 1933 году он покинул Германию, а его книги были сожжены. Осецкий, отказавшийся бежать, был замучен в концентрационном лагере. Геринг не мог допустить, чтобы Осецкий получил присужденную ему Нобелевскую премию.

27 января 1931 года Фриц Тиссен представил Адольфа Гитлера собранию крупных промышленников, где фюрер процитировал Клаузевица: «Война есть продолжение политики иными средствами». Он сказал собравшимся, что на кон поставлена судьба Германии. Его расовые теории, уверял Гитлер промышленников, – это единственный источник надежды на возрождение нации. Для народа смертельно опасны интернационализм, демократия, «безумие парламентаризма» и пацифизм. Необходима и спасительна лишь авторитарная власть личности. Что это за личность, должны были догадаться сами собравшиеся. Наша нация и наше государство были когда-то основаны на праве господства нордического человека. Партии Веймарской республики разрушили государство. Гитлер говорил, что раньше у коммунистов было 50 процентов голосов, а теперь – всего 17, а у него, за которым раньше шли единицы, теперь многие миллионы сторонников. Для того чтобы спасти Германию, наша нация должна пройти школу железной дисциплины. Национал-социалистическая партия, созданная им тринадцать лет назад, возродит Германию, но партия будет вынуждена проявлять «нетерпимость ко всем, кто грешит против нации, партия будет также нетерпимой и беспощадной ко всем, кто стремится разрушить нацию». Падение кабинета Брюнинга 30 мая 1932 года предопределило судьбу Германии. Историк Майнеке понимал это еще в то время, а после разгрома нацистской Германии он сказал, что «немецкая нация при Брюнинге была, несомненно, способна преодолеть трудности экономического и интеллектуального кризиса и избежать фатального эксперимента с Третьим рейхом. Но военные, промышленники и крупные аграрии объединились в своем стремлении сбросить Брюнинга».

Вождь пангерманистов Генрих Класс, восторженный ученик Трейчке, в 1932 году писал в своей книге «Против течения»: «С удовлетворением и надеждой вижу я, что многие плодотворные идеи, впервые высказанные когда-то мною и моими друзьями, нашли дорогу в души и сердца миллионов и миллионов людей нашей нации. Наши идеи подготовили лучшее будущее». Лозунг «Германия, проснись!» был впервые сформулирован в 1890 году. В пангерманском трактате Germania triumphans (1895) утверждалось, «что сохранение национальной и экономической силы немцев можно обеспечить только расширением их [немцев] политического господства, немецкая экономика никогда не достигнет состояния равновесия без войны, которую мы всегда боялись и всегда готовили». Перед немцами стоит задача завоевания Латвии, Эстонии, Литвы, Польши, Волыни, Подолии, Южной России, включая Крым, и оснований восьми новых германских государств под правлением немецких государей. Подчиненные провинции будут германизированы, а туземцы вытеснены. Великобритания подвергнется медленному удушению и в конце концов тоже будет покорена. Потом настанет время обратить взор на Северную и Южную Америку.

В 1903 году Хассе сказал: «Мы не должны впадать в грех пацифизма». В 1905 году еще один пангерманский безумец, Йозеф Людвиг Раймер, писал: «Все зависит от нашей способности установить нераздельную гегемонию в Центральной и Восточной Европе, для чего надо сокрушить Францию и оккупировать немецкие провинции Австрии. Не следует думать, будто каждая нация имеет право на существование и на свой язык. Не следует, в связи с этим, впадать в отчаяние и считать себя негуманными. Наша цель – создание Германской империи, мировой империи германских племен под немецкой гегемонией».

Цель пангерманистов была достигнута, когда Папен сформировал свой кабинет. 16 июня 1932 года Папен снял запрет с деятельности СА и СС, а 20 июля указом, противоречащим всякому понятию о праве, разогнал конституционное правительство Пруссии. Йохен Клеппер, убежденный лютеранин, записал в тот день в своем дневнике слова либерального писателя XIX века Густава Фрейтага: «Аристократия и чернь очень плохи, если начинают действовать в политике самостоятельно. Но если они объединяют свои усилия, то они с гарантией разрушат свой собственный дом».

В декабре 1932 года национал-социалисты были банкротами; на выборах 2 ноября 1932 года они потеряли два миллиона голосов. Однако 4 января 1933 года Папен встретился с Гитлером в кёльнском доме банкира Шрёдера, а несколько дней спустя ряд промышленников, включая Круппа, Тиссена, Сименса, Боша, Шрёдера, Шницлера, Кирдорфа и Фёглера, дали Гитлеру дополнительные миллионы марок на проведение новой избирательной кампании. В 1927 году Гитлер пообещал Кирдорфу, своему восторженному поклоннику, отменить «марксистские законы». В 1932 году Тиссен подарил Гитлеру свою книгу «Вожди: биографии двадцати пяти генералов всех времен», а 20 апреля того же года направил «фюреру пробуждающейся Германии наилучшие пожелания по случаю дня рождения».

В 1944 году Крупп хвастался тем, что он и другие крупные промышленники совершили до 1933 года, но были вынуждены хранить в тайне. «Я могу сказать, что немецкие промышленники вступили в благородное соревнование друг с другом и, исполненные осознанной благодарности, сделали намерения фюрера своими, став его верными последователями». Крупп, подобно многим другим, строил предприятия вблизи концентрационных лагерей, где миллионы людей должны были стать его рабами, прежде чем пойти на расстрел или в газовую камеру. Даже сидя в нюрнбергской тюрьме, Крупп говорил, что никогда не был идеалистом, что жизнь – это борьба за хлеб и власть. «В нашей тяжкой борьбе нам было необходимо твердое и сильное политическое руководство. Гитлер дал нам и то и другое». Американский обвинитель в Нюрнберге назвал имя Круппа символом тех зловещих сил, которые десятилетиями угрожали миру в Европе; во время гитлеровской войны Круппы эксплуатировали людей, согнанных из всех европейских стран, принуждая их к рабскому труду в нечеловеческих условиях. Доходы Круппа, составлявшие 35 миллионов марок в 1935 году, в 1938 году достигли 97 миллионов, а в 1941 году – 111 миллионов марок. За антироссийской политикой Гитлера стояли немецкие промышленники, которым были нужны русская нефть и русский марганец. Сам Гитлер говорил, обращаясь к гитлерюгенду: «Гитлеровская молодежь должна быть тверда, как крупповская сталь».

В 1932 году писатель Эрнст Никиш опубликовал памфлет «Гитлер – германская катастрофа». В этом памфлете автор назвал Гитлера «величайшим демагогом из всех, каких рождала немецкая земля». Национал-социализм, говорил Никиш, «был не началом, а плодом длительного процесса». Гитлер обновил древнюю немецкую мечту о средневековой германской империи, проповедуя «национальное спасение», а тех немцев, которые ему не поверили, проклянут в Третьем рейхе, который будет не обычным земным государством, а своего рода Царством Божьим на Земле. Своим успехом Гитлер был обязан готовности немцев верить лжепророкам. Концом всего этого суматошного шума будет катастрофа. В январе 1933 года Никиш опубликовал в своей газете «Сопротивление» карикатуру, на которой было нарисовано болото, из которого торчат бесчисленные руки, флаги СА и знамена со свастикой. Люди увязли с головой. Подпись под рисунком гласила: «В конце – трясина». После войны Никиш сказал: «Гитлер был символом всего самого ужасного и страшного, что таится в немцах, он пробудил все нечеловеческое и низменное в их душах».

Никиш, будучи прямым и честным человеком, поддерживал связи со всеми участниками сопротивления – от крайне левых до крайне правых. В 1937 году он был арестован и предстал перед судом по обвинению в государственной измене. Председатель суда зачитал то место из рукописи Никиша, где было сказано, что нация превратилась в покорное пушечное мясо для фюрера, и спросил подсудимого: «Что вы можете на это ответить?» Никиш ответил, что может подтвердить истинность всего им написанного и хочет знать, кто более достоин наказания: тот, кто совершает неслыханные злодеяния, или тот, кто их констатирует? Прокурор потребовал для Никиша двенадцати лет каторги, но суд приговорил его к пожизненному заключению. Двери тюрьмы открыли русские спустя восемь лет. «Я бы никогда, – говорит сегодня Никиш, – не увидел свободы, если бы ждал, пока меня освободят немцы. Даже на фоне тотального поражения Третьего рейха немецкая нация оказалась неспособной на революцию против преступного гитлеровского режима. Мировая история стала международным судом над Германией. Ее преступления были взвешены, и она была признана виновной».

Свои счеты с разрушителями Германии Никиш свел в подробной книге, опубликованной после войны. Статья 17 из двадцати пяти статей программы Гитлера, опубликованной 24 февраля 1920 года, гласит: «Вся земля будет безвозмездно экспроприирована и передана в общественное владение». Но по прошествии нескольких лет Гитлер, для того чтобы завоевать благосклонность буржуазии, объявил 13 апреля 1928 года, что противники стремятся его опорочить и что он и его партия всегда уважали частную собственность. После этого промышленники и воинственные юнкеры стали помогать Гитлеру строить Третий рейх. Инфляция и экономический спад делали промышленников богаче и богаче, а нацию – беднее и беднее. Публике, однако, внушали, что во всех ее несчастьях виноваты западные победители и Веймарская республика. Охваченные угаром милитаризма лидеры с бесстыдной наглостью обвиняли саму нацию в поражении Германии. Июльский переворот Папена 1932 года передал государственную власть в руки буржуазии, юнкерства и армии. Дорога Гитлера к вершинам власти была свободна».

В том же году, когда Никиш опубликовал свой памфлет, другой памфлет был написан прусским аристократом Эвальдом фон Клейстом – «Национал-социализм – это опасность». В этом памфлете Клейст писал, что результатом правления национал-социалистов не может быть ничего, кроме хаоса. Клейст предупреждал Гинденбурга, с которым был лично знаком, не пускать к власти Гитлера, и Гинденбург соглашался с ним. Но прошло совсем немного времени, и Гинденбург послал за Гитлером, чтобы предложить ему кресло рейхсканцлера. Йохен Клеппер записал в дневнике: «Гитлер – рейхсканцлер. Снова стал реальностью роковой альянс, который Густав Фрейтаг называл величайшей опасностью для Германии: альянс аристократов и черни». Папен, представитель выродившейся аристократии, хвастал 2 ноября 1933 года, что судьба выбрала именно его для передачи власти Гитлеру 30 января 1933 года: «Бог благословил Германию, послав ей такого вождя в годину тяжких испытаний». Людендорф, ставший теперь противником Гитлера, придерживался диаметрально противоположного мнения, когда писал Гинденбургу: «Назначив Гитлера рейхсканцлером, вы отдали наше священное немецкое отечество величайшему демагогу всех времен. Я торжественно обещаю, что этот жалкий человек разрушит нашу страну и принесет нации великие несчастья, и грядущие поколения проклянут вас над вашей могилой за то, что вы сделали».

После войны Папен написал насквозь лживую книгу, в которой постарался представить себя невинной овечкой. Когда 17 июня 1953 года в Восточной Германии вспыхнул стихийный мятеж против русских, Папен писал: «Крестьяне и горожане восстали, бросаясь с кулаками на танки и пулеметы, срывали со стен портреты угнетателей и красные флаги с флагштоков, доказав, что за свободу можно умирать и при тоталитарном режиме». Если бы он сам и ему подобные поступили так в последние дни Веймарской республики или в первые дни гитлеровского тоталитарного режима, то, возможно, Германия сумела бы избежать двенадцати лет Третьего рейха со всеми его катастрофическими последствиями. Все уцелевшие «герои» тех дней распространяют теперь другую легенду, утверждая, что в последние годы перед приходом Гитлера Германия стояла перед единственным выбором: либо коммунизм, либо национал-социализм. Это бесстыдная ложь. Немецкие коммунисты в то время не имели большого влияния на массы и никогда не представляли реальной опасности для республики. Реальной опасностью были сторонники Гитлера, пришедшие к нему из правых партий, из остатков Пангерманского союза, солдатских союзов, а также пошедшие за Гитлером «аполитичные» немцы, никогда не интересовавшиеся политикой и павшие первыми жертвами гаммельнского крысолова. «Все немцы, – говорил Герман Гессе, – почти единодушно саботировали республику и с тех пор так ничему и не научились».

Но наибольшую и самую тяжкую ответственность несут немецкие генералы, которые одни только и могли остановить сумасшедшего, заразившего своим безумием Германию. Сект, реакционный монархист, назвал парламентаризм раковой опухолью современной эпохи, и все генералы, действовавшие в период с 1928 по 1933 год, придерживались того же мнения. Они ничего не делали, когда штурмовые отряды терроризировали страну, они не ударили пальцем о палец, когда Гитлер, вопреки всем законам, объявил себя президентом после смерти Гинденбурга. 17 декабря 1932 года большинством в две трети голосов был принят закон о том, что в случае смерти Гинденбурга его обязанности берет на себя председатель верховного суда. 24 марта 1933 года все партии, кроме социал-демократов, проголосовали за предоставление Гитлеру требуемого им расширения полномочий. Коммунисты, депутаты рейхстага, были к этому времени арестованы и отправлены в концентрационные лагеря «для перевоспитания и приучения к полезному труду», как сказал 14 марта министр Фрик. «Такая возможность будет им предоставлена в концлагерях». Только благодаря тому, что депутаты-коммунисты были арестованы, Гитлер смог собрать в рейхстаге большинство голосов. Голосование было нелегитимным и неконституционным. Партии, проголосовавшие за этот чудовищный закон, делят ответственность перед историей за то, что произошло дальше.

Генерал Бломберг говорил в 1937 году: «Рожденный национал-социалистическим духом рейхсвер является поборником национал-социалистического мировоззрения и образа жизни». В 1935 году майор Фёртч писал, что армия «имела те же цели, что и национал-социалистическая партия». В 1936 году Фёртч, ставший к тому времени подполковником, писал: «Адольф Гитлер – наш вождь. Тот, кто ему верен, живет ради Германии. Молодые офицеры вскоре увидели, что явился человек, способный восстановить германскую армию. Поняли это и солдаты. Нет поэтому ничего удивительного в том, что армия преисполнилась энтузиазма, когда президент Гинденбург назначил рейхсканцлером Гитлера. Любой офицер, который всей душой не поддерживает национал-социализм, должен покинуть ряды армии». Фёртч последовал за своим фюрером в Россию, был награжден высокими наградами, стал генералом. После войны он стал генералом бундесвера и написал Principii obsta («Вопреки принципам»), книгу, в которой постарался уклониться от своей и своих соотечественников ответственности, задавая вопросы типа: «Что есть вина? Что есть рок?» Сегодня все они так говорят и пишут. Прусский аристократ фон Клейст-Шменцин, повешенный в 1944 году, сказал за несколько лет до смерти: «Люди будущего скажут: бесхребетный, как немецкий чиновник, безбожный, как лютеранский пастор, бесчестный, как прусский офицер».

Поэт Эрих Кестнер, никогда не служивший Гитлеру, поэт, которого не печатали в Третьем рейхе, поэт, которого дважды арестовывали подручные фюрера, в 1933 году написал сатирическую пародию в стиле гётевского «Ты знаешь край?». Кестнер спрашивает: ты знаешь край, где пушки бьют? И дает мрачный ответ: это край, где дети рождаются с маленькими шпорами на пятках, где никто не рождается гражданским, где вас ждет головокружительная карьера, если вы будете держать язык за зубами. «Ты знаешь край?». Среди этих людей можно время от времени сыскать добродетель и даже героизм, но «таких немного». Каждый второй немец инфантилен. Свобода не вызревает в этом краю, вечно оставаясь зеленой. «Что бы мы ни строили, неизбежно получается казарма. Ты знаешь край, где пушки бьют? Еще не знаешь? Ну, ничего, скоро ты его узнаешь».

13. Литературные подстрекатели и литературные провидцы

Интеллектуалы, писатели периода от 1918 до 1933 года, тоже разбились на два враждебных лагеря. Освальд Шпенглер в «Закате Европы» предсказывал выход на политическую арену неоформленных сил, лишенных традиций, новый цезаризм с превращением демократии в диктатуру, с заменой поэзии и литературы технологиями. Великие индивидуальности – «научно» предсказал Шпенглер – будут править «слабохарактерными феллахами, обращаясь с ними как с убойным скотом». Мы либо должны желать неизбежного, либо не желать вообще ничего. Томас Манн едко отзывался о его пессимизме, фатализме и нигилизме, называя Шпенглера снобом, «обычным пораженцем человечества, строившим из себя пророка», подбрасывая публике «злобный догматизм и ненависть к будущему человечества». Это обвинение нельзя считать чрезмерно сильным, ибо «пророк» предсказал не только падение Европы, но и подъем России. С мрачным и странным удовлетворением Шпенглер констатировал: «Нас ждет судьба Древнего Рима, который был варварским, дисциплинированным, практичным, протестантским, прусским. Те, кто не понимает, что с этим роком ничего невозможно поделать, что мы должны либо полюбить его, либо совершенно разочароваться в будущем и в жизни, те, кто до сих пор носится с провинциальным идеализмом и стилем прошлых эпох, должен оставить всякую надежду понять и творить историю. Если под впечатлением моей книги люди нового поколения обратятся не к музыке, а к технике, не станут художниками, а пойдут служить на флот, займутся не эпистемологией, а политикой, то они сделают именно то, чего я от них хочу, и, поверьте, нельзя пожелать ничего лучшего».

В книге «Пруссачество и социализм», которую сам Шпенглер позже с гордостью назвал истоком «нового движения», он говорит о германской революции 1918 года как о самом бессмысленном событии немецкой истории. Подобно Зомбарту Шпенглер во время войны прославлял Германию и с презрением отзывался о Великобритании. Бритты не имели «государства», так как либеральное государство – это не государство вообще. Совершенно иное дело Пруссия. «Власть принадлежит некой цельности, сюзерену. Немногие диктуют свою волю, большинство ей подчиняется. Служить – вот старый прусский стиль. Не «я», а только «мы». Индивид не в счет, его приносят в жертву целому». Республиканизм, парламентаризм, демократия – по Шпенглеру – всего лишь пустые слова. В 1924 году Шпенглер просветил германскую молодежь насчет ее долга. «Преданность вождю, – говорил философ, – станет решающей в армиях будущего. Лучшие немцы, и не только они одни, ожидают человека, которому они вручат судьбу нашей страны». Гитлер к тому времени уже успел наделать много шума. Шпенглер с удовлетворением отмечал, что «немцы, по крайней мере, научились ненавидеть. Тот, кто не умеет ненавидеть, не мужчина, а историю делают мужчины. То, что немцы могут, наконец, ненавидеть, – это один из немногих результатов нашего времени, гарантирующих нам будущее». Каков пророк! Он призывает молодых «готовиться к роли материала для великих лидеров и к безличному самопожертвованию. Это тоже одна из немецких добродетелей». Потом за дело принялись писатели. Одни из них прославляли войну, другие показывали все ее ужасы. Людвиг Ренн, отпрыск аристократического семейства, в «Войне» и Эрих Мария Ремарк в «На Западном фронте без перемен» рассказали, выражаясь словами Ремарка, о «поколении людей, уничтоженных войной даже в том случае, если они уцелели от пуль и снарядов». Обоим пришлось эмигрировать в 1933 году. Фриц фон Унру, еще один родовитый аристократ, вернулся с войны подавленным и лишенным всяких иллюзий. На фронте он написал «Путь жертвы» – книгу, которую удалось опубликовать только после поражения Германии в 1918 году. Унру красноречиво описал ужасы войны и задал вопрос: «Зачем? Ради какой цели? Ради Вердена?» В 1915 году он написал драму в стихах «Перед выбором», в которой еще раз осудил безумие войны: «Мне думается, что нация не может выиграть кубок кровью и оружием». Унру проклял всех прусских королей начиная с Фридриха-Вильгельма I и до королей-романтиков XIX и XX веков. Вот заключительные слова этой стихотворной драмы: «Все фальшивые боги пали, и над миром снова воссияло солнце». В третьей книге «Потерянное поколение», тоже написанной в стихах, мать плачет, ибо ей суждено родить ребенка, которого убьют на войне.

Самым известным из писателей, прославивших дух войны, был Эрнст Юнгер, награжденный за это орденом Pour le merite. Его книга «Стальная буря» выдержала несколько изданий. В предисловии к пятому изданию Юнгер написал, что Германии в ближайшем будущем потребуется «жесткое и безрассудное поколение. Нам придется заменить перо на меч, чернила – на кровь, а слова на деяния. Мир принадлежит не трусам, а мечу». В книге «Война как внутренний опыт» Юнгер уверял побежденных немцев в том, что война «стала самым впечатляющим столкновением наций, проявлением закона природы». Он с восторгом вещал о «жажде крови, охватывающей нацию при виде клубов дыма, поднимающихся над полями гнева, о роскошной кровавой завесе, вздымающейся над войной, словно красный штормовой парус над черной галерой». В книге «Лес 125» Юнгер назвал войну «средоточием жизни», а говоря о будущем, он сказал: «Реальная суть нашей нации – это (даже в том случае, если мы будем разбиты) никогда не отказываться от мнения, что мир не может обрести порядок, если мы не будем в нем первыми. Наш час обязательно пробьет». Какое блистательное пророчество! Зная о том, что натворила Германия, когда в 1933 году пробил ее час, что можем мы думать о таких словах Юнгера: «В нас, к сожалению, не так много варварства, как думает весь остальной мир». В 1932 году, когда миллионы людей исступленно приветствовали Гитлера, Юнгер написал книгу «Рабочий», в которой говорил, что нация добровольно призывает диктатора для того, чтобы «потребовать необходимого». Что же Юнгер имел в виду под необходимым? «Самоутверждение и торжество, готовность, в случае необходимости, к решительному разрушению со всех сторон угрожающего нам мира».

После падения Гитлера Юнгер попытался избежать ответственности, говоря, что был лишь «сейсмографом» и что только примитивные дикари могут считать, что в буре виноват барометр.

Другим восторженным поклонником войны (мы не можем перечислить их всех) был Вернер Боймельбург, который в книгах «Группа Боземюллера», «Дуомон» и «Фландрия» описал Первую мировую войну так, словно это было одно непрерывное героическое событие. В 1934 году он опубликовал «Железный закон», в котором назвал Германскую республику «свинарником». Боймельбург сказал, имея в виду Ремарка, что было «однажды» время, когда люди говорили, будто война искалечила целое поколение, и что это мнение распространилось по Германии, словно эпидемия. На самом деле эпидемией стали книги Юнгера, Боймельбурга и им подобных, книги, помогавшие готовить Германию к войне и Гитлеру.

Томас Манн предвидел все это еще в 1926 году: «Вы верите в неизбежность войны, если слабо ее клеймите». Благородный генерал граф фон Шёнайх сказал после окончания первой войны: «Они не дают нации увидеть истинное лицо войны. Они предпочитают обман и ура-патриотизм описанию грязи и преступлений. Они думают, что война – это стальная очищающая купель. Но знаменитая некогда купель превратилась в грязную лоханку, в которой нация рискует просто задохнуться».

Были писатели, которые искали в сюжетах всемирной истории вождей, для того чтобы отобразить в них человека, которого уже миллионы и без того приветствовали криками «Хайль Гитлер!». Например, австриец Мирко Елузиш нашел подходящих фюреров в Цезаре и Кромвеле.

Писатель Вильгельм Штапель в 1928 году опубликовал книгу «Фикция Веймарской конституции» с явной целью подорвать и дискредитировать демократическую республику и шумно заявить о себе, чтобы набрать очки в глазах фюрера. Когда Германия наконец обрела своего фюрера, Штапель так сформулировал свою дальнейшую программу: «Одна нация превосходит другие нации, одна нация должна создать имперский закон и заложить основы европейского порядка. Только немецкая нация может стать воплощением нового империализма. Если бы в Польше жило всего два немца, их жизнь была бы важнее жизней миллионов поляков. Только ведомая Германией Европа может стать по-настоящему мирной Европой».

Еще одним метрономом, задававшим ритм для Гитлера, был писатель Эдгар Й. Юнг, который объявил в своей книге «Власть недочеловеков», что на демократическом Западе нет наций, там есть только «массы», ибо западным странам неведома образующая сила «почвы, крови и судьбы». Демократия обречена на смерть самой историей. Германия была сердцем Европы – и именно это «дает нам право вести Европу к новому европейскому порядку».

Другими метрономами Гитлера стали довольно многочисленные литераторы, объединившиеся в кружке «Действие». Они проповедовали радикализм, по сравнению с которым большевизм и итальянский фашизм казались образцами либерализма.

Поэта Штефана Георге считали предтечей национал-социализма. Это полнейшее недоразумение. Уже в самом начале своей поэтической карьеры он называл Пруссию «системой мощной, но враждебной всякой культуре и искусству». Он всегда считал кайзеровскую империю с ее «манией величия» и «пустым высокомерием» Вильгельма и правящего класса жалкой карикатурой на «истинное государство», а падение империи в 1918 году считал «хорошо заслуженным наказанием». Он высоко ценил деятелей новой республики, потому что они были «просты и искренни» и мужественно взяли на себя ответственность в то время, когда все зашаталось, а цепей прусского рабства уже не было. В то время, когда миллионы немцев приветствовали своего фюрера, Георге говорил своим друзьям: «Я не могу, даже прищурившись, смотреть на то, что нас ожидает. Но вы переживете то время и заплатите за все». Геббельс предложил ему место в нацистской академии литературы, но Георге отказался и покинул Германию. Он умер в Швейцарии, а его друзья вернули цветы, которые прислал на похороны от имени своего правительства посол Германии. В кругу друзей Георге некоторые больше отличались гуманизмом, другие – национализмом. Георге резко критиковал эссе Фридриха Вольтера «О жертвенной смерти за отечество» и «Гете как воспитатель патриотического мышления», считая эти работы слишком близкими по духу к национализму двадцатых годов.

Курт Гильдебрандт далеко отошел от гуманизма Георге в своих книгах «Государство и раса» и «Норма, вырождение и распад». Эти книги по праву хвалили в Третьем рейхе, как «образцовые» и написанные под влиянием «мудрого учителя».

В 1929 году Томас Манн говорил о тех, кто «по злобе обожествляет иррациональное и клеймит дух, как убийцу жизни». Несколько лет спустя он критиковал тех, кто восхвалял «как единственную творческую силу нечто бессознательное, динамичное, хтоническое» и «проклинал разум, как убийцу жизни. Десять тысяч проповедников иррационализма не думали при этом, что подталкивают нацию к моральной жакерии. Массы услышали, что разум свергнут с пьедестала, и изобрели термин бестия интеллекта. Результатом будет война, всеобщая катастрофа и упадок цивилизации».

В то время, когда множество безответственных и заносчивых «писателей» вкупе с твердолобыми политиками подрывали ненадежные устои молодой немецкой демократии и мостили путь Гитлеру, ничтожное меньшинство честных немецких писателей тщетно предупреждали нацию об опасности национал-социализма, нависшей над Германией. Герман Гессе мрачно говорил о немцах, сделавших из Гете стилизованного старого мастера и национального героя, читавших газеты «партии милитаристов и поджигателей войны», поддавшихся угару и разложению под влиянием генералов, промышленников и политиков – самодовольных и начисто лишенных чувства ответственности. Немцы не слушали его, называли отщепенцем без отечества, высмеивавшим кайзера. «Мать героев» писала ему оскорбительные письма, в которых восторженно отзывалась о фюрере. Окончательно поняв, что немцы «единодушно, ничему не научившись, разрушают республику», Гессе отказался от германского гражданства и стал швейцарцем.

Одним из выдающихся немецких епископов, возвысивших голос против национал-социализма и антихристианского расизма, был кардинал из Бреслау Адольф Бертрам, говоривший о «соблазнителях», овладевших душой нации» и о «черном тумане», повисшем над Германией. Бертрам проклинал «прославление расы», «самообожествление», «фанатичный национализм» и восклицал: «Берегитесь лжепророков, главное оружие которых – подстрекательские лозунги! Встаньте стеной на защиту нашего священного наследия!»

Лион Фейхтвангер в своем романе «Успех» описал, что творилось в довоенные времена в Германии, в частности в Баварии. Мы знакомимся с националистическими организациями, убивавшими достойных демократов. Мы слышим лозунги о «расе господ» и «нордической идее». Баварский министр говорит о ложности идей Канта об абсолютной этике и справедливости. Национал-социалисты мечут громы и молнии в «еврейское правительство в Берлине», а промышленники дают Гитлеру деньги в обмен на обещание покончить с профсоюзами. Промышленники, пользуясь инфляцией, становятся все богаче, а рядовые люди изо дня в день – все беднее. Мы видим в романе неудавшийся путч Гитлера. Фюрера сажают в тюрьму под аккомпанемент бешеной пропаганды против «Рима и евреев». Если бы Фейхтвангер не уехал из Германии в 1933 году, то его ждали бы концлагерь и смерть.

В 1932 году профессор Э.Р. Курциус опубликовал книгу «Немецкий дух в опасности», в которой предостерегал против «доктринерских форм национализма» и против немцев, «апеллирующих к иррациональному», каковое является «опасным обоюдоострым оружием». Эти призывы, предупреждал Курциус, «ведут не к мистическому озарению, а к психологическому варварству. Все, кто ныне ополчаются против духа, действуют не в интересах нации, но подрывают немецкий дух и ввергают его в пучину революционного хаоса».

После поражения Германии в 1918 году сатирик Курт Тухольский отказался следовать принципу «О мертвых хорошо или никак» и говорил: «Для начала мы должны проклясть старый режим. Нация, оставь свое кастовое высокомерие и никогда больше не вверяй свою судьбу этим мерзавцам!» Но очень скоро он понял: «Революция 9 ноября вовсе не была революцией. Никто и не думал сводить счеты со злом абсолютизма». Остатки императорской армии, особенно офицеры, подняли громкий шум, чтобы заглушить голоса, говорившие правду об их поведении на войне. Обвинял Тухольский и социал-демократов, чей лидер Шейдеман приветствовал как непобежденную возвращавшуюся с войны армию. Никто не хотел вспоминать, что восемьдесят миллионов человек, ставших рабами оружия, опустошительно прошлись по всей Европе. Европа, гуманность, христианство – все погибло под неистовые звуки гимна Deutschland, Deutschland über alles. Историки снова принялись фальсифицировать историю Германии. Великобританию обвинили в том, что она начала войну, чтобы подорвать мощь своего единственного конкурента, а Париж объявили центром морального разложения. Генерал Сект говорил, что цель новой армии – сохранение того духа, что однажды привел нас к Седану и прославил в сражениях на Востоке и на Западе. Социал-демократы, сформировавшие новое правительство, неверно поняли устремления народа – настроенного отнюдь не по-большевистски и желавшего лишь либеральных социальных реформ – и оставили нетронутыми старые феодальные классы. Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Эрцбергер и Ратенау были зверски убиты, но люди говорили: «Виновны не убийцы, а сами убитые». Почти все газеты были в руках пангерманистов, и к двадцатому году в ходу были прежние лозунги: «Нами правит еврейская раса», «Граждане! Лев за пределами отечества. Кто в этом виноват? Евреи», «Все деревья в лесу принадлежат евреям, и Иисус Христос – еврей. Германию надо освободить от евреев». Тухольский возражал: «Такая смешанная раса, как немцы, происходящие в восточных областях Германии от вендов, кашубов и поляков, не имеет никаких оснований бояться смешения рас. Антиеврейские лозунги призваны отвлечь внимание одураченной нации от истинных преступников».

Тухольский спрашивает одурманенных соотечественников: «Разве вы не видите, что нацисты обрекают вас на смерть? Германия спит, но мы бодрствуем!» Но в ответ звучит все та же песня: «Нам не нужен чертов мир. Мы хотим войны, потому что без нее мы навсегда останемся никем».

Карл Краус говорил в 1933 году: «Язык едва ли подходит для того, чтобы описать происходящее». Он цитирует некоторые лозунги, повторявшиеся в те годы многими немцами: «У Адольфа Гитлера божественная миссия», «Мы научились отвергать интеллект не только для того, чтобы служить такому фюреру, но и чтобы любить его», «Эта чуждая раса, несовместимая с немецкой кровью, пиявки, высасывающие кровь из нашей несчастной нации, – долой евреев!».

Самыми выдающимися провидцами, предупреждавшими о надвигавшемся варварстве, были Генрих Манн и Томас Манн. В 1919 году Генрих Манн опубликовал большое эссе «Монархия и республика», в котором показал порочность германской политики и проанализировал образ мыслей, характерный для немцев предшествовавших десятилетий. Стремление к единству использовали склонные к насилию люди, а провозглашение в 1871 году Германской империи было не шедевром, а всего лишь эфемерным действом, и с тех пор девизом стали «Сила идет впереди права» и «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Идеология империи была идеологией зла, реализм спутали с циничным мнением о том, что реально только зло. Для империи – в период между 1871 и 1914 годами – характерны высокомерие и безумие правителей, тупость раболепных подданных, человеконенавистничество, материальная алчность и бесстыдная бездуховность. Новая империя не обещала будущего. Кайзер, этот балаганный мастер на все руки в остроконечном шлеме, щеголявший по очереди в семидесяти мундирах, постоянно подстрекал нацию и дважды отказывался от союза с Великобританией, ибо, верный заветам Бисмарка, всегда хотел быть старшим партнером в этом альянсе.

Душой эпохи, продолжает Генрих Манн, стали: Пангерманский союз с его бессмысленными и безответственными демонстрациями силы, выродившиеся профессора, генералы и промышленники, пытавшиеся «мирно» поглотить Европу в бесцеремонной манере, задолго до 1914 года гарантировавшей будущую войну. Они постоянно твердили о своих острых мечах, о германской армии, о германской науке и о германской музыке. В своей философской гордыне они стремились политикой превзойти нравственность. Свое рабство они называли свободой, демократию – признаком разложения, вечный мир – далеко не прекрасной мечтой, а человеческий прогресс – ложью.

Всем этим они пробуждали национализм, называя себя «извечной расой господ». Когда же началась война, они заговорили о благородстве своей нации и о ее бесконечно высокой миссии. Эта империя с самого начала несла в себе семена своего будущего поражения, говорил Генрих Манн. Проклятие победы 1870 года довело немцев до 1914 года. На крики о несправедливости Версальского договора Генрих Манн отвечал, что, судя по мирному Брестскому договору, немцы, в случае своей победы, вели бы себя куда более бескомпромиссно. Когда монархисты в рейхстаге диким ревом заглушали слово «революция», Манн возражал, что революция была принята без всякого энтузиазма и не привела к радикальному изменению умонастроения народа. Ложь монархии была воспринята республикой со всем содержимым. Самые ярые поджигатели войны избежали ответственности. Но нация должна сначала осознать свою ответственность и только потом требовать справедливости. Ваши отцы питали вас ненавистью как до, так и во время войны. Никогда слово «нация» не было у нас синонимом «внутренней свободы». Чувство личной ответственности никогда не было нам знакомо, как незнакомо оно нам и сейчас. Демократия же – это ответственность всех друг за друга. Но вы последовали за рыцарями прошлого, за националистами, подобными Людендорфу, чья деятельность вызвала у мира сомнение в реальности и подлинности немецкой демократии. Эти националисты ненавидели Францию до тех пор, пока «несчастье победы 1870 года» не облегчило им душу. Потом они принялись ненавидеть Великобританию; война 1914 года позволила им разрушить всю Европу. Но пока не найден выход для накопившегося антисемитизма. Антисемитизм не может забыть время своей национальной катастрофы. Отсюда постоянное выпячивание национального превосходства. В действительности же они больше всего страдают от комплекса собственной неполноценности. Манн предупреждал националистов и расистов: «Каждого диктатора неизбежно ждет Ватерлоо».

Немцы отказались слушать Генриха Манна и назвали его одним из самых отъявленных разрушителей немецкого духа. В 1933 году Генрих Манн был вынужден эмигрировать. В 1946 году он напомнил соотечественникам, что они довели до абсурда фанатизм в отношении Англии – «Боже, покарай Англию!», они породили лозунги «расы господ, жизненного пространства и геополитики», они ответственны за расовое безумие. Нация, представляющая собой смесь германской, славянской, кельто-римской и еврейской рас, претендует на то, чтобы быть чистой расой, расой господ, причем единственной расой господ.

Томас Манн начал свою борьбу с немецкой ментальностью в 1922 году. Политическое становление и развитие Томаса Манна настолько характерно и, одновременно, нехарактерно для духовного развития немецких интеллектуалов, что заслуживает отдельного рассмотрения. До 1914 года он был аполитичным писателем-индивидуалистом, сосредоточенным на проблемах своего личного духовного бытия, то есть на декадансе, пессимизме, спорности писательства, на отношении духа к реальной жизни, нигилизме и на возможности его преодоления («моральная твердость, превосходящая глубину познания»). Он понимал, что этот индивидуализм – наследие Гете, выраженное словами Вильгельма Мейстера: «С юных лет моей смутной целью было сформировать себя таким, каков я на самом деле». Однако «Волшебная гора» знаменует собой поворотный пункт в духовной жизни Манна. Он сослался на этот факт, когда в 1923 году, заканчивая книгу, сказал, что слишком долго «оставался на вершине волшебной горы романтического эстетизма». Его не поняли, а Германии пришлось отвечать за последствия. После войны Манн говорил, что эстетизм и варварство – близнецы-братья. Вспоминая отважное поведение своего брата Генриха во время первой войны, Томас несколько раз выражал ему свое уважение, смешанное с чувством вины.

До этого духовного преображения он, как истинный ученик Гете и Шопенгауэра, был аполитичным человеком, но, когда во время Первой мировой войны Манн лицом к лицу столкнулся с необходимостью решать политические проблемы, он огляделся и обнаружил, что «в германском образовании начисто отсутствует политический элемент». Как склонный к пессимизму зритель, он видел, что одна только политика превращает человека в доктринерскую, однобокую, тенденциозную, нетерпимую, самодовольную и фанатичную личность, но более всего политика требует веры в добрую природу человека и в прогресс. Он сказал много позже, что политика никогда не является чем-то самостоятельным, что она всегда связана с этикой и эстетикой, с вещами интеллектуальными и философскими.

Все еще защищая свой аполитичный пессимизм, Томас Манн подчеркивал: «Я не принадлежу ни к какой партии. Я не выступаю против демократии». Пример Канта помог Манну преодолеть эту романтическую страсть, которую он, однако, продолжал сознательно исповедовать. Две главные работы Канта – «Критика чистого разума» и «Критика практического разума» – представлялись Томасу Манну символическими. Во-первых, Кант радикально развенчал всякую метафизику, но, во-вторых, осознал, что без метафизики невозможна никакая абсолютная мораль, и снова ввел в свою аргументацию веру в Бога. Кант ограничил радикализм теоретической сферой, а в реальном поведении чуждался радикализма, руководствуясь практической этикой. Точно так же Томас Манн ограничил теоретической сферой радикальный пессимизм и начал выступать за политику и демократию, ибо состояние умов в Германии внушало тревогу в такой степени, что он, как и его брат, чувствовал себя уютнее по ту сторону Рейна, чем в авторитарном отечестве.

Все реакционеры, восхищавшиеся прежде его аполитичностью, немедленно стали называть Томаса Манна предателем. Они просто невнимательно читали его признания. Если бы они почитали их, то сразу натолкнулись бы на следующую фразу: «Консерватор? Нет, конечно, я не консерватор. В таких случаях, как мой, имеют дело со смесью деструктивных и консервативных тенденций». Он говорил о своем «свободном, сознательном, нежном, духовном, ироничном консерватизме». Но реакционеры не слушали, они кричали: «Предатель, дезертир!» Таково традиционное немецкое правило: немцы не слушают предостережений немногих разумных людей, они злобно оговаривают их и вынуждают к бегству.

Началом стало убийство Ратенау в 1922 году. Оно было, как публично говорил позже Томас Манн, безумным злодеянием «грубого расового» вандализма, а спустя несколько лет он заговорил о новой «расовой религии, проявляющей антипатию не только к международному иудаизму, но и выражающей открытую вражду к христианству», о «языческой народной религии, культе Вотана и романтическом варварстве». Обращаясь к реакционерам-монархистам, Томас Манн говорил, что новая республика могла бы стать более немецкой по духу, нежели помпезно блиставшая, бряцающая оружием монархия, бывшая на деле лишь имперской «оперой-буфф». Он призывал не использовать неизбежную послевоенную нищету для прославления свергнутой монархии.

На Томаса Манна тотчас обрушилась лавина злобной критики, ибо все реакционеры, как говорил впоследствии Манн, единодушно называли демократическую республику дурной шуткой, недоуменно пожимая при этом плечами.

Даже композитор Ганс Пфицнер, для которого Манн сделал больше, чем кто-либо другой, своим блестящим анализом «Палестрины» выступил против него. Он написал Манну, что вынужден порвать с ним дружбу, потому что Манн одобрительно отнесся к ноябрьской марксистской республике. Германская республика никогда не была марксистской. Социал-демократы вели себя очень осмотрительно и патриотично, стараясь справиться с хаосом, в который ввергли Германию кайзер и реакционеры. Пфицнер – Томас Манн в тот момент этого не знал – к тому времени уже дважды встречался с Гитлером и обсуждал с ним войну, ее последствия и антисемитизм. В 1933 году Пфицнер организовал кампанию травли Томаса Манна, протестуя вместе со многими другими знаменитостями против лекций о Вагнере, прочитанных Манном в Амстердаме. В своем протесте, напечатанном во многих газетах, авторы восхваляли национальное возрождение Германии и говорили, что Томас Манн утратил после провозглашения республики свою национальную убедительность, променяв ее на космополитическую и демократическую убедительность. Они чувствуют себя обязанными, писали авторы протеста, защитить Вагнера от диффамации. Томас Манн никоим образом не порочил память Рихарда Вагнера. Он лишь показал, что Вагнер и его сочинения – комплекс мифологии, психологии и психоаналитической триады (привязанность к матери, неудовлетворенное половое влечение и страх) – принадлежат к романтическому периоду в истории немецкой и французской музыки.

Томас Манн не испугался Пфицнера и других, не поддающихся вразумлению писателей и политиков, и продолжал предостерегать немцев от нового национализма, которому вскоре было суждено стать национал-социализмом. Манн предостерегал от поднявшего голову антисемитизма.

В 1953 году Томас Манн сказал: «Очень рано я увидел ужасную опасность, нависшую над Германией, Европой и всем миром, это было в то время, когда зло можно было легко вырвать с корнем. Оно, поначалу, казалось прекрасным культом глубин, консервативной революции и интеллектуального обскурантизма, и именно оно вымостило путь к катастрофе».

Когда Манна в 1926 году пригласили в Париж читать лекции, он посетил русских писателей-эмигрантов – Льва Шестова, Ивана Бунина и Дмитрия Мережковского. «Я чувствовал к ним симпатию, проникся солидарностью, духом возможного товарищества. Я не сомневаюсь, что могут возникнуть обстоятельства, в которых мне придется разделить их судьбу». Он оказался прав, но продолжал предостерегать. Национал-социали сты, говорил он, усвоили идею революции, лживо представив «величайшим новшеством» самые замшелые и давно похороненные идеи; их ненависть и варварство приведут к войне.

Катастрофический результат выборов 14 сентября 1930 года приветствовали миллионы и среди них профессор Отто Келльрейттер, который говорил: «Это было восстание молодого поколения, представляющего будущее Германского государства, восстание против системы, не имеющей никакого ясного представления о государстве». Эти выборы заставили Томаса Манна приехать в Берлин и выступить с «Воззванием к разуму» – сильнейшим предостережением против «оргиастического, обожествляющего природу, радикально античеловеческого, одурманивающего, агрессивного и абсолютно невменяемого» национал-социализма. Он обвинил многих профессоров, которые своим «германским романтизмом и нордической верой», выраженной идиомой мистической честности и высокопарной болтовней снабдили национал-социализм идеологической надстройкой, отравили души и затуманили головы миллионам намного сильнее, чем политическим романтизмом, приведшим к войне 1914 года. У немцев долгая эмоциональная и интеллектуальная история, а теперь им предлагают идеал примитивного светловолосого простака, который улыбается, подчиняется и с готовностью щелкает каблуками. Манн проводит различие между католической частью населения, нашедшей надежное убежище в лоне церкви с ее универсальным наднациональным наследием, отвергающим всякое этническое язычество, и той частью населения, которая исступленно кричала «Хайль Гитлер!». Представители этой части орали и улюлюкали все время, пока Манн читал свою лекцию, и ему пришлось покинуть зал через запасной выход. Друг Просвещения, он говорил много лет спустя о концепции Народа (в расовом смысле слова) как о тревожном анахронизме, в котором обычно смешиваются все виды реакционного зла.

В 1933 году он покинул погрузившуюся в варварство страну, повторяя в душе слова своего любимого поэта Августа Платена о том, что ненавидящему варварство человеку лучше покинуть отечество, где рабы славят зло, чем сносить гнет слепой ненависти толпы. В те дни, когда миллионы дикими воплями приветствовали своего крысолова из Браунау и кричали «Германия, проснись!», Томас Манн записал в своем дневнике: «В человеческих сферах никогда не происходило ничего подобного. Что станется с лихорадочно-веселой, опьяненной и по видимости счастливой немецкой нацией? Сколько горьких разочарований придется ей проглотить? Какие физические и психологические беды готовит ей судьба? Пробуждение будет в десять раз более ужасным, чем в 1918 году». В 1938 году он писал: «Нация, которую учат снимать револьвер с предохранителя при слове «культура», такая нация обречена на гибель».

В 1927 году Манн писал: «Ужасно видеть, как сегодня ненавидят в Германии» Страна полна фашистов, называющих себя революционерами. «Какое отношение имеет этот национализм к отечеству? Это прославление катастрофы ради катастрофы». Некоторые профессора Мюнхенского университета уже сказали после убийства Ратенау: «Браво, одним меньше!» В 1933 году Манн писал: «Содрогаешься при одной мысли о поражениях, которые ждут нас, какая немыслимая мука, какое самоистязание! Нам суждено увидеть, что они сделают с Германией». Когда в 1933 году Эйнштейн приветствовал мужественную позицию Манна в отношении нацистов, тот ответил: «Это самая высокая честь, какой я когда-либо удостаивался». Эта так называемая революция на деле не была революцией. «В ней нет ничего от истинных революций, которые, хотя и могут быть кровавыми, вызывают симпатии всего мира. Для нас очень почетно, что мы предостерегали от этого нравственного и духовного несчастья». «Не немец тот, кто является расистом. Их ненависть к евреям направлена не на одних только евреев. Она направлена на Европу, на лучших немцев, на христианские и греческие основания западной цивилизации». Они никогда не задумывались над старой демократической мудростью: цена свободы – вечная бдительность.

В 1938 году Томас Манн сказал: «Безмерное возмущение, патологическая жажда мщения, обуявшие ни на что не годного, несносного, множество раз оказывавшегося на мели, совершенно подавленного и растерянного человека, встретились с (куда менее обоснованным) комплексом неполноценности потерпевшей поражение нации, которая не знала, как ей осмыслить это поражение». В 1943 году Манн сказал, что национал-социализм с самого начала нес на себе печать обреченности, ибо не мог привести ни к какому иному результату. «Вина Германии в том, что она не сумела увидеть это, когда было еще не поздно». Он снова и снова предостерегал, убеждал в том, что безумные лидеры никогда не приведут их к победе. «Если вы потерпите поражение, то на ваши головы падет дух мщения за то, что вы сделали другим народам». И еще: «Вы прекрасно знаете о неслыханных преступлениях, совершенных против русских, поляков и евреев»; говорил Манн и о «страшной ненависти, которая падет на ваши головы. Вас поглотил ад, когда властью овладели ваши вожди».

После войны с этими утверждениями согласился профессор Вильгельм Рёпке: «Все это можно было предвидеть задолго до того, как национал-социализм открыто явил миру свою страшную суть; для этого надо было лишь присмотреться к словам и делам национал-социалистов, вглядеться в их лица, почитать их книги». Профессор Рёпке опровергает еще одну ложь, ставшую весьма популярной в послевоенной Германии. Рёпке утверждает, что страшная безработица 1929–1933 годов не имеет никакого отношения к росту влияния национал-социализма. «Решающим фактором было интеллектуальное и моральное состояние народа. Массы легко поддались внушению и проявили полную неразборчивость и непонимание в политических вопросах». Когда один из адвокатов на Нюрнбергском процессе начал утверждать, что немецкая нация во время гитлеровской тирании пала первой жертвой национал-социализма, судьи посоветовали ему еще раз перечитать «Мою борьбу».

Профессор Ф.В. Фёрстер, который всю жизнь боролся с германским милитаризмом и антисемитизмом, из-за чего провел обе войны в эмиграции, говорил, что немцы снова хотят мистифицировать мир – на этот раз легендой о Версальском договоре. «Гитлер лишь популяризовал то, что взрастало в Германии в течение ста лет. Прусский милитаризм и пангерманизм – это два мощных дерева, корни которых уходят в вековые глубины германской истории. Деревья эти срослись в единый ствол национал-социализма. Немцы остановились в своем развитии на пороге зрелости». Того же мнения придерживается профессор Отмар Андерле: «Это не просто случайность, что Германия является страной «вечных мальчиков». Все немецкое содержит внутри себя противоречие, дисбаланс, очень характерные для пубертатного периода». Андерле прослеживает прямую преемственность движения «Бури и натиска» XVIII века, движения вартбургских студентов 1817 года, его возрождения в кайзеровскую эпоху и переход к национал-социализму.

В 1956 году ученикам шестого класса одной немецкой школы дали послушать одну из бредовых речей Гитлера, записанных на предоставленной британцами пластинке. Школьники, когда их спросили о впечатлении, волнуясь и запинаясь, говорили, что не имеют права судить о поведении довоенных немцев. Но один ученик ответил: «Мы должны сказать, что наши родители были глупы», на что учитель сказал: «Ты можешь смело это утверждать, мой мальчик. Мы действительно были глупы, и это еще самая мягкая характеристика».

Вернемся к Томасу Манну. В 1936 году он был лишен звания почетного доктора, которое было присвоено ему Боннским университетом в 1919 году. Профессор К.Й. Обенауэр, подписавший письмо, извещавшее Манна о лишении степени, был автором книги, противопоставлявшей литературу догитлеровского периода литературе Третьего рейха. Последняя, по мнению Обенауэра, была пронизана высоким расовым духом и являлась «нордически-германской, в то время как первая была лишена корней и чужда проблеме крови». Томас Манн ответил длинным письмом, которое было тайно доставлено в Германию и передавалось из рук в руки католическими священниками. В письме говорилось о варварстве, ставшем повседневной жизнью нацистской Германии. Содержало письмо и пророчество, исполнившееся девять лет спустя. «Горе нации, не видящей иного выхода. В конце концов она действительно ввергнет мир в войну, ненавистную Богу и людям! Эта нация погибнет! Она будет разгромлена так, что ей никогда не удастся возродиться». В романе «Лотта в Веймаре» Томас Манн сравнивает Германию Гете с Германией Гитлера, Геббельса, Гиммлера и Штрейхера и проклинает немцев за восторг по поводу «фанатичного негодяя, взывающего к самым низким качествам, потакающего самым гнусным порокам, вдалбливающего в их головы мысль о том, что национальное – это синоним варварского». Немцы, говорит Гете, должны стать искренними посредниками с открытыми умами и душами, но немцы Гитлера «упрямо как ослы желали быть уникальной нацией». Прославляя самих себя, они по глупости решили, что могут править всем миром. «Жалкая нация, она плохо кончит, потому что не желает понять саму себя. Но если вы неверно оцениваете себя, то не только ставите себя в смешное положение, но и подвергаете величайшей опасности. Я уверен, что они будут разбиты, потому что предали самих себя и не захотели быть похожими на других».

Немцы проигнорировали предостережение Манна, но что еще хуже, его проигнорировали и западные державы – Франция и Великобритания, точно так же, как они посмеялись и над предостережениями Уинстона Черчилля, высказанными еще в 1933 году. Тогда Черчилль привлек внимание общества к захлестнувшему Германию варварству. Так же как и Манн, он пытался пробудить совесть Британии фактом преследований евреев и христиан нацистами. В 1938 году Томас Манн говорил по поводу Мюнхенского пакта то же, что говорил сэр Уинстон Черчилль, а именно что «мира невозможно достичь вероломством и бесчестьем. Когда мы назвали эти вещи своими именами, нас объявили поджигателями войны». Ради справедливости надо сказать, что договор с Чехословакией нарушила Франция. У Великобритании не было пакта с Чехословакией, но она могла бы прийти на помощь Чехословакии, если бы Франция выполнила свои договорные обязательства. Невилл Чемберлен всю жизнь не любил Германию. Он с самого начала отчетливо видел, что Гитлер символизировал агрессивную Германию, стремящуюся кровопролитием поддержать свое мнимое величие и гордыню. Чемберлен называл Гитлера «сумасшедшим», Геббельса «вульгарным обывателем недалекого ума», а Риббентропа считал «таким глупым, мелким, самодовольным и самовлюбленным, лишенным всяких умственных способностей типом, что он, казалось, был не в состоянии понять, что ему говорили». Чемберлен был также «потрясен поведением немцев в отношении евреев». Политика умиротворения проистекала из миролюбия и из убеждения, что Гитлер был сильнее Великобритании. В этом он заблуждался, но это была ошибка, а не подлость.

Одно дело констатировать ответственность Великобритании и Франции, как это делали Черчилль и Томас Манн, и совсем другое – позволять немцам перекладывать свою ответственность за Гитлера на Великобританию или говорить о том, что Чемберлен нанес немцам удар в спину как раз в тот момент, когда некоторые германские генералы были готовы арестовать Гитлера. Если они считали Гитлера маньяком, готовым уничтожить Европу, то это был их долг – и ничей больше – убрать Гитлера с политической сцены. Или они полагали, что долг Британии управлять делами немцев и наставлять их на путь добродетели? Почему сами немцы продолжали орать «Хайль Гитлер!», невзирая на предупреждения своих лучших соотечественников?

В 1945 году после падения Германии Томас Манн говорил: «Снова жить здесь – совершенно невозможно». Когда немецкий писатель Вальтер фон Моло предложил Манну вернуться в Германию, Манн 28 сентября 1945 года ответил открытым письмом, вызвавшим громкий резонанс на бывшей родине. «Можно ли просто стереть эти двенадцать лет и их результат, – спрашивал он, – как стирают надпись мелом с классной доски? Можно ли вести себя так, словно ничего не произошло?»

Он напомнил Моло о годах своих скитаний по разным странам и о клятве на верность фюреру, данной многими писателями. Почему все писатели, композиторы, художники, учителя и врачи не поступили так же, как он? Почему они не восстали, как один человек, против варварства? Он напомнил Моло слова Германа Гессе, утверждавшего, что «немцы не способны быть нацией в политическом смысле», и добавил, что не желает иметь с ними ничего общего, что задолго до поражения Германии он публично заявил, что не собирается когда-либо покидать Соединенные Штаты. То, что произошло в Германии, стало следствием немецкого характера; следовательно, надо смириться с последствиями, а не просто взять и сказать: «Все прощено, возвращайтесь!» Манн был честен: «Взаимопонимание между теми, кто наблюдал этот шабаш ведьм из-за границы, и вами, кто участвовал в этой пляске и ждал дьявола, будет весьма трудным». Манн предложил уничтожить все книги, написанные в Германии с 1933 по 1945 год, – «к ним прилип запах крови и позора». Но Манн также сказал: «Я никогда не перестану считать себя немецким писателем». В письме он упомянул книгу, которую писал в то время, книгу о Германии, и добавил: «Сделка с дьяволом – это старое немецкое искушение, и немецкий роман, посвященный страданиям последних лет, страданиям, причиненным Германией, должен поставить в центр тему этой ужасной сделки».

Манн исполнил свое решение не возвращаться в Германию, ставшую ему совершенно чуждой. В 1934 году он написал человеку, бывшему когда-то его другом и крестным его младшей дочери, а затем предавшему его: «Несчастная, несчастная нация! Я давно думал о том, что мировому духу следовало бы освободить немцев от всякой политики и рассеять их, как евреев, по лицу нового мира». Из Соединенных Штатов Манн переехал в Швейцарию. Лишь дважды он ненадолго приезжал в Германию, чтобы прочесть лекции о Гете и Шиллере, чье гуманистическое наследие немцы бесстыдно предали. Он навсегда поселился в Швейцарии, где впервые нашел приют в 1933 году, потому что Швейцария, говорил он еще в 1945 году, – это страна куда более европейская, чем расположенный к северу от нее политический колосс, где слово «интернациональный» всегда считалось оскорблением и где атмосфера удушлива и затхла от засилья провинциального высокомерия. Томас Манн умер в Швейцарии в 1956 году и был похоронен на деревенском кладбище на высоком берегу Цюрихского озера рядом со швейцарским поэтом и писателем Г.Ф. Мейером, в котором всегда видел родственную душу.

Гитлер метал громы и молнии в большевизм, который называл еврейским, воображал себя спасителем Германии и Европы от коммунизма, который в то время, правда, не угрожал ни Германии, ни Европе. В «Моей борьбе» Гитлер писал: «Русский большевизм надо рассматривать как предпринятую в двадцатом веке евреями попытку захватить мировое господство». В 1933 и 1939 годах Томас Манн говорил, что национал-социализм – это «филистерский большевизм в центре Европы, нравственно вырожденная форма большевизма, анархическая революция, угрожающая основаниям и столпам всей западной нравственности и цивилизации, революция чистого насилия, духовного нигилизма – наихудшая форма большевизма, отличающаяся от большевизма русского полным отсутствием идей». Пока Гитлер притворялся, что спасает европейскую культуру, Томас Манн назвал его палачом и насильником европейской культуры. Хотя генерал-полковник Гудериан, до последнего служивший Гитлеру, придерживался мнения, что гитлеровский режим был лишь бледной копией сталинской диктатуры, профессор Рёпке, отказавшийся дать клятву верности Адольфу Гитлеру, покинувший Германию в 1933 году, называет национал-социализм «самой отталкивающей тиранией всех времен. Ни один тоталитарный режим так не развращал людей, как национал-социализм. Он разрушил и унизил Германию, затянул ее в трясину, довел ее культуру до такого состояния, что стало невозможно сказать, сможет ли она оправиться от этого удара». В 1940 году Томас Манн говорил о «самой позорной тирании, когда-либо угрожавшей миру» и о том, что Гитлер пришел заменить «учение о братстве всех людей под Богом иной верой, убийственной для тела и души». В 1941 году Манн сказал, что национал-социализм «имеет глубокие корни в германской истории, это было злокачественное вырождение идей, несших в себе зародыш смертоносного разложения». В 1942 году Манн говорил о «революционной философии зверства», совершавшей преступления так «бесстыдно, так безнадежно, так незабываемо, что становится непонятно, как немцы собираются в будущем жить среди других наций». После войны Томас Манн благодарил судьбу за то, что покинул страну, «которой вся ее духовность и вся ее музыка не помешали впасть в самое низкое варварство, угрожая самим основам европейской цивилизации».

Когда генерал сэр Брайан Горрокс обнаружил весной 1945 года один из этих «страшных» лагерей к югу от Бремена, он сказал, что «вид этих живых скелетов в ужасных полосатых пижамах будет преследовать меня до конца моих дней. С того момента коренным образом изменилось мое отношение к немцам». Он сказал сдавшемуся ему немецкому генералу: «Мир никогда не простит Германии эти лагеря».

Католический писатель Макс Прибилла говорит о «политической незрелости немцев. Нация, которая оказалась настолько неуклюжей, что сумела на протяжении жизни одного поколения снискать враждебность всего мира, не может считаться политически одаренной. Третий рейх был наилучшим доказательством своей политической абсурдности и привел к самой страшной катастрофе в истории Германии».

Рейнгольд Шнайдер, католический поэт, писатель и эссеист, говорит, что правительство Третьего рейха появилось «не случайно», но было подготовлено «всей историей Германии. Чем еще можно объяснить его всенародную поддержку?». Так же как Сервантес в «Дон Кихоте» критиковал испанскую нацию, так и Гете в «Фаусте» критиковал немцев. Фауст – «великий герой падения, каковое мы переживаем сегодня». Разве Гете, в великой своей мудрости, не предостерег немцев своей поэмой? Но немцы не вняли предостережению. Вместо это они назвали себя «фаустовскими людьми», заговорили о фаустовской культуре и фаустовской эпохе. Фаустианство означает «окрашенное чувством вины бегство падшего ненасытного духа в сокровенные глубины Вселенной, бездны, истории».

Профессор Эдуард Геммерле считает, что Гитлер никогда не добился бы успеха, если бы не нашел почву, подготовленную для посева его семян. Эта почва была подготовлена философами и политиками, обожествившими государство и помешавшими немцам созреть до способности к независимому мышлению и действию. Лютеранский богослов Карл Гейм сказал после разгрома, что только немцы с их профессорами, судьями и генералами, «обладавшими жалким минимумом политических способностей», могли отдать себя и свою судьбу в руки фюрера, этого безграмотного ефрейтора, и позволить ему довести страну до краха.

Профессор Вильгельм Рёпке говорит, что мистицизм свил гнездо в глубинах германского духа и обитал там в течение столетий. В нем прячется стремление к господству, необузданности и дикости, которое пять раз прорывалось на поверхность в течение последних двух столетий – в виде «Бури и натиска» XVIII века, движения романтиков, движения младогерманцев, молодежном движении и в крайнем своем выражении – в виде национал-социализма. Рёпке сказал немцам: «Не думайте, что достаточно назвать национал-социалистов преступниками, с которыми вы не имеете ничего общего! Нет никакого сомнения, что национал-социализм стал результатом условий, характерных только для Германии… Для того чтобы прорасти, семена гитлеризма должны были упасть в подготовленную почву. Мы должны с особой силой подчеркнуть тот факт, что Третий рейх имеет глубокие корни в немецкой истории и является катастрофическим результатом развития, начавшегося брутальным объединением Германии Бисмарком». Профессор Рёпке говорит о коллективной вине, свободной от которой может чувствовать себя лишь очень небольшая часть населения, о вине в самых отвратительных и зверских жестокостях, какие только мог придумать и совершить человек, о вине в мученической смерти миллионов людей. Сравнивая немцев с британцами, профессор Рёпке говорит: «Немецкая склонность жалеть себя сочетается с их большой ранимостью как индивидов и членов нации. Немцы в очень малой степени одарены способностью к самоиронии и самокритике и, следовательно, лишены способности смеяться над собой. Потешное изложение истории, какое очень любят англичане, пока немыслимо в Германии». В Великобритании лидер лейбористов Эрл Этли гордился тем, что Библия является программой его партии. В Великобритании не возникла «христианская» партия, ибо не имеет смысла там, где все христиане, называть отдельную партию христианской. В Великобритании почти нет коммунистов, так же как там нет и радикализма. Консервативным партиям не надо бояться, что социализм опрокинет нацию влево, а левым партиям не приходится бояться, что консерваторы опрокинут ее вправо.

Теперь давайте послушаем австрийцев. Профессор Алоис Мелихар, которого из-за его антинацистских взглядов уволили с должности дирижера Берлинского филармонического оркестра, говорит о «хорошо всем известной привычке немцев некритично принимать любую идеологию – от Фридриха II до Адольфа I». Профессор Стефан Бласковиц говорит, что вина Германии заключается в постоянном подавлении революций. Реформация Лютера была подавлена социальной революцией. Немецкие князья использовали революционный порыв в своих корыстных интересах, и очень скоро заработала сильная рука Пруссии. Прусский выборщик стал вскоре прусским королем, изгнал римского императора, представителя объединенной Европы, и сам стал императором. Идея универсальной христианской империи была заменена националистическим государством, венцом которого и стал национал-социализм. Появление Гитлера на политической арене не было результатом ни поражения в Первой мировой войне, ни Версальского договора. Оно было результатом длительного развития: Пруссия во главе других княжеств, Пруссия во главе Европы, Пруссия во главе всего мира. Гитлер, одержимый идеей великой империи, стал телесным воплощением этих безумных идей, вообразил себя избранной свыше объединяющей весь мир силой; он считал себя воплощением Германии, Европы и мира – он решил заменить собой Бога. Высокомерие Германии политически было направлено против Европы, идеологически против западной идеологии, иудаизма и христианства, а в национальном отношении – против других наций и рас. Все это закончилось крахом и падением Германии.

Лорд Герберт Сэмюел, обвинивший Германию в развязывании двух мировых войн, говорит о немцах, что они последовали не за гуманизмом Гете, а за варварской философией Гегеля, Фихте, Трейчке, Шпенглера и их преемников. Историк Гоох сказал в 1945 году, что главный парадокс немецкой истории состоит в многовековом сосуществовании рабски покорного установленной власти общества и богатой, критической и творческой культурной жизни. Сравнивая Великобританию с Германией, он сказал, что «современная Германия мыслила прежде всего понятиями мощи и величия государства, а современная Англия – понятиями прав и свобод граждан».

14. Третий рейх

Генералы, писатели и профессора Гитлера

Этого полусумасшедшего варвара приветствовали семнадцать миллионов избирателей в то время, когда они могли прислушаться к предупреждениям лучших немцев и проголосовать по-другому, причем без всякой угрозы собственной безопасности. Годы шли, Гитлера обожали все новые и новые миллионы людей до тех пор, пока ему сопутствовала удача. Сегодня они все это забыли. Сведения о немецком сопротивлении слишком преувеличены. Всего несколько сотен или, в лучшем случае, тысяч мужчин и женщин вели себя мужественно и честно, даже подвергаясь угрозе преступного суда. Именно эти люди спасли честь страны и заслуживают похвалы, пусть даже их политические программы, как правило, были наивными и националистическими. Воздавая должное их памяти, мы не должны забывать, что они составляли ничтожное меньшинство среди миллионов, кричавших «Хайль Гитлер!».

Гитлера приняли почти все немецкие генералы, заговорившие на таком же варварском языке, как и их фюрер. Адмирал Редер говорил об энтузиазме немецкой нации в отношении национал-социализма, порожденном духом немецких солдат Первой мировой войны. «Мы следуем за символами обновления с безмерной любовью и фанатичной страстью. Мы ведем беспощадную борьбу с большевизмом и международным еврейством, разрушительную деятельность которого мы хорошо почувствовали на собственном опыте». Адмирал Дёниц задает риторический вопрос: что сталось бы с Германией без Гитлера? И сам же на него отвечает: ее пропитал бы смертоносный яд еврейства. Фельдмаршал Рейхенау говорил своим солдатам, что в войне с Россией они являются «носителями суровой расовой идеи и мстителями за все преступления, совершенные против немцев и родственных им народов. Поэтому солдаты должны полностью осознавать необходимость жестокого, но справедливого возмездия, заслуженного евреями». Фельдмаршал Манштейн говорил то же самое в приказе от 20 ноября 1941 года: «Евреи являются связующим звеном между врагами в тылу Германии и до сих пор сопротивляющимися русскими. Евреи занимают ключевые позиции в торговле и промышленности и являются средоточием всех беспорядков и бунтов. Их следует раз и навсегда изгнать из Европы. Немецкие солдаты представляют расовую идею и должны отомстить за все преступления, совершенные против немцев. Российское продовольствие следует использовать для нужд германской армии, а то, что останется, вывозить в Германию. Русским придется голодать, но было бы ненужной гуманностью отдавать это продовольствие русскому населению или русским военнопленным». Когда судьи в Нюрнберге показали Манштейну этот приказ, фельдмаршал сказал, что не помнит такого приказа. Манштейн был досрочно освобожден из тюрьмы.

Один достойный немец сказал после войны, что германская армия с фатализмом смотрела на это варварство, которое не украшало офицеров, много говоривших о солдатской чести. Карьера этих офицеров зависела от благодушной пассивности, с которой они прятали головы в песок. Те, кто молчал, тоже виновны. Честный австрийский офицер Ганс Х. Пильц, ученик профессора Ф.В. Фёрстера, ставший свидетелем одного массового убийства, писал после войны: «Мы ни минуты не сомневались в том, что видели самую страшную вещь в своей жизни, и той же ночью сожгли все бывшие с нами книги, включая сочинения Гете, а также всю макулатуру с трепом о культуре, казавшимся нам теперь бесстыдной ложью». Немецкая еврейка, которая успела вовремя уехать из Германии, рассказывает, как она в последний раз навестила двух подруг, живших в берлинском доме для престарелых евреев: «Они сидели на солнышке во дворе и читали Гете. На следующий день соотечественники Гете забили их до смерти». Профессор Альфред Маркионини сказал о тех евреях, которые успели вовремя уехать: «Не слова Лессинга из «Натана» и не строки из «Ифигении» Гете увозили немецкие евреи в своей памяти, прощаясь с отечеством, а приказы и проклятия бесчеловечных эсэсовцев». Крупнейший еврейский философ немецкого происхождения Герман Коэн сказал во время Первой мировой войны: «Немецкий дух – это дух классического гуманизма и истинного гражданского мира. Какая еще нация в мире обладает духовной цельностью таких героических поэтов, как Лессинг, Гердер, Шиллер и Гете, сделавших нашу духовную историю живой реальностью! Какая еще нация обладает таким единством классической литературы и философии?» Он умер вскоре после Первой мировой войны. Доживи он до 1933 года, он понял бы, что великим немецким писателям так и не удалось цивилизовать свой народ. Многие немецкие генералы отдавали чудовищные приказы, приведшие их в тюрьму и на виселицу. Рейнеке, один из этих генералов, сказал, что все нации объединились против «расовой идеи национал-социализма. Наши враги сражаются против нас с дьявольской ненавистью, подогреваемой еврейскими наветами и большевистским инстинктом разрушения». Даже в октябре 1944 года все фельдмаршалы писали в своих приказах, что видят свой долг в том, чтобы каждый солдат стал еще более фанатичным борцом за национал-социалистическое будущее Германии.

Многие уцелевшие генералы после войны писали мемуары, чтобы доказать, что были невинными овечками, обвиняя своего фюрера во всем, что случилось с Германией. Доктор Йозеф Шольмер, которого русские в 1945 году отправили в Воркуту, встретился там с тридцатью пленными немецкими генералами, чье поведение в плену дало ответ на старый вопрос: «Как могла армия терпеть истерического психопата и подчиняться ему, как главнокомандующему? Война Гитлера стала шансом всей их жизни. Без него они никогда не смогли бы разыграть в реальности его военное безумие. Даже теперь, спустя пять лет после самого страшного краха, какой когда-либо переживала армия, мораль поражения полностью ускользнула от них. Они ничему не научились и никогда не научатся». Фельдмаршал Рундштедт был взят в плен британской армией. Когда генерал сэр Брайан Горрокс спросил, нет ли у него жалоб, фельдмаршал ответил, что некоторые немецкие генералы в его лагере – не те люди, с которыми он привык водить компанию, и он был бы весьма признателен, если бы его перевели в другой лагерь. Кто же были эти нежелательные генералы? «Врачи и инженеры. Настоящим генералам очень неприятно, что их вынуждают жить бок о бок с людьми такого сорта».

Обратившись к немецким писателям, мы сможем понять, что имел в виду Карл фон Чуппик, когда говорил, что нация численностью шестьдесят пять миллионов человек не могла поддаться варварству помимо своей воли. Восемьдесят восемь писателей дали клятву верности Адольфу Гитлеру и заявили: «Наша глубокая убежденность и осознание нашего долга участвовать в возрождении рейха, и наша решимость не делать ничего, что не согласуется с нашей честью и честью отечества, подсказывает нам, господин рейхсканцлер, в этот тяжкий час испытаний поклясться вам в верности». Ряд видных, но нежелательных с расовой или идеологической точки зрения писателей были исключены из организованной Геббельсом Писательской палаты: Томас Манн, Генрих Манн и много других. Крупнейшая немецкая писательница Рикарда Хух покинула нацистскую палату и написала 3 апреля 1933 года: «То, что нынешнее правительство пропагандирует как национальное мнение, не является моим мнением о принадлежности к германской нации. Принуждение, жестокие методы, диффамация чужих мнений, хвастливое самовозвеличивание – все это я считаю не немецким, а фатальным духом. Ввиду всего сказанного я прекращаю свое членство в академии». Карл Краус сказал, что «от непристойного использования нашего языка у меня в жилах стынет кровь». Швейцарский профессор Вальтер Мушг говорит о Карле Краусе: «Истинный пророк познается тогда, когда сбываются его пророчества». Краус был представителем «классической традиции евреев». Когда он продолжал бороться, многочисленные противники называли его «безумцем», говорили о его «мании величия», а поскольку он был еврей, то обвиняли его в «нигилизме». Его «Последние дни человечества», опубликованные после Первой мировой войны, – это «не только величайшая антивоенная поэма, но и религиозный театр мира, обвинение эпохи, разрушившей все человеческие ценности. Еще более страшная катастрофа Второй мировой войны, до которой он не дожил и всех последствий которой никто не мог предвидеть, стала возмездием, предсказанным Краусом».

Президентом нацистской Писательской палаты стал Ганс Йост, один из оставшихся в нацистской Германии писателей, верой и правдой служивших Гитлеру. В 1928 году Йост опубликовал «Я верую» – восторженную декларацию верности национал-социализму. В «Голосе рейха» (1943), где Йост описал свою поездку с Гиммлером в оккупированную Польшу, он написал: «Для победы фюреру нужны солдаты и рабочие. Наша плоть и наши сердца принадлежат тебе, мое отечество».

Следующим президентом Писательской палаты был Х.Ф. Блунк. В 1921 году он пророчествовал, что однажды Германия проснется и другие нации «вострепещут от одного нашего имени». После того как его пророчество сбылось, Блунк молил Бога благословить фюрера, чтобы он смог «поднять рейх из праха». Он очень радовался, что «в нас снова ожила немецкая кровь. Мы, немцы, показываем миру новый образ жизни и новую веру». Он с гневом оглядывается на время либерального разложения с его асоциальными идеями свободы. «Теперь мы живем среди чуда, доброго чуда. Пусть Великобритания и Франция защищают загнивающий мир – мы все начинаем заново». После того как его мир разлетелся вдребезги, Блунк возымел наглость заявить, что Генрих Манн стал «могильщиком Германской республики».

Гвидо Кольбенхейер написал в честь фюрера поэму, в которой описывал его как человека, который в «роковой схватке наций открыл нашему народу путь к свету. Он знает, что превыше всех интриг – его нация, которая сможет доказать свою принадлежность к расе господ. Воля фюрера имеет цель, она тверда и чиста, как кристалл». В своих лекциях Кольбенхейер говорил, что означает война за освобождение и пробуждение Германии для немецкой литературы. Свобода искусства гарантирована только в том случае, говорил он, когда «высшая и очищающая биологическая функция искусства управляет жизнью нации». Немцы и итальянцы, утверждал он, первые под руководством Гитлера, а вторые – под руководством Муссолини, «достигли высочайшей культурной зрелости и в то же время живут насыщенной внутренней жизнью». Они обрели «расовое основание для новой общественной жизни» и в этом превзошли другие нации.

Р.Г. Биндинг, получивший в 1932 году премию имени Гете, в 1933 году ответил на протесты Ромена Роллана: «Вы хотите сказать Адольфу Гитлеру и всей нашей нации, что такое истинно немецкое? Гете – такой же немец, черт возьми, как Геринг, Геббельс, штурмовик Мюллер или я сам, собственной персоной».

Величайшие поэты и писатели бежали из страны. Те немногие истинные поэты и писатели, не уехавшие вовремя и проклявшие Третий рейх, жили в тени его виселиц. Альфред Момберт был брошен в концлагерь. Поэт и скульптор Эрнст Барлах жил затворником в своем мекленбургском доме. Нацисты писали ему угрожающие письма и швыряли камни в окна. Барлах умер в полном одиночестве в октябре 1938 года. В одном из своих последних стихотворений он говорит об убийцах, заполнивших улицы…

Достаточно привести лишь несколько примеров того, как многие ученые превозносили Третий рейх. В манифесте, составленном немецкими учеными в 1933 году, они писали: «Фюрер призвал нас голосовать за него. Он ничего не просит у нации, он предоставляет ей право свободно решать – быть или не быть. Завтра нация будет голосовать – ни много ни мало – за свое будущее. Неужели это возврат к варварству? Конечно же нет! Это призыв к неприкосновенной независимости. Это возрождение очищенной молодости. Нация вновь обретает истину своего бытия. Мы отвергаем обожествление мышления, не основанного на почве и силе. Мы видим конец всей этой философии. Национал-социализм не заменяет одну часть на другую, наша революция означает полное изменение нашего немецкого бытия».

Профессор Юлиус Петерсен радовался появлению «давно ожидавшегося вождя. Теперь мы ясно видим нашу конечную цель. Провозглашен новый рейх». Он соглашался с Розенбергом и Чемберленом в том, что «нордические черты видны в учении Христа», и ставил автобиографию Гете «Поэзия и истина» рядом с «Моей борьбой» Гитлера.

Профессор Герберт Цисарж с удовлетворением утверждал, что национал-социализм переоценил все ценности. «Творческий человек восстал против торгаша, лишенные корней всезнайки уступили место национально мыслящим людям, индивидуализм сметен диктатурой сообщества, личность, воспетая Гете и Гумбольдтом, заменена идеалом вождя». В сборнике, составленном многими авторами по случаю пятидесятилетия Гитлера, Цисарж писал, что «теперь наши глаза широко открыты, и мы ясно видим возрождение наших германских истоков, берущих начало в эпохе Лютера, в эпохе Гердера».

Одним из самых ничтожных «историков» литературы можно считать Йозефа Надлера; за период между 1924 и 1950 годами он трижды переписывал свою «Историю немецкой литературы». Он такими словами подытожил развитие Германии под властью Гитлера: «Возрождение Германии, конечно, оказало сильное влияние на все германские страны. Одна эпоха погибла, уступив место другой. Возникновение и упрочение всемирного государства гарантируется Новым рейхом». О вожде этого рейха Надлер говорил, что «он поведет к миру и принесет свободу. Его поступки вдохновили писателей и поставили перед ними новые задачи. Сам Рейх похож на поэму, видимую и слышимую всеми объединенными нациями». «Моя борьба» Гитлера – это «проект новой эпохи»; у этой книги нет ни предшественников, ни аналогов в немецкой литературе. Национал-социалистическое движение, «духовное движение», сопровождалось песнями его поэтов – «Германия, проснись!» Дитриха Эккарта, «Песня флага» Хорста Весселя и поэмами Бальдура фон Шираха. Надлер также восторженно отзывался о военной прозе Юнгера и других, кто показал «героизм» и «метафизику» войны. «Война есть смысл мужской жизни, вой на – порядок нового мира. Только нордическая раса руководствуется этой солдатской жизненной философией нижнесаксонского племени».

Адольфа Бартельса Надлер высоко превозносил за то, что тот своей расовой энергией противостоял космополитическому рационалистическому образованию и еврейству как носителю внерасового духа, а также за то, что Бартельс верил в «арийское происхождение Христа, в немецкое крестьянство и в немецкого спасителя».

Надлер являет собой показательный пример немецкой шизофрении. После краха хозяина он сказал, что его нацистская история литературы не имеет ничего общего с расовой психологией и что он лишь стремился к объективности. В 1950 году он выбросил из своей книги все нацистские непристойности, цинично заметив по этому поводу: «Сокращение произведения – это тоже искусство. Из истории надо выбросить многих писателей, исповедовавших официальную в то время идеологию. Они ушли в политическое и историческое небытие вместе со своим фюрером»; «Искатель истины ни за что не отвечает. Его нельзя сделать ответственным за тот факт, что дважды два равняется четырем».

Что же касается профессоров и преподавателей других специальностей, то здесь мы видим картину еще большей деградации и варварства науки в Третьем рейхе. Можно привести всего несколько из более чем тысячи примеров. Книгами, написанными гитлеровскими учеными, историками и юристами, можно заполнить целую библиотеку.

Профессор Гёттингенского университета Лихтенберг сказал в XVIII веке, что существует два вида проституток – девицы легкого поведения и немецкие профессора.

В 1933 году двенадцать евреев, лауреатов Нобелевской премии, и множество евреев профессоров и преподавателей были вынуждены навсегда покинуть нацистскую Германию. Знаменитый ученый профессор Макс Планк сказал фюреру, что это «преднамеренное членовредительство» – заставлять одаренных евреев уезжать из страны, ибо «мы нуждаемся в их знаниях, а теперь они будут работать на благо других стран». Гитлер не слушал Планка, назвавшего действия фюрера «государственной изменой». Сын Планка Эрвин был повешен за участие в неудавшемся заговоре против Гитлера. Профессор Й. Броновский сказал о Планке: «Он научил мир новой физике, но две войны и нацистский террор показали, что великий патриот не может ничему научить Германию». Профессор Норман Бентвич пишет: «Начиная с 1933 года свет гуманизма и науки померк в странах Центральной Европы, они – одна за другой – погружались во мрак невежества и варварства. Но в остальном мире еще ярче загорелся свет науки и гуманизма». Бентвич напоминает, что сказал сэр Уинстон Черчилль в 1940 году: «Выгнав евреев из Германии, немцы снизили качество своей науки и техники, и в этом отношении мы их, конечно, опередили». В 1933 году Германию покинули более тысячи двухсот ученых. Одна из немногих достойных немецких газет, главный редактор которой провел шесть лет в гитлеровских тюрьмах, писала в 1954 году: «Ни один из немецких лауреатов Нобелевской премии, вынужденных покинуть Германию, не вернулся к нам после войны. Это большая потеря для немецкой науки. Это одно из худших последствий гитлеровского режима».

Не все профессора-евреи успели вовремя уехать. Профессор Макс Флейшман покончил с собой в 1943 году, когда ему стали угрожать депортацией в Освенцим. Профессор Виктор Клемперер, двоюродный брат знаменитого дирижера, чудом уцелел в Третьем рейхе и рассказал о своей жизни с 1933 по 1945 год в книге Lingua tertii imperii. 13 февраля 1945 года Клемперер и некоторые другие евреи Дрездена, у которых были «арийские» жены, получили приказ явиться на следующий день в дрезденское гестапо, но вечером 13 февраля 1945 года Дрезден постигла катастрофа: с неба посыпались бомбы. Горящие стропила падали на головы арийцев и неарийцев, потоки пламени пожирали евреев и христиан. Для семидесяти звездоносцев этот ужас означал спасение.

Профессор Вильгельм Рёпке, один из очень немногих «арийских» профессоров, отказавшихся служить Гитлеру и покинувших Германию, говорит, что германские университеты двадцатых годов были полны «жестокого» национализма, «глупой» национальной гордости, «идиотской» ненависти к победителям 1918 года, проповеди священной войны с ними, «бесчеловечного» презрения к международному праву, антисемитизма, антидемократизма и антилиберализма.

Профессор Йозеф Лорц заслуживает того, чтобы возглавить постыдный список немецких профессоров, ибо он единственный из католических ученых попытался еще в 1933 году соединить учение Римско-католической церкви с национал-социализмом. Он осуждал католических политиков, среди которых самым известным в последние годы демократической Германской республики был доктор Брюнинг, за их «воистину трагическое непонимание высоких положительных идей и целей национал-социализма, превосходно и четко изложенных в «Моей борьбе» в 1925 году». Лорц говорил о «фундаментальном родстве национал-социализма и католицизма. Нет никакого сомнения, что национал-социализм уже преобразил жизнь Германии. Мы можем быть уверены, что национал-социализм выполнит свою историческую задачу и создаст человека нового типа. Национал-социализм – не только полноправная политическая сила, он также представляет подавляющее большинство немцев. Двойной долг нашей совести сказать национал-социализму простосердечное «да». После войны этому странному человеку разрешили вернуться на прежнее место работы.

Профессор Эрнст Крик, фамилия которого напоминала Томасу Манну о Krieg (война), придерживался того мнения, что «наука не производит знания, одинаково ценного везде и во все времена. Наука – область расово детерминированная. Нет такого понятия, как чистый разум или абсолютная наука. У нас есть наука и истина, пригодная для нашей расы, нашей нации, нашего исторического положения и для решения наших задач». Гитлеровский министр науки Руст считал, что «новая Германия воздает должное духу истинной науки»; он отрицал, что «мы нетерпимы к свободному духу науки, что национал-социализм сделал науку служанкой политической власти, но новой Германии приходится быть нетерпимой к прошлой идеологии безусловной науки, каковую использовали для вынашивания антигерманских планов. Поэтому подлежат устранению все, в ком не течет наша кровь».

Профессор Филипп Ленард из Гейдельбергского университета стал приверженцем Гитлера в 1924 году. В своей «Германской физике» (1936) он публично заявил: «Кто-то может недоуменно спросить: «Германская физика?» Да, я мог бы так же говорить об арийской физике или о физике нордического человека. «Но разве наука не интернациональна?» Это ошибка. На самом деле наука, как и все остальное, является расово обусловленной. Нации других рас ставят перед наукой другие задачи». Международная физика – это еврейская физика, главным представителем ее является «чистокровный еврей Альберт Эйнштейн. Этот еврей поразительно лишен всякого понимания истины». Профессора Иоганн Штарк и Вильгельм Мюллер полностью согласились с этим в своей книге «Еврейская и германская физика». Теорию относительности Эйнштейна они назвали «великим еврейским блефом, представленным немецкому народу в час его величайшего унижения как формула возрождения немецкой нации». Авторы обвинили Планка в том, что он «много лет поддерживал Эйнштейна», и осудили профессора Гейзенберга за то, что он в 1936 году сказал, что «теория относительности – это фундамент всякого научного исследования». Штарк и Мюллер отличали «еврейский догматизм» от «немецкого прагматизма», основанного на «великих и доступных идеях фюрера».

Доктор Теодор Вален в книге «Германская математика» назвал «чистую интернациональную математику без каких-либо предпосылок и допущений очень опасной. Наша фанатичная вера в национал-социализм доказывает нам абсолютную лживость этого исконно либерального мнения».

Профессор Мартин Штеммлер так сформулировал основные положения расовой культуры: «Освобождение расово сознательной нации от людей низшей расы, являющихся лишь помехой для нации. Ограждение расы от грязных примесей. Устранение всех чуждых рас, оказывающих нездоровое влияние на физиологическую структуру нашей нации. Во многих отношениях это очень тяжелые требования, но мы не должны забывать, что речь идет о самом существовании нашей нации, и здесь позволительны любые средства». Профессор В. Гросс писал книги «Расовое образование», «Германская идея расы и мира», «Расовые теории в новой истории». Профессор доктор Гирш говорил, что все давление извне приведет лишь к тому, что «те немногие, кто до сих пор сторонится общего дела, окажутся в лагере Адольфа Гитлера. Давите нас – этим вы лишь ускорите объединение Германии с национал-социализмом».

Профессор Макс Вундт написал книгу «Учебник расового мышления», профессор Адольф Кёлер книгу «Этика как логика: фундаментальные проблемы национал-социалистической философии», профессор Х.А. Грунски – «Вторжение евреев в философию». Профессор Альфред Клеммт в книге «Наука и философия Третьего рейха» сказал, что «не существует такой вещи, как общечеловеческая наука или общечеловеческая культура, потому что все истинные культуры являются расово обусловленными» и что национал-социализм поднял знамя борьбы «за спасение европейской культуры и цивилизации». Логика, которую считали незыблемой и неизменной, будет заменена германской логикой, оправдывающей реальность. Профессор Курт Хубер, выступивший против Гитлера, сказал судьям, приговорившим его к смерти, что выступает против Гитлера, подчиняясь категорическому императиву Канта. «Нельзя представить себе более страшное суждение об обществе, чем признание того, что никто из нас не чувствует себя в безопасности, общаясь с соседом и даже с собственными детьми».

Одним из самых презренных профессоров философии был Альфред Боймлер, которого Томас Манн резко осудил еще в 1926 году. 10 мая 1933 года этот профессор сказал с университетской кафедры: «Гитлер не меньше, чем [платоновская] идея, он больше, чем идея, ибо он реален. Сегодня у нас нет римского папы, но у нас есть фюрер». Мы оставили в прошлом «эпоху индивидуализма и свободы совести». Годом позже он назвал «открытие расовой теории современным деянием коперниканского масштаба». В 1935 году он высмеивал гуманизм, замененный национал-социализмом, единственной духовной силой Германии. В 1943 году он опубликовал «Новый порядок в Европе как проблема философии истории». Только идея расы, утверждал он, может научить нас пониманию всемирной истории. Демократические государства – это вовсе не государства, их лозунги достойны лишь презрения, и Германия ведет войну ради того, чтобы заменить дряхлый лживый порядок истинным порядком. Тысячелетие подходит к концу, над миром занимается заря новой Европы». В 1944 году Гитлер говорил о значении идеи фюрера в истории. Он назвал слова Гомера «один должен править» «формулой индогерманского вождизма». В 1918 году германская армия вернулась с войны «непобежденной», но была вынуждена прекратить борьбу. Воцарился хаос, но «простой солдат великой войны решил стать политиком. Это решение фюрера стало началом возрождения империи. Вместе с Теодорихом и Карлом Великим он войдет в историю как создатель Великой Германии».

Более сотни профессоров приняли участие в написании книги, преподнесенной Гитлеру по случаю его пятидесятилетия. Книгу назвали «Праздничный дар германской науки». В книге содержались рассказы о деяниях ученых во славу фюрера и рейха. Граф Шверин (из Мюнхенского университета) писал о том, как ожила немецкая юриспруденция, осознав свою германскую сущность. Профессор Такенберг (Боннский университет) назвал создание кафедр древней германской истории в десяти университетах великим деянием национал-социализма. Профессор Ойген Фишер (Берлинский университет) свидетельствовал, что фюрер в самый последний и решительный момент спас немецкую душу своим прозрением того, что раса и наследственность – самые важные, самые ценные вещи в жизни наций. Профессор Вальтер Франк (Берлинский университет) назвал историографию политической наукой и определил ее целью умение смотреть на национальную и всемирную историю с точки зрения революционного опыта национал-социализма. Профессор Блюме (Кильский университет) внес свою лепту, написав «Исследование музыки и расы», в котором были заложены основы «теории расовых музыкальных исследований». Профессор Пиндер (Берлинский университет) утверждал, что до прихода Гитлера в Германии существовала лишь лженаука, рассматривавшая мир искусства как нечто независимое, в то время как в действительности искусство – это особенное и характерное выражение сути нашей расы.

В феврале 1941 года в Нюрнберге собрались гитлеровские историки. Профессора В. Плацгоф и Т. Майер заявили, что «немецкие историки сознают свой долг выковать историческое оружие для решения основных проблем начавшейся войны и неизбежности установления нового порядка в Европе». Профессор К.А. фон Мюллер создал такое оружие в своем некогда знаменитом, а теперь полностью нацистском «Историческом журнале». «Наша немецкая нация, – говорил он, – призвана к высокому служению и возрождена творческим величием фюрера. Долг сегодняшней науки нести вперед новый дух, оживший в нашей нации, использовать его на поле битвы науки». Он написал введение к книге доктора Вильгельма Грау «Антисемитизм позднего Средневековья». В этой книге – самой низкопробной фальсификации истории – Грау рассуждал об окончательном решении еврейского вопроса. Когда Грау стал директором Института еврейских исследований, Мюллер горячо поздравил его торжественной приветственной речью. Английская история, сказал он, «полна беспощадных кровавых жестокостей, совершавшихся вплоть до последних столетий. Насколько же более убедительными были за это же время достижения немцев!» Англия ненавидела Германию Бисмарка. Германия потерпела поражение в войне 1914–1918 годов из-за того, что у политики кайзера не было высокой цели, но даже в кажущейся беспомощности была проявлена невиданная сила обновления! С парламентской демократией покончено. «Началась эра социализма и нового авторитаризма, и мы являемся ее провозвестниками». Гитлер, «вождь нашей нации, указал нам эту высокую цель». Австрия и Судеты – часть Германии, мало того, это ядро новой великой Германии. Германия Гитлера и Италия Муссолини – молодые нации, которым по плечу создать новый порядок. Наша расовая сила превосходит силу Великобритании. В 1957 году, по случаю семидесятипятилетнего юбилея, Мюллер был назван в Германии «одним из наших лучших соотечественников».

Другой историк, профессор Фриц Гартунг, восхвалял авторитарное немецкое государство, как нечто специфически германское, и противопоставлял его западному парламентаризму. Он хвалил Гитлера за «возрождение старых прусских традиций и создание в соответствии с этими традициями сильного тоталитарного государства. После победоносного начала войны в 1939–1940 годах немецкая нация может спокойно смотреть в будущее». Каков пророк! Он забыл все, что говорил тогда, и теперь осуждает национал-социализм как «безжалостного врага человеческих прав», который «погрузил весь мир в пучину несчастий». Теперь он говорит, что есть «зерно истины» в том, что, как говорят иностранцы, «покорность немцев Гитлеру – это выражение слабости, характерной для всей немецкой истории. История наших государственных институций показывает, что гражданский элемент играл в них намного меньшую роль, чем в Западной Европе или в Соединенных Штатах».

Профессор Иоганнес Галлер, которого мы уже видели обожателем кайзера во время Первой мировой войны, прожил достаточно долго и стал свидетелем восхождения и падения Гитлера. В 1922 году он опубликовал проникнутую прусским духом книгу «Эпохи немецкой истории», с помощью которой надеялся «укрепить стремление и волю нашей нации к лучшему будущему, чтобы новое поколение смогло увидеть истинный смысл и значение немецкой истории». Когда десять лет спустя вышло второе издание книги, автор выразил надежду, что в заключении к третьему изданию он сможет сказать, что настал день, которого мы так долго ждали. В третьем издании (1939) он констатировал: «Это желание исполнилось быстрее, чем могли ожидать самые смелые оптимисты. То, что раньше было лишь верой и надеждой, стало явью. День наступил. За ночью, в которой мы жили, последовал рассвет».

Забыв о том, что когда-то клеймил англичан как агрессоров, он теперь говорит, что последователи Бисмарка «бросили вызов России и толкнули ее в объятия Франции». Вместо того чтобы искать союза с Великобританией, немецкие политики проводили политику булавочных уколов, провоцируя Великобританию наращиванием военно-морской мощи, чем напугали Великобританию и сделали невозможным заключение союза. Именно немецкие политики, говорил он, своими руками сплели сеть для Германии. Бюлов был государственным деятелем, лишенным каких-либо идей, лживым и неискренним по природе, был безответственным и бессовестным преступником. Но, добавлял Галлер, нельзя во всем обвинять только его одного, ибо виновна вся нация, так как она даже не пыталась исправить положение. За свою судьбу Германия должна винить только саму себя, а не возлагать всю ответственность на одного человека.

Все это звучит достаточно разумно, но почему тогда Галлер так восторженно приветствовал приход Гитлера к власти? Почему он, некогда защищавший Pax German-ica, жаловался на условия Версальского договора и чрезмерно высокие репарации так же, как это делал Гитлер? Гитлер, говорил Галлер, является символом нашей нации и нашего единства. Его восхождение – победа национальной идеи. Он хвалил Гитлера за перевооружение, за возвращение Австрии в лоно отечества, чем была залечена рана, которую Бисмарк был вынужден когда-то нанести немецкому сердцу. Чехословакия, утверждал Галлер, «добровольно отдала себя под защиту Германии, чтобы стать частью Германской империи».

Еще одним гитлеровским профессором был Пауль Шульце-Наумбург. В книге, посвященной «другу», печально известному расисту Ф.К. Гюнтеру, он сетовал на катастрофическую «денордификацию» немцев и на вредные смешанные браки с чужаками, особенно с евреями. Обвинял он и христианство, которое учением о равенстве всех людей разрушило нравственные принципы германства. Нет ничего удивительного, что христианство разрушило также и нордический идеал красоты… Есть только один путь восстановления идеала, и путь этот указал нам фюрер. В статье, написанной в 1944 году, Шульце-Наумбург утверждал, что Греция погибла, потому что принцип вождизма был отравлен ядом демократии. Рим постигла та же участь и по той же причине. Никто лучше фюрера не понимает суть и истину истории. В «Моей борьбе» он пророчески предвидел неизбежность и необходимость будущего кризиса. До тех пор пока немецкая нация будет следовать его учению, она останется непобедимой, а жизнь ее продлится вечно. Фердинанд Вагнер сказал о Галлере: «Он специализировался в восхвалении нордической расы. В самом деле, он так любил этот тип, что очень быстро сменил четырех жен истинно нордического типа. Сделанные им фотографии арийских и неарийских грудей были одно время очень популярны».

Обратимся теперь к гитлеровским юристам, и снова нам будет достаточно нескольких примеров. Профессор Георг Айссер говорил: «Эпохальная расовая теория права возвращает нас к законам наших предков, которыми мы благоговейно восхищаемся, и одновременно выводит на новые, непроторенные пути».

Профессор Э.Р. Хубер хвалил Гитлера за отмену таких устаревших понятий XIX века, как конституция, общественный договор, конституционный закон. Фюрер создает из естественного единства нации сознательную и политически активную нацию и расовое государство. Из этого факта он выводит свою тоталитарную власть. Характерной чертой такого государства, с удовлетворением констатирует Хубер, является отсутствие нейтральности в любой сфере жизни. Демократические выборы – это вздор, потому что волю нации в чистом и незапятнанном виде может выразить только фюрер. Независимость судов – это абсурдное демократическое изобретение, юрисдикция должна составлять неотъемлемую часть расового и политического целого. Судья должен подчиняться воле фюрера, выразителя высшего закона. Отменяется понятие nulla poena sine lege (нет наказания не по закону). Такой же устаревшей является идея о свободе науки и искусства. В университетах введено жесткое политическое руководство для искоренения старых традиций и подготовки учебных заведений к выполнению новых задач. Что же касается внешней политики, то национал-социалистическая Германия ведет войну, чтобы «заложить основы новой Европы, длительного мира и безопасности всех народов».

Профессор Г.А. Вальц критикует и марксизм, и либерализм за их абстрактную логическую диалектику, с помощью которой можно доказать все, что угодно, для оправдания средств ведения политической борьбы. Национал-социализм покончил с этими фатальными иллюзиями. Ни одна сфера государственной жизни отныне не свободна в смысле понятий либерального государства. Только новый германский порядок может преодолеть европейский хаос. Догма независимости судебной власти от правительства заменена «новым видением закона, которое станет стандартом для всего национал-социалистического правоведения». Профессор Карл Ларенц сказал, что западная философия в течение столетий была «великой искусительницей» немецкого мышления, но теперь Германия готова создать «новую, специфически немецкую идею юриспруденции».

Профессор Фридрих Гримм очень радовался, когда Гитлер захватил Австрию, и говорил о германской миссии Гитлера. Он кричал: «Один народ, один рейх, один вождь! Исполнилась вековая мечта всех немцев!» Он называл лживой пропагандой утверждения иностранцев о том, что Тертий рейх не был ни справедливым, ни культурным государством.

Профессор Отто Кельрейтер превозносил «расовый порядок жизни» как «фундамент всех политических и культурных достижений». Он утверждал, что в государстве фюрера царит несоотносимая справедливость. Изгнание и истребление евреев несправедливо и незаконно с точки зрения либеральных и демократических идей, но вполне оправданно и согласуется с положениями расовой справедливости, для которой наивысшим законом является сохранение расы. Разве не Роланд Фрейслер – главный прокурор Верховного суда, убитый американской бомбой, – говорил: «Не дело судьи творить справедливость. Он должен черпать ее из источника норм, установленных фюрером во имя нации»? Кельрейтер в нескольких своих книгах превозносил до небес национал-социалистическое государство справедливости. В эпоху индивидуализма, утверждал он, было утрачено чувство того, что составляет суть справедливого государства, но Гитлер уничтожил форму государственности, основанной на стерильных ценностях либеральной справедливости, и оживил в немцах чувство национального единства. Национал-социалистическое государство справедливости есть наивысшая форма и воплощение нашей революции. Согласно германскому мышлению лидерство всегда было расово обусловленным. Расово сознательный немецкий судья должен быть благодарен национал-социалистическому движению за создание расовой германской юриспруденции, нормы которой он должен применять в своей практике.

Профессор Фридрих Бергер, написавший несколько восхваляющих Третий рейх книг, был близким другом Риббентропа и чрезвычайным послом. В 1940 году он писал: «Франция пожала то, что посеяла» – и высмеивал побежденную страну за то, что она оказалась неспособной понять имевшие великое всемирно-историческое значение события в Германии. После войны он получил кафедру международного права в Мюнхенском университете. Честные немцы протестовали против того, что ответственные за ужасы нацизма публицисты, художники, ученые и педагоги, которые вымостили путь к войне и оправдали массовые убийства, стали, по видимости, демократами и снова получили доступ к государственным должностям. Новому государству нужны настоящие специалисты, а молодежи – достойные образцы.

Теперь мы обратимся к человеку, которого судьи в Нюрнберге назвали главным пособником нацистских юристов, – к профессору Карлу Шмитту. Шмитт после жутких событий 30 июня 1934 года опубликовал оправдание убийств под заголовком «Фюрер защищает справедливость». Генерал Бек, ставший позже жертвой Третьего рейха, пришел в ужас от этих событий и сказал, что фюрер, совершающий такие зверские преступления, «способен на все и в области внешней политики». Шмитт высмеивал либеральное разделение законодательной, исполнительной и судебной власти и говорил, что Гитлер проявил себя твердым вождем и высшим судьей. Он – сам себе господин. Когда иностранцы находили поведение Гитлера чудовищным, Шмитт говорил, что это лишнее доказательство того, что Гитлер нашел нужные слова в нужный момент.

В 1934 году Шмитт назвал государство, движение и нацию триадой. Он заклеймил позором либеральное государство, в котором многие сферы жизни свободны от вмешательства государства, и говорил, что современная ему германская теория права подрывает принцип руководства прусского государства, в котором солдаты клялись в верности не конституции, а лично монарху. Гитлер, однако, придал истинность словам «вся власть исходит от народа», которые в либеральных государствах являются лишь пустым лозунгом. Теперь же вождь и его последователи – люди того же сорта, что и народ, а это гарантия против превращения власти фюрера в неограниченную личную тиранию. Как это верно! Но Шмитт пошел еще дальше и заявил, что «государство фюрера создано солдатами, и оно никогда не пойдет на компромисс с конституционным государством, контролируемым его гражданами».

В 1935 году он сказал, что в национал-социалистическом государстве справедливости больше, чем в конституционном государстве с его многочисленными законодательными нормами. Такие люди, как министры Фрик и Франк (оба были повешены по приговору Нюрнбергского трибунала), доказали это своей деятельностью.

В 1941 году Шмитт написал «Международное право и порядок управления большими пространствами», то есть завоеванной Гитлером Европой. Профессор утверждал, что необходимо выработать новые юридические нормы, отличные от тех, какие применяются в демократических странах, не признающих расовую идею. Исходный пункт национал-социализма – это концепция рейха, основанная на определенном мировоззрении и исключающая вмешательство иных, неевропейских держав. Деяния фюрера придают реальность, историческую истинность и обеспечивают великую будущность идеям нашего рейха.

Шмитт председательствовал на проходившем в октябре 1936 года совещании профессоров правоведения, на котором обсуждался вопрос тлетворного влияния еврейской юриспруденции. Штрейхер прислал совещанию приветственную телеграмму, а Франк, обращаясь к собравшимся профессорам, сказал, что ожидает, что они станут истинными борцами за пробуждение расового духа в научных исследованиях и создадут науку, которая будет служить народу, так как исходит из народных глубин. Ученым повезло, сказал Франк, что они живут и работают в творческую эпоху германизма, в эпоху Адольфа Гитлера.

Профессор К. Клее утверждал, что еврейские юристы оказали «тлетворное влияние на теорию и практику уголовного кодекса», так как рекомендовали гуманные наказания, утверждая, будто тюрьмы должны быть местами перевоспитания, а не голого наказания. «Но, к счастью, излишняя гуманность была отменена национал-социализмом». Профессор Карл Зигерт сетовал на то, что немцы не видят пока всей картины смертоносного влияния евреев. Профессор делал все, что было в его силах, для устранения этого губительного пробела, говоря о пропасти, разделяющей немецкую и еврейскую юриспруденцию. Профессор утверждал, что беспримерный еврейский индивидуализм обусловлен расовыми особенностями, что еврейская духовность ставит своей целью погружение в область «чистого духа». Евреи превозносят идеи гуманизма с одной целью – наложить лапу на чуждые им национальные культуры. «Но теперь мы, наконец, устранили евреев из теоретической и практической юриспруденции и уничтожили еврейское превосходство. Но перед нами стоит более величественная цель – полностью уничтожить еврейскую власть, искоренив всякое воспоминание о еврейском духе из нашей юриспруденции». Шмитт призвал сообщество нацистских юристов всегда помнить «каждое слово, сказанное Адольфом Гитлером о евреях в «Моей борьбе», ибо фюрер «революционизировал наше знание, тогда как до него оно было затуманено и, по вине евреев, лишено направляющей идеи». Остается лишь удивляться, почему Шмитта не привлекли к ответственности как нацистского преступника и не осудили. После войны он назвал себя христианским Эпиметеем, а когда ему напомнили о его преступном поведении, ответил весьма характерно: «Моим научным изысканиям нечего бояться на духовных форумах, мне нечего скрывать и не о чем жалеть. Путь к познанию духа может оказаться ошибочным, но сам дух остается духом, несмотря на все свои ошибки и заблуждения».

Писатель Теодор Пливье в «Берлине», третьей части трилогии о поражении Германии на Востоке, рисует портрет гитлеровского профессора Хассе (вероятно, это намек на вождя пангерманистов, носившего ту же фамилию). Берлин охвачен огнем, а профессор Хассе жалуется лишь на всеобщее пораженчество, тупость украинской прислуги и называет дьяволом в человеческом облике не Гитлера, а Черчилля.

Некоторые профессора вели себя еще хуже. Философ Франц Зикс в апреле 1944 года заявил, что физическое уничтожение восточноевропейских евреев лишит евреев биологического резерва. За выдающиеся заслуги Гиммлер произвел его в обергруппенфюреры СС. Представ перед судом, Зикс говорил, что убийства евреев не были постыдным злодеянием, потому что совершались по приказу фюрера. Зикс был приговорен к длительному тюремному заключению, но был очень скоро освобожден. Профессор Шапннер изобрел метод получения мыла из жира человеческих трупов. Профессор Гирт просил прислать ему сотню еврейских скелетов для пополнения коллекции и дал подробные указания, как отделять голову от туловища. По его инструкциям были убиты 115 евреев – узников концлагеря Штутгоф.

Профессор Вальтер Шрейбер рассказал в Нюрнберге о секретном совещании германского Главного командования, состоявшемся в июле 1943 года. На совещании присутствовали и ученые. Новая обстановка на фронте, сложившаяся после поражения под Сталинградом, требовала новых способов ведения войны, например бактериологической. Был учрежден особый комитет, и профессора Шуман, Рихтер, Клейве и другие принялись разрабатывать эти новые способы. Председателем комитета стал профессор Бломе. Правда, ученые не успели развернуться, так как русские скоро подошли к Познани, и профессорам пришлось уносить ноги так быстро, что они даже не успели уничтожить следы своей деятельности. Но другие профессора успели больше. Профессор Карл Гебхардт выполнял операции на черепах живых русских военнопленных, которых убивали на разных этапах операций, чтобы изучить последовательность изменений в костях черепа. Осенью 1943 года профессор Хольцлёнер и доктор Крамер сообщили о результатах опытов на заключенных концентрационного лагеря Дахау. На беспомощных евреях, поляках и русских производили самые разнообразные эксперименты (воздействие большой высоты, замораживание, заражение малярией, отравление сульфанилцианидами, опыты по регенерации костной и мышечной ткани, воздействие морской воды, стерилизация, пятнистая лихорадка, газовая гангрена). Насколько мы знаем, в роли нордических героев здесь выступали профессора Гебхардт, Шиллинг, Мруговский, Шрёдер, Розе, Эппингер. После войны они были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Французский суд приговорил профессоров Брикенбаха и Хаагена к двадцати годам тюрьмы каждого за опыты над заключенными концлагеря Штутгоф. Профессор Александр Митчерлих заявил после войны, что в этих преступлениях приняли участие 350 профессоров и врачей. Профессор Георг Хоман писал: «Эти эксперименты не имели ничего общего с наукой. Даже в Третьем рейхе существовали законы о жестоком отношении к животным. Но ведь эти профессора издевались не над животными, а всего лишь над человеческими существами. В древние времена жрецы Ваала приносили человеческие жертвы богу Дагону, и мы считаем это варварством и первобытным культом».

В марте 1933 года Томас Манн говорил о беспримерной трусости немецких университетов, смертельной для чести германского духа. В 1937 году Манн писал: «Немецкие университеты несут свою долю ответственности за совершающиеся преступления. Они позволили взойти на своей почве беспощадным силам, опустошившим Германию морально, политически и экономически».

Сравним теперь постыдное и преступное поведение более чем тысячи профессоров и университетских преподавателей с мужественным поведением горстки студентов (Ганс и Инге Шолль, Кристоф Пробст и Александр Шморелль), выступившей против Гитлера. Эти студенты распространяли в Мюнхенском университете листовки с протестом против «этого государства с его безумным духом истребления». Эти молодые герои лишились жизни под топором палача. Немецкое имя будет опозорено навеки, писали они, если немецкая молодежь, наконец, не восстанет, не сметет с лица земли палачей и не отыщет путь в новую духовную Европу. Вместе с ними был казнен их старший товарищ профессор Карл Хубер, сказавший в лицо судьям, что если бы все поступили как он, то «в нашу страну вернулись бы порядок, безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Каждый морально ответственный человек должен вместе с нами возвысить голос против правления голой силы, попирающей справедливость, против произвола, попирающего нравственность. Мои намерения и мои дела будут оправданы неумолимым ходом истории». История оправдала их.

Язычество

«30 января 1933 года мы объявили об отложении нашей нации от Бога». Эти слова мы находим в секретном дневнике писателя Теодора Хеккера. Папа Пий XI в своей энциклике Mit brennender Sorge («С жгучей заботой») (1937) обратился к тем, кто обожествляет расу, государство или правителя государства, извращает порядок вещей, созданный Богом. Он объявил ересью высказывания о «национальном Боге и национальной религии» и назвал безумием «ограничивать Бога, творца Вселенной, пределами одной нации, кровной узостью отдельной расы». Но миллионы немцев продолжали кричать: «Хайль Гитлер!», «Мы благодарны нашему фюреру!». В сентябре 1938 года Пий XI принял паломников из Бельгии и сказал им о немецком антисемитизме. Он зачитал паломникам некоторые главы из Библии и сказал со слезами на глазах: «В мире нет ничего лучше этих слов. Как может христианин быть антисемитом? Ни один христианин не может иметь ничего общего с антисемитизмом, ибо все мы семиты в духовных делах».

Европейские католики, нашедшие убежище в Соединенных Штатах, говорили в 1943 году, что обожествление расы и крови достигло степени нового язычества, которое приведет к «отрицанию Христа и Бога иудео-христианской традиции».

В 1938 году кардинал Фаульхабер сказал: «Немецкая нация либо останется христианской, либо перестанет существовать. Отложение от христианства – это начало конца немецкой нации. Нашему отечеству лучше служат верные последователи Евангелия, нежели воинственные древние германцы». Один из самых отъявленных национал-социалистов профессор Иоганнес фон Леерс, который после войны бежал в Египет и стал главным советником Насера в организации антиизраильской пропаганды, так ответил кардиналу: «Многие вещи в христианстве отвратительны и невыносимы для нордических немцев до такой степени, что мы откажемся от него даже в наших именах и в именах наших детей». Пастор Ширмахер, верный адъютант гитлеровского епископа Мюллера, сказал в 1933 году: «Гитлер – Христос». Один из ведущих католических ученых Германии профессор Карл Тиме напомнил немцам, что начиная с 1934 года десятки маленьких школьников-евреев покончили с собой, так как не могли дальше выносить издевательства со стороны своих соучеников. Тиме объясняет немецкий антисемитизм тем, что массы темного нордического народа были крещены, по сути, насильственно, без понимания сути новой веры.

20 июля 1933 года Святой престол заключил конкордат с нацистской Германией, чтобы заставить Гитлера хотя бы минимально уважать католическую церковь и не стеснять ее деятельность. Но, к сожалению, государственный секретарь Ватикана кардинал Пачелли (будущий папа Пий XII) счел возможным заявить: «Если понимать тоталитаризм в том смысле, что все без исключения граждане должны подчиняться государству и его законному правительству во всем, что касается дел, касающихся исключительно этого государства, то нет сомнения, что мы должны сказать «да» такому тоталитаризму». Это было сказано о государстве и правительстве, уничтоживших демократию, разогнавших профсоюзы, бросивших в тюрьмы множество противников гитлеризма и проповедовавших ненависть к евреям.

Католический епископ Францискус Юстус сказал, обращаясь к солдатам, 29 июля 1941 года: «Товарищи! Кто может теперь сомневаться, что немцы стали главной нацией в Европе? Как это уже не раз бывало, Германия снова становится спасительницей Европы. Эта война на Востоке еще раз докажет вам, какое это счастье, родиться немцем». 10 декабря 1941 года немецкие епископы сказали следующее: «Мы следуем за нашими солдатами с молитвой». Когда войска Гитлера вошли в Австрию, кардинал Инницер и все австрийские епископы заявили «от всего сердца и по случаю этих исторических событий, что национал-социализм совершил и продолжает совершать великие деяния во имя национального, социального и экономического возрождения Германской империи и нации. Не подлежит никакому обсуждению, что национальный долг всех епископов – голосовать в день выборов за Германскую империю, ибо все мы – немцы». За католиками последовали представители лютеранской церкви Австрии: «Мы говорим безусловное «да» делам фюрера и благодарим Бога за то, что фюрер спас германскую нацию в самый трудный ее час!» Даже после того, как 8 ноября 1938 года были приняты нюрнбергские расовые законы и по всей Германии запылали синагоги, солдатам-католикам было сказано следующее: «Под словом «Рейх» мы понимаем идеальное правительство, в котором фюрер не только воплощает свою волю, но и волю всей нации в форме благородного повиновения и послушания. Фюрер представляет единство нации и рейха, он – высшая власть государства. Немец-христианин обязан повиноваться ему по велению совести, даже не принося клятвы. «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению».

Даже в 1943 году католический архиепископ в своем рождественском послании «к достойным армейским капелланам и всем немецким солдатам, исповедующим римско-католическую веру» сказал следующее: «Усилия, которые увенчаются победой, потребуют напряжения всех сил и самоотверженности. Наш фюрер и главнокомандующий подает в этом деле славный пример. Мы достигнем цели, за которую боремся, если будем непоколебимо верить в фюрера. Перед нами самая высокая и благородная из всех возможных целей: дом, свобода, отечество и жизненное пространство для нашей нации».

Именно по этому поводу доктор Швейцер сказал: «Во время разнузданной пропаганды антисемитизма гитлеровцами церкви не сделали ничего, ибо учение отцов церкви о том, что Бог намерен покарать евреев за распятие Христа, стало общепринятой доктриной». Дьякон Х. Грубер говорил, что большинство немцев видело или знало, каким преследованиям и пыткам подвергались евреи во время гитлеровского режима, но, подобно христианским церквам, это большинство молчало, становясь соучастником нацистских преступлений.

Национал-социалисты называли Адольфа Гитлера «харизматичным лидером» и «спасителем». «Мою борьбу» называли библией национал-социализма и новой Германии. Говорили также «о священном пламени, возгоревшемся из древней исторической миссии, воплощенной ниспосланным Богом фюрером в момент, когда «исполнилось время». Говорили даже следующее: «Так же как Иисус освободил человека от греха и ада, так и Адольф Гитлер спас германскую нацию от уничтожения. Оба, и Иисус и Гитлер, подвергались преследованиям, но Иисуса распяли, а Гитлер стал канцлером рейха». Новоявленный спаситель из Браунау назвал людей, убитых во время неудачного путча 1923 года, «моими апостолами». Геринг говорил о Гитлере: «Все мы – от простого штурмовика до первого министра – происходим от Адольфа Гитлера и существуем только благодаря Адольфу Гитлеру». Йодль утверждал, что христианство и большевизм – тождественны. Однако поэтесса Гертруда фон ле Форт, размышляя о преступлениях, совершенных Гитлером и его присными, вложила – еще до падения Третьего рейха – такие слова в уста Иисуса:

Меня душили газом в преступных застенках,

Меня пытали, я кричал от боли – но ни одно сердце не дрогнуло.

Они нарушили все десять заповедей, данных на Синае, бросил им в лицо с кафедры мюнстерский епископ Гален. В 1944 году в Соединенных Штатах была опубликована книга, озаглавленная «Десять заповедей. Десять коротких новелл о войне Гитлера против нравственного кодекса». Авторами были Томас Манн, Ребекка Вест, Франц Верфель, Жюль Ромен, Андре Моруа, Зигрид Ундсет, Х. Виллем ван Лоон и Луи Бромфилд. Новелла Томаса Манна «Скрижали Закона» содержит такие слова о Гитлере: «Из-за его темной тупости кровь польется потоками, прольется столько крови, что краска схлынет с щек человечества». Манн говорил, что Гитлер явился, чтобы «поставить себя на место Иисуса и заменить его учение о равенстве всех людей перед Богом верой в тело и убивающее душу насилие». Гитлер сказал: «Мы заменим догмат о смерти и страданиях бога-искупителя жизнью и деяниями нового вождя-законодателя, который освободит своих приверженцев от гнета свободы принятия решений». Поэты, последователи Гитлера, ответили: «Есть много таких, кто не видел тебя, но знают, что ты их спаситель». Многочисленные периодические издания Третьего рейха заговорили о немецкой набожности, противопоставляя крест Иисуса Христа свастике. Что это означало, можно проиллюстрировать следующими цитатами: «Немецкой церкви надо соединить расовое возрождение нации с вечными истинами Евангелия, но отвергнуть чуждое немцам еврейское христианство». Или: «Наша цель – создание евангелической церкви германской нации. Мы должны поддержать идеи фюрера и упрочить его положение». Или еще: «Национальное христианское движение «немецких христиан» единодушно следует за фюрером и рейхом. Движение безоговорочно поддерживает национал-социалистическое мировоззрение. Служение нации есть служение Богу!» Детей начали крестить именем нации.

Профессор Герман Гебхардт говорил, что в 1933 году Гитлер заложил фундамент расовой немецкой религии. Третий рейх отличался от «принесенного Иисусом царства Божия», интернационального по своей сути. Это говорил лютеранский богослов, и это же имел в виду Ганс Гримм, утверждавший уже после войны, что Гитлер продолжил дело, начатое Лютером. Этот лютеранский теолог так изменил слова и смысл «Отче наш»: «Немецкий христианин клянется быть гражданином Божьего царства, особо он клянется прозревать невидимое Божье царство в видимом Третьем рейхе. Хлеб наш насущный должен расти на немецкой почве, и почва эта должна давать немцам столько же, сколько англичанам, французам и голландцам…» Седьмая молитва не нравилась Гримму, так как она была совершенно негероической. Немецкий христианин должен знать, что «его нация бессмертна и что мир будет спасен германством». Первую заповедь следует читать так: «Благословенна раса». Никто, говорил этот теолог, не смог доказать, что Иисус был чистокровным евреем. Должно быть, это не так. Иисус не мог быть евреем. Когда национал-социалистические поэты молились за своего фюрера, то кому они молились? Отвечает Альберт Зёргель: «Эти поэты благочестивы и набожны. Но это нордическая и германская набожность. Они ищут германского бога, и один из них вывел уравнение: Бог тождествен немецкой нации».

Профессор Й.В. Гауэр видел в Третьем рейхе символ последней стадии схватки между семитами и арийцами. Голиаф, говорил он, был одним из индогерманских героев, подло убитым семитом Давидом. Нордический немец не должен иметь ничего общего с христианским понятием греха. Это «чуждая» идея, а чуждая религия убийственна для нации, она приводит к растерянности и духовной деградации. Семитическая отчужденность – угроза разрушения нашей нации.

Профессор Герман Шварц, названный в Третьем рейхе «философом немецкого возрождения», говорил о чуде национал-социализма и восхвалял Гитлера за то, что тот научил немцев «благородству нордической расы». Мы принадлежим фюреру, а он – нам. Мы стоим не под знаменем Яхве и не под жертвенным крестом, а под знаком солнечной колесницы. Немцы, говорил Шварц, трижды отчуждались от своего исконного бытия – в 700 году н. э. христианством, отобравшим у них «внутренний свет», после Тридцатилетней войны их обобрали английские и французские философы, а в XIX веке германцев отравило чуждое им естествознание. Все это и есть первородный грех немецкого духа. Теперь же национал-социализм приступил к очищению с тем, чтобы расовая немецкая философия проснулась и начала свою победоносную битву. Предшественниками национал-социализма Шварц назвал самых разнообразных немецких философов, включая Гегеля, который сказал, что, когда государству грозит уничтожение, спасти его может только сильный лидер. Таковы семена немецкого духа, давшие обильные всходы в наше время. Шварц окрестил эти всходы «героической верой в кровь и почву» и «несгибаемой верностью фюреру».

Университетский преподаватель Герберт Граберт говорил о несовместимости германского духа и христианства. Нордические германцы никогда не любили христианство, но путь к свободе оказался долгим и тернистым.

Кощунственные заявления, процитированные на этих страницах, появились отнюдь не при Гитлере; они имеют глубокие корни в немецкой ментальности. В 1890 году расистский журнал «Хаймдалль» предложил воздвигнуть храм германского культа. В алтаре на троне должны восседать германские боги – Вотан и другие, а во время службы должна тихо играть музыка Вагнера.

Епископ Мюнстерский Гален говорил в своем пастырском послании от 19 марта 1935 года: «Какой шум поднимают язычники! В Германии снова появились язычники, наши соотечественники, которые называют себя язычниками и что еще хуже – гордятся своим язычеством». Проповеди Галена осуждались, как «нападки на государство и партию», потому что «идеи национал-социализма несовместимы с идеями христианскими. Наши национал-социалистические идеи мироздания выше идей христианства, главные доктрины и догматы которого унаследованы им от иудаизма». Гален в своем пасхальном послании 1934 года сказал, что немецкие язычники хотят создать национальную религию, основанную не на откровении, а на идеях крови и расы. «Будьте готовы и берегитесь соблазна». И далее: «Если не будет восстановлено царство справедливости, то наша немецкая нация и отечество погибнут от внутреннего разложения, невзирая на героизм наших солдат и хвастливые победы». Истинные католики обменивались между собой тайными письмами, в которых говорилось: «Приближается час. Когда ты будешь востребован, будь готов стать последним поленом, брошенным в огонь».

Миллионы немцев с презрением отвернулись от Бога и учили своих детей кричать вслед христианским священникам: «Нам больше не нужен ваш катехизис». Они же писали: «Мы не успокоимся до тех пор, пока последний еврей не будет повешен на кишках последнего священника». Истинные христиане, католики и протестанты, называли Третий рейх «гигантским исчадием дьявола», «делом рук Сатаны». После того как католический священник Пауль Шнайдер крикнул из окна своей камеры в Бухенвальде: «Здесь убивают и насилуют людей. Братья, молитесь за меня!», эсэсовский врач сделал ему смертельную инъекцию. Самыми страшными преступниками в Бухенвальде были эсэсовские врачи.

Многие церкви и монастыри были закрыты и конфискованы. 13 июля 1941 года граф фон Гален протестовал против «борьбы с монастырями» в Австрии, Южной Германии, Вестфалии, Люксембурге, Лотарингии и на Востоке и предсказывал, что «Германия погибнет от такой несправедливости». Молодые женщины из Союза немецких девушек, рожавшие незаконных детей, писали домой: «Не бейте меня, когда я вернусь домой с ребенком, иначе я донесу на вас партии». Начальник трудового лагеря с гордостью сообщал родителям, что их дочь и еще пять девушек подарили фюреру детей. Настоящие христианки отправлялись в концентрационные лагеря, где переживали все их ужасы, неся свидетельство о Царстве Божьем. Многие спрашивали: не побывал ли Данте в концлагере, прежде чем написать «Ад»? Многие священники, лютеранские пасторы и сектанты, отказавшиеся служить в гитлеровской армии, были убиты в концлагерях.

13 июля 1941 года, после того как союзники бомбили Мюнстер, Гален говорил в своей проповеди о значении Божественных испытаний и призывал немцев не следовать по пути, который навлечет на них суд Божий и приведет к гибели народа. Немцы не прислушались к его словам, и 3 августа 1941 года он обвинил их в нарушении всех десяти заповедей, данных Богом на Синае, и процитировал Евангелие: «…ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего» (Лк., 19: 43–44). Прошло еще четыре года, прежде чем исполнились эти слова. Нацисты не осмелились бросить в тюрьму мужественного епископа, но зато схватили и казнили троих молодых священников, распространявших текст проповеди среди солдат.

Приблизительно в это же время Теодор Хеккер, стойкий писатель-католик, записал в своем дневнике: «Сомневается ли кто-нибудь, что все это кончится кровью и грязью? Бога больше нет, небытие Бога доказано. Религия германского Бога – это религия окаменевших сердец. Их раздавят, сотрут в пыль, и только после этого обретут они сердце из кровоточащей плоти».

Все это время нацисты твердили, что чувство греха недостойно нордического человека, что его мораль свободна от восточной самоотверженности и стремления к искуплению. Руководствуясь такой религией, нордические люди убили двенадцать миллионов ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей.

Что происходит с нацией, отрицающей Бога, было описано в намекавшем на нацистскую Германию романе поэта и писателя Франца Верфеля «Иеремия», написанном в 1937 году. «Ни один человек, – читаем мы в романе, – не может разрушить то, что создал Бог». Верфель говорит в романе устами Бога: «Мой народ пренебрег мною; отвернулся он от источников чистой воды и пьет из луж, болот и сожженных могил».

Профессор Эвальд Васмут тоже говорит о судьбе, постигшей Германию в 1945 году, словами Библии. Он и его друзья, признает он, научились в мрачные годы Треть его рейха лучше понимать учения пророков Исаии и Иеремии и приложили их слова к гитлеровскому рейху. Нет никакой разницы, говорит Васмут, ведешь ли ты войну на лошадях и колесницах или на танках. Одно и то же солнце наказания сияет над всеми эпохами катастроф и несчастий. Человек волен изменить свой путь так, чтобы Господь позволил ему остаться в своем доме, как говорил Иеремия, как учили другие пророки и Иисус Христос. Если же мы не сойдем с греховного пути, то останемся под властью законов Бога, не отмененных Иисусом. Васмут пишет далее, что греки имели в виду то же самое, говоря о Немезиде. «Все люди верят, что вина, грех в отношении человека к Богу, навлекает несчастья, равно падающие на головы виновных и невинных». Когда баварский король Максимилиан спросил Ранке о Немезиде истории, когда «не только правительство, но и весь народ совершает неправедное в своей основе преступление», историк ответил: «Отвечать за это и страдать будет вся нация».

Писатели в изгнании и писатели Сопротивления

10 мая 1933 года книги «негерманских» писателей были публично сожжены на кострах студентами всех немецких университетов. Немецкие студенты однажды уже сжигали книги – в 1817 году, отмечая четырехсотлетие бунта Лютера, приведшего к Тридцатилетней войне. «Настал судный час, – говорил тогда один студент, – для дурных книг, обесчестивших отечество и подорвавших наш дух». Перед сожжением громко зачитывалось название книги, а затем студенты кричали: «В огонь! В огонь! К дьяволу эту книгу!»

Баварский писатель Оскар Мария Граф был сочтен достаточно немецким, и его книги избегли сожжения. Тогда писатель обратился к варварам с открытым письмом «Сожгите и меня тоже». В письме, исполненном едкого сарказма, он писал: «Меня называют представителем нового немецкого духа. Чем я заслужил такое оскорбление? Почти всем великим писателям пришлось эмигрировать, и Третий рейх окончательно порвал с настоящей немецкой литературой. Правители осмеливаются называть меня воплощением их «духа». Я не заслужил такого позора. Я имею полное право просить, чтобы и мои книги были брошены в очищающее пламя костра. Сожгите книги, выражающие немецкий дух, книги, которые будут помнить так же вечно, как и ваше бесчестье». Он бежал в Соединенные Штаты. В 1944 году в лекции, прочитанной американским преподавателям немецкого языка в Принстонском университете, он назвал немецкий язык своим вечным отечеством. После разгрома Германии в 1945 году Граф спрашивал: «Чего мы добились всей нашей честью цивилизованной нации, нашим духом, нашими великими художниками и писателями? Каждый интеллектуал видел зверское варварство Гитлера задолго до того, как он утвердился у власти». Но слишком многие интеллектуалы открестились от своей вины, ибо оставались «вне политики и без сопротивления предоставили событиям идти своим чередом. Они прикинулись людьми не от мира сего только для того, чтобы безропотно подчиниться диктатуре безответственных негодяев». Он напомнил о высокомерном и вызывающем гимне «Германия, Германия превыше всего», результатом которого стала слепая надменность, разрушившая наш внутренний мир, что мы с ужасом наблюдали в годы гитлеровской тирании. В 1960 году он сказал: «Я бы считал постыдным предательством забыть то, что произошло!»

Генрих Гейне, серьезно изучавший историю, знал, что «там, где сжигают книги, скоро начнут сжигать людей». Эрих Кестнер, получая в 1957 году премию Георга Бюхнера, говорил о многих немецких писателях, наградой которых стало «преследование и запрещение» (он и сам был одним из них), чьими дипломами стали свидетельства о лишении гражданства и академиями которых были тюрьмы и концентрационные лагеря. 10 мая 1958 го да он сказал в Гамбурге: «Доктор философии, ученик Гундольфа, приказал студентам немецких университетов сжечь германский дух. Это было убийство и самоубийство одновременно. Интеллектуальная Германия совершила самоубийство». «Сегодня царствует безумие, людьми правит варварство», – сказал Эрнст Толлер. Клаус Манн писал: «Масса писателей покинула Германию. Никогда за всю историю страна не теряла так много представителей своей литературы в течение всего нескольких месяцев». Семь писателей покончили с собой в изгнании: Вальтер Беньямин, Вальтер Хазенклевер, Эрнст Толлер, Курт Тухольский, Эрнст Вайс, Альфред Вольфенштейн и Стефан Цвейг. Более двадцати писателей были убиты в оккупированной нацистами Европе. Одним из них был Ицхак Каценельсон из Варшавы, убитый в Освенциме. В его «Песни последнего еврея» мы читаем: «Никто не спасся. Небо, это справедливо? Если справедливо, то скажи мне, для кого? Для нас? Во имя чего такая справедливость? Мы опозорены в твоих глазах, и на нас вина мира. Небо, ты еще помнишь Моисея? Ты помнишь Иисуса? Ты еще знаешь нас? Мы так сильно изменились? Или это изменилось ты? Мы – народ, несший слово Бога, свидетельствовавший о Боге, и отцы наши были святыми. Моя святая нация висит на кресте и искупает вину мира. Небо, видишь ли ты убийц, ведущих на смерть детей? Миллионы детей, в страхе воздевающих руки к тебе. Но тебя не трогают стоны отцов и рыдания матерей. Радуйся, Небо, радуйся вместе с немцами! И немцы могут радоваться вместе с тобой!»

Более двух тысяч поэтов – некоторые «арийского», некоторые еврейского происхождения – покинули свое ставшее варварским отечество.

Арнольд Хан, умерший в Великобритании, написал «Народного мессию», венок из сорока девяти сонетов, в которых воздал должное евреям. В этих стихах он писал о том, что сделали для человечества евреи, начиная с Моисея и Иисуса и заканчивая Альбертом Эйнштейном, о том, как им пришлось страдать в течение столетий, и о том, как они страдают в Германии и оккупированной Европе.

Пока превратившиеся в варваров гитлеровские писатели и ученые позорили и бесчестили немецкую нацию, ряд честных и мужественных людей – пусть даже их было ничтожное меньшинство – доказали своим поведением, что можно было оставаться людьми и перед лицом гнусной тирании. Они выбрали тот же путь, какой избрал Генрих Манн во время Первой мировой войны, метод эзопова языка и скрытой критики.

Поэт и переводчик Р.А. Шрёдер в 1935 году читал лекции о Горации как о политическом поэте, иллюстрируя свои мысли тщательно подобранными цитатами, истинный смысл которых был хорошо понятен умным слушателям и читателям. Вот, например, такие строки: «Горе, горе! Мы сожалеем о ранах, мы сожалеем о крови, мы сожалеем о наших братьях! Горе тебе, жестокое поколение, как мало осталось не тронутым твоими бесстыдными руками! Что осталось святого, что могла бы почитать юность? Какой алтарь чист и не запятнан твоими преступлениями?» Мало того, Шрёдер мужественно добавлял: «Эти слова звучат как злободневные призывы. Конечно, история никогда не повторяется, но фундаментальные законы жизни немногочисленны, и фундаментальные идеи человеческого духа и побуждения души остаются неизменными в веках». Заглядывая в будущее нацистской Германии, он цитировал Горация: «Quidquid delirant reges plectuntur Achivi» («За безумства царей расплачиваются их народы»).

Эрих Вихерт сказал студентам в лекции, прочитанной в 1936 году в Мюнхенском университете: «Очевидно, что нация может потерять способность различать добро и зло. Но такая нация становится на опасную наклонную плоскость, и падение ее неизбежно». За такие речи Вихерта отправили в Дахау.

Теодор Хеккер, истинно верующий католик, вел дневник, в который заносил свои предчувствия и пророчества. Вот несколько записей из его дневника:

«Немцы привержены словам своего дражайшего Мартина Лютера: «Peccare fortiter – mentiri fortiter» («Кто тверд в грехе, тверд в мыслях»).

С тех пор как пруссаки установили свою гегемонию, достигшую сегодня своего апогея, немцы привыкли к лозунгу: «Oderint dum metuant» («Пусть ненавидят, лишь бы боялись»).

Немцев не победить человеческой силой. Они самая сильная и страшная нация на Земле. Их может победить только Бог.

Они ведут эту войну как рабы преступного правительства, ведомые страстью отчаяния. «Ruimus in servitutem» («Разрушаем в служении»).

Это война против западной религии.

Французская революция говорила о свободе, равенстве и братстве. Каковы идеи национал-социализма? Несомненно, противоположные. Есть только одна раса, превосходящая все другие. Есть нации – например, евреи и поляки, – состоящие из недочеловеков.

Salus ex Germanis (спасение от немцев), а не salus ex Iudaeis (спасение от иудеев).

Германский Бог объявил, что право – это то, что служит германской нации.

Прусский идеализм отнял у немцев человеческую душу и вложил им в грудь железное сердце. Исповедание долга пустыми фразами приводит к дегуманизации человека.

Я нисколько не сомневаюсь, что религии самых примитивных народов бесконечно глубже, чем религия немецкой расы господ, мелочность и жестокость которой не знает себе равных.

С 22 июня русская земля пьет кровь.

Сегодня нам сказали, что с 19 сентября евреи будут носить на одежде желтую звезду Давида. Кто знает, не настанет ли день, когда немцам придется носить на одежде свастику – знак Антихриста».

Доктор Рудольф Пехель, издатель газеты Deutsche Rundschau, девять лет вел свою тайную войну с Гитлером, изобретая разные способы непрямой критики и осуждения. В апреле 1933 года он сказал, вспомнив знаменитые слова Бисмарка: «Отсутствие гражданского мужества – это самый большой немецкий порок. Поэтому надо громко и честно сказать немецкому бюргерству: господа, побольше гражданского мужества!» Пехель, например, писал о царской России, но читатели понимали, что он имел в виду: «Если подозревают всех, то неизбежным следствием такого состояния дел становится создание и развитие разветвленной и изощренной системы шпионажа, а это приводит к деморализации всей нации. Это нивелирует разницу между теми гражданами, что уже в концентрационном лагере, и теми, кто еще на «свободе». В другом случае Пехель говорил о Робеспьере, имея в виду Гитлера: «По мнению французов, если его не считать кровожадным безумцем, маниакальным тираном, то он, скорее всего, заблудший священник, экспериментирующий с какой-то ложной религией. Руссо был его пророком, и он отрубал головы всем, кто противился его религии. Робеспьер, без всякого сомнения, был демократ, но он ни в коем случае не был либералом, и ему не было никакого дела до французских идеалов гуманизма. Он сделал из революции пугало для Европы и всего человечества. Его рай скоро превратился в мрачную тюрьму. Быстро нарастало моральное разложение нации. Нравственный упадок народа был поистине бездонным».

Намекая на Гитлера, Пехель говорил о Наполеоне, сравнивая, что говорил о нем его страстный поклонник Ницше, и скептически настроенный швейцарский историк Буркхардт. Ницше, говорил Пехель, «хвалил Наполеона, как гения власти, господина, презиравшего все христианские добродетели. Безразличие Наполеона к человеческим жертвам, по мнению Ницше, говорило о «благородстве». Великая цель, к которой стремился Наполеон, – это объединение Европы».

Рисуя Ницше вдохновителем нацизма, Пехель напомнил читателям, что был и другой Ницше, говоривший, например, такие вещи: «Когда я пытаюсь представить себе человека, противного всем моим инстинктам, я всегда представляю себе немца». «В глубине души я презираю все немецкое» Или: «Признак лучших людей нашей нации – это стремление перестать быть немцем» Или: «Не хочу, чтобы меня смешивали с теми, кто верит во все это расовое надувательство».

В другой статье он писал: «Мания величия есть одно из опаснейших заболеваний разума» – и добавил: «Самые знаменитые немцы снова и снова с безжалостным сарказмом пытались привлечь внимание к этой опасности. Но они так и не смогли пробить броню приятно баюкающей легенды. Никогда пропасть между совестливыми критиками и большинством нации не была шире, чем в последние годы перед войной [1914–1918 годов], когда легенда о кайзере и славной и непобедимой немецкой нации подкреплялась реющими знаменами, пением фанфар и громом барабанов. В ранце каждого немца лежала лакейская ливрея».

Пехель нашел отважных соратников, печатавших косвенные разоблачения гитлеровского режима в его газете.

В апреле 1942 года Пехель был арестован и отправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен. В его карточке было написано: «Не должен выйти из лагеря живым». Сын Пехеля, армейский офицер, несколько раз пытался добиться освобождения отца, но тщетно. Весной 1945 года ему удалось под каким-то предлогом добиться аудиенции у всемогущего и зловещего обергруппенфюрера СС Мюллера, распоряжавшегося жизнью и смертью узников концлагерей. Когда Пехель попросил освободить отца, нацистский босс злобно ответил, что тот не раскаялся и остался врагом Третьего рейха и поэтому никогда не будет освобожден. Молодой Пехель сказал: «Будем откровенны, Мюллер. Третий рейх обречен. Через три недели русские будут в Берлине. Настанут трудные времена, и вам наверняка не помешает лишняя пара марок». Мюллер пообещал разобраться. На следующее утро Рудольфа Пехеля освободили. Мюллер, вероятно, был убит русским снарядом при попытке бежать из Берлина.

Йохену Клепперу, изгнанному из общественной литературной жизни, запретили публиковаться за то, что он отказался развестись с женой-еврейкой. Клеппер с отчаянием смотрел на то, что творилось в его одичавшем отечестве. Он, сын пастора, заполнял свой дневник отрывками из Ветхого и Нового Заветов и был уверен, что Третий рейх закончит свое существование катастрофой. Вот лишь несколько выписок из его дневника, опубликованного после войны.

«10 июня 1933 года. Я живу словно в изгнании.

21 августа 1933 года. Очень трудно ненавидеть нацию, которую раньше – и это естественно – очень любил.

26 ноября 1937 года. Они гордятся тем, что исключили тридцать тысяч евреев из культурной жизни Германии, и говорят нам, как сегодня счастливы немецкие писатели.

12 февраля 1938 года. Содрогаешься при виде высокомерия этой несчастной нации.

14 марта 1938 года. Это империя великой деятельности. Но какая невыносимая спесь.

16 марта 1938 года (после аншлюса Австрии) 70 миллионов немцев наконец одолели 950 тысяч евреев.

17 августа 1938 года. Строительство вавилонской башни и искоренение евреев. Очень страшно.

23 ноября 1938 года. Эсэсовцы, этот «орден национал-социализма», ненавидят евреев до такой степени, что требуют организации гетто, ношения желтых звезд и даже истребления преступного еврейства огнем и мечом.

20 марта 1939 года (после оккупации Праги). Невозможно представить себе меру ненависти к Германии.

2 сентября 1940 года. Еще одно разделение умов: одни в восторге оттого, что Германия будет снабжаться продовольствием, поступающим из оккупированных стран; другие опасаются за будущее этих народов.

20 декабря 1941 года. Мы слышали о массовых убийствах евреев на Востоке.

18 августа 1942 года. Все больше и больше депортаций. Семьи разлучают насильственно».

Из писателей-антифашистов Клеппер часто встречался с Рейнгольдом Шнайдером, который сказал ему, что «у нас нет больше отечества» и что «таким людям, как мы, будет только лучше, если о них перестанут говорить». Клеппер приводит следующие слова из книги Шнайдера о Португалии: «Трагедия пророков и их стран состоит в том, что те, кто любит больше других, вернее видят катастрофу. Самые самоотверженные чувствуют, что все катится вниз, в то время как бунтующая толпа думает, что она поднимается вверх».

Клеппер знал, что его жену-еврейку и падчерицу могут убить. Поэтому они решили добровольно умереть вместе. Друг Клеппера, Рейнгольд Шнайдер, говорит: «Когда у них не осталось больше надежд на справедливость и защиту, он взял жену и дочь за руки и поспешил с ними пред лицо всемогущего Отца, сознавая свою вину, но надеясь на бесконечную милость». Последняя запись в дневнике: «10 декабря 1942 года. Сегодня мы умрем. В последние часы над нами будет благословляющий и защищающий нас Христос».

Шнайдер, верующий католик, опубликовал роман «Лас Касас перед судом Карла V», в котором заклеймил преступления, совершенные Кортесом и его людьми против беззащитных индейцев, имея в виду, конечно, поведение нацистов в отношении евреев, чехов, поляков и русских.

В те годы Шнайдер написал также много стихотворений, по большей части сонетов. Эти стихи читали, передавая их из рук в руки. В сонетах Шнайдер говорил о «моей порабощенной нации» и о «кипящих гневом голосах пророков, говорящих о ереси». Безумие сооружало «глиняные дворцы» и предавалось «шумным пирам», но настанет час, когда «этот безумный рейх падет, и мы услышим ужасный вопрос высшего Судии, если, конечно, позволено будет нам вступить в Его царство». Пока все упиваются преходящей славой, говорил Шнайдер в другом сонете, я вижу только «ночь, зло и смерть, я вижу поражение, нависшее над успехами, вижу, как преступники прикрываются ложными победами. О мой народ, как сможет вечный судия взвесить наши деяния в своей вечной справедливости, если не узрит наши тайные страдания». В одном из своих лучших сонетов Шнайдер изобразил Гитлера Сатаной.

За это мужественное и бескомпромиссное поведение Шнайдер был позднее удостоен степени почетного доктора Мюнстерского университета.

Министр Фрик сказал в 1935 году: «Насколько мы, национал-социалисты, понимаем, добро – это все то, что служит немцам, а зло – это то, что им вредит». 30 января 1934 года Гитлер сказал о Рузвельте и Черчилле: «Черчилль, этот болтун и пьяница, этот лжец и бездельник, – самый злобный Герострат в мировой истории. О его сообщнике в Белом доме я не скажу ничего, ибо он просто жалкий безумец». 12 февраля 1936 года Гитлер говорил: «На пути нашего движения не было ни одного убитого политического противника. С первого дня мы отвергли это оружие». Доктор Харт возражал: «За исключением случая в Потемпе, за исключением концентрационных лагерей, за исключением Дольфуса, за исключением бесчисленных судебных приговоров, за исключением убийства заложников в оккупированных странах, за исключением истребления евреев в Германии и в других странах». Доктор Харт процитировал обращение Гитлера к немцам 30 января 1943 года по случаю десятилетия его прихода к власти: «Новая жизнь расцветет на руинах наших городов и сел, ибо мы сражаемся за тевтонское государство германской нации, за вечную национал-социалистическую великую Германию».

Папа Пий XII говорил 1 сентября 1943 года: «Горе тем, кто строит свое могущество на несправедливости! Горе тем, кто подавляет слабых и невинных! Божий гнев безжалостно падет на их головы». Ряд немецких профессоров заслуживают величайшей похвалы. Профессор Дитрих фон Гиллебранд покинул Германию и приехал в Вену, где написал в католической газете, что невозможно надеяться на то, что национал-социализм когда-либо сможет освободиться от своей моральной порочности. «Его идеология с самого начала зиждилась на низких и опасных инстинктах, интеллектуальной тупости и полуобразованности. Это ужасная ересь – крайне антихристианская, антикатолическая, антирелигиозная и кощунственная». Другой католический профессор Иоганнес Мария Фервейен сказал в 1935 году в Дрездене: «Никакие голубые глаза и светлые волосы не заменят культуры». Фервейена отправили в Берген-Бельзен, где он умер за несколько дней до того, как союзные войска освободили это учреждение немецкой культуры.

Мы не можем согласиться с тем, что говорил после войны профессор Риттер, но должны отдать ему должное за его поведение во времена Третьего рейха. В своей книге «Государство силы и Утопия» он критиковал теории Макиавелли, но на самом деле заклеймил теорию и практику гитлеризма. Говоря о терроризме, жестокости и злодействе в истории, он показывает, что все это неотделимо от самой природы политической борьбы за власть. Риттер говорил об «известных методах целесообразного лицемерия, жестокого упрямства под маской снисходительности, миролюбия и человеколюбия, о коварстве, подковерных трюках, мошенничестве и изменах любого сорта». Говоря о Наполеоне, но имея в виду Гитлера, Риттер говорил: «Злоупотребление идеалами национальной свободы и величия, служащими дымовой завесой для голой эгоистичной жажды власти, возбуждающей в конце концов тайную оппозицию внутри самой нации и, помимо того, ведущей к восстанию угнетенных наций». После 20 июля 1944 года Риттер был заключен в концентрационный лагерь.

Ряд других честных немецких профессоров критиковали Гитлера завуалированно словами в своих лекциях, другие делали это, по крайней мере, в частных беседах, как, например, профессор Вильгельм Шюсслер, говоривший, что слова Грилльпарцера «от гуманизма через национализм к зверству» стали явью в Третьем рейхе. От себя профессор добавлял: «Идеализм завершился пароксизмом Гегеля, национализм – пароксизмом Гитлера». Профессор Пауль Кале, всемирно известный специалист по истории библейских текстов, всем, чем мог, помогал своим еврейским коллегам. После угроз со стороны нацистов он был вынужден бежать в Великобританию, где провел всю войну.

15. Преступления против славянских народов

Едва успев перебраться в имперскую канцелярию, Гитлер сразу же начал воплощать в жизнь программу, провозглашенную в книге «Моя борьба». Еще в 1932 году он сказал доктору Раушнингу, что «мы должны сознательно стать жестокими и принудить немцев к величию», если они хотят понять свою историческую миссию. «Я знаю, что должен быть суровым воспитателем». Война – суть и причина всех вещей. Гитлеру было наплевать на международное право и соглашения. В 1933 году Гитлер говорит Раушнингу: «Да, мы варвары! Это почетное звание. Именно мы омолодим и оживим мир». Гитлер говорил, что будет действовать постепенно, шаг за шагом, и с железной решимостью будет ждать подходящего для удара момента. Он покончит с еврейским христианством, с его женственной моралью жалости и заменит его верой в Бога, живущего в крови и судьбе Германии. Национал-социализм освободит даже американцев от их правящего класса. Раушнинг был в ужасе. Он бежал из Германии в США.

Тем временем национал-социалисты благодарили Бога, «пославшего им спасителя в час самых страшных бедствий», пославшего на Землю самую удивительную личность всех времен и народов. Ясно, что воля Бога проявилась в том, что мир наконец «будет освобожден от паразитов, которые более двух тысяч лет были причиной почти всех страданий и катастроф, которые разделяли и порабощали нации» – от евреев. Гитлер заявил 29 марта 1933 года: «Евреи должны знать, что их война против Германии со всей суровостью обрушится на головы немецких евреев». 2 мая 1933 года газета «Фёлькишер беобахтер» писала: «Те, кто пережил ликование и экстаз нашего возрождения, те, кто стал свидетелем марша миллионов, те, кто видел реющие флаги и слышал гремящие песни, не должны отныне тревожиться за будущее Германии!»

Еще в 1932 году некто Эвальд Банзе опубликовал книгу, вскоре переведенную на английский язык: «Германия, готовься к войне». Будущее, писал автор, будет осенено знаменами Третьего рейха, а в мире станет господствовать самая творческая нация – немецкая. Нордические германцы никогда не вели войн, чтобы жить, но всегда жили, чтобы воевать. Британцы никогда не понимали воинской славы. Банзе начертал подробный план первого после 1066 года вторжения германцев на Британские острова. После победы на Западе Германия обратит свой взор на Восток. Нацисты дезавуировали Банзе как безответственного мечтателя, но тем не менее Гитлер назначил его профессором кафедры обороны в Брауншвейге.

3 февраля 1933 года Гитлер доложил свою программу командующим армией и флотом. Для начала он предложил воссоздать германскую армию. Для какой цели? У Германии слишком тесное жизненное пространство. Гитлер говорил о «завоевании на Востоке жизненного пространства и о его беспощадной германизации. Молодежь и вся нация должны быть ориентированы на войну, ибо только она может спасти немецкий народ от бездны; для этого необходимо строгое авторитарное правление, раковая опухоль демократии должна быть удалена». Генералы и адмирал Редер слушали все это, не возражая.

Во время I съезда нацистской партии, состоявшегося летом 1934 года в Нюрнберге, фюрер, держа в руке окровавленный флаг (по легенде, это была кровь одного из гитлеровских «апостолов», павших во время неудачного путча 1923 года), обошел строй делегатов съезда и прикоснулся реликвией ко всем другим знаменам. Он говорил: «Мы счастливы от сознания того, что будущее принадлежит нам. Настанет день, когда мы воочию увидим единый рейх». Штрейхер: «Нация, не соблюдающая свою расовую чистоту, обречена на гибель».

5 августа 1934 года умер Гинденбург, оставив политическое завещание, таинственно, впрочем, исчезнувшее.

Верующий католик Карл Отмар описывает в своем «исследовании морального разложения офицеров рейхсвера», как генерал Бломберг и полковник Рейхенау, воспользовавшись политической сумятицей, наспех составили текст новой присяги – не государству, а персонально Адольфу Гитлеру.

Многие немцы до сих пор продолжают распространять легенду о том, что Гитлер хотел дружбы с Великобританией, но они забыли, что сказал Остин Чемберлен 5 июля 1933 года: «Можем ли мы по-настоящему дружить с нацией, которая на основании расовой принадлежности объявляет вне закона целую расу в границах своей страны и отказывается обращаться со своими согражданами как с равными? Дух, проявленный немцами в Германии, является угрозой для любой нации, проживающей вне пределов Германии, и для любой расы, над которой немцам удастся установить свое господство». Профессор Джулиан Хаксли назвал идею арийской расы абсурдной и опасной.

Генерал Бломберг говорил 29 июня 1933 года: «Вермахт, который с гордостью носит символы немецкого возрождения на касках и форме, вместе со всей нацией твердо стоит на стороне вождя государства Адольфа Гитлера». Этот сумасшедший вместе с другими безумцами изо всех сил старались убаюкать соседей и внушить им такую же забывчивость. Гесс говорил в 1933 году: «Руководители нашего государства хотят донести до всего мира, что ни один серьезный человек в Германии не вынашивает планов насильственного уничтожения независимости других наций». 27 мая 1933 года Гитлер сказал, что «национал-социализм отвергает идею германизации других наций. Мы никогда не будем даже пытаться подчинить себе другие нации». 15 октября 1933 года он повторил, что его единственной целью было «мирно трудиться во имя выздоровления несчастного больного мира, но мир в ответ уже много месяцев преследует нас, обливая потоками лжи и клеветы. Люди, которые сегодня правят Германией, не имеют ничего общего с платными предателями ноября 1918 года». 21 мая 1935 года он уверял мир: «Национал-социалистическая Германия, исходя из своих внутренних убеждений, желает мира».

В «Моей борьбе» он говорил другое: «Только прикрыв британский тыл новой Германии, сможем мы начать поход» в Россию. В 1937 году он даже приказал Риббентропу войти в контакт с Черчиллем и донести до него эту идею. Риббентроп просил свободы действий в Восточной Европе, так как Белоруссия и Украина нужны Германии для обеспечения ее будущего. Черчилль ответил, что Великобритания никогда не предоставит Германии свободу действий на Востоке. Риббентроп тогда прямо сказал, что ради достижения своих целей Германия будет вести войну и никто не сможет ее остановить. 5 ноября 1937 года Гитлер сказал Герингу, Нейрату, генералам Бломбергу и Фричу, а также адмиралу Редеру, что за четыре с половиной года пришел к выводу, что Германия должна расширить жизненное пространство для своего растущего населения. Конечно, это рискованно, ибо нападающая сторона всегда сталкивается с сопротивлением. 23 ноября 1937 года на секретном совещании Гитлер сказал политическим руководителям, что по сравнению с Великобританией и Россией Германия находится в отчаянном положении, сложившемся в результате векового развития. Когда-то немцы были господствующей расой и господствующей державой, и ее миссия – снова стать такой державой. Сила всегда права. Какая разница, любят ли нас? Главное, чтобы нас уважали. Какая разница, ненавидят ли нас? Достаточно, чтобы нас боялись. В том же году, незадолго до своей смерти, Людендорф сказал: «Горе Германии, если Гитлер возьмет руководство на себя! Будет война, и эта война закончится тем, что наши враги пожмут друг другу руки в центре Германии».

Гитлер неустанно твердил о своей приверженности миру, но разорвал Локарнский пакт, подтвержденный им в 1935 году, и ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область. Он сказал, что никогда не нападет на Австрию и Чехословакию, но втайне разрабатывал планы нападения. 5 ноября 1937 года он сказал Генлейну: «Для того чтобы улучшить наше стратегическое положение, мы – на случай войны – должны уничтожить одновременно Австрию и Чехословакию. Все должно быть сделано молниеносно». Гитлер надеялся найти на захваченных землях пропитание для пяти или шести миллионов немцев, в частности, при том условии, что с захваченных земель удастся изгнать два миллиона чехов и миллион австрийцев. Он вторгся в Австрию в 1938 году и был с таким восторгом встречен многими австрийцами, что «Нойе Баслер цайтунг» писала: «Невозможно описать сцены ликования, охватившего страну после вступления в нее Гитлера». Даже кардинал Инницер нанес Гитлеру визит, чтобы «выразить радость по поводу воссоединения Австрии с рейхом», и пообещал Гитлеру «полную поддержку со стороны австрийских католиков».

Когда западные державы уступили, Гитлер начал претендовать на судетских немцев, имея в виду заводы «Шкода». Получив Судеты на позорной Мюнхенской конференции, он публично объявил, что ему не нужны чехи, но ближайшему окружению сказал, что не собирается придерживаться Мюнхенского соглашения. Он приказал своему ставленнику Конраду Генлейну постоянно нарушать общественное спокойствие, чтобы иметь предлог для вмешательства.

Гитлер вошел в Прагу, а вскоре начал беспокоить Польшу. В 1934 году он сказал доктору Раушнингу, что не желает никакого урегулирования с Польшей. Своим генералам он несколько раз говорил о планах завоевания территорий на Востоке. Прямо он объявил об этом 11 августа 1939 года верховному комиссару Данцига Карлу Й. Буркхардту. Но в немецких книгах теперь обвиняют Великобританию за то, что она дала гарантии Польше, тем самым сделав невозможным (никогда и не планировавшееся) урегулирование отношений с Польшей. Немцы никогда не бывают виноватыми – за все несут ответственность другие. Геринг сказал в декабре 1939 года: «Великобритания хотела этой войны». Но граф фон Гален, знаменитый мюнстерский епископ, сказал в день начала войны: «Finis Germaniae» («Конец Германии»). Когда в конце лета 1938 года генерал Бек попробовал возражать фюреру, Гитлер сказал: «Вермахт – инструмент нашей политики. В нужный момент я отдам приказ моей армии. Армия должна повиноваться, а не рассуждать, хорош приказ или плох». Генерал Бек ответил: «Такой взгляд неприемлем для меня, как начальника Генерального штаба. Я не могу брать на себя ответственность за приказы, которые не одобряю». Это был тогда единственный генерал, вставший в оппозицию Гитлеру. В 1944 году после неудачного покушения на Гитлера генерал Бек застрелился.

23 мая 1939 года Гитлер рассказал Герингу, Редеру и другим о своих планах нападения на Польшу. Справедливо это или нет, но речь идет о жизни и смерти для восьмидесяти миллионов немцев. Гитлер сказал: «Я дам вам пропагандистский повод для начала войны. Не важно, будет он правдоподобным или нет. Право не играет на войне никакой роли – только сила». 22 августа 1939 года Гитлер сказал своим генералам: «Я отдал приказ расстреливать каждого, кто посмеет даже на словах критиковать этот принцип, – это будет физическое уничтожение врага». Дивизии «Мертвая голова» он отдал приказ «без милости и жалости убивать всех мужчин, женщин и детей польского происхождения. Польша будет обезлюжена и заселена немцами». Семь лет спустя судьи нюрнбергского трибунала говорили об обвиняемых генералах: «В большой мере они ответственны за несчастья и страдания, выпавшие на долю миллионов мужчин, женщин и детей. Они опозорили почетную военную профессию. Без их военного руководства агрессивные амбиции Гитлера и его нацистов остались бы пустой стерильной болтовней». Генерал Бек говорил еще 16 июля 1938 года: «История возложит на высших офицеров вермахта ответственность за это кровавое преступление, если они не поступят в соответствии с опытом, политическим сознанием и совестью. Долг выполнять приказы заканчивается там, где понимание, совесть и чувство ответственности запрещает повиноваться преступным приказам».

С момента своего первого появления на политической сцене Гитлер метал громы и молнии в адрес «еврейского большевизма», но 23 марта 1933 года он внезапно изменил тональность и заявил, что намерен поддерживать дружественные отношения с Советской Россией, плодотворные для обеих стран. В 1936 году тон заявлений об отношениях Германии и России снова изменился: «Это два разных мира, которые никогда не сойдутся, а могут только все больше и больше удаляться друг от друга». 30 января 1937 года он сказал: «Для нас большевизм – это чума». 13 сентября 1937 года он снова заговорил о «еврейском большевизме» и назвал его «главной угрозой существующему социальному порядку. Евреи несут факел большевистской революции в демократический мир. Конечная их цель – мировая большевистская революция», направленная на «истребление родственных немцам наций. Последним представителем обнищавшего интеллектуального знания останется еврей». Втайне, однако, Гитлер чувствовал большую склонность к сталинскому тоталитаризму, чем к демократиям Запада. В 1934 году он сказал доктору Раушнингу: «Я не только завоеватель, но и исполнитель начертаний марксизма, если, конечно, освободить его от еврейско-талмудического догматизма. Я многому научился у марксизма и без колебаний признаю это. В марксизме воплотился национал-социализм». В 1943 году Гитлер говорил генералу Йодлю: «Что за ничтожные людишки Рузвельт и Черчилль! Первый – калека, второй загоняет себя в гроб курением и пьянством. Но Сталин? Вы знаете, я до сих пор очень высоко его ценю. Он, не колеблясь и не стесняясь, выполняет свою программу. Мне надо еще учиться его отваге».

В некоторых немецких книгах можно найти легенду о том, что Гитлер был вынужден начать превентивную войну против России. Авторам следовало бы перечитать речи Геббельса, произнесенные после нападения на Россию, в одной из которых он торжествующе заявил, что немецкие солдаты захватили самую богатую житницу на Востоке. «Мы перестали быть нацией без жизненного пространства». 20 апреля 1941 года Гитлер говорил: «Когда Советский Союз за несколько месяцев падет под ударами наших армий, огромные экономические ресурсы Востока будут нашими. Это поможет нам принудить к миру Великобританию и построить Германскую империю». Один честный немец сказал в 1955 году: «Говоря о большевизме, Гитлер имел в виду украинскую пшеницу. Именно Гитлер своим безумным нападением на Россию привел коммунизм в Центральную Европу».

В бесчисленных немецких книгах и статьях можно найти и легенду о том, что национал-социализм стремился поставить заслон на пути русской угрозы. Но разве не говорил еще в 1933 году Томас Манн, что национал-социализм есть низшая разновидность большевизма? Лгал после войны и последний начальник гитлеровского Генерального штаба генерал-полковник Гудериан, говоривший: «Наши солдаты сражались и гибли за Европу». Но Томас Манн говорил во время войны: «Свобода – это свет и душа Европы. Любовь и похвала истории будут с теми, кто пал за них, а не с теми, кто расстреливал их из танков». Своим одичавшим соотечественникам Манн сказал: «Как рабы жалкого фанатизма Гитлера, вы продолжаете сражаться за ужасный новый порядок в Европе». Многие немцы до сих пор считают войска СС первой европейской армией, предшественницей вооруженных сил НАТО. Войска СС были составлены из национал-социалистов и тех норвежских, датских, голландских, бельгийских, французских и швейцарских предателей, которые, изменив своим государствам, примкнули к фюреру. Испания отправила в Германию на помощь Гитлеру Голубую дивизию. Тем временем гитлеровские палачи убивали участвовавших в Сопротивлении соотечественников тех предателей. Последние письма казненных патриотов были собраны и опубликованы отдельной книгой «И пламя не пожрет тебя». Она была напечатана в Швейцарии с предисловием Томаса Манна. Эти жертвы немецкого варварства, писал он, «были истинными представителями европейской молодежи, объединившейся для сопротивления немецкому уничтожению своих отечеств, против мерзости гитлеровской Европы, ужасов гитлеровского мира». Один из таких молодых людей, которому едва исполнилось девятнадцать, писал домой незадолго перед казнью: «Я мог спасти свою жизнь, но предпочел смерть, так как не хочу ни словом, ни делом предавать мою родину». Один греческий студент писал 5 июня 1942 года: «Сегодня нас казнят. Мы умрем достойными памяти отцов, не посрамив Грецию». Из письма румына: «Остается только одно утешение. Моя могила прибавится к могилам предков. Знать, что соборы Шартра и Реймса будут жить и после моей смерти». Серб писал своему еще не родившемуся ребенку: «Храни в сердце жажду знания и ненависть ко лжи и злу. Я знаю, что должен умереть, и мне стыдно, что я оставляю тебя одного в этом безжалостном мире. Доброй ночи, дитя мое, да будет радостным твое пробуждение».

Немецкие христиане, вынужденные воевать в германской армии, часто спрашивали себя: «Какой смысл в этой войне? Мы сражаемся с большевизмом за границей и за большевизм в нашей стране». Э.М. Ремарк жалеет честных немецких солдат, ставших «пушечным мясом и навозом для гитлеровского тысячелетия». Один из этих солдат говорит еврею, прячущемуся от преследования, что вынужден сражаться, «чтобы преступники, которые охотятся за тобой, могли и дальше цепляться за власть». Эсэсовцы, говорит он, сжигали все на своем пути, отступая из России, и расстреливали каждого, кто попадался им навстречу, они вели себя как Аттила и Чингисхан. Писатель Х.Х. Кирст устами честного полковника говорит, что Бог не имеет ничего общего с этой Германией, с врожденными преступниками и убийцами по убеждению. Фельдмаршал граф фон Хеслер говорил задолго до Гитлера: «Долг нашей цивилизации воздвигнуть храм на горе трупов, на океане слез и на предсмертном хрипе массы умирающих людей».

Чехи ненавидели австрийцев и немцев с тех пор, как в начале Тридцатилетней войны объединенная армия австрийцев и баварцев под командованием генерала Тилли разбила в 1620 году у Белой Горы чешскую армию и истребила все чешское дворянство. У народов долгая память. Когда чехи в 1848 году хотели освободиться от власти Габсбургов, их движение было жестоко подавлено Меттернихом. Во время Первой мировой войны австрийские власти бросили в тюрьмы многих чешских лидеров; Масарику и Бенешу удалось бежать. Многие чешские полки на Восточном фронте в полном составе сдавались русским. Бравый солдат Швейк чешского писателя Ярослава Гашека стал символом отношения чехов к войне. После войны президент Масарик говорил о шестидесяти тысячах чехов, сербов, румын и итальянцев, казненных австрийскими властями. Он напомнил немцам, что не Кант, Гердер и Шиллер, а Гегель, Гартман и Ницше стали духовными вождями прусских немцев, один из которых, Вернер Зомбарт, определял прусский милитаризм как «Фауста, Заратустру и Бетховена, сидящих в одном окопе». Пангерманисты угрожали истребить или онемечить чехов и поляков, заявляя: «Право и даже долг немцев, обладающих более высокой культурой, стать расой господ – единственной и абсолютной расой господ. Германия станет спасительницей Европы и всего человечества».

В 1932 году Гитлер говорил доктору Раушнингу, что переселит чехов в Сибирь или в волынские болота. Знаменитый чешский писатель Карел Чапек называл гитлеровскую Германию «величайшим культурным фиаско в мировой истории: вся нация, весь рейх, исповедует животное верование, вся нация, включая профессоров, пасторов, писателей, врачей и юристов, верит в расу и прочий вздор». В 1936 году профессор К. Биттнер из Немецкого университета в Праге напомнил чехам, что в Средние века они представляли низший слой общества и что присутствие немцев в Богемии – это лишь часть немецкого натиска на Восток. Судетские немцы заварили мюнхенскую кашу своим мятежом, а их лидер Конрад Генлейн, выступая по германскому радио, заявил, что вернет судетских немцев в лоно германского рейха. В беседе с немецким подполковником Кёхлингом он определил цель действий немецкого добровольческого корпуса в Чехословакии: «Провоцирование беспорядков и столкновений».

Вступив в Судеты, немцы принялись грабить чешские библиотеки и изымать все промышленные предприятия, принадлежавшие чехам и евреям. В Германию вывозили сырье, продовольствие, железнодорожные вагоны, паровозы и даже рельсы. Вывозили также живописные полотна и скульптуры. Когда, нарушив Мюнхенский договор, немцы оккупировали чешские земли и Прагу, их радостно приветствовали только немцы, а чехи встречали слезами и сжатыми в бессильной ярости кулаками. Люди, стоявшие на улице, внезапно бросились вперед, преградив дорогу танкам. Люди пели старый гимн славянского сопротивления: «Молния и ад, тщетна ваша злоба». Немцы ограбили Чешский национальный музей, Галерею современного искусства и вывезли из Национального банка всю наличную иностранную валюту и все золото (двадцать три тысячи килограммов). Из этой огромной суммы чехи после войны не получили ни копейки. Чешских крестьян сгоняли с земли, а на их место приходили немецкие переселенцы. Многие чехи были арестованы, подвергнуты пыткам и убиты. Многие профессора и преподаватели были брошены в концентрационные лагеря, где большинство из них умерли от ужасающих условий. Университеты и многие средние школы были закрыты, лаборатории ограблены. Учащимся перестали преподавать чешскую историю и по шестнадцать часов в неделю вдалбливали в головы нацистскую идеологию. К.Х. Франк, бывший директор одной судетской средней школы, стал хозяином жизни и смерти всех граждан. Франк разработал план уничтожения части чехов и превращения остальных в рабов высшей расы. Газета «Фёлькишер беобахтер» сетовала на то, что слишком много образованных чехов. В Праге нацисты приступили к планомерному уничтожению культурной жизни покоренной нации. 17 ноября 1939 года было убито много чешских студентов. Во время пыток их погружали в ледяную воду и заставляли кричать «Спасибо вам». Потом их привязывали к столбам и расстреливали. Многие студентки были изнасилованы. Нацистские варвары прижигали им груди сигаретами, заставляли пить мочу, а потом убивали. Когда чехи обратились к новым властям за разрешением открыть Пражский университет, они получили от К.Х. Франка такой ответ: «Если Великобритания выиграет войну, то вы сами откроете ваш университет. Если же победим мы, то с вас хватит и начальных школ».

Томас Манн, говоря во время войны о планах Гиммлера истребить всех чехов, если они взбунтуются против расы господ, называл протекторат таким же дьявольским политическим образованием, как и Польское генерал-губернаторство. Нацисты, говорил Манн, прекрасно понимают, что университеты – это питомники человеческой гордости и свободы. Первым главой протектората, прибывшим в оккупированную Прагу, стал дипломат Нейрат. В августе 1940 года он направил Гитлеру свой и Карла Германа Франка план дальнейшего отношения к чехам. Нейрат предлагал онемечить часть чехов, а остальных депортировать, в то время как Франк предлагал истребить всех. Обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих был типичным воплощением – как замечает его британский биограф Чарльз Уайтон – ментальности «приказ есть приказ», господствовавшей в Германии со времен Фридриха II. Это был самый «демонический из всех нацистов». Это он вещал о том дне, когда Адольф Гитлер «займет в Германии то место, какое ныне занимает Христос», это он организовал поджоги синагог в Германии 9 ноября 1938 года, это он был главным исполнителем истребления евреев. Прибыв в Прагу, он немедленно начал терроризировать чехов, которых, наряду с поляками и русскими, считал недочеловеками. Его убили два чеха. Гитлер, примчавшийся в Прагу, возносил до небес павшего поборника великой Германии, а на похоронах оркестр играл траурный марш из вагнеровской «Гибели богов». Возмездие было ужасным. Были арестованы сто тысяч человек, расстреляны сто интеллектуалов. Нацисты сожгли деревню Лидице, убили там сто семьдесят трех мужчин, а женщин отправили в концентрационные лагеря, где большинство их погибло. Дети исчезли; некоторые из них выступили свидетелями на Нюрнбергском процессе.

Ульрих фон Хассель, позже повешенный гитлеровскими палачами, писал в 1939 году в своем дневнике о «преступных авантюристах, которые правят нами, о позоре, который они навлекли на Германию своей войной против Польши, о жестоких бомбардировках, о зверствах СС, особенно против евреев». 16 марта 1941 года он записал в дневнике: «Отвратительные новости приходят из Польши, Норвегии и Голландии. Они возбуждают неописуемую ненависть к немцам». Вот еще запись, от 1 августа 1942 года: «Ужасающий террор Гейдриха. Сровнены с землей два населенных пункта. Все мужчины убиты, все женщины депортированы, все дети распределены по воспитательным учреждениям. Ужасные вещи происходят в Польше. От них я не могу спать по ночам, а вспоминая о них, краснею от стыда».

Обратимся теперь к полякам. Австрийский историк Фридрих Геер говорит, что «первородный грех германской истории» начался с немецкого короля Конрада II, в союзе с русским князем Ярославом напавшего на Польшу, «этот оплот против натиска русских, византийцев и турок». В XVIII веке Польша подверглась трем разделам. Профессор Фёрстер говорит: «Россия без поддержки Австрии и Пруссии никогда не решилась бы на расчленение Польши». Честный немецкий аристократ граф фон Штейн назвал раздел Польши преступлением. Фридрих II Прусский отобрал у поляков многие провинции и заселил их немцами. В XIX веке были арестованы многие польские ксендзы, воспротивившиеся приказу учить немецкий язык. Бисмарк, союзник царской России, враждебно отнесся к Польскому восстанию 1863 года. Впоследствии он запретил преподавание польского языка в польских школах. В 1885 году он изгнал с родных мест триста тысяч поляков, искони проживавших в Пруссии. Они были изгнаны с невиданной жестокостью. 11 сентября 1922 года генерал Сект писал в меморандуме, направленном германскому правительству: «Само существование Польши невыносимо и противоречит жизненным интересам Германии. Польша должна исчезнуть и исчезнет. Уничтожение Польши должно оставаться основной целью германской политики. Этой цели можно достичь – и мы ее достигнем – только с помощью России».

Потом пришел Гитлер, который говорил Франку еще до нападения на Польшу, что перед ним, как перед генерал-губернатором, стоит поистине дьявольская задача. После поражения Польши генерал Гаммерштейн говорил, что «орды Гиммлера набросились на поляков, производя среди них страшные опустошения. Они истребляли интеллигенцию и сотнями убивали простых людей. Людей убивали целыми деревнями».

Теодор Хеккер записал в своем дневнике, что, по мнению Гитлера, на земле существует три сорта людей: сверхлюди, люди и недочеловеки. «Вождь немцев – это вождь сверхлюдей. Евреи – недочеловеки. К ним ближе всех подходят поляки – за исключением, может быть, негров».

Поляки прошли через варварские унижения, их лишили всех человеческих прав. Гражданское население обдуманно уничтожалось во время военных операций и после них, узники тюрем и концентрационных лагерей подвергались неслыханным пыткам. Насилие было хорошо организованным. Польских крестьян сгоняли с земли и вывозили на рабский труд в Германию. «Ни один сантиметр завоеванной нами земли, – похвалялся в одном из своих плакатов гаулейтер Грейзер, – никогда не будет снова принадлежать поляку. Поляки могут работать на нас, но не как руководители, а как рабы!» Многие польские профессора, учителя, священники, судьи, адвокаты и врачи были отправлены в концентрационные лагеря, где большинство их умерло от голода и пыток. Кардинал Хлонд говорил папе Пию XII: «Монастыри подвергаются методическому подавлению. Оккупанты похитили у церкви храмы, дворцы епископов, семинарии, дома духовенства и деньги семинарий». Захватчики систематически уничтожали польскую культуру. Немцы утверждали, что они – раса господ, а поляки – раса, достойная только презрения. «Ни один немец, – говорили они, – не смеет говорить, что знает приличного поляка. Нет приличных поляков, как нет приличных евреев». Эти цитаты взяты из книги, опубликованной польским эмигрантским правительством. Книга иллюстрирована страшными фотографиями: расстрелы и повешения поляков. Хохочущие немецкие солдаты отстригают пейсы и бороды у верующих иудеев, евреи с желтыми нарукавными повязками с нарисованными на них звездами Давида. Старики евреи, роющие землю под надзором немецких солдат, строительство стены Варшавского гетто, снос памятника великому польскому поэту Адаму Мицкевичу, плакат с изображением разрушенной польской столицы и подписью: «Англия, это твоя работа!», поляки, отправляемые на принудительную работу в Германию. В 1941 году Томас Манн говорил по британскому радио о «неслыханных преступлениях против поляков и евреев» и о «непомерной ненависти, которая однажды неизбежно падет на ваши головы».

Как губернатор Франк справлялся со своей дьявольской задачей, можно прочесть в его многотомном дневнике, хранящемся в Варшавском музее немецких преступлений.

Вот несколько отрывков из этого дневника:

«Пусть никто не думает, что из 540 миллионов злотых, изъятых генерал-губернатором из Польского банка, ничего не было возвращено рейху. Генерал-губернатор отослал в рейх полмиллиарда. [После войны поляки не получили назад ни копейки из изъятых денег.]

Если бы я приказал вывешивать по одному объявлению на каждых семь расстрелянных поляков, то в Польше не хватило бы леса для изготовления бумаги для таких объявлений.

Прежде чем немецкая нация ощутит голод, от него будет страдать население оккупированных территорий. Последствия этого следует принять холодно и без всякой жалости.

Когда мы выиграем войну, то из поляков, украинцев и всех прочих бездельников можно будет сделать фарш».

Немецкий аристократ барон фон Майделль, стыдясь того, что творили немцы, говорил, что никогда не забудет работавших в Освенциме полуголых истощенных женщин в лохмотьях, с коротко остриженными волосами. «В субботу мне пришлось увидеть бесконечную процессию отчаявшихся людей, входивших в ворота ада, откуда не будет возврата. С полудня до вечера я видел, как над лесом стлался жирный дым «еврейского костра». У барона создалось впечатление, что в Освенциме убивали только евреев, но он не мог знать, что столько же, если не больше, поляков тоже лишились жизни в этом лагере смерти. Польский премьер-министр Юзеф Циранкевич провел в Освенциме несколько лет и уцелел только чудом. Капитан Х.Дж. Деларджи сказал: «Освенцим – это надир человеческой низости. Тысячи немцев непосредственно и лично виновны в ней: инженеры, строившие подъездные пути; ученые, создавшие газовые камеры и крематории; врачи, производившие свои грязные эксперименты; дантисты, извлекавшие у заключенных золотые коронки; вся прогнившая администрация, надзиратели и пыточных дел мастера – все они несут личную ответственность. Многие из них гордились ею. На многих орудиях пыток красуется клеймо изготовителя».

Многие преступники Освенцима были арестованы, судимы и приговорены к смерти. Среди обвиняемых был эсэсовский врач Мёнх. Когда он предстал перед трибуналом, бывшие польские узники Освенцима свидетельствовали, что это был единственный немец, который хорошо к ним относился, а многих спас от верной смерти. Выяснилось, что у доктора Мёнха была жена-еврейка и, чтобы скрыть это, он вступил в СС.

Поляки сохранили Освенцим в том виде, в каком увидели лагерь освободившие его в 1945 году русские. Теперь обратимся к русским. В Нюрнберге мы услышали о предупреждениях графа Шуленбурга, говорившего, что русские делают все, чтобы избежать конфликта с Германией, и скрупулезно придерживаются условий заключенного с Германией экономического соглашения. Август Винниг в своей автобиографии рассказывает о том, что сказал Сталин одному немецкому предпринимателю, посетившему Россию: «Передайте ему [Гитлеру], что я не советую ему делать ошибку. В моем распоряжении пятнадцать миллионов хорошо вооруженных и обученных солдат. У меня столько танков и самолетов, что он будет неприятно поражен, напав на меня». Гитлер, однако, 18 декабря 1940 года приказал своим генералам «сокрушить Советскую Россию в ходе быстротечной военной кампании… Конечная цель – создание заградительного барьера против Азиатской России по линии, идущей от Волги до Архангельска». Генерал-полковник Гальдер докладывал 22 июня 1941 года: «Очевидно, что по всей линии фронта была достигнута тактическая внезапность». Гитлер говорил, что снова, как и в случае с Норвегией, Данией, Голландией и Бельгией, необходимо подчеркнуть, что его вынудили к этой войне. Он не стал говорить о своих планах – все «окончательные решения», расстрелы и выселения последовали потом. Перед нападением на Россию Гитлер сказал своим генералам, что война с Россией – это расовая война, а так как Россия не подписала Гаагскую конвенцию, то с русскими военнопленными и политическими комиссарами не надо обращаться в соответствии с этой конвенцией.

Когда армии Гитлера 22 июня 1941 года вторглись в Россию, эсэсовцы, эти борцы за европейскую культуру, писали, всерьез восприняв лозунги «Моей борьбы»: «Новый поход немцев – это дело нашего фюрера, фюрера всех немцев. Теперь граница Восточной Европы навсегда станет безопасной. Завершается история длительностью в три тысячелетия. Готы снова на коне, и каждый из нас – доблестный германский воин!» Русские в 1945 году дали достойный ответ: «Славянам возвращены их исконные земли, отнятые немецкими рыцарями в тринадцатом веке». В 1942 году Гитлер говорил: «Наша цель лишить противника районов богатых пшеницей и углем и приблизиться к его нефти. Сейчас мы хотим захватить Сталинград. И можете быть уверены, что никому не удастся нас оттуда вытеснить».

Аудитория, слушавшая Гитлера в Берлинском дворце спорта, бешено аплодировала этим словам. Генерал-полковник Гудериан в 1945 году жаловался, что пошли прахом тысяча лет немецкой колонизации. Но еще в 1926 году генерал фон Шёнайх, ученик Ф.В. Фёрстера, говорил графу Фрейтаг-Лорингховену, одному из националистических могильщиков Веймарской республики, что «обширные имения», принадлежавшие ему и его сотоварищам юнкерам, стали их собственностью только благодаря тому, что их предки «вторглись в страну латышей и отобрали у них землю».

За два месяца до нападения Гитлера на Россию Розенберг назвал Россию не «субъектом европейской политики», а «объектом немецкой мировой политики». По мнению Розенберга и многих других немцев, нападение Гилера было устранением результатов вторжения гуннов в 375 году. Профессор Берлинского университета доктор Конрад Мейер сказал 23 октября 1941 года на открытии выставки «Планирование и реконструкция Востока» в Познани: «Все, кто призван работать над установлением нового порядка на Востоке, должен обладать верой, фантазией и мужеством». 12 февраля 1942 года на встрече профессоров Герхарда фон Менде, Б.К. Шульца и Ойгена Фишера имела место дискуссия по поводу того, что делать с покоренными народами. Более подробные планы мы знаем из одного документа объемом около тридцати страниц, датированного 27 апреля 1942 года. Прибалтийские государства, Польша и большая часть прилегающей российской территории до линии, протянувшейся от Ладожского озера до Валдайской возвышенности и далее к югу через Брянскую область до Черного моря, должна быть колонизована миллионами немцев. Что касается «чуждых рас» Востока, то большая их часть – от тридцати до пятидесяти миллионов человек должны быть выселены в Сибирь, меньшинство «подходящих» чехов и поляков подлежали германизации, а евреи полному истреблению. Германизировать «нордические» типы было необходимо из-за потерь немецкой крови на полях сражений и из-за большой примеси нежелательной крови, влитой в жилы немецкой нации привезенными в Германию подневольными рабочими. «Немецкие женщины проявили себя в этом деле не с самой лучшей стороны… Самая страшная опасность, которая может нам грозить, – это победа панъевропейской идеи, следствием которой может стать лишь возникновение большой европейской помойки».

В частности, профессор Берлинского университета Вольфганг Абель предупреждал нацистских бонз о русской опасности. В жилах русских, говорил он, течет много «нордической» крови, а биологически они сильнее, чем немцы. Если Германия забудет об этом факте, то через двадцать пять – тридцать лет ей придется вести с Россией еще одну войну. Лучшее, что можно в этом случае сделать, – это максимально снизить рождаемость среди русских. Добиться этого можно массированной пропагандой, лекциями, памфлетами, с помощью газет, кино и радио. Необходимо пропагандировать применение противозачаточных средств, разрешить искусственные аборты и подготовить соответствующий персонал. Не следует бороться с детской смертностью и поощрять добровольную стерилизацию.

В ноябре 1941 года Гитлер заявил, что заселит русское пространство немцами. В 1942 году он сказал, что не будет никакой возможности учить русских, украинцев и другие народы Востока читать и писать, ибо грамотные представители этих народов приобретут исторические знания и станут врагами Германии. В мае 1942 года он сказал: «Если мы хотим получить кавказскую нефть, нам надо навести там жесточайший порядок». Крым должен быть перестроен так, чтобы немцам следующих поколений не могло даже прийти в голову кому-то отдать это чудо немецкой предприимчивости. 12 апреля 1942 года Гитлер сказал: «Если мы выиграем войну, то нам не придется сожалеть о потраченных на вермахт миллиардах. Они уже окупились рудными месторождениями, попавшими в наши руки за последний год в России».

В январе 1941 года Гиммлер сказал собравшимся в Везельбурге высшим чинам СС, что уничтожение тридцати миллионов славян является необходимым условием успешного планирования на Востоке. 4 октября 1943 года он же сказал руководителям СС в Познани: «Меня совершенно не интересует, как чувствуют себя русские или чехи. Процветают другие нации или умирают от голода – интересует меня только в той мере, в какой они нужны нам в качестве рабов нашей культуры. Умрут десять тысяч русских женщин, копая противотанковый ров, или нет, интересует меня только в отношении того, успеют ли они вырыть этот ров вовремя… Тревожиться за них – это преступление против нашей крови, и еще большее преступление – прививать им наши идеалы, ибо это создаст нашим детям и внукам еще большие трудности в отношениях с ними».

Гитлер сказал, что нация, сознающая свою миссию, имеет право завоевать и колонизировать Восток. Русские, говорил он, недочеловеки, и обращаться с ними надо именно как с таковыми. Лютеранский богослов профессор Гельмут Гольвицер сказал после войны: «Это одно из величайших преступлений – называть русских недочеловеками. Они не только «такие же люди, как мы», они – крестьяне с естественными чувствами, сильными страстями, живым умом и зачастую удивительным тактом».

Еще до того как германская армия пересекла русскую границу, Кейтель и Йодль издали приказ убивать всех русских комиссаров, попавших в руки немецкой армии, и сотни таких комиссаров, одетых в военную форму, были убиты. «Невозможно, – говорит граф Биркенхед, – удержаться от сравнения наполеоновского нападения на Россию с нашествием Гитлера. Обе агрессии вынашивались умами, поглощенными чудовищным эгоизмом. Агрессию Наполеона с агрессией Гитера сближает то, что обе они были вероломными и скрытными, при обоих нападениях стратеги не учли пространство и климат. Разница же заключается в одном-единственном факте: Наполеон не был таким чудовищем, как Гитлер. Он был свободен от отвратительной ненависти к славянам, которая толкала Гитлера на создание в составе армии эйнзатцгрупп, занимавшихся массовыми убийствами».

Гиммлер говорил, что видит германизацию Востока не такой, какой она бывала ранее; только истинные немцы с чистой германской кровью будут населять восточные территории. Победоносный конец войны откроет свободную дорогу на Восток, и мир станет свидетелем создания Германского рейха с населением в сто двадцать миллионов немцев, рейха, который станет самым могущественным государством Европы. Фельдмаршал Рейхенау говорил, что было бы излишней добротой кормить гражданское население и военнопленных. Ему вторил фельдмаршал Манштейн. Риббентроп говорил, что гуманитарная сентиментальность в отношении русских заведет Германию в безнадежный тупик.

Геринг в 1943 году писал графу Чиано: «В лагерях для русских военнопленных участились случаи людоедства. Только в этом году от двадцати до тридцати миллионов людей умрут от голода. Вероятно, это хорошо, так как некоторые нации стоит проредить». В так называемой «Зеленой папке» Геринга хранился приказ Гитлера вывозить из России все, что может оказаться полезным для немецкой военной машины. Экономический штаб Геринга вывозил из России все, прекрасно зная, что из-за этого миллионы русских умрут от голода. Геринг говорил своим подчиненным 5 октября 1942 года, чтобы они не забывали, что у России отобраны самые плодородные провинции: там можно найти яйца, масло и муку в невообразимых количествах.

Генерал фон Гревениц приказал расстреливать тех русских военнопленных, кто из-за истощения не способен работать. Великое множество русских военнопленных было брошено умирать в чистом поле без продовольствия и медицинской помощи. Многие умирали от эпидемий; голодные солдаты ели мясо своих умерших товарищей. Эсэсовец Пауль Вальдман говорил на Нюрнбергском процессе, что за короткое время в концентрационном лагере Заксенхаузен были убиты и сожжены восемьсот сорок тысяч русских военнопленных. Рейхскомиссар Эрих Кох сказал: «Мы – раса господ. Я пришел сюда не для того, чтобы раздавать благословения. Простой немецкий рабочий в тысячу раз более ценен в расовом и биологическом отношении, чем любой русский». Шеф отдела расовой колонизации Гофман писал в 1942 году: «Земли хватит для всех, кто пожелает стать колонистом. Даже дети наших солдат и их дети найдут здесь в будущем достаточно земли. Пусть никто не боится опоздать». Они разрушили 1700 городов, 70 тысяч сел и деревень, 1700 церквей, 530 синагог, ряд наиболее известных средневековых монастырей. Они ограбили все музеи и библиотеки, похитив драгоценные персидские, эфиопские и китайские рукописи.

Гаулейтер Заукель отдал приказ поставлять людей для рабского труда в Германии. Если они не пойдут добровольно, сказал он 20 апреля 1942 года, то их надо принудить силой. Немецкие агенты обоего пола буквально охотились за русскими и швыряли их в неотапливаемые вагоны поездов, лишенных всякого санитарного оборудования. Людей, умиравших в пути, и младенцев, рождавшихся в вагонах, просто выбрасывали из окон. Для того чтобы облегчить жизнь многодетным немецким матерям, в Германию были доставлены от четырехсот до пятисот тысяч здоровых русских девушек. 14 апреля 1943 года Заукель докладывал Гитлеру, что после года такой охоты на немецкую военную машину работают три с половиной миллиона русских гражданских лиц и полтора миллиона русских военнопленных. В другом докладе Заукель сообщал, что с ноября 1941 года по январь 1942 года умерли пятьсот тысяч русских.

Гаулейтер Альфред Розенберг, грабивший после войны 1940 года художественные сокровища Франции (список похищенного составил тридцать девять томов), сказал в 1941 году, что войну можно выиграть только в том случае, если армия будет питаться исключительно взятым в России продовольствием; если при этом умрут миллионы русских, то к этому надо будет отнестись спокойно, так как Гаагская конвенция потеряла свою силу, ибо СССР можно считать более не существующим. Судьба русских военнопленных в Германии – это отдельная ужасная трагедия; многие умерли, других, ослабевших и неспособных идти, расстреливали на глазах у населения. Что же касается евреев, то Розенберг писал: «Европейские нации не могли решить еврейский вопрос в течение двух тысяч лет, но теперь его решит национал-социалистическая революция».

Фельдмаршал Мильх находил забавным, что русские делают для немцев пушки. Генерал Кейтель отдал приказ расстреливать от пятидесяти до ста русских за одного убитого немецкого солдата и приказал солдатам развязать жесточайший террор – даже против женщин и детей. Прежде чем американские войска успели подойти к концентрационному лагерю Дахау, все заключенные, доставленные туда согласно приказу Кейтеля об операции «Мрак и туман», были убиты. Тех, кто не мог идти, тащили в крематорий на носилках. Профессор Гебхардт вскрыл черепа живых русских военнопленных, чтобы описать костные изменения.

Доктор Ойген Когон говорит: «Немецкие генералы во Франции и на Востоке вели себя как безумцы, думавшие, что их поведение есть реальная политика. На самом же деле, попирая законы гуманности, они попирали интересы Германии: Ex ossibus – ultor – из убитых заложников восстанут тысячи мстителей». Диктор баварского радио сказал 7 февраля 1956 года, что высшие офицеры немецких вооруженных сил принимали участие в депортациях, ликвидациях и убийствах, наказуемых даже по нацистским законам. Генерал Гейр фон Швеппенбург сказал: «Национал-социализм разложил германский вермахт. Эти преступники разложили и воинскую доблесть немецкой армии, чем ускорили поражение Третьего рейха».

Многих русских (и польских) военнопленных использовали в концентрационных лагерях как подопытных морских свинок. В результате этих опытов люди умирали или становились инвалидами на всю жизнь. В России умерло много детей в возрасте от шести до восьми лет, так как у них брали кровь. Фельдмаршал Кюхлер на Рождество 1941 года приказал убить 2309 русских инвалидов. Фельдмаршал фон Рундштедт приказал прогнать по минному полю русских военнопленных, чтобы «сберечь немецкие жизни». Доктор Вильгельм Егер рассказал судьям в Нюрнберге, как содержали русских людей, пригнанных в Германию для рабского труда на заводах Круппа. Рабочие жили в переполненных бараках; одно из двух ежедневных блюд – водянистый суп. Большинство страдало кожными заболеваниями, истощением, голодными отеками и невритом. 19 февраля 1946 года судьям показали фотографии семи тонн волос, состриженных с умерших и убитых женщин. Волосы предназначались для промышленной переработки. Фирма «Штрем» заказывала человеческие кости для производства суперфосфатов. Профессор Шпаннер изобрел способ изготовления мыла из человеческого жира и для каких-то целей собирал человеческую кожу. Когда 15 сентября 1941 года адмирал Канарис в разговоре с Кейтелем протестовал против варварства в отношении русских военнопленных и подчеркивал, что, несмотря на то что Россия не подписала Женевскую конвенцию, немцам все же должно придерживаться ее принципов в обращении с военнопленными, Кейтель просто отмахнулся от этих слов, надменно сказав: «Эти угрызения совести уместны в рыцарских поединках, а нам надо искоренить мировоззрение. Поэтому я одобряю такие меры и беру на себя ответственность за них».

Немцы опубликовали множество книг и статей о том, что сделали с ними в 1945 году народы, которых немцы унижали и убивали, утверждая, что читать их должны не только все немецкие политики, но и политики западных держав. Правда, немцы не удосужились опубликовать или перевести хотя бы одну из множества польских, чешских и русских книг, в которых описаны неслыханные преступления, совершенные немцами против народов Восточной Европы. Когда в Майнце Международный конгресс ученых в 1955 году обсуждал вопрос «Европа: наследие и задачи», профессор Макс Белофф (Оксфорд) заметил, что много было сказано об ужасах большевизма, но преступления нацистов, а в исторической перспективе и католической церкви были сглажены, невзирая на то что куда страшнее большевизма было массовое убийство десяти или двенадцати миллионов ни в чем не повинных мирных людей.

Неужели они искренне надеялись, что поляки, чехи и русские скажут им: «Спасибо тебе, раса господ!»? Человеческая природа такова, что мщение было неизбежным. Его предвидели такие люди, как Черчилль и Томас Манн. Один из величайших немецких писателей Фридрих Шиллер говорил: «Проклятие каждого злодеяния состоит в том, что оно множит зло на своем пути».

Немецкие епископы никогда не протестовали против преследования евреев в 1933–1945 годах, но после войны они единодушно вопрошали: можно ли мстить ни в чем не повинным людям? Хотя в Библии и сказано, что такое мщение недопустимо, но то, что было сделано в Европе в отношении чехов, поляков, русских и евреев, тоже не имеет прецедентов в мировой истории. Гаррисон П. Солсбери, автор книги «Россия при Сталине и после», говорит: «Удивление вызывает не то, что немцы потерпели поражение в России, удивительно, что многие из них уцелели, или им было позволено уцелеть».

Здесь мы должны напомнить читателю о том, что говорил Уинстон Черчилль в период с 1941 по 1945 год. Он говорил, что многие гордые и некогда счастливые нации, подавленные грубой силой прусского милитаризма, возненавидели само имя национал-социализма больше всего на свете, что расстрельные команды убивали голландцев, норвежцев, французов, бельгийцев, чехов, сербов, греков каждую неделю; что преступления, совершенные против поляков, разрушение их домов, оскорбление их религии превзошли все, что было сделано нацистами в других странах; что глубокая ненависть к немцам была возбуждена гитлеровской армией и гестапо и эта ненависть на столетия сохранится в памяти человечества; что немецкий Генеральный штаб надо было уничтожить еще после Первой мировой войны; что дышащие местью нации набрасываются на врагов и уничтожают самую гнусную тиранию из всех, какие когда-либо становились на пути человеческого прогресса; что именно героическая русская армия вырвала кишки из немецкой военной машины; что евреи претерпели неслыханные страдания от рук нацистов.

После войны Брайан Коннелл писал: «Славяне выместили копившуюся столетиями злобу на современных немцах, убивших миллионы поляков и евреев на фабриках смерти в Маутхаузене и Освенциме. Десять миллионов немцев заплатили жизнями за бурю, посеянную Гитлером». Боннский корреспондент лондонской «Таймс» писал 6 января 1959 года, что «нигде не говорится ни слова о миллионах несчастных, угнанных из своих домов, о массовых убийствах, совершенных немцами. Забыв о жертвах Гитлера, они громко кричат о своих собственных страданиях. Месть чехов и поляков немцам после войны подчас была ужасной, но здесь не задумываются над причинами и следствиями. В стране, где, вероятно, больше христиан, чем в любой другой европейской стране, отсутствует понятие воздаяния за грехи». Малоизвестный, несмотря на то что он был одним из немногих честных немецких профессоров, оставшихся в нацистской Германии, Карл Рейнгардт сказал в 1955 году: «То, что мы делали с другими, сделали с нами». Deutsche Blatter, южноамериканская газета, издававшаяся немецкими эмигрантами, написала в 1944 году: «Теперь народ России, его огромная армия вторглись в нацистскую крепость, неся с собой месть и страшное воздаяние! Эта армия прошла тысячи километров и на каждом шагу не видела ничего, кроме опустошения, следов истребления и человеческой жестокости. Солдаты этой армии знают, что означает война на уничтожение, которое нацисты довели до совершенства».

Одна русская женщина, сосланная в Воркуту, сказала немецкой женщине, отправленной туда же в 1945 году: «Немцы считали нас животными, а не людьми. Унижения, которые нам пришлось пережить, были слишком ужасными, чтобы не разбудить во всех нас, какими бы врагами нашего режима мы ни были, чувство мщения». Такова, к сожалению, человеческая природа.

Русские не всегда мстили немцам. Госпожа Лали Хорстман, мужа которой увели и, вероятно, убили русские солдаты, видела из окна своего дома, расположенного в восточном пригороде Берлина, как один русский солдат слез с велосипеда и предложил его изможенному немецкому военнопленному и даже помог ему сесть в седло. Никто никогда не видел, чтобы немецкий солдат сделал то же для русского военнопленного. Теолог Гельмут Гольвицер говорит, что система «полного беззакония и унижения человека, превратившая в ад немецкие концентрационные лагеря, совершенно отсутствовала в русских лагерях для немецких военнопленных». Гольвицер знает, о чем говорит, так как сам провел несколько лет в таком лагере. Они очень хвалили русских врачей и медицинских сестер, среди которых были и евреи, самоотверженно помогавших немецким пленным. Некоторые врачи и сестры заражались тифом и сами умирали.

После Первой мировой войны для большинства немцев история Германии словно бы началась с Версальского договора; для большинства сегодняшних немцев история Германии начинается с 1945 года. Они забыли, что еще совсем недавно миллионы людей исступленно кричали «Хайль Гитлер!», «Вся власть фюреру!», «Мы будем маршировать до тех пор, пока все не разлетится вдребезги. Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра – весь мир».

Фельдмаршал Монтгомери сказал в мае 1945 года адмиралу Фридебургу, что может принять безоговорочную капитуляцию немецких войск Западного фронта только в том случае, если на Восточном фронте немецкие армии капитулируют перед русскими. Когда Фридебург выразил опасение, что русские могут перебить всех немцев, Монтгомери ответил, что об этом надо было думать до нападения на Россию. Величайший немецкий драматург Шиллер сказал устами представителя угнетенных швейцарцев Вернера Штауффахера:

Нет, есть предел насилию тиранов!

Когда жестоко попраны права

И бремя нестерпимо, к небесам

Бестрепетно взывает угнетенный,

Там подтвержденье прав находит он,

Что неотъемлемы и нерушимы,

Как звезды человечеству сияют.[6]

Немцы, сознание которых было изуродовано фюрером, растоптавшим все союзы и соглашения, кроме соглашения с дьяволом, серьезно надеялись в 1945 году, что западные страны предадут своего русского союзника и позволят немцам продолжать войну с Россией. Гитлер был первым, кто сказал, когда все уже было потеряно, что он заключит сепаратный мир с тем противником, который первым дойдет до Берлина, – с русскими или с союзниками, – чтобы продолжать воевать с другим. Папен, один из главных преступников, попытался обратиться с подобным проектом к Рузвельту. Генерал-полковник Рендулич, один из самых фанатичных австрийских национал-социалистов, сидевший в тюрьме за свои нацистские симпатии еще при правительстве Дольфуса, предложил свои услуги в борьбе с Россией взявшему его в плен американскому генералу. Гитлеровский писатель Бруно Брем писал после войны: «Все честные [!] люди в Германии до последнего момента надеялись, что им позволят обороняться от восточных варваров». Гудериан после войны говорил о своих надеждах на то, что Запад заключит с Германией перемирие, что позволило бы «обороняться оставшимися армиями от восточного противника». Герман Гессе сказал немцам после войны: «Вы проиграли вашу безумную и дьявольскую войну с соседями, потому что немецкая жажда завоевания и убийства в который уже раз стала невыносимой для всего мира». Доктор Пехель, проведший три года в концентрационном лагере, говорит, что «безумная радость большей части немецкой нации» закончилась «полным крахом, стоившим жизни миллионам людей, грозившим самому существованию нации и навлекшим на нее заслуженную ненависть всего мира». Поэт Ганс Бранденбург называет Гитлера «могильщиком и растлителем Германии». Профессор Вальтер Хофер говорит: «Третий рейх не продержался тысячу лет. Но и двенадцати вполне хватило на то, чтобы уничтожить результаты тысячелетнего развития».

Немцы придумали и принялись все более страстно повторять лозунг «Право на отечество». На это профессор Людвиг Дегио возражал так: «Как быть с таким же правом других европейских наций до 1945 года?» Это означает, что нация, выродившаяся от Гете и Шиллера до Гитлера и Гиммлера, от Баха и Бетховена до гимна Хорста Веселя, – нация, которая, невзирая на предостережения лучших своих сынов, радостно приветствовала варвара, ненавидевшего евреев, христиан, либералов и социал-демократов, обещавшего возобновить поход средневековых немецких рыцарей на Восток, варвара, нордические герои которого убили двенадцать миллионов ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей, – не может выражать недовольства по поводу исхода последней войны. «Германия, – продолжает профессор Дегио, – стала повивальной бабкой большевизма во время Первой мировой войны, до того как стать его проводником во время Второй».

В том, что Гитлер смог начать агрессивную войну и разрушить Германию и Европу, виноваты главным образом немецкие генералы. Разумные немцы не раз подчеркивали этот факт. Один немец, разгневанный потоком мемуаров, сочиненных генералами, стремящимися свалить вину на одного Гитлера, писал: «Немецкая нация обязана своим генералам тем, что Гитлер оставался у власти до самого ужасного конца. После Сталинграда в январе 1943 года генералы уже понимали, что война проиграна. Они одни располагали достаточной военной силой, чтобы объединиться и положить конец нацистскому режиму, рискуя при этом не больше, чем солдаты на фронте. Их извращенное понятие о чести и долге, отсутствие политического сознания и решимости привело к заговору, в результате которого были раздавлены некоторые генералы, а война продолжалась в слепой покорности сумасшедшему до полной и безоговорочной капитуляции. Русские не стояли бы сейчас в сердце Германии, а мы не лишились бы своих восточных земель и не были бы изгнаны из своих домов, если бы немецкие генералы после Сталинграда или в июле 1944 года сделали то же, что сделал Гинденбург, когда в 1918 году была проиграна Первая мировая война. Но эти генералы получают пенсии, пишут мемуары и хотят заставить нас поверить в то, что не они несут ответственность за ужасный конец войны».

Стоит лишь почитать книги генерал-полковника Гудериана или фельдмаршала Манштейна, чтобы понять, насколько прав этот немец – жертва их преступного безумия. Ни гитлеровские генералы, ни немецкий народ не любят вспоминать о предостережении в 1938 году генерала Бека о том, что история возложит ответственность на высшее командование германской армии, потому что послушание солдата должно иметь границу, за которой знание, совесть и честь офицера запрещает исполнение безумных приказов.

Другой разумный немец Гельмут Линдеман говорит: «Виновны все из нас, кто достиг совершеннолетия к 1933 году и остался пассивным наблюдателем событий, не сопротивляясь им. Теперь люди думают, что могут вычеркнуть из памяти позорную главу немецкой истории, начавшуюся в 1933 и закончившуюся в 1945 году, просто забыв о ней. Но ведь подавляющее большинство нашей нации одобряло гитлеровскую политику даже в самый разгар Второй мировой войны». Целые немецкие провинции были сожжены и опустошены так же, как Гитлером были опустошены целые русские провинции. Миллионы людей были изгнаны из родных мест с тех пор, как Гитлер в 1940 году начал политику депортаций. Никогда еще в новой истории с такой ужасной беспощадностью не оправдывалась пословица «Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе».

Другой истинно верующий немец Юрген Торвальд, описав на многих страницах ад, сквозь который прошли немцы Восточной Германии в 1945 году, заканчивает свое повествование следующими словами: «История скажет, что это было отнюдь не хуже, чем выселение и истребление евреев немцами; это был лишь справедливый ответ на злодеяния, которые первыми совершили немцы».

В 1941 году, когда Гитлер был полновластным хозяином порабощенной Европы, Теодор Хеккер писал в своем дневнике с непоколебимой уверенностью верующего христианина: «Немцы роют могилы для других наций, но упадут в них сами. Они своими руками роют могилу великой Германии». После войны профессор Ф.В. Фёрстер, который пятьдесят лет обличал немецкий милитаризм, шовинизм и антисемитизм и проведший обе войны в изгнании, сказал следующее: «Вся Германия содрогнулась в яростной скорби по поводу ужасной судьбы беженцев с Востока, которые конечно же заслуживают нашего величайшего сочувствия. Но где благочестивая память о пяти годах безжалостного ограбления и мучения наций, которые после ужасных лет унижения избавились, наконец, от немцев, которые ревностно сотрудничали с захватчиками? Почему вы не содрогаетесь от собственной вины?» Фёрстер обвинил соотечественников в том, что они испытывают ужас и негодование только по поводу того, что сделали с ними их недавние жертвы. Пробыв недолгое время в Германии (он живет теперь в Швейцарии), профессор Фёрстер общался с немецкими изгнанниками, и когда он спросил одного студента, ненавидит ли тот нации, изгнавшие из родных мест его и таких, как он, то получил ответ: «Совсем нет, но мы хорошо знаем, что должны благодарить за это Гитлера». Профессор Фёрстер обвиняет немцев в забвении и предательстве «всех великих немецких традиций», обвиняет в том, что они пали «жертвой фатального заблуждения, считая, что смогут стать хозяевами мира только за счет безумного предательства всего их великого духовного наследия». Фёрстер так же, как и профессор Дегио, говорит, что немцы не могут рассматривать проблему своего возвращения в утраченные провинции как правовую проблему, потому что в этом случае рискуют получить такой ответ: «Какое право вы имеете на права? Как вы можете заявлять какие-то права после того, как в течение десятилетий вы попирали саму идею права, заменив ее безумием силы?»

Генрих Манн, чьи предостережения немцы игнорировали и чьи книги были сожжены в 1933 году, сказал в 1946 году, что немцы ввергли миллионы людей в «несчастья и нищету во имя величия расы господ. В 1945 году они надеялись избежать мести измученных ими наций. Последняя захватническая война стоила немцам их страны».

Теперь послушаем, что говорят иностранцы по поводу выселения немцев.

Энтони Родс, корреспондент «Дейли телеграф», побывавший в Чехословакии в 1958 году, обнаружил, что антигерманские настроения там очень сильны даже среди убежденных антикоммунистов. Они не любят русских, но подчеркивают, что русские никогда не травили чехов газом и не вели себя как Гейдрих, Генлейн и им подобные. Все чехи убеждены, что немцам нельзя доверять. Прожив под тевтонским игом без малого тысячу лет, испытав совсем недавно потрясение Лидице, они отказываются отличать хороших немцев от плохих.

Й.Б. Гутак, чешский беженец, живущий ныне в Великобритании, в 1957 году написал в своей книге «Кровью и железом»: «Все эти матери и отцы, братья и сестры, прошедшие скорбный путь от Освенцима до Маутхаузена, от Терезиенштадта до Равенсбрюка, оставили нам одно обязательство, одно завещание, одну заповедь: не забудем никогда». Больше всего господина Гутака возмущает, что немцы постоянно твердят о том, что им пришлось пережить в 1945 году, и все время забывают о тех – куда больших – жестокостях, от которых чехам пришлось страдать с 1939 по 1945 год. Он уверен, что даже сто Лидице ничему не научат немцев, и говорит об интеллектуальной болезни, от которой страдают немцы, о своего рода шизофрении нации, породившей, с одной стороны, таких людей, как Гете, Кант, Бетховен и Томас Манн, а с другой – таких, как Гейдрих и Франк, Гитлер и Гиммлер, тысячи эсэсовцев, подвергавших пыткам великое множество людей «ежедневно, в течение многих лет, в Бельзене, Освенциме, Маутхаузене и Равенсбрюке». Чехи – коммунисты и антикоммунисты – не готовы забыть прошлое и смотреть только в будущее. Они не забыли, что Запад предал их в 1938 году, принеся в жертву Гитлеру, как и не хотят прощать преступлений, совершенных против них гитлеровцами.

Что касается Польши, то здесь мы должны вспомнить, что Риббентроп и Сталин в 1939 году разорвали Польшу еще раз после того, как она в XVIII веке была разделена между царской Россией, Пруссией и Австрией. Когда Великобритания в 1939 году вела переговоры со Сталиным, она не была готова заплатить названную им цену. Но Гитлер заплатил ее за пакт с Германией, отдав Сталину восточную часть Польши.

Поляки опубликовали книгу «Мы помним», полную жутких фотографий. На обложке факсимиле нацистского приказа, в котором поляков извещают о том, сколько их несчастных соотечественников было казнено в таком-то районе такого-то числа «за преступления, совершенные против восстановления и перестройки генерал-губернаторства», как нацисты называли завоеванную Польшу. После войны с Польшей Гитлер сказал: «Результатом стало уничтожение польской армии и ликвидация польского государства»; «Можем ли мы требовать компенсации на основании международного права, которое мы сами растоптали, и ожидать, что раскаленные угли не посыплются теперь на нашу голову?».

«Вестфелише рундшау» писала в мае 1959 года, что немцы «пытаются преуменьшить преступления Третьего рейха. Ни в одной книге не пишут об уничтожении польской интеллигенции во время последней войны». Лорд С. Освальд сказал 1 января 1959 года, что в 1945 году мы возместили ущерб Польши за счет Германии. «Это не кажется мне незаконной санкцией против Германии, начавшей войну с нападения на Польшу. Германия вела эту войну с варварской дикостью, которая живо сохранится в сознании каждого. Оплакивать судьбу немцев, которые якобы являются главными страдальцами в этом территориальном решении, – это значит издеваться над историей».

16. Преступления против евреев

Немцы забыли не только свои злодейства в отношении поляков, чехов и русских; немцы – в большинстве своем – забыли и не хотят вспоминать, что они сделали с евреями. Они, если вспомнить название второй книги доктора Рейтлингера, используют «СС как их алиби».

В действительности не только эсэсовцы совершали эти преступления. Многие высшие чиновники, министры, ученые и профессора создавали соответствующую атмосферу, многие генералы одобряли убийства, а профессора и врачи принимали в них активное участие. В предыдущих главах мы уже приводили высказывания гитлеровских ученых и генералов – таких как Рейхенау и Манштейн, гроссадмиралы Дёниц и Редер – об отношении к евреям. Вот что докладывает «арийский» герой, советник Радемахер, о результатах своей поездки в Белград: «Все евреи-мужчины будут расстреляны к концу недели. Остальные (женщины и дети), а также 1500 цыган (не считая расстрелянных мужчин) будут перемещены в цыганский квартал». В 1943 году генерал Йодль направил в министерство иностранных дел телеграмму следующего содержания: «Депортацией евреев будет заниматься Гиммлер». Генерал-полковник Сальмут вызвал зондер-команду СС полковника Олендорфа для уничтожения евреев в Кодыме и послал ему в помощь триста своих солдат. Посол в Белграде Бенцлер телеграфирует Риббентропу 28 сентября 1941 года: «В настоящее время самым важным представляется окончательное решение еврейского вопроса. Генерал Бёме настоятельно требует скорейшей депортации евреев из страны». Польский еврей профессор Граубард сказал в 1959 году: «Я видел, как вермахт вошел в Польшу и что он там делал. Я видел, как солдаты входили в дома и выбрасывали людей на улицу. Такие вещи были бы просто немыслимы в других странах. С 1933 года немецкая нация так и не набралась мужества назвать правящий режим преступным. У нас, евреев, хватило мужества сказать себе, что есть нечто высшее, что есть закон, который важнее, чем желание выжить. Без такого закона не стоит жить. Немцы не выказали мужества, возможно, потому, что не чувствовали себя связанными Божественными законами». Многие офицеры германской армии ходили смотреть на массовые расстрелы евреев как на спектакли. Единственным исключением был генерал Гельмут Штифф. Он ничего не мог сделать против царившего вокруг варварства, но вот что он записал в одном из писем: «Расплата за содеянное падет на наши головы, и это будет справедливо».

Герман Гессе: «То, что немцы сделали с евреями, не имеет параллелей в мировой истории ни в одной другой стране мира».

Католический писатель Михаэль Мюллер-Клаудиус рассказал после войны историю о том, как в старые времена жители Регенсбурга спасли евреев от преследований со стороны аристократа-антисемита Риндфлейша и его «эсэсовцев», и подводит итог: «Жители Регенсбурга, не желавшие уронить чести своего города, запретили всякое преследование и убийства евреев без решения суда». Ничего подобного не случилось ни в одном немецком го роде во времена Третьего рейха. Однако в Голландии и Дании многие евреи были спасены их друзьями-христианами, которые предоставили им убежище и еду в то время, когда гитлеровский гаулейтер Дании доктор Бест приказывал эсэсовцам очистить Германию от евреев и тем самым выкорчевать вредные идеи демократии и либерализма. Группа датчан после того, как нацисты убили некоторых евреев во время празднования еврейского Нового года, организовали спасение датских евреев, начав тайно переправлять их в Швецию.

Доктор Эрнст Майер три года жил со своей семьей в доме «гуманной и мужественной голландской женщины Марии ван Бовен и группы борцов голландского Сопротивления». В этом доме он написал «Диалектику незнания». Отважная голландская женщина госпожа Вайсмюллер спасла тысячи еврейских детей от нацистских преследований; она также помогала евреям тайно уезжать в Испанию. Иерарх Болгарской православной церкви патриарх Кирилл спас во времена нацизма сотни евреев. Когда Кирилл в 1962 году посетил Израиль, его приветствовали сотни евреев и раввин Кахане. Кирилл посетил Яд-Вашем и зажег в мемориале свечу в память шести миллионов безвинно убитых. Французский аббат Фурнье, рискуя жизнью, переправлял евреев и французов из оккупированной Франции в Швейцарию.

Некоторые немцы в Германии и в других странах поступали так же, как эти герои. Например, Оскар Шиндлер в Моравии спас 1100 евреев и потратил на их содержание 95 процентов своего состояния. Католический священник Бернард Лихтенберг говорил своей берлинской пастве: «Не поддавайтесь порыву антихристианских чувств, но поступайте в согласии с заповедями Христа: любите ближнего своего, как самого себя». Лихтенберг погиб в Дахау. Но в целом ни католическая, ни лютеранская церковь никогда не протестовали против преследований евреев нацистами. Такой глубоко верующий писатель, как Рейнгольд Шнайдер, сказал после войны: «В тот день, когда запылали синагоги, Церковь, как добрая сестра, должна была стать рядом с Синагогой. То, что это не было сделано, привело к самым серьезным последствиям».

Так называемые историки придерживаются той версии, что «только очень немногие немцы знали об этих преступлениях». Такие утверждения можно отвергнуть как явную, ничем не прикрытую ложь. Разве нюрнбергские законы, погром 1938 года, приказ носить желтые повязки не показали всем немцам, что власть обходится с евреями как с изгоями? Мы до тех пор будем обманывать молодое поколение, пока будем называть гитлеризм результатом Версальского договора и намеренно искажать причины двух поражений и катастроф Германии. Что-то прогнило в нашем государстве и в нашей нации. Об этом надо говорить, чтобы молодежь не совершила прежнюю ошибку. В этом главная задача наших учебников по истории. Но многие из этих учебников с такой задачей не справились.

После столетней проповеди о коллективной вине евреев, после восторженных приветствий Гитлеру, который проповедовал коллективную вину евреев, после исступленных воплей «Германия, проснись, – умри, Иуда!» и «Трепещи, нация пожирателей мацы, – близится ночь длинных ножей!», в течение пятнадцати лет до прихода Гитлера к власти и в течение двенадцати лет его правления – после всего этого немцы говорят: «Мы ничего не знали». Такое объяснение было отвергнуто судьями, судившими преступных немецких юристов. Судьи обратили внимание на тот факт, что большая часть немецких евреев была депортирована на Восток, что миллионы людей исчезли из Германии и оккупированных ею стран, не оставив никакого следа. Разве не говорил Гитлер в рейхстаге в 1938 году, что истребит европейское еврейство? Немцы не сочли нужным прислушаться к словам Михаэля Мюллер-Клаудиуса, напомнившего им слова Гитлера: «Совесть – это еврейское изобретение», Гитлера, который призывал к «избавлению от евреев» и который, «если бы не его оголтелый антисемитизм, никогда не набрал бы на выборах 1933 года семнадцать миллионов голосов».

Мюллер-Клаудиус спрашивает, почему расовый антисемитизм «мог завоевать такую уникальную власть в нашей стране», и сам же дает ответ: в отличие от западных демократий немцы никогда не порывали с идеей автократического государства, они всегда были сильно привержены к автократическим и милитаристским чувствам, к унаследованной от многих поколений идее рассматривать свое государство как «неизменную расовую субстанцию». Поэтому, когда в 1918 году было учреждено демократическое государство, большинству немцев оно показалось плодом предательства представителей «чуждой расы». Гитлер видел в демократии и парламентаризме инструмент этой расы. Мюллер-Клаудиус говорит немцам, что их убивали и изгоняли на Востоке в 1945 году «только за то, что они были немцы», так же как немцы изгоняли и убивали своих соотечественников-евреев «только за то, что они были евреи».

Они ничего не знали? Вот целый ряд недвусмысленных высказываний их лидеров, прозвучавших с 1929 по 1943 год и доказывающих, что из всей их лжи эта – самая наибольшая.

Штрейхер в 1925 году: «Надо начать сегодня, чтобы истребить евреев».

Штрейхер в 1934 году: «Четырнадцать лет мы кричим во всех германских землях: немецкий народ, распознай своего истинного врага! Нашему движению выпала честь сорвать с евреев маску и обнажить их подлинное лицо – лицо виновников массовых убийств. Евреи – носители болезни, и в интересах всего человечества их надо поголовно уничтожить».

Геринг в 1938 году: «Если рейх в ближайшее время будет вовлечен в конфликт с другими нациями, то само собой понятно, что для начала мы сведем счеты с евреями в Германии».

Гитлер в рейхстаге 30 января 1939 года: «Если международное финансовое еврейство сможет развязать в Европе и за ее пределами новую мировую войну, то результатом станет не большевизация планеты и победа евреев, а истребление еврейской расы в Европе».

В 1943 году Гитлер напомнил немцам о своей речи 30 января 1939 года и добавил: «Приближается час, когда самый злобный враг мира разыграет, наконец, свою последнюю карту в этой тысячелетней игре».

Штрейхер в 1943 году: «Теперь, на четвертом году войны, мировое еврейство начинает понимать, что судьба евреев решена немецким национал-социализмом».

В памфлете, написанном в 1944 году, мы читаем: «Евреи разрушают национальный уклад жизни любого народа. Цель еврейства – завоевание мирового господства. Евреи загрязняют жизнь тех наций, среди которых обитают. Евреи разрушают народный характер всех сообществ с помощью масонства, революций, демократии и парламентаризма. Евреи отравляют национальную культуру любого народа. Еврей подрывает мораль и нравственность. Преступная природа еврея попирает справедливость и закон. Еврей – подлинный поджигатель нынешней войны».

Нюрнбергские судьи заявили, что угрозы Гитлера в адрес евреев не были пустыми словами, и ни у кого, кто слышал речи Гитлера и помнил его насилие по отношению к действительным или мнимым врагам режима, не было никаких оснований полагать, что эти слова были простой риторикой. Эсэсовский генерал Эрих фон дем Бах-Зелевски сказал в Нюрнберге, что взрыв такого рода должен был произойти неизбежно, учитывая, что «много десятилетий проповедовалось, что славяне – это низшая раса, а евреи – вовсе не люди». Гитлер вычитал у своего учителя Х.С. Чемберлена в его «Основаниях XIX века», что евреи – это самое большое несчастье в мировой истории, а немцы – ее величайшее благословение. Полный неподдельного энтузиазма Чемберлен в своих фантазиях с восторгом видел германцев, голыми вступающих в битвы, этих дикарей, подлинных наследников Античности. «Давно пора появиться спасителю. Сегодня мы можем только сожалеть о том, что германец не истребил всех там, куда достала его доблестная рука». Гитлер действовал в полном соответствии с советами своего учителя не только в отношении евреев, но и в отношении чехов, поляков и русских. Когда Эйхман хвастался своему коллеге оберштурмбаннфюреру СС Дитеру Вислицени, что, смеясь, сойдет в могилу, вполне удовлетворенный тем, что на его совести пять миллионов убитых, Вислицени ответил: «Дай бог, чтобы нашим врагам не представилась возможность сделать то же самое с немецкой нацией». Мир знает, что произошло в 1945 году.

«Почему мы ничего не знали? – спрашивал своих соотечественников Гельмут Гольвицер. – Мы не могли или не желали знать?» Он добавил, что немцы не сделали ничего, когда это случилось. «Даже той малости должно было хватить для того, чтобы вся нация возмутилась до такой степени, что режиму пришлось бы либо измениться, либо исчезнуть. Пятнадцать веков христианской проповеди не привели к воздвижению защитной стены вокруг преследуемых евреев верующими христианами». Мало того, этот режим, «самый зверский за всю новую и новейшую историю», приветствовало подавляющее большинство немцев, соблазненных фразами о расе господ и не погнушавшихся строить счастье своей нации на слезах хотя бы одного еврейского ребенка. Этим профессор Гольвицер сказал немцам то, чего они не хотят слышать: они должны помнить 1933 год, думая о событиях сорок пятого. Профессор Ясперс сказал немцам: «Наша вина в том, что мы живы. Мы ответственны перед историей за злодеяния режима, которому сами помогли захватить власть». Он же говорил: «Все, кто когда-то критиковал евреев и не отзывался о них с уважением, каковое они заслужили своим историческим величием, своей трагедией и великим числом благородных евреев, – сегодня могут считать себя виновными».

Пастор Нимёллер сказал: «Оправдание «Я ничего не знал» звучит лживо в устах любого взрослого человека». Он возложил на церковь вину за убийство шести миллионов евреев, ибо она не стала протестовать против антисемитизма гитлеровского режима. Все, что говорили честные, благочестивые немцы, пропало втуне. Писатель Фридрих фон Рек-Маллечевен, убитый нацистами, предвидел это в 1944 году, когда воскликнул: «Ты, жалкая немецкая нация, ты готова отказаться от самоанализа и забыть, что только познание себя дает тебе в руки ключ будущего». В 1942 году он записал в своем тайном дневнике: «О, стыд, о, жизнь без чести, о, тонкая корочка, отделяющая нас от ядра подземного царства, где бушует темное пламя Сатаны! Сатана освобожден, и Господь дал ему власть!» Запись от 1944 года: «Я никогда не видел в Германии такого всеобщего вырождения. Даже правление коммунистов в Мюнхене [в 1919 году] было образцовым по сравнению с тем, что оставит после себя господин Гитлер».

Прелат Герман Маас говорит: «Невозможно никакое человеческое Wiedergutmachung[7] ужасных преступлений национал-социалистской Германии, убийцы шести миллионов человек, против Израиля… Воздаяние возможно только Божьим судом и Божественной милостью».

Известный немецкий поэт Ганс Каросса после войны обратился к евреям с призывом осознать всю тяжесть момента и воздержаться от мести. Никто не знает, стали бы евреи, будь у них такая возможность, мстить немцам, как мстили им чехи, поляки и русские. Но в ходе моих исследований я читал различные высказывания евреев и хочу привести их здесь для воссоздания исторической правды. Анна Франк писала в своем дневнике: «Что за нация эти немцы! Британское радио говорит о газовых камерах, но, наверное, это самый быстрый способ истребления… Никому не будет снисхождения – ни старикам, ни детям, ни беременным женщинам, ни больным. Все должны будут станцевать эту пляску смерти!» О судьбе голландцев Анна Франк пишет 13 января 1943 года: «Многие дети бегают по улицам в тонких кофточках и босиком, без верхней одежды, шапок и рукавиц. В желудках у них пусто, они питаются только морковью. В Голландии дело зашло так далеко, что дети просят на улицах кусок хлеба. Евреи ждут, христиане ждут, все люди ждут… очень многие ждут смерти». Писательница Кейт Вернер сказала: «Немцы всегда говорят о себе в превосходной степени: они лучшие ремесленники, самые трудолюбивые рабочие, самые умные ученые… Было бы намного лучше, если бы они продемонстрировали хоть чуть-чуть человечности». Один из британских евреев Рейбен Айнштейн сказал: «Германия была главным очагом антисемитизма в Средние века, она экспортировала ненависть к евреям в Восточную Европу, она создала современные формы антисемитизма в девятнадцатом и двадцатом веках. Гитлеровский антисемитизм не был случайным, он явился кульминацией деятельности прежних сил зла в германской истории». Когда еврейский актер Фрэнки Воган заявил по телевидению, что настало время простить немцам их преступления против евреев, Маркус Шлоимоиц ответил ему так: «На стене одного барака концентрационного лагеря Дахау написано: «Им нет прощения, ибо ведали, что творили». Были истреблены две трети евреев Европы. В газовые камеры были отправлены мужчины, женщины, дети. Помните об этом, мистер Воган». Один из ведущих немецких лютеранских богословов доктор Гейнц Флюгель сказал: «Меня не перестает удивлять, что многие христиане, пытающиеся откреститься от коллективной вины Третьего рейха, до сих пор смеют возлагать на евреев коллективную вину за распятие Христа две тысячи лет тому назад».

Сидней Силвермен, депутат британского парламента, выступая 10 февраля 1960 года, рассказал парламентариям о том, что видел в Освенциме: «Я видел бараки, печи, крематории, стену смерти, музей, горы обуви, стеклянную комнату, от пола до потолка набитую человеческими волосами, огромное количество очков, потрепанные чемоданы и сумки с именами и инициалами их убитых владельцев. В этом лагере хладнокровно предали смерти четыре миллиона человек. Три миллиона из них были евреи, но мы не считаем себя единственными мучениками, там убили и великое множество других». Другими были цыгане, чехи, поляки, русские. В Нюрнберге было установлено, что немцами были убиты двенадцать миллионов ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей.

Раввин Исидор Эпштейн говорит: «Мир до сих пор с содроганием вспоминает о жестокостях и зверствах, совершенных немцами в концентрационных лагерях. Эти злодеяния совершали не варвары, не дикари, а цивилизованные и образованные мужчины и женщины. Но эти цивилизованные мужчины и женщины руководствовались ложной жизненной философией, основанной на доктрине крови, расы и почвы, и это привело их к невиданной нигде и никогда моральной деградации и нравственному падению». Эпштейн напоминает о том, что «тема греха гордыни, как причины всех бедствий, красной нитью проходит через всю Библию». Далее раввин говорит о немцах: «Разгром и падение Германии является не чем иным, как результатом пренебрежения требованиями морали в международных отношениях, каковое было характерно для немецкой политики всего прошедшего столетия. Какое-то время эта политика оправдывала себя и приносила богатые дивиденды: сложилась мощная Пруссия, а затем и объединенная Германия, ставшая ведущей военной державой старого мира. Но суд истории, наконец, исчерпал этот лимит. Немецкая несправедливость и агрессивность Германии переполнили чашу, и Немезида настигла уже в наши дни гитлеровский рейх». Раввин Эпштейн цитирует в связи с этим слова профессора Джона Мак-Марри: «Еврейский рассудок мыслит вселенную как Божественный акт». Цитирует Эпштейн и преподобного Рейнгольда Нибура: «Суд истории наиболее сурово обходится с теми, кто воображает себя богами». Приводит он и слова историка Фруда: «Вечно живут лишь справедливость и истина. Несправедливость и ложь могут существовать долго, но в конце концов для них настает Судный день – в виде Французской революции или какого-то иного ужасного события». И наконец, Эпштейн цитирует декана Инге, который писал в 1940 году: «Евреи по очереди стояли над могилами всех своих угнетателей. Своим последним гонителям они могут сказать: «Стопы тех, кто похоронил ассирийцев, вавилонян, греков, римлян и испанских инквизиторов, уже у твоей двери. Скоро они вынесут вон и тебя». Что же касается Израиля, то здесь Эпштейн повторяет слова сэра Уинстона Черчилля, сказанные им в 1949 году: «Восстановление еврейского государства в Палестине – это событие мировой истории, и смотреть на него надо в перспективе не одного поколения или одного века, а в перспективе одного, двух или даже трех тысячелетий».

В освобожденном Освенциме была найдена фотография пятнадцати раввинов. Некоторые из них были убиты в Освенциме и других лагерях смерти. Остальные погибли в Варшаве вместе с другими пятьюстами тысячами евреев. Многие из них долго и мучительно умирали от голода. Фильм об этом сняли сами нацисты. Мы видим плохо одетых, истощенных, больше похожих на скелеты евреев, лежащих на улицах и ждущих смерти. Кожа этих людей покрыта струпьями и язвами, по волосам ползают вши. Умерших голыми вывозили за город и, словно мусор, сваливали в яму. Трупы становились неразличимы, видны были только безобразно и противоестественно переплетенные конечности. «Я хочу разделить судьбу моих братьев, – сказал один раввин. – Я велю вам не впадать в отчаяние, идя на смерть. Пойте: «Я верую в приход Мессии» – и умрите, как раввин Акива, со словами: Бог един!»

Восстание в Варшавском гетто началось 19 апреля 1943 года. Последними словами еврейских бойцов в пылавшей Варшаве были: «Немцы взрывают дома, в которых укрепились сопротивляющиеся евреи. Гетто горит. Облака дыма закрывают весь город. Сгорающих заживо мужчин, женщин и детей убивают массами». Немецкими героями этой трагедии, как известно, были эсэсовские генералы Юрген Штрооп и Гейнц Рейнфарт. Штрооп гордо докладывал фюреру: «Еврейский квартал Варшавы перестал существовать». Штрооп после войны был повешен поляками.

Может ли быть такое, чтобы некоторые люди обладали «национальной» любовью к разрушению? Германская история дает множество фактов в подтверждение такого мнения. Профессор Тревор-Ропер находит такую же ненависть в жизни испанской инквизиции – в изгнании мавров и евреев, и в ужасной бойне, устроенной в Испании во время гражданской войны.

Католический поэт Ганс Каросса сказал после войны, что в Европе нет ни одной нации, для которой немцы бы не нашли оскорбительной клички или характеристики. Французы – дегенераты и заклятые враги. Итальянцы злобные, англичане – лавочники или бесцельно болтающиеся по миру бездельники, все славяне – низшая раса, евреи ненавистны как таковые. Немцы верили в достоинства только одной расы и были убеждены в неполноценности других. Немцы полагали, что имеют больше прав на жизнь, чем все другие нации. Они славили фюрера, который «самозвано присвоил себе право решать, какие нации достойны жить, а какие – нет. Прошло всего несколько лет, миллионы невинных мужчин, женщин и детей были схвачены, отравлены газом и убиты из автоматов и огнеметов. Но настал день, и жестокая кара пала на голову гордой и сильной нации». В одном стихотворении Каросса говорит: «На всем лежит тень нераскаянной вины».

Поэт Ганс Бранденбург говорит о германском наказании, вспоминая нибелунгов: «Та древняя история – она что, снова становится явью? Старая история о гибели богов превращается в подлинную историю гибели людей?»

Это напоминает о том, что Гитлер, рассуждая о возможном поражении Германии, сказал, что захватит с собой в ад весь мир. Он назвал ад древнегерманским словом Muspili (сожжение мира) и при этом мурлыкал мелодию из оперы «Гибель богов» своего любимого композитора.

17. Две послевоенные ментальности

В 1922 году поэт Рильке сказал немцам: «Германия могла бы в момент своего поражения и разгрома устыдить и тронуть мир глубоким и искренним раскаянием… Но в глубине своей души она не возродилась, она не обрела того достоинства, которое коренится в глубоком смирении». Профессор Вильгельм Рёпке, покинувший Германию в 1933 году, сказал немцам в 1945 году, что они совершили «физическое, политическое и нравственное самоубийство», и призвал осознать «огромную вину и настоятельную необходимость раскаяния… Единственная надежда в признании вины». Руководители лютеранской церкви 18 октября 1945 года опубликовали следующее заявление: «Мы понимаем, что делим со всем нашим сообществом не только страдания, но и нашу общую вину. Мы с глубокой горечью признаём, что причинили неслыханные страдания другим нациям и странам. Много лет во имя Иисуса мы боролись против того духа, который нашел свое ужасное воплощение в терроре национал-социалистов. Но мы обязаны винить себя в том, что не высказывались с большим мужеством, не молились с большей верой и не любили с большим жаром». Британский обвинитель на Нюрнбергском процессе сэр Дэвид Максвелл Файф сказал 29 августа 1946 года, что единственная надежда для Германии и мира – это признание немцами ответственности за то, что было сделано, признание от их имени и во имя их искупления. Мужественный борец с нацизмом немецкий поэт и писатель Рейнгольд Шнайдер в 1944 году в одном из своих сонетов, тайно распространявшемся в списках и устно, сказал: «Кайтесь, молитесь и храните молчание… Ваша вина смотрит на вас из каждого угла». Фриц фон Унру, вернувшись из изгнания, сказал в 1946 году: «У немцев сегодня есть только одно право – право на раскаяние». Молодой поэт Гейнц-Винфрид Сабайс: «Мы безропотно идем тернистым путем, испытывая стыд и молча раскаиваясь в своей вине». В художественном некрологе In memoriam Patriae поэт Бернт фон Хайзелер напомнил своей нации, что совсем недавно она восторженно приветствовала Гитлера. «Насколько глубока наша вина? И ваша и моя. Только если мы признаем вину и возьмем ее на себя, наше право засияет в Божьем свете, снова соединяя всех немцев. Признайте вину и покайтесь!»

Прислушались ли немцы к этим призывам и увещеваниям? Послушаем ответ, данный меньшинством порядочных и честных немцев. Доктор Ойген Когон, проведший семь лет в гитлеровских концентрационных лагерях, сказал, что немцы считают неприличными рассуждения о том, что прошлое тяжким бременем ложится на настоящее, они предпочитают оправдываться антикоммунизмом, вместо того чтобы разобраться в самих себе. Чудо экономического возрождения не компенсирует морального упадка. Когда немецкие газеты в 1956 году с большой помпой вспомнили о столетии со дня смерти Гейне, один из честных немецких писателей заметил, что революционный поэт был бы персоной нон грата в послевоенной Германии, ибо не стал бы молчать, досаждая большинству каждым словом своей острой критики. «Как смеет реакционная Германия называть Гейне своим предтечей, одним из своих пророков?» Профессор Иоахим Шепс, один из очень немногих евреев, вернувшихся в Германию после войны, был вынужден констатировать, что экономическое чудо заставило немцев забыть свою вину, и добавил с горьким сарказмом: «Несомненно, мы на голову превзошли «большевиков». Как все это тошнотворно…»

Томас Манн, приехавший в Германию в 1949 году, чтобы прочитать лекцию о Гете, не мог не заметить, что немецкие власти окружили его множеством полицейских и детективов. Он писал по этому поводу: «Я побывал там, видимо, в последний раз. Страна стремительно движется назад, в тридцатый год. Нравственный климат отвратителен». Когда один критик, неверно оценивший моральное и религиозное значение «Доктора Фаустуса», заявил, что не смог найти в романе опору для нравственного возрождения, Манн резко ответил: «Интересно, он последний, кто не замечает, что немцы вовсе не хотят возрождаться?»

Когда поэт Вальтер Бауэр увидел, сколько нацистских писателей и журналистов вернулись в общественную жизнь, и понял, что «вместо рассвета, на который мы так надеялись, наступило лишь восстановление реакции», он почувствовал, что вид большинства ничему не научившихся немцев «сковывает ему руки, как кандалы». Бауэр эмигрировал в Канаду, решив, что лучше быть мойщиком посуды там, чем поэтом в Германии. Поэт вспоминает миллионы убитых в Освенциме, Терезиенштадте, Бельзене, Бухенвальде, и каждый раз, когда он думает об этих местах, «возлюбленный язык отечества начинает отдавать пеплом».

Один немец еврейского происхождения вернулся в 1957 году в Германию, чтобы посмотреть, сможет ли он снова там жить. Через несколько месяцев после возвращения он написал другу в Лондон: «Чем дольше я здесь живу, тем больше мне хочется оказаться среди людей, говорящих по-английски». Больше всего его поражала отвратительная моральная атмосфера. Этот человек снова покинул Германию. Американский писатель Норберт Мюлен написал в своей книге, что немцы стараются забыть или обелить свое прошлое и чувствуют за нацистский период так же мало ответственности, как за любой другой период своей истории. Бывший американский дипломат Чарльз Тэйер пишет в книге «Мятежные немцы», что они помнят только свои послевоенные страдания, в которых обвиняют западных союзников, а не нацистский режим, повинный в еще больших страданиях. Союзные армии, вошедшие в Германию, обнаружили концентрационные лагеря, наводившие на нормальных людей непередаваемый ужас. Когда бургомистру Ордруфа и его жене показали все ужасы этого лагеря, они, вернувшись домой, вскрыли себе вены. Жизнь показалась им невыносимой после того, как они воочию убедились в том, что творили их соотечественники. Обнаружили союзники и около пятисот трудовых лагерей, где находилось около четырнадцати миллионов истощенных голодом и непосильным трудом рабов более двадцати национальностей. Однако немцы, как писал профессор М.Дж. Праудфут, несколько лет проживший в Германии как сотрудник ООН, «быстро поддались жалости к себе в связи с послевоенными неудобствами и очень быстро забыли о мучениях своих бывших пленников». Например, композитор Ганс Пфицнер, когда-то поссорившийся с Томасом Манном из-за того, что тот защищал «марксистскую республику», жаловался в 1945 году: «Мы ютимся в жалкой комнатушке и должны быть довольны, что нам удалось найти хоть такой приют в больнице». Другие жаловались, что «вся Германия превратилась в один огромный концентрационный лагерь», потому что союзники интернировали всех, кого подозревали в преступлениях против человечества. Они жаловались, что жили в лагерях для интернированных тесно, «как в гробах». Чем неистовее немец приветствовал Гитлера, тем громче он плакал и жаловался в 1945 году. Никто из тех, кто так горько жаловался на лишения, не спрашивал себя, «что Гитлер, Гиммлер, Кальтенбруннер и Гейдрих сделали бы с побежденной Великобританией, побежденной Россией и побежденной Америкой». Один христианский гуманист писал, что Вторая мировая война не была похожа ни на одну другую войну; это была «карательная экспедиция, предпринятая всем миром для наказания банды преступников, соблазнивших целую нацию на совершение неслыханных и отвратительных злодеяний».

Профессор Ф.В. Фёрстер, видя, что в послевоенной Германии не хотят вспоминать «нелицеприятные факты» и что многие бывшие нацисты вернулись на «влиятельные посты», с болью напоминает им об этом. Он называет себя «политическим врачом и психиатром, который на опыте многих десятилетий пришел к заключению, что немецкую военную болезнь нельзя сравнить ни с чем в мире». Немцы предали свое европейское наследие, когда явился Бисмарк с его принципом крови и железа, когда даже очень немногочисленные немецкие либералы добровольно продали свою свободу государству, поменявшему справедливость на силу. Константин Франц, противник Бисмарка, писал в то время: «Принцип «пусть ненавидят, лишь бы боялись» может в один прекрасный день привести к созданию коалиции, направленной против нового рейха». Трейчке, однако, сказал в 1870 году, что Германия не должна выказывать «терпение и великодушие в отношении побежденной Франции. Чудесное предопределение вручило нам гнев, который мы должны крепко схватить мужественной рукой». Когда русский император Николай II предложил кайзеру полное разоружение, Вильгельм ответил: «Если он скажет мне это лично, я дам ему пощечину». Профессор Вильгельм Каль писал: «Древние германцы перевернулись бы в своих могилах, услышав о разоружении». Все больше и больше немецких промышленников, политиков и генералов ратовало за «расширение европейских границ Германской империи». Генерал Бернгарди писал: «Мы не должны ослеплять себя британскими предложениями. Надо использовать их для того, чтобы выиграть время, чтобы подготовиться к неизбежной войне и повести ее с обоснованной надеждой на победу». В этой связи профессор Фёрстер замечает: «Безумную убежденность в непобедимости прусской военной системы разделяли слишком многие в высших эшелонах власти».

Но после поражения 1918 года немцы яростно протестовали против «лжи о нашей вине» и убили подполковника Ганса Пааше, который имел смелость написать: «Очень немногие немцы знают, какая пропасть отделяет их от остального мира. Немецкая идея мертва». Консервативный историк Ганс Дельбрюк писал в 1926 году: «В нашем поражении повинно одно, и только одно: милитаристская и националистическая спесь, которая во внешней политике мешает мирным переговорам, а во внутренней – гражданскому компромиссу». Но именно в те дни, замечает профессор Фёрстер, «миллионы немцев разделяли безумную идею о том, что коварный Альбион начал эту войну из-за корыстной зависти». Версальский договор «дал Германии уникальную возможность освободиться от безумного милитаризма», но немцы очень скоро секретно перевооружились, а их генералы в это время сотрудничали с Красной армией. Полковник Хирль писал в 1939 году: «Существует пацифизм совершенно особого рода, пацифизм, являющийся политическим оружием и служащий подготовке к войне. Вы убаюкиваете врага миролюбивыми фразами, он пренебрегает своим вооружением, теряет бдительность, а вы за этой дымовой завесой тайно вооружаетесь. Антивоенные пакты и соглашения надо рассматривать именно под таким углом зрения».

По этому поводу профессор Фёрстер говорит: «Немецкая склонность к преувеличению, страсть к навязыванию своего мнения, экстремизм – все это достигло кульминации в культе тотального государства и тотальной войны». Томас Манн сказал о Третьем рейхе: «Это не государство и не социальный порядок, это дьявольское злодейство. Война против него – это священная война человечества против самого дьявола». Профессор Фёрстер: «Убийство десяти или двенадцати миллионов невинных людей навсегда опозорило немецкое имя. Никакая самая дьявольская фантазия не сможет описать, что происходило в огне горящего Варшавского гетто, когда немцы стреляли в детей и женщин, выбегавших на крыши пылающих домов».

Немецкая нация «не осознает своего предательства всех моральных принципов, происходившего с 1933 по 1945 год, предательства, которое можно назвать поистине сатанинским». Немцы оправдываются, утверждая: «Это только Гитлер и немногие другие». Профессор Фёрстер спрашивает: «Почему немцы голосовали за партию Гитлера с 1930 года и продолжали это делать до тех пор, пока Гитлер не набрал 44 процента голосов? Массовые депортации и убийства Второй мировой войны предлагались на много десятилетий раньше – пангерманистами». Хуже того: «То, что было разрушено в немецком культурном наследии за период с 1933 по 1945 год, есть результат прусского господства начиная с Фридриха II… Гитлер был лишь одним из великого множества немцев, в голове которых причудливо перемешались пангерманская и прусская идея. Гитлер завершил разложение немецкой идеи, господствовавшей в течение тысячи лет». Фёрстер цитирует профессора Ганса Ротфельса: «Гитлер был не изолированным феноменом немецкой истории, а катастрофическим результатом немецкой склонности к обожествлению государства и к удобному подчинению этому авторитарному государству».

Эрнст Глезер, книги которого были сожжены в 1933 году, говорит сегодня о немецкой шизофрении. В немецкой душе «происходит вечная битва добра и зла. Я часто думаю, что немцы всегда ищут рая, но, не найдя его, впадают в такую ярость, в такое недовольство собой, что ищут спасения у дьявола». Другой порядочный немец говорит, что «немцы могут взорваться яростью против чего угодно – будь то под властью Пруссии, будь то под каблуком коричневого сапога. Какая расколотая нация, какой конгломерат многих наций! Они так много говорят о расе, потому что сами лишены ее».

В романе Глезера мы читаем о немецкой способности быстро забывать неприятные вещи. В профессорских кругах «едва ли вспоминают о временах Третьего рейха. Студенты – за немногими исключениями – ничего о них не знают и не горят желанием знать». Один немец, представитель старшего поколения, высказывается против того, чтобы ворошить прошлое. «В конце концов, мы перестали преследовать евреев и даем им возмещение, да и русские немало у нас поимели». Но Эрнст Глезер напоминает немцам обо всем, что они сделали: об истреблении евреев, о русских рабах, об ограблении России и т. д. Глезер замечает, как погружены в лихорадочную работу все промышленники, ученые и политики. После опьянения войной немцы теперь опьяняются миром. То, что подавлялось коварным милитаристским государством, предавшимся в конце политическому каннибализму, взорвалось теперь ничем не сдерживаемым индивидуализмом, ценящим только деньги. Это было бегство от пустоты фальшивых идеалов в бешеную работу. Писатель знакомит нас с разнообразными представителями гитлеровской эры. Школьный учитель Йобланский, когда-то читавший лекции на заводах «Шкода» в оккупированной Чехословакии, стал теперь «реалистическим политиком» и горит: «Наш величайший долг, как всегда, ждет нас на Востоке, который когда-то был цивилизован нашими средневековыми королями и немецким рыцарством». Гуго Пфлантер, который совсем недавно фотографировал еврейские гетто и публиковал снимки в «Фёлькишер беобахтер», стал миллионером, печатая рассказы о «героических подвигах люфтваффе, Африканского корпуса и о страданиях военнопленных в сибирских лагерях». Конечно, «все офицеры и солдаты – замечательные парни, мужественные люди, которые всего лишь исполняли свой долг». Один крупный промышленник говорит: «Они разрушили наши заводы, но мы построили новые и теперь бьем их на рынках нашим превосходством».

Молодая немка Гудрун Темпель говорит: «Если мы оглянемся на последние тридцать лет нашей истории, то увидим огромное стадо страусов – самих себя. Мы уклоняемся от правды. Из всех известных мне наций немцы больше всех уклоняются от правды. Если вы попросите меня одним словом охарактеризовать немца, я назову его вечным уклонистом. Более всего на свете он уклоняется от ответственности. Этим можно объяснить невероятный успех Гитлера. Вообще, немца что-нибудь волнует? Есть что-нибудь, задевающее всю его личность? Да, и это эффективность и подчинение. Отнимите у немца его эффективность, и что от него останется?» Его волнует его трудная работа, но не его прошлое. Он до сих пор хочет, чтобы «ему сказали, что делать». Дальше следует крик души: «Мое поколение немцев испытывает горькие чувства в отношении поколения наших отцов, потому что они отказались взять на себя ответственность за вещи, выходившие за пределы их четырех стен. Они не были заинтересованы в сопротивлении, каждый из них хотел лишь ухватить кусок пожирнее. Большинство немцев до сих пор не обладает способностью к политическому мышлению. Они поклоняются богу эффективности превыше всех других богов».

Наиболее выдающимся критиком послевоенного поведения немцев был Герман Гессе. Когда во время войны некоторые солдаты с русского фронта, который поэт назвал разбойничьим походом в глубь России, написали ему, что стоят на Кавказе во имя защиты тех высших ценностей немецкого духа, частью которого они считают его сочинения, он отбросил их письмо, как «незрелый вздор», ибо эти несчастные «герои» помогли «некоторым зверям в образе человеческом уничтожить все истинно немецкое». Когда другие люди писали ему после войны о своих страданиях, Гессе спрашивал их, почему они не вспоминают о том, что они сами, будучи немецкими солдатами, творили с миром и почему не чувствуют по этому поводу вины. Почему единодушно вставляли палки в колеса Веймарской республики? Почему единодушно голосовали сначала за Гинденбурга, а потом за Гитлера? Когда кто-то говорил ему, что был одной ногой в концлагере, Гессе отвечал, что может всерьез воспринимать только тех врагов Гитлера, которые находились в концентрационных лагерях двумя ногами, а не одной ногой в лагере, а другой – в партии. Когда в его присутствии жаловались на бомбардировки Германии и уверяли в том, что достоинства немцев превосходят достоинства других народов, он говорил: «Немецкая нация просто не чувствует ответственности за то, что она причинила другим нациям мира». Немцы должны прекратить восхваление германского солдата. Сам он много лет молился за поражение этих славных солдат. Гессе гневно говорил о национализме тех, для кого слово «немец» до сих пор окружено сентиментальным «священным» ореолом. Имеет ли достоинство, спрашивал он, или мужество большую ценность, если к этим словам добавить прилагательное «немецкое»? Разве не находим мы того же достоинства, мужества, стойкости, рыцарства у хорошего китайца, японца или мусульманина? «Как только Германия увидит возможность снова набрать силу, вас начнут искушать те, кто заговорит о священной Германии, ее священном горе, ее священных страданиях, ее вечной мужественности, и очень скоро вперед снова выступят солдаты, а Германия заявит права на владычество, на империю и на роль избранного сосуда». Гневными словами осудил он немецкую забывчивость, говоря: «Немецкий порок – это громко рассуждать о веревке в доме повешенного. Никто ничему не научился, все ждут жалости, помощи и понимания, но никто не говорит, что чувствует вину за что-то, не только за Гитлера, но и за многое, многое другое». Гессе не согласен с мнением, будто «нация не отвечает за свои действия». Нация могла бы понять, кто такой Гитлер, еще в 1923 году, но предпочла и дальше подрывать республику. «Вы должны принять последствия и наказание за то, что напали на мир, как разбойники, и превратили его в ад вашими сатанинскими методами».

«Многое сейчас напоминает то, что происходило после Первой мировой войны. Точно так же, как сегодня все мои немецкие друзья в один голос проклинают Гитлера, они были тогда единодушны в своем осуждении милитаризма, войны и насилия, когда была основана Германская республика. Но спустя всего несколько лет Гитлер уже смог решиться на мюнхенский путч. Поэтому сегодня я не могу принять всерьез это единодушие в осуждении Гитлера и не вижу никаких гарантий изменения политической души немцев или хотя бы появления политического понимания».

Многие генералы, помогавшие Гитлеру разорять и опустошать всю Европу, опубликовали свои мемуары, в которых представляют себя невинными овечками. Генерал-полковник Гауссер воспевает подвиги своих солдат в книге «Войска СС в бою». Военный преступник Курт Мейер, служивший в войсках СС, написал две книги: «Гренадеры» и «Войска СС в фотографиях». Во многих других книгах прославляются немецкие кампании в России, Греции, Норвегии и успехи гитлеровской авиации и военно-морского флота.

Немцы написали немало книг и бесчисленное множество статей о бомбардировках Германии, но нет пока ни одной книги о том, как немецкая авиация бомбила Варшаву, Роттердам, Лондон, Ковентри, Плимут, Белград. Немцы всегда утверждали, что это Великобритания начала бомбить беззащитные города. Они забывают, что адмирал Канарис предостерегал Кейтеля против бомбардировки Варшавы, так как это может вызвать ответные удары западных союзников. Кейтель ответил, что таков личный приказ Гитлера. Польский писатель Чеслав Милош свидетельствует, что Варшава превратилась в груду развалин и пепла, стала городом мертвых под немецкими бомбами, а Ульрих фон Хассель, погибший мученической смертью в 1944 году, записал в октябре 1939 года в своем дневнике, что «война Гитлера против Польши покрыла позором имя Германии отчасти жестокостью авиации, а отчасти неслыханными зверствами СС, особенно против евреев. Тех, кто видел Варшаву с ее разрушенными до основаниями кварталами, с лежащими на улицах трупами, охватывает тяжелое чувство».

Ф.Т. Цокор оказался в Югославии, где пережил бомбардировку Белграда, где «было двадцать восемь тысяч человек, которые мирно спали, не подозревая, что в эту ночь им предстоит умереть». Теодор Хеккер записал в дневнике 6 апреля 1941 года: «Оккупация Югославии. Югославы объявили Белград открытым городом, мы назвали его крепостью и бомбили трижды «с большим успехом». Какая радость для немецкого сердца!» Генерал Йодль записал в своем дневнике 27 марта 1941 года: «Политически было бы очень выгодно атаковать Югославию со всей возможной жестокостью. Это будет главной задачей наших военно-воздушных сил. Надо уничтожить на аэродромах югославскую авиацию, а затем уничтожить Белград повторными воздушными атаками».

30 июня 1940 года Йодль подписал следующий приказ: «В соединении с пропагандой атаки устрашения против Англии – они должны быть названы акциями возмездия – должны ослабить и сломить волю населения к сопротивлению и принудить правительство к капитуляции». Гитлеровский комментатор Фрицше объявил по радио: «Когда огонь с небес сошел на Содом и Гоморру, остались в живых семьдесят семь праведных мужей. Весьма сомнительно, остались ли в Лондоне в живых семьдесят семь праведников». Фрицше после войны избежал наказания. Когда Геббельс объявил, что ночью на Бирмингем было сброшено триста тонн бомб, Хеккер написал: «Порочность и проклятие нации лучше и безошибочнее проявляются такими словами, нежели любыми деяниями».

Теодор Пливье, которому пришлось бежать из Германии в 1933 году, говорит о бомбардировке Дрездена, которой немцы возмущаются больше всего: «Орадур-сюр-Глан, Лидице, Треблинка, Освенцим, газ «циклон-Б», операция «Мрак и туман», горы человеческих скелетов в печах крематориев и газовых камерах, сотни тысяч людей, обреченных на смерть, геноцид как принцип государства – нам не пристало говорить о терроре». Граф Виктор фон дер Липпе, один из юристов, принимавших участие в Нюрнбергском процессе, говорит, что бомбардировка Дрездена должна заставить немцев спросить себя, «не имеют ли страдания невинных немцев моральное значение, нельзя ли рассматривать эти страдания как возмездие за страдания, причиненные немцами». Профессор Гольвицер подводит итог дискуссии о бомбардировках Германии страшными словами: «Дети, живыми серными факелами прыгающие в Эльбу и Вуппер, дети, насмерть замерзающие в окопах, похожие на скелеты дети, бегущие в Бельзене навстречу своим освободителям, голые дети цыган и евреев, сжавшиеся в душераздирающий комок и умирающие в струях смертоносного газа, еврейские школьники, сбившиеся в кучку в углу школьного двора и старающиеся избежать оскорблений со стороны других детей, которые только вчера играли с ними. В 1933 году мы стояли в начале всего этого, и именно этот год должны мы вспоминать, когда произносим: «тысяча девятьсот сорок пятый». Наш долг помнить об этом, невзирая на боль, которую причиняют нам эти воспоминания».

Одна из самых печальных глав послевоенной истории Германии – это отношение к Нюрнбергскому процессу. Отец Макс Прибилла, член суда присяжных, еще в апреле 1933 года публично процитировал слова блаженного Августина: «Запоздалая справедливость немногим лучше разбоя», а кардинал граф фон Гален повторил эти слова в проповеди 6 сентября 1936 года. Немцы не слушали этих людей, пока продолжалось гитлеровское тысячелетие, а сейчас не дают себе труда прочитать многочисленные тома нюрнбергских протоколов или, по крайней мере, заключения немецких же экспертов.

Немцы предпочитают слушать тех твердолобых и необучаемых политиков и журналистов, которые наперебой высказывались о Нюрнбергском процессе с 1945 по 1957 год. Геринг, сказавший 4 марта 1933 года: «Мое дело – не соблюдать справедливость, а истреблять и уничтожать», впоследствии произнес: «Мы проиграли войну. Это наше военное преступление». Генерал Гудериан сказал, что в Нюрнберге судили «защитников Европы». «Можно что угодно говорить о злодеяниях Гитлера, но если мы оглянемся назад, то увидим, что он защищал Европу». Генерал Рендулич, еще один пылкий поклонник Гитлера, сказал: «Все приказы, объявленные незаконными в судах наших бывших врагов, были приказами Гитлера, то есть это были не просто приказы – это были законы государства». Поэтому Рендулич охотно употребляет словосочетание «так называемые военные преступники». Эмануэль Шефер, эсэсовский офицер, доложивший Гитлеру, что «Югославия свободна от евреев», лично ответственный за смерть шести тысяч еврейских женщин и детей, был приговорен к шести с половиной годам тюрьмы. Немецкий судья сказал тогда, что подсудимый был слишком слаб, чтобы противостоять злу. Советник Радемахер, виновный в расстреле тысячи трехсот евреев в Югославии, получил три года пять месяцев.

Оглянемся назад и вспомним, что говорили некоторые немцы много лет тому назад. Профессор Адольф Лассон писал в 1871 году: «Мечта о законе, устанавливающем отношения между государствами, о законе, стоящем над государствами, – мечта глупая и бессмысленная, порожденная трусостью и ложной сентиментальностью». Профессор Герхард Риттер, процитировавший это высказывание после Второй мировой войны, добавил: «Такие высказывания особенно высоко ценились в военных кругах. Историк Генрих Трейчке говорил в восьмидесятых годах XIX века своим студентам о божественном величии войны». Один из бесчисленных гитлеровских писак написал в 1934 году, что похожие законы рождаются лишь в головах представителей похожих рас и что невозможны никакие параллели между законами национальными и законами международными. Всякое право обусловлено расой, а поскольку все расы разные, то невозможен свод законов, одобряемый всеми. Другой гитлеровский автор сказал в 1936 году, что «не мечты людей без расы могут быть основанием реалистичного международного права, а расовая упорядоченность человечества… Требуется большое мужество, чтобы отбросить устаревшие международные идеи. Национал-социализм применяет такой подход ко всем аспектам нашей жизни».

Разумные немцы, естественно, придерживались совершенно иных взглядов. Й.К. Блунтчли, один из самых известных юристов своего времени, писал в 1878 году: «Другие государства имеют право вмешиваться, руководствуясь международными законами, когда «права человека» нарушаются в ущерб расе».

Теперь вернемся к Нюрнбергскому процессу, о котором доктор Ойген Когон, сам проведший семь лет в гитлеровских концентрационных лагерях, сказал после войны: «Немецкая нация должна читать протоколы этого трибунала с объективностью, которой всегда гордилась. Нация должна открыть для себя правду, содержащуюся в этих протоколах, и спросить себя: как мы дошли до этого? Как такое стало возможным? Что нам теперь делать?»

По разным поводам судьи Нюрнберга цитировали Гаагскую и Женевскую конвенции, в которых четко определены правила ведения войны. Судьи растолковали всем политикам и генералам, что можно делать во время войны, а чего делать нельзя. На случай сомнений, каковые могли бы возникнуть в будущем, в конвенции записано следующее: «Впредь до выработки всеобъемлющего кодекса законов высокие договаривающиеся стороны считают необходимым и правильным заявить, что в случаях, не включенных в одобренные ими постановления, мирные жители и военнослужащие остаются под защитой и верховенством принципов национального права, в том виде, в каком они сложились на основании правоприменения среди цивилизованных народов, исходя из законов гуманности и примата общественной совести». Судьи обратили внимание на пакт Келлога – Бриана от 27 августа 1928 года, подписанный Германией, согласно которому, как подчеркнул в 1932 году американский государственный секретарь Стимсон, война объявляется вне закона.

Никто в Германии не позаботился объяснить все это широкой публике. В умах немцев, похоже, застряли только мелочные парадоксы, к которым прибегали в Нюрнберге немецкие адвокаты. Профессор Яррейс, который благополучно забыл, что миллионы немцев, невзирая на предостережения, в свое время исступленно кричали «Вся власть фюреру!», говорил судьям, что вся власть в стране принадлежала Гитлеру, и его приказы были обязательны для исполнения всей иерархией Германского государства. Не важно, что тот или иной приказ Гитлера мог не соответствовать международному праву. Профессор Яррейс очень сожалеет, но таково было действительное положение дел. Доктор Серватиус высказал мнение, которое разделяли доктор Тома и доктор Штанер, о том, что Германия вела войну не на жизнь, а на смерть, и это потребовало переоценки всех ценностей – вспомним Ницше! – и отказа от приверженности международному праву.

Немногочисленные немецкие эксперты опубликовали свое мнение относительно правомочности Нюрнбергского трибунала, но не смогли вызвать интерес у широкой публики. Профессор доктор Герберт Краус сказал, что ни один порядочный и нравственный человек не может сомневаться в том, что ужасные преступления, выявленные и доказанные в ходе Нюрнбергского процесса, «вопиют о наказании перед Богом и людьми». Злодеяния, в которых обвиняли военных преступников, все без исключения являются актами, которые считаются преступлениями по законам всех цивилизованных государств. Профессор доктор Вильгельм Греве тоже говорил, что Нюрнбергский трибунал имел дело с актами, которые были не только безнравственными, но и преступными и наказуемыми в согласии с буквой закона. Бывший премьер-министр Баварии доктор Ганс Эхард сказал: «Эти преступления должны быть наказаны в соответствии с законами большинства государств, включая и Германию. Какой стыд видеть неопровержимые доказательства того, как трусливая, собачья покорность последователей Гитлера и безумие растоптали все честное и гуманное, уронив престиж Германии». Доктор Август фон Книрим напомнил немцам, что, согласно Ливию, римляне наказали своего полководца Квинта Племиния за его военные преступления против локров во время Второй Пунической войны. Ливий цитирует слова локров: они называли Племиния «смертоносным чудовищем», превратившим в Племиниев всех легионеров и центурионов. «Они грабят, воруют, ранят и убивают. Они насилуют женщин, девушек и детей, которых вырывают из родительских объятий». Локры говорят, что есть боги и они накажут преступников. Опять же, в 1474 го ду судьям в Брейзахе не понадобилось кодифицированное международное право, чтобы приговорить к смерти Петера фон Хагенбаха, который, будучи наместником Карла Смелого, «попрал ногами все Божеские и человеческие законы»; обвиняемому не помогли ссылки на то, что он выполнял приказы своего сюзерена.

Доктор Отто Нельте, возражая профессору Яррейсу, сказал, что если бы утверждения последнего были справедливы, то из них можно было бы вывести, что вообразивший себя Цезарем маньяк имел право самолично решать, что правильно, а что – нет. Принципы гуманности не нуждаются в кодификации, они обладают абсолютной ценностью. Профессор Густав Радбрух, один из самых известных немецких юристов (он был отстранен от должности в 1933 году), сказал: «Там, где даже не стремятся к справедливости, там, где сознательно отрицают равенство всех людей, каковое является сердцем всякой справедливости, там провозглашаемые законы не просто «неправильны», они лишены качества законов. Самой вопиющей чертой Гитлера было отсутствие чувства истины и справедливости. В начале его карьеры была телеграмма с выражением симпатий к убийцам из Потемпы, а в конце расправа с мучениками 20 июля 1944 года».

Доктор Книрим напомнил немцам о положениях Гаагской конвенции от 18 октября 1907 года о том, что правительства, подписавшие конвенцию, обязаны регулировать ведение войны в соответствии с установлениями конвенции. Идея о том, что военные преступления подлежат наказанию, выражена в американских «Инструкциях по управлению армией Соединенных Штатов во время боевых действий» (1863) и в регламенте германского Генерального штаба от 1871 года, где сказано: «Те, кто поступает вопреки определенным правилам ведения войны, должен быть, в случае поимки, наказан». Обвиняемые немецкие генералы снова и снова повторяли, что подчинялись приказу, а их адвокат доктор Латернзер цитировал английские и американские военные законы, где сказано, что солдат должен повиноваться приказам. Доктор Латернзер: «Теперь мы сознаем грехи прошлого, когда люди не позаботились выработать ясные и исчерпывающие правила поведения оккупирующей державы в военное время. За этот грех несут ответственность Гаагская конвенция и Лига Наций».

Когда обвиняемые генералы утверждали, что невыполнение приказа – это немыслимая в прусских военных традициях вещь, они откровенно и трусливо лгали. Когда Фридрих-Вильгельм I, инспектируя полк, ударил за какую-то пустяковую оплошность по лицу стеком одного майора, офицер достал пистолет, выстрелил себе под ноги и сказал: «Этот выстрел предназначался вам, ваше величество». Следующую пулю майор пустил себе в голову. Во время Семилетней войны полковник Людвиг фон дер Марвиц отказался выполнить приказ Фридриха II ограбить замок саксонского министра Брюля. Марвиц отказался совершить поступок, недостойный его чести. На его могиле во дворе деревенской церкви во Фридерсдорфе (Бранденбург) можно прочесть следующую эпитафию: «Этот свидетель героической эпохи Фридриха воевал во всех его войнах, но выбрал немилость, когда подчинение привело бы к бесчестью». Генерал фон Зейдлиц отказался выполнить бессмысленный приказ Фридриха II во время битвы при Цорндорфе, а когда король пригрозил ему расстрелом, ответил: «После войны моя голова в полном распоряжении вашего величества». Когда Фридрих II приказал министру юстиции барону фон Мюнхгаузену аннулировать законный вердикт суда, этот достойный прусский аристократ ответил: «Ваше величество, вам принадлежит моя жизнь, но не моя совесть». Граф фон Гален рассказал об этом случае в своей проповеди 20 июля 1941 года и добавил: «Неужели вымерли такие благородные люди? Повиновение Богу и совести может стоить нам жизни, свободы и дома, но лучше умереть, чем совершить грех». Молодой писатель Кирст устами одного из своих героев спрашивает: «Почему мы подчиняемся, когда этот фюрер что-то приказывает?» Он получает следующий ответ: «Что поделаешь – национальная черта. Приказы у нас – святое дело. Все приказы – не важно, отдает их приличный человек, идиот или преступник». Один из героев Ремарка говорит: «И это мы – раса господ? Полноте, мы даже во сне выполняем приказы!» Поэт Вернер Бергенгрюн воздал должное доктору Рудольфу Пехелю за его борьбу против Третьего рейха, борьбу, «которая сулила ему не маршальское звание, не маршальскую чековую книжку, не маршальские отличия и не дубовые листья с мечами, но лишь веревку и топор».

Поскольку некоторые британские руководители выразили сомнение по поводу правомочности повешения немецких генералов, постольку мне представляется уместным вспомнить слова молодого юриста, участника Нюрнбергского процесса Карла Хензеля: «Солдат, которому офицер велит убить мирного безоружного человека, не обязан выполнять такой приказ. Каждый солдат знает это. Это не новый законодательный принцип, это древнее правило». Едва ли простой немец возьмет на себя труд прочитать все тома протоколов Нюрнбергского процесса, но никто в Германии не знает, что судьи ссылались на параграф 47 германского закона от 1926 года, где прямо сказано, что отдающий приказ офицер и выполняющий этот приказ подчиненный в равной степени несут ответственность за действия, противоречащие закону. Граф фон Гален в 1936 году сказал, что подчинение, порабощающее душу и противоречащее совести, этой святая святых человеческой свободы, есть «грубейшее рабство». Он напомнил о мучениках раннего христианства, не подчинявшихся римскому императору и добровольно принимавших смерть, потому что они знали, что надо подчиняться в первую очередь Богу, а потом людям. Он сам был готов стать мучеником, если бы на то была воля Божья. Гаулейтер Вестфалии Альфред Мейер с удовольствием замучил бы его собственными руками, как и Борман, но они боялись восстания католиков Вестфалии. Поэтому графа фон Галена было решено повесить после войны. 3 августа 1941 года отважный епископ говорил с кафедры: «Горе людям, горе нашей немецкой нации, если мы нарушим святую заповедь «Не убий», которую Бог дал нам на горе Синай под удары грома и сверкание молнии». Он не раз предсказывал Германии ее судьбу.

Взгляд на «другую» Германию покажет нам, что истинные христиане поступали в соответствии с проповедями графа Галена. Священник Франц Рейниш отказался дать клятву верности Адольфу Гитлеру: «Нынешнее правительство не от Бога, это правительство нигилистов, захватившее власть насилием, ложью и мошенничеством». Он был казнен 7 июля 1942 года. Ганс Берндт фон Хефтен сказал народному судье Фрейслеру: «Я вижу в Гитлере воплощение зла мировой истории». Он тоже был казнен. Многие члены христианских сект, похожих на секту свидетелей Иеговы, подвергались издевательствам и погибали в концентрационных лагерях за то, что отказывались служить в гитлеровской армии. Отец Альфред Дельп, заключенный в тюрьму после 20 июля 1944 года и подвергнутый пыткам, писал закованными в цепь руками: «Хлеб важен, свобода важнее, но важнее всего несгибаемая вера и неизменное благоговение». Он был приговорен к смерти и казнен.

Молодые капелланы Иоганнес Прассек, Герман Ланге и Эдуард Мюллер умерли на плахе 10 ноября 1943 года «за истину Христа», как сказал епископ Вильгельм Бернинг, или за попытку разложения армии, как сказали нацисты; они раздавали гражданским лицам и солдатам проповеди графа фон Галена.

В массе своей немцы не интересуются такими вещами; они по сей день продолжают говорить о несправедливости Нюрнбергского трибунала. Несколько лет назад они перестали говорить о «военных преступниках», которых теперь называют «осужденными». Годами они шумно требовали освобождения из тюрем военных преступников, шли навстречу этим требованиям из циничного желания не усложнять свою жизнь, поощряя немцев думать, что преступники были осуждены без достаточных оснований. Гитлеровские генералы Кессельринг и Манштейн вместе с генералом СС Гауссером обратились к президенту Италии с просьбой освободить военного преступника Вальтера Редера, осужденного за убийство трех тысяч итальянских граждан. Он выполнял приказы, пишут генералы. Когда множество военных преступников вернулось из России в Вену и министерство юстиции распорядилось арестовать их, австрийцы возопили: «Они выполняли приказы!» Так в Австрии была объявлена общая амнистия. Сэр Хартли Шоукросс, британский обвинитель на Нюрнбергском процессе, сказал в 1955 году, что нельзя досрочно освобождать военных преступников, потому что их преступления требуют полного искупления.

Профессор Вильгельм Рёпке сказал в 1945 году: «Все, кто после этого события – телеграммы Гитлера с выражением симпатии к штурмовикам, совершившим убийство в Потемпе в 1932 году, – продолжали состоять в партии такого человека, осудили себя сами. По крайней мере, никто из них не должен занимать место в общественной жизни нации». Слышали ли немцы это предостережение?

Самый знаменитый из немецких эмигрантов Томас Манн в 1947 году высказался языком Вагнера (Гитлер любил музыку и идеи Вагнера и считал себя Зигфридом, которого ударило в спину мировое еврейство): «Наша любовь принадлежит судьбе – любой, лишь бы это была судьба, пусть даже это будет конец мира, окрашивающий небеса красноватыми отблесками сумерек богов». Поэт Ганс Бранденбург соглашается с этим: «Древний миф – не объясняет ли он своим таинственным шепотом еще более древний миф, превращающий сумерки богов в сумерки людей?» Один из немецких юристов на Нюрнбергском процессе сказал, что глубокая трагедия немецкой нации заключается в том, что она не сублимирует свое убеждение, что опоздала к дележу мировых богатств, чем могла бы укрепить свое почетное положение в областях духа и прикладных наук. Один венский профессор подытоживает немецкую судьбу, говоря, что ее глубинная вина заключается в том факте, что на ее почве так и не было позволено произойти ни одной революции. Реформация Лютера была социальной революцией, сорванной немецкими князьями, использовавшими революционную энергию в своих корыстных целях. Очень скоро на сцене появилась «сильная рука» Пруссии. Выборщик из Бранденбурга стал королем Пруссии и, как и следовало ожидать, быстро сменил императора – представлявшего идею объединенной Европы, чем был создан новый тип властителя – император объединенной Германии.

Восхождение Гитлера не было ни следствием Версальского договора, ни результатом условий, сложившихся после Первой мировой войны. Гитлер стал результатом длительного развития: Пруссия над всеми немецкими князьями, Пруссия над всем Германским рейхом, Пруссия над Европой, Пруссия над всем миром! Гитлер, одержимый идеей великого рейха, воображал, что на него возложена миссия воплощения в его персоне всей мощи, всей справедливости, всей власти – то есть это была кульминация старой мании величия. Гитлер считал себя воплощением Германии, Европы, мира и, наконец, человеком, который сможет заменить собой Бога. Он был персонификацией немецкой идеи власти. Германское превосходство обратилось против всего и вся: политически против Европы, идеологически – против иудаизма и христианства; национально – против наций и рас. В этом причина поражения и разгрома Германии.

Томас Манн был самым известным противником Гитлера, и, так как немцы отказались слушать его предостережения против национал-социализма, нам представляется уместным заметить, что именно ему принадлежит честь подведения итогов германской проблемы. Он напомнил немцам, которые предпочитают винить Версальский договор в возвышении гитлеризма, что это они сами не восприняли всерьез демократическую республику 1918 года, отбросив ее, как неудачную шутку, возненавидев ее за свое заслуженное поражение. Он напомнил им о громадной ответственности большинства немецких интеллектуалов. Вместо того чтобы пестовать идею свободы, они предложили нации новое старое учение, «в котором ценности, связанные с идеей индивида, – истина, свобода, право, разум – были полностью отброшены… или им было придано значение, отличное от значения, какое придавали им в течение столетий». Они высмеивали веру в свободное научное исследование, лишенное всяких предварительных допущений; свобода была дана только тем мыслям, которые оправдывали силу. Эти профессора не верили в свободные учреждения и поэтому считали, что концепция свободы внутренне противоречива; они одобряли «деспотическую тиранию над массами, подкрепленную мифическими фикциями… безумными видениями, химерами, не имеющими ничего общего с истиной, разумом или наукой и не способными к творчеству, определяющему ход жизни и истории».

Томас Манн с ужасом наблюдал это гибельное развитие событий и предостерегал против него всей силой своего могучего слова. Он понимал, что такая идеология приведет к периоду войн, «которые, вероятно, отбросят нас далеко за христианскую цивилизацию Средних веков», в варварскую эпоху шаманов и колдунов. Для обозначения такого положения вещей Манн воспользовался музыкальным термином глиссандо, «варварским рудиментом домузыкальной эпохи… Я всегда чувствовал в глиссандо антикультурный и античеловеческий зов».

Немецкая молодежь была увлечена тоталитарными идеями задолго до Гитлера. Это можно почувствовать по беседам, которые ведут молодые люди в романе «Доктор Фаустус» в начале двадцатых годов. Язык, которым они пользуются, – это типичный немецкий жаргон гегельянского типа, который в свое время высмеивал еще Гете. Эти подающие надежды молодые люди убеждены, что либерализм изжил себя и устарел, что никого больше не занимают идеи свободы; они видят только «две возможности религиозной [!] самореализации – социальную и национальную». Пару десятилетий спустя эти возможности стали реальностью, воплотившись под восторженные вопли миллионов молодых и не очень молодых мужчин и женщин в «религию» национал-социализма.

Фауст Томаса Манна – композитор Адриан. По мнению Манна, старая легенда о докторе Фаустусе и трагедия Гете не полностью представляют немецкий характер, так как лишены музыкального элемента. «Музыка – царство демонизма». Музыка, в особенности музыка романтическая, оказывает опустошающее воздействие на германское сознание. Манн цитирует Бальзака, сказавшего в 1839 году: «Пусть немцы не знают, как играть на великих инструментах свободы, но зато они естественно умеют играть на всех музыкальных инструментах».

Один из героев романа католик Цейтблом, в политическом отношении второе «я» Томаса Манна и подобно ему являющийся непримиримым врагом Третьего рейха, говорит, что Германия ввергла мир в войну и что гитлеровский режим сделал Германию невыносимой для всего остального мира, превратив по-европейски мыслящую Германию в безумную грезу о «немецкой Европе». Нацисты говорили о Германии, утверждает Цейтблом, как о европейской крепости, хотя на деле она стала сумасшедшим домом с удушающей, спертой атмосферой. Немецкое поражение, говорит он, будет ужасным, но еще ужаснее была бы победа.

Главный мотив «Доктора Фаустуса» – это пакт с дьяволом. Подобно Фаусту Гете Германия собралась завоевать мир за счет союза с дьяволом, и, как Фауста, дьявол ее похищает. Главная черта дьявола – гордыня – Non serviam. Немцами тоже двигали гордыня и надменность.

Томас Манн бичует эту гордыню в «Иосифе». Немцы, говорил он в 1936 году, «так нелепо тщеславны, потому что родились в стране мужчин, в единственном месте рождения истинных богов»; они презрительно рассмеются над малейшим сомнением в том, что их цивилизация превосходит цивилизации всех соседних с ней стран. Через несколько лет в одном из своих радиообращений к немцам – которые многие из них тайно слушали, рискуя жизнью, – Манн говорил о «мании величия» Германии, а в «Докторе Фаустусе» мы читаем о враге Бога, дьяволе: «Его враг пал, сраженный своей гордыней».

Миллионы людей радовались в 1933 году, опьяненные ложной религией, которая открывалась каждому разумному человеку, как режим жестокости, вульгарности, бандитизма, садизма и грязи. Нацисты совершили неслыханные преступления против народов Европы, разложили своих граждан и совершили перед лицом Бога и людей невиданные мерзости. Какое значение имел теперь гуманизм их Гете, если Гитлер сумел растоптать Европу, называя себя при этом ее спасителем! Тысяча лет немецкой истории была перечеркнута этим падением. «Все немецкое, даже немецкий разум и дух, немецкая мысль, немецкое слово стали омерзительными образчиками зла». Немецкая история закончилась «прыжком в ад, освещенный пляшущими языками ревущего пламени».

«Доктор Фаустус» показывает немцам, что они должны сделать. Истинное раскаяние заключается не только в том, чтобы испытывать скорбь и стыд, которые, как они говорят, испытывают теперь немцы. Истинное раскаяние – это убежденность в невозможности милостивого прощения, в убеждении грешника в том, что его проступок слишком тяжел даже для высшей доброты, что даже она не может простить его греха. Мы уже видели, как далеки в большинстве своем немцы от таких чувств, хотя только раскаяние такого рода может проложить путь к спасению. Герой «Доктора Фаустуса», воплощение немецкой гордыни, признает в конце: «Такая вина, как моя, слишком велика, чтобы найти прощение». Это слова Каина, первого убийцы, и они были произнесены с кафедры графом фон Галеном 3 августа 1941 года. Каин, сказал он, бичуемый своей совестью, признал непростительную вину.

Только после того, как Адриан признает свою каинову вину, Манн в последнем предложении «Доктора Фаустуса» говорит: «Бог да будет милостив к твоей несчастной душе, мой друг, мое отечество».

Великий роман Томаса Манна не оказал воздействия на сегодняшних немцев. Некоторые немцы воздали ему должное, когда он читал лекцию о Шиллере в Штутгарте в 1955 году. Германский министр культуры вручил писателю – по случаю его восьмидесятилетия – крупную сумму денег, которую Манн передал нуждающимся немецким писателям, жертвам нацизма. Когда вскоре после этого Манн заболел, его наградили орденом Pour le merite. Это им ничего не стоило. Нация в целом забыла все и, не раскаявшись и прикрывшись тонким демократическим фасадом, отказывается слушать то, что говорил ей великий писатель в «Докторе Фаустусе» и послевоенных эссе. Воистину сбылось то, что записал в своем дневнике Теодор Хеккер еще в 1939 году: «Можно ожидать, что немцы забудут все, что они сегодня говорят, пишут и делают, забудут как можно скорее». Ниже он добавил: «Но Бог найдет что сказать по этому поводу».

Примечания

1

Перевод Б.Л. Пастернака.

2

Свойственная господствующей расе.

3

Высший немецкий орден «За заслуги», в просторечии «Голубой Макс».

4

Перевод В.С. Лихачева.

5

Перевод Б.Л. Пастернака.

6

Перевод Н. Славятинского.

7

Компенсация, возмещение.

Content

Йонас Лессер
Третий рейх: символы злодейства
История нацизма в Германии
1933–1945

Предисловие

Введение

1. Иисус как еврейский пророк

2. Раннее христианство и антисемитизм

3. Антисемитизм в средние века

4. Германский антисемитизм

5. Лютер

6. Исключение: Гёте

7. Романтизм

8 От Наполеона до Бисмарка

9. Вагнер, Ницше, Х.С. Чемберлен

10. Мания величия и раболепие: обожествление государства

11. Первое поражение Германии

12. От республики к рейху

13. Литературные подстрекатели и литературные провидцы

14. Третий рейх

15. Преступления против славянских народов

16. Преступления против евреев

17. Две послевоенные ментальности

Примечания