Лора Мэрфи

Найди свое счастье

I

Дорис Тейлор — лентяйка от природы. Ей скоро стукнет тридцать, и уже трудно поддерживать свой вес в норме одной диетой. Поэтому ее любимый комплекс упражнений — усесться на крыльце в кресло-качалку со стаканом апельсинового сока и рулетом с корицей и, отталкиваясь время от времени ногой, умиротворенно качаться. Но, Господи, как ей нравится наблюдать за моряками Уэст-Пирса. В любое время дня, зимой и летом или в межсезонье любители бега трусцой появляются у ее дома с регулярностью, позволяющей проверять время, и чем жарче на улице, тем меньше на них надето.

А нынешний июль — чертовски жаркий.

О Господи, когда же природа сжалится!

И в это теплое субботнее утро Дорис сидит в своем любимом кресле. Рулет уже съеден, а сок ждет на столике. Через широкое окно за ее спиной доносятся пронзительные вопли героев мультяшек, сопровождаемые изредка хихиканьем Кэтрин. Каждую субботу мать поддразнивает девочку, что в ее-то возрасте она так увлекается мультфильмами, и всякий раз Кэт награждает женщину мудрым взглядом все понимающего ребенка, язвительно бросая что-то насчет полуобнаженных моряков и их мускулистых тел. Потом в одной ночной рубашонке плюхается перед телевизором на ковер, завтракает мороженым и погружается в мир своих мультдрузей.

Ах, эти субботние утра в доме Тейлоров!

Дорис уже потянулась за своим стаканом, когда ожил телефон. Она с минуту слушала его трели, но не дождалась вопля "ма!" от своей дорогой малютки. Очевидно, звонили дочке. Ее, девятилетнюю, вызывали по телефону гораздо чаще, чем мать. Проклятье, в свои почти тридцать лет она ведет менее насыщенную светскую жизнь, нежели Кэтрин.

Иногда Дорис чувствует себя старушенцией. За Грега она вышла в девятнадцать и уже через несколько месяцев овдовела. В двадцать родила Кэт и растила ее одна. Изредка ходила на свиданья, но большинство мужчин в городе — восемнадцати-, девятнадцати- и двадцатилетние моряки — были настолько молоды, что она казалась себе распутной теткой. Те немногие достаточно взрослые холостяки, к которым ее влекло, интересовались отнюдь не браком, постоянством и воспитанием чужого ребенка.

Ну да ладно. Никто из них так и не вызвал у нее серьезного интереса.

Ни один из них не смог заставить ее забыть отца Кэтрин.

Но наблюдать за ними забавно, подумала она, когда по улице пробежали два лейтенантика, приветливо помахавшие ей.

Охваченная внезапным беспокойством, она поднялась с кресла и подошла к верхней ступеньке. Сегодня утром что-то уж очень тепло и, судя по всему, будет еще теплее. Лужайку нужно бы подстричь, но лучше оставить это на более прохладные вечерние часы. Можно и не поливать, хотя все уже и так изрядно подсохло. Для нее навсегда останется тайной, как при такой высокой влажности, когда на улице словно в парилке, так мало воды попадает в почву.

Дорис спускается по ступенькам и сходит с дорожки в траву. Они переехали в этот дом, когда Кэтти было пять и малышку было легко ублажить, да и любила она мать еще достаточно, чтобы быть при ней. С ее помощью — пятилетней-то — были выполоты все сорняки перед домом и разбиты клумбы вдоль тропинки до подъездной дорожки, вокруг двух пальм и магнолии.

К сожалению, интерес дочки к цветоводству и компании матери улетучился к тому времени, когда ей исполнилось семь, и вся эта трудоемкая работа летом легла на плечи Дорис. Через год-два, надеется она, Кэтрин станет достаточно корыстной, чтобы ее помощь можно было купить за разумную сумму. До тех пор клумбы и сорная трава, которая вот-вот заглушит цветы, — ее забота.

Она бредет вдоль подъездной дорожки, нагибаясь, чтобы вырвать сорняки, одолевающие резеду и левкои, потом направляется к тротуару, чтобы взять газету из поблекшего красного почтового ящика. Развернув ее, она пробегала заголовки первой полосы — политика и морские дела, — когда звуки шлепков по тротуару привлекли ее внимание. Зная, что Кэт будет смеяться, она тайком подглядывает из-за газеты за обнаженным до пояса бегуном в поношенных кроссовках и полинявших красных шортах. Мощные телеса, обычно снисходительно фыркает Кэт с видом женщины, еще не поддавшейся очарованию противоположного пола. Красивые тела, думает Дорис с широкой улыбкой. Особенно этот. Длинные ноги, узкие бедра и тонкая талия, широкая грудь. Строен, атлетическое сложение.

И что-то знакомое во всей фигуре.

Ее улыбка угасает, когда оценивающий взгляд останавливается на лице бегуна.

Слишком знакомое. О Господи, нет! Она едва не выкрикивает его имя, чтобы утвердиться в своей догадке, но ей и не нужно подтверждения, достаточно охватившего ее внезапного шока и внутренней дрожи.

Теодор Хэмфри.

О Боже, это же Тед!

Она-то думала, что уже никогда больше его не увидит. Какое-то время ее мольбы были о том, чтобы он исчез из ее жизни. Когда же это случилось, она уже молилась, чтобы он вернулся.

Ее молитвы, похоже, не пропали даром.

Плохо, что надеяться она перестала уже девять лет назад.

Тед…

Дорис не видела его с того дня, когда их с Грегом батальон отправился в Корею за новой славой, а для многих — и на погибель. Дорис поцеловала на прощание мужа, сказав, что любит его и будет скучать, а Тед наблюдал за ними со скептическим выражением в глазах много повидавшего на своем веку человека.

Это было десять лет назад.

Батальон отплыл, и она больше никогда не видела двух жизнерадостных парней. Грегори Тейлор погиб в далекой, опаленной войной стране вместе с патрульной командой от взрыва, устроенного проклятыми красными. Она так и не узнала, как Теду удалось спастись. Он не связывался с ней после смерти Грега. Даже не навестил ее по возвращении в их городок. Не написал записочки, не позвонил по телефону, не поинтересовался, как она все пережила. А ведь был лучшим другом Тейлора и даже больше, гораздо больше, — и все же после его гибели вел себя так, будто Дорис не было на свете…

Он бежит большими красивыми шагами, минует подъездную дорожку соседнего дома и вот уже всего в нескольких ярдах от нее. Шок уступил место чему-то вроде паники. Она не хочет, чтобы он видел ее, не хочет встречаться с ним вот так — неподготовленной, ошеломленной, сбитой с толку. О Господи! Не желает она встречать его, пока Кэт дома и в любой момент может выскочить на улицу.

Неуклюже, на сразу же налившихся свинцом ногах она попятилась к дому. Долой с улицы, на подъездную дорожку, мимо цветочных клумб. У нее это должно получиться. Если только она заставит работать свои мышцы, хоть чуть-чуть ускорит шаг, то достигнет спасительного дома, и он никогда не узнает…

— Эй, Дорис! — позвала ее соседка с другой стороны улицы. — Спасибо, что одолжила мне вчера свою машину.

Звуки шагов смолкли — и ее собственных, и более тяжелых и быстрых на улице. Мгновение она пялилась пряма перед собой, потом с кривой улыбкой повернулась на голос Салли и вяло помахала ей. Соседка села в свою машину, подала назад и, посигналив в ответ, уехала. Дорис растерянно таращилась на освободившуюся мостовую, прикусив нижнюю губу. Заметив, что Тед остановился, она желала одного — чтобы он побежал дальше, как если бы не видел и не знал ее. И жалела, что не сбежала, как только узнала его. Жаждала скрыться в безопасном месте, где могла бы предаться воспоминаниям и страдать в одиночестве. В том состоянии, в котором пребывала последние десять лет.

С тех пор, как он оставил ее.

Краем глаза она едва видела его. Отчетливо слышала, как он учащенно дышит — потому ли, что утро вдруг стало таким тихим или потому, что она все еще была настроена на его волну? Десять лет назад между ними возник странный контакт, незримая связь, которая позволяла им чувствовать друг друга и которую никто, даже Грег — благословенно будь его доверчивое сердце! — не заметил. Могло ли это чувство превозмочь все, что случилось — ее брак, смерть Грега, рождение Кэтрин и, наконец, пребывание в одиночестве все эти годы?

С силой сжав в руке свернутую газету, она подумала: может, повернуться и уйти? Всего лишь пара шагов до дома, до безопасности. В конце концов, это же он пропадал неведомо где и с кем.

Но прежде чем она собралась с духом и скрылась, прежде чем успела даже пошевельнуться, он сделал шаг навстречу. Сначала в поле ее зрения появились его кроссовки — кожаные, дорогие, хоть и поношенные. Грег когда-то говорил, что Тед бегает так много, что обувь просто горит на нем. Грег подначивал его, спрашивал, от чего он убегает, не замечая, что друга это отнюдь не забавляло, что он никогда не отвечал на поддразнивание. Может, он и в самом деле пытался скрыться от чего-то или кого-то?

Но Дорис обратила на это внимание. Больше того, даже догадывалась, чего старается избежать Тед. Она сама была частью того, от чего он убегал.

Тяжело дыша от усталости и жары — а, может быть, и от удивления? — он остановился в нескольких шагах от нее.

— Привет, Дорис.

На десять лет стал старше и на сотню смертей — круче, и все же голос не изменился. Да она и слышала его мало, если не считать те немногие часы, что они проводили вместе, но как же он запомнился. И она все еще слышала этот голос в своих снах. Мучаясь от своей вины.

Я не сделаю тебе больно, Дори.

Доверься мне, Дори.

Ты не любишь его, Дори.

— Хэй, Тед, — произнесла она предательски изменившимся голосом.

Прежде чем отвести глаза, она все же украдкой посмотрела на него — на его крепкую челюсть, темные глаза и прямой нос, неулыбчивый рот. Волосы у него каштановые, коротко постриженные — не совсем наголо, как стригутся многие морские пехотинцы, но очень коротко. Давным-давно она часто задавалась вопросом, какие они, отрасти он их до нормальной длины: шелковистые или жесткие? Какое ощущение они вызвали бы у нее, если бы она прикоснулась к ним, если бы они не были такими короткими, как предписано уставом корпуса морских пехотинцев? И стыдилась, думая об этом. Она принадлежала Грегу Тейлору, а невеста Тейлора не должна была задаваться подобными вопросами относительно его друзей.

Но невеста проделывала и гораздо более ужасные вещи с его лучшим другом.

Она ненавидела Теда за это, проклинала себя и даже Грега. Было время, когда она ненавидела всех… кроме Кэтрин. Ее невинной малышки.

— Я и не знал, что ты все еще в Уэст-Пирсе, — тупо проговорил он.

Сжимая газету, она сложила руки на груди.

— Откуда тебе было знать? После того, как ваш батальон отбыл, я ничего не слышала о тебе.

Тед взглянул на нее исподлобья. Она почувствовала его холодный, пронзительный взгляд, хоть и не смотрела на него.

— Когда я должен был напомнить о себе, Дорис? Когда тело Грега положили в гроб? Или когда ты хоронила его?

Если бы десять лет назад он смотрел на нее так, она бросилась бы искать убежище. В те времена она боялась его.

Нет, не совсем так. Он ни за что бы не обидел ее ни словом, ни взглядом. Несмотря на всю свою крутость, несмотря на свой суровый образ жизни, он проявлял в отношении к ней необычайную нежность, которой даже Грег не отличался.

Нет, она боялась не его, а желаний и чувств, которые он вынуждал ее испытывать. Боялась того, к чему все эти чувства могли привести. Но даже сейчас, будучи уже вполне взрослой и зрелой, зная о жизни больше, чем хотела бы, она жаждала убежать от него.

Но не убежала. Не отступила, а лишь негромко произнесла:

— Ты мог бы, по крайней мере, извиниться!

— Извиниться? — повторил он. — За что же ты хочешь моего извинения? За то, что я жив, а Грег мертв? Или…

Он замолчал, нахмурившись. Ему и не нужно было продолжать. Она прекрасно знала, что последовало бы за этим "или". Так что это все еще волнует его. Те несколько часов, что они провели вместе, — два или три — все еще давят на его совесть. Два или три часа. Их хватило, чтобы показать, сколь недостойными доверия Тейлора были его лучший друг и подруга.

— Ты мог бы выразить сочувствие по поводу гибели Грега.

— Ты знаешь, как мне было больно.

Осмелившись взглянуть на него, она заметила усталость в его глазах и почувствовала себя мелочной. Конечно, она все знала. Он действительно любил Грега. Они были неразлучны — работали вместе, тренировались вместе. Знали, что в один прекрасный день они могут попасть на войну, воевать бок о бок, даже умереть вместе. Однако Грег погиб без друга. Не один, нет. Вместе с ним погибли девяносто шесть человек, но не Тед. И, видит Бог, она не хочет, чтобы он извинился за то, что выжил, а Тейлор — нет. То, что Теодор Хэмфри жив и невредим, было ее единственным утешением, когда пришло кошмарное известие.

Она сомневалась, что пережила бы и его смерть.

Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Почему ты не позвонил мне? — хотелось ей спросить. Что помешало навестить меня? Как же ты, любивший Грега, не зашел к его вдове? Почему ты выбросил меня из своей жизни?

Сжав губы, она судорожно подыскивала, что бы такое безобидное сказать. Это было нелегко. Они с Тедом не снисходили до ничего не значащих разговоров — слишком это пресно и не романтично. Когда же дошло до потворства своим желаниям, они отдались самому естественному из них. И самому греховному.

Слава Богу, Грег так и не узнал об этом.

— Ты живешь здесь? — наконец спросила она. Простой вопрос, не могущий повредить ни одному из них, но ответ на него значил немало. Не должен он жить по соседству. Судьба не может быть такой недоброй после стольких лет, чтобы поселить их рядом. Ему всегда нравились долгие пробежки — пять, шесть, даже восемь миль. Может, он сохранил эту привычку и живет достаточно далеко отсюда?

— У меня квартира чуть дальше по улице.

Судьба бывает просто злой. Она проезжает мимо того многоквартирного дома каждый день — по дороге на работу, в бакалею, в кредитное общество, на заправочную станцию. Куда ни поедет, ей не миновать его дома.

— А ты?.. — она опять заколебалась. Не хотелось задавать этот вопрос, но ей нужно было знать ответ. Ради себя. Ради Кэтрин. — Ты женат?

Тед бросил на нее быстрый жесткий взгляд. Она приняла и его, и отсутствие обручального кольца за отрицательный ответ. И ждала, когда он спросит, вышла ли она вновь замуж или кольцо с бриллиантом на ее пальце — память о Греге. Она носит его уже десять лет. Поначалу было страшно даже снять его — оно осталось единственным связующим звеном с Грегом, но теперь все вошло в привычку. Утром она встает с постели, принимает душ, одевается и надевает часы, серьги и обручальное кольцо. И так каждый день.

Но он не спрашивает. Может, тем самым подчеркивает свое безразличие?

Почему ему не было наплевать до того, как они предали Грега? — с тоской спросила она себя.

Дорис переступила с ноги на ногу. Ее одолевало желание покончить с этим, свиданием, войти в дом и убедить себя, что не следует больше встречаться с ним.

Но и не хотелось отпускать его с такой легкостью.

Из-за Кэтрин.

— Ты давно здесь?

— Две недели.

Две недели он прожил на одной улице с ней, а она даже не подозревала об этом. Все же Уэст-Пирс маленький городок. В нем лишь один бульвар, несколько магазинов и ресторанов. Если она не наскочит на него вновь где-то в городе, то встретится с ним в гарнизонном магазине или в лавке на базе. Натолкнется на него в кредитном обществе или на почте, в аптеке или на приеме в морском госпитале. Рано или поздно он напомнит, что снова живет здесь, служит здесь.

Так или иначе, но она снова увидит его.

— Ты, наверное, служишь уже лет пятнадцать?

— Шестнадцать.

— Решил сделать здесь карьеру?

— Это все, что я умею. — Он пожал плечами, и она обратила внимание, как заиграли мускулы на его обнаженной груди. Кэтрин подтрунивала над тем, как она заглядывалась на соблазнительные мужские тела, и ей приходилось отговариваться, что это всего-навсего здоровое любопытство. Она лишь глазела на них, не больше того. Не было ни малейшего соблазна потрогать их, убедиться, действительно ли эти мышцы так крепки, как кажутся, такая ли мягкая и теплая кожа, какой она выглядит.

До сих пор глазею, подумала она, виновато отводя глаза.

Тед водил по асфальту носком кроссовки. Мышцы его ног были напряжены и разгорячены. Вредно останавливаться так резко после долгой пробежки. Он набегал уже много тысяч миль и настрадался от мышечных болей, чтобы знать — нужно не только разогреваться, но и охлаждаться постепенно. Но он услышал, как соседка напротив назвала имя Дорис, увидел ее, и его дыхание сорвалось. Он не смог бы пробежать и десяти ярдов, даже если бы от этого зависело, жить ему или нет.

Десять лет назад он полагал, что его жизнь зависит от того, сможет ли он сблизиться с Дорис или нет. И не имело значения, что девушка напугана до полусмерти. Не важно было и то, что она принадлежала кому-то, хотя этим кем-то был его лучший друг во всем проклятом мире. Он хотел ее, нуждался в ней и взял ее, поняв слишком поздно, что все якобы незначимое имело-таки значение. И то, что он считал своим спасением, стало, наоборот, его проклятием. Ведь платить за это приходилось каждый день на протяжении последних десяти лет.

Вот и сейчас…

Почувствовав, что она не смотрит на него, он бросил на Дорис быстрый взгляд. Десять лет срок немалый, но девятнадцатилетняя невинная девочка почти не изменилась в двадцать девять. Появились лишь тонкие морщинки у уголков глаз. Сохранила свою стройность, но тело обрело этакую мягкость и округлость, которых не было раньше. Те же пышные каштановые волосы. Глубокие темные глаза. Полные мягкие губы.

Все еще красива.

Проклятье.

Росло ощущение неловкости от молчания, и он наконец спросил:

— Что поделываешь?

Ее, кажется, обрадовал этот вопрос.

— Я учительница, — ответила она со смущенной улыбкой. — В четвертом классе. А летом подрабатываю у подруги в агентстве, занимающемся недвижимостью.

Школьная учительница. Совсем нетрудно представить ее в этой роли. Вполне почтенное занятие. Если бы судьба распорядилась по-другому, если бы Грег выжил в той проклятой войне, он закончил бы службу в морской пехоте, и они с Дорис вернулись бы в их маленький городок и зажили безмятежной жизнью. Она учительствует, а он пошел работать в страховом агентстве отца. У них превосходная семейка. После ухода отца на покой Грег берет его бизнес в свои руки. Они типичные представители среднего класса, уважаемые, превосходные члены общества.

От этой воображаемой картины ему стало не по себе.

Он никогда не дал бы ей всего этого.

О, он хотел бы дать ей все. А вместо этого все отнял.

Не пожалел и Грега.

Знает ли она? Подозревает ли, какую роль сыграл он в гибели Тейлора? Не этим ли объясняется горечь, сквозившая в ее голосе, когда она заговорила о муже? После того, как ваш батальон отбыл, я ничего не слышала о тебе… Ты мог бы, по крайней мере, извиниться… Хотя бы выразить сочувствие по поводу гибели Грега…

Загнав глубоко внутрь, туда, где им и место, вину и боль, он оглядел, прищурившись, дом за ее спиной. Ничего особенного — кирпичный, двухэтажный, чудесная веранда, лужайка с массой цветов. Немного великоват для одного человека, но страховки Грега вполне должно было хватить.

— Ты живешь здесь одна?

Не то чтобы это имело какое-либо значение. Ему наплевать на то, с кем она живет теперь. Плевать, если она снова вышла замуж (хотя он признал в единственном кольце на ее руке подарок Грега) или взяла жильца, или, черт побери, любовника. Ему-то какое дело?

— Нет.

Ответила она поспешно, как-то виновато, будто защищаясь, и ее щеки слегка порозовели. Итак, хозяйка этого дома живет с каким-то мужиком, подумал он с мрачным равнодушием, но что-то под ложечкой сжало — значит, не так уж ему наплевать. Интересно, почему они не поженились? Этот парень не желает связывать себя или ей неохота расставаться с положением вдовы? Хотя страховка мужа, скорее всего, была выплачена единовременно, и она лишь продолжает пользоваться другими льготами: скидкой в гарнизонном магазине, бесплатным медицинским обслуживанием…

Оставаться вдовой Грега было удобно и в других отношениях. Тейлор, без сомнения, вызывала большое сочувствие, когда кто-то узнавал, что она овдовела в девятнадцать, и еще большее сочувствие — при известии, что ее муж пал смертью храбрых. Десять лет назад вся страна видела его по телевидению. Вся нация была в трауре по погибшим и выражала сочувствие их семьям. Даже понастроили мемориалы в память о павших героях доблестной корейской и позорной вьетнамской войн.

И забыли о тех, кто выжил и видел, как умирают их друзья, кто благодаря судьбе или Божьей милости не пострадал во время взрыва. Все друзья — одногодки Теда — были погребены под развалинами казармы. Он помогал откапывать их, извлекать одно изуродованное тело за другим. Помог извлечь и тело Грегa. Ну почему, черт побери, он, которого никто не ждал и никто не любил, выжил, а погиб его лучший друг, у которого столько было впереди.

Дурные шуточки Господа Бога.

Прежде чем он надумал, что бы еще такое сказать — так всегда случалось у него с женщинами, она начала нерешительно пятиться от него, выдавив со смущенной улыбкой:

— Мне нужно идти…

Никогда Дорис не улыбалась ему так, как Греху или любому другому парню. Тогда улыбка у нее становилась очаровательной, теплой, немного поддразнивающей. Ему же доставались какие-то вымученные и настороженные гримасы.

Все ускоряя шаги, она быстро взбежала по ступенькам на веранду. У двери остановилась, оглянулась и, еще раз вымученно, стесненно улыбнувшись, исчезла в доме.

Стесненно… Некоторые вещи совсем не меняются. За все время, проведенное ими вдвоем, был только один момент, когда она не стеснялась. Несколько коротких часов она желала, чтобы он находился рядом, был таким, каким представлялся ей. В те упоительные часы она радушно приняла его, впустила в свою жизнь.

Лучше бы этого никогда не было!

Тогда бы он не потратил десять долгих лет, надеясь, что это повторится.

О Господи, если бы только никогда не знать ее.

Ладно, прошлое он не в силах изменить, но будущее-то можно держать под контролем. Теперь, когда известно, что она здесь, он постарается избегать ее. Уже не будет ни бегать мимо ее дома, ни ездить по этой улице. Черт, он с таким трудом получил разрешение поселиться вне базы. Теперь же лучше переселиться в казарму, как только кончится срок оплаченной аренды квартиры. База на полном самообеспечении и можно провести остаток службы, не покидая ее.

Он держался на расстоянии от нее, как и обещал когда-то Грегу, и сделает все возможное, чтобы сдержать слово в оставшиеся до увольнения три года. А потом уедет подальше — страна большая.

Отвернувшись от симпатичного домика и сладко пахнувших цветов, он пошагал по улице к своему дому. С шага перешел на трусцу, а затем и на быстрый бег, словно пытаясь ускорить течение времени. Похоже, он отдал большую часть своей жизни бегу, но это ничего не решило и не изменило.

Когда он остановится? От кого или чего бежит?

В квартиру он вошел не взбодренный как обычно после долгой пробежки, а отягощенный всколыхнувшимися воспоминаниями. И все же по привычке включил горячую воду и немного расслабился под сильными струями.

Будь неладна эта Дорис!

Он подчинился приказу и прибыл во Флориду. Как он мог вернуться туда, где его одолевали малоприятные воспоминания? Лучше бы уж ему было отправиться в Балтимор, туда, где вырос, обратно к семье, которая не желала его раньше и не желает теперь.

Он справлялся на телефонной станции насчет Дорис, и телефонистка сказала, что сведений о ней нет. Значит, решил он, давно куда-то уехала. В конце концов, Уэст-Пирс не был для нее домом, как не был он им и для Грега. Она переехала сюда, чтобы быть поближе к Тейлору. Когда же он погиб, ей незачем было оставаться здесь и, вероятно, хотелось вернугься в Флоренсвилл к своей семье или перебраться к новому мужу.

Сколько раз он ошибался за свою жизнь?

Кажется, постоянно.

Он небрежно обтерся полотенцем. Сегодня суббота, идти некуда, поэтому он не стал бриться, а только пробежал расческой по волосам и надел чистые шорты и футболку. Потом, прихватив бутылку сока, растянулся на диване, включил телевизор, попав на программу субботних мультфильмов, и негромко, но зло выругался.

Неожиданная встреча с Дорис сделала бессмысленными его усилия забыть ее. От этих попыток пришлось отказаться уже давным-давно. Он смирился с тем, что из-за смерти Грега и других обстоятельств он никогда не сможет избавиться от воспоминаний о ней. Но думать о ней, девятнадцатилетней и далекой, недосягаемой, — это одно, а знать, что она живет в полумиле от тебя на той же улице, — совсем другое.

Он начал рыскать по каналам в поисках чего-нибудь поинтересней, что отвлекло бы. Но это оказалось невозможным — Дорис заполнила все его мысли.

Как и в первый раз, когда они только познакомились, Грег попросил помочь его девущке переехать в новую квартиру, и Тед согласился. Все равно ему нечего было делать в тот субботний день, к тому же его разбирало любопытство. За два года знакомства с Грегом он только и слышал о Дорис Джеймсон. О том, как они росли вместе в соседних домах, что их родители дружили, а младшие братья и сестры тоже были очень близки. Что Дорис и Грег были лучшими друзьями с малолетства, а когда наступил юношеский возраст, их свидания стали естественным продолжением детских встреч. Ни у него, ни у нее не было тайных симпатий к кому-либо еще. И наконец они планировали пожениться, как только закончится четырехгодичная служба Тейлора в морской пехоте. Ну как было не познакомиться с девушкой, о которой так восторженно говорил Грег.

Они потратили целый вечер, помогая ей перевезти подержанную мебель и личные вещи в маленькую, с одной спальней квартирку, и в благодарность она накормила их ужином. В казарму они вернулись почти в полночь, и Тед уже совершенно определенно знал две вещи: между Грегом и Дорис не было ничего, кроме дружбы, пусть необычайно глубокой и крепкой, но всего лишь дружбы.

А между Дорис и ним могло бы быть чертовски больше.

Она пленила его в первый же момент. Никогда еще ни одна женщина не возбуждала в нем такое сильное желание. Но с самого начала он не предпринимал ничего ради удовлетворения своего чувства. Принимая регулярные приглашения друга, Тед всегда был вежлив, дружелюбен и сдержан, насколько это было в его силах. В конце концов, она была подружкой Грега, девушкой, на которой он собирался жениться.

Даже если между ними что-то и было не так.

Тед имел женатых друзей, так что знал, что к чему: отношения же этой пары не были ни на что похожи, что бы они там ни воображали.

Всякий раз, когда жених направлялся к Дорис, он приглашал кого-то еще — обычно Теда, часто пару других парней из батальона, и она, казалось, никогда не возражала. Девушка ни разу даже не намекнула, что предпочла бы этим шумным дружеским встречам свидание с любимым наедине.

Хотя Грег и питал, без сомнения, приязнь к женщинам, к своей избраннице он проявлял не больше романтического интереса, чем к сестре. И прощался с ней чисто братским поцелуем. Между ними не возникали ни страсть, ни желание, ни ревность.

И любовью они никогда не занимались, пока не поженились. Тед узнал эту интимную деталь, нарушив одну из общеизвестных заповедей.

Он считал, что они держатся вместе постольку, поскольку это было привычно и удобно, стало их образом жизни. Они неразлучны с детских лет и, по словам Грега, ничто не осчастливило бы два семейства так, как их брак. Сколько они себя помнили, родные только и говорили, что в один прекрасный день их дети поженятся.

Они готовились, недоумевал Тед, к супружескому общению, а не к любви с ее всепоглощающей страстью. Их манила тихая гавань, а не бурные шквалы неведомого.

Но все это не умаляло его вины, когда он соблазнил невесту своего лучшего друга.

Ему стыдно и больно вспоминать об этом.

Дорис прислонилась к двери. С закрытыми глазами, с сердцем, колотившимся так, что оно вот-вот заглушит шум телевизора в соседней гостиной.

Тед.

У нее всегда возникало тревожное чувство, когда видела его, ее даже пробирала дрожь, и каждый раз она радовалась, когда он заходил. С самого первого дня, когда Грег привел его и представил ей, когда гость бросил на нее этот всеведущий взгляд и произнес сильным спокойным голосом: "Привет, Дори". При каждой встрече она испытывала беспокойство и опасение. Возбуждение. Стыд.

И какой стыд!

И у нее была причина испытывать укоры совести — Грег. Она стала неверна ему сердцем задолго до той ночи с Тедом.

Сейчас у нее был еще больший повод стыдиться. Стоило ей только сделать несколько шагов и заглянуть в гостиную, чтобы прочувствовать это.

Оттолкнувшись от двери, Дорис преодолела это расстояние и остановилась. Кэтрин лежала на полу, подложив под себя диванную подушку, задрав ноги вверх и подперев подбородок руками. Она была высокой для десятилетней и такой худой, какими могут быть только девочки. Девчонка-сорванец искала простоты во всем. Ее волосы свободно рассыпались по плечам, челка свешивалась на лоб. Гардероб состоял из шортиков и джинсов, маек с короткими рукавами и свитеров. И только одно платье было запрятано в глубине шкафа ради редких посещений церкви и не менее редких официальных мероприятий. Обычные для девочек украшения? Она их не носила. Косметика? Ее она не интересовала. Мальчики? Ну, неплохие партнеры по играм, если, конечно, они не обижались, когда она их обгоняла в беге, или на велосипеде, или обыгрывала в бейсбол.

Она была частью стыда Дорис.

Ее самый большой секрет.

Ее самая большая любовь.

Чудесная девчушка, как говорили все. Вылитая мать.

Но все, кто говорил так, — ее родные и родные Тейлора, их друзья — видели лишь то, что хотели видеть, что их устраивало. Они не замечали в ее внешности и намека на Грега, с его светлыми волосами и голубыми глазами, поэтому и соглашались, что она вылитая мать.

И ошибались. Как и большинство детей, Кэтрин походила на обоих родителей. Волосы у нее были от Дорис — каштановые, шелковистые и прямые, и ее же глаза — темные, выразительные. И материнское телосложение, и те же губы бантиком. Но подбородок, ушлую улыбку и прямой нос она унаследовала от отца. Как и спокойный характер, и серьезность, и холодный практицизм.

Никто, кроме матери, не замечал ее большого сходства с отцом, но оно и неудивительно.

Никто же не видел ее отца.

Никто не встречался с Теодором Хэмфри.

Горько улыбнувшись, Дорис повернулась, прошла по коридору на кухню, бросила газету на стол и подошла к раковине помыть руки.

Десять лет назад она попыталась открыть правду о ребенке, которого еще носила. Послала Грегу письмо, в котором признавалась во всем, не назвав имени мужчины, с которым была ему неверна. Писала о том, как глубоко сожалеет об этом, и умоляла простить ее. Соглашалась на развод, если он потребует его, и обещала восполнить ему все, если только он даст ей такой шанс. Клялась быть самой лучшей женой, какую только может пожелать мужчина.

Со слезами на глазах отнесла она письмо на почту и торопливо бросила в ящик, чтобы уже нельзя было его вернуть. Шесть недель спустя оно вернулось к ней нераспечатанное, но ей было не до него, так как она уже оплакивала смерть мужа. Он погиб, так и не узнав, что она забеременела от его лучшего друга.

Десять лет назад она, девятнадцатилетняя, осталась предоставленной самой себе, впервые в жизни — одна-одинешенька — в чужом городе. В таком возрасте самое время быть молодой, безрассудной, беззаботной. Безрассудной молодости как не бывало. Но сколько же забот пришлось взвалить на себя с помощью Теда. Ее сообщника по преступлению. Ее партнера по вот уж действительно греховному зачатию.

Только ему и невдомек.

А теперь он живет на той же улице, что и его дочь, — милая девочка с редкой обворожительной улыбкой, и не знает об этом.

О Боже, что ей делать?

Кэтрин забрела на кухню с чашкой из-под мороженого, неслышно ступая по линолеуму босыми ногами.

— Что это за мужик, с которым ты разговаривала? — спросила она, ставя чашку на разделочный столик и беря с тарелки рулет с корицей.

Дорис замерла и, выдавив из себя улыбку, закрыла воду и повернулась к дочери.

— Старый знакомый, — ответила она, вытирая руки полотенцем.

— Много лет назад, — ехидно усмехнулась Кэт. — Ты словно говоришь о древней истории. Не такая уж ты и старая, ма.

— Это было еще до того, как ты родилась, детка. Очень давно.

— А кто он?

— Я же тебе сказала…

— Как его зовут?

Ее улыбка пропала, и Дорис поспешила повернуться к раковине, чтобы сполоснуть чашку.

— Тед Хэмфри, морской пехотинец.

— Еще бы, "медный лоб" сразу видно.

— Что это еще за словечки? — с укоризной отреагировала мать, ставя чашку в сушилку.

— Ты бегала к нему на свидания или еще что?

— Нет, — ответила Дорис слишком быстро и резко. У них с Тедом не было свиданий. Лишь небольшое "еще что".

— А ты бегала на свидания к кому-нибудь, кроме папы?

Дорис вздрогнула. Дочь спросила так легко, так естественно о человеке, которого не знала. Не она научила ее этому, а родители Тейлора, ее мать и отец, их с Грегом братья и сестры. С того момента, как Кэтрин залепетала, они показывали ей фотокарточки Грега и учили произносить: "Папуля, Кэтти. Это твой папуля".

И Дорис поощряла это, ибо и сама не знала, что делать. Ей было чуть больше двадцати, сама еще девчонка, но уже с крошечным дитем. Ее муж погиб, а Тед выкинул из своей жизни. Она нуждалась в помощи обеих семей, а семья была нужна Кэт. Особенно родителям мужа — ведь внучка связывала их с покойным сыном. В тот период ей не хватило храбрости и сил рассказать им правду, а позже, когда стала взрослее…

Она осталась трусихой. К тому времени Тейлоры слишком уж полюбили Кэтрин. Признание причинило бы им невыносимую боль. И Дорис пошла по пути наименьшего сопротивления, более безболезненному для дочки, ее бабушек и дедушек, для самой себя. Она сохранила свою тайну и жила во лжи.

Но вот вернулся Тед.

И стало больно и стыдно, что Кэт называет папулей совсем не того человека.

Несправедливо, обидно!

— Нет, золотце, я ни с кем больше не встречалась, — отгоняя навязчивые мысли, натуженно улыбнулась мать.

— Так откуда же ты знаешь этого Теда?

Ну почему дочка не рассеянная, как все ученики в школе? И Дорис попыталась отвлечь ее внимание.

— Что-то мы уж очень любопытны сегодня!

Кэт не обиделась. Она вообще редко обижалась на чьи-либо слова.

— Мы любопытны постоянно. Если не задавать вопросов, ничему не научишься. Так как ты познакомилась с ним?

Мать повернулась к ней лицом. Если не ответить, Кэт сообразит, что она что-то скрывает. А поскольку действительно скрывает, не следует давать дочери повод так думать. Да простит меня Бог!

— Тед был другом… — она осеклась и тут же добавила: — Грега.

Отчаянно желая переменить тему, Дорис пригладила волосы дочери и ущипнула ее за щеку.

— Почему ты до сих пор не одета? И сколько можно есть?

Склонив голову чуть набок, Кэт разглядывала ее с минуту, потом, видно, решила позволить матери отделаться от нее на этот раз.

— Я же расту.

— Будешь есть как сейчас, милочка, и вырастешь поперек себя шире.

Проглотив последний кусок рулета, Кэт облизала пальцы.

— Что ты собираешься делать сегодня?

— Пойдем в библиотеку?

— Не-а. Пошли на пляж.

— А может, в кино? Хорошо посидеть в кондиционированном помещении, а?

— Не-а. Лучше в прохладной воде.

— Мы давно уже не гуляли по бульвару.

— На пляж, ма.

Дорис прикидывала. Пляж на базе отличный, но туда далеко ехать, и наверняка будет полно народу в такой жаркий субботний день. Хуже того, ее, расслабившуюся на полотенце, будут донимать старые воспоминания. О том, например, как они с Грегом и Тедом впервые ездили на тот же пляж и она ради Грега вырядилась в новое бикини. Но обратил-то внимание на обновку именно Тед, наградив ее долгим оценивающим взглядом. Он тогда впервые в ее неискушенной жизни заставил почувствовать себя привлекательной женщиной.

Старые воспоминания и новые заботы. Поистине смертельное сочетание.

— Загоришь чуть больше, детка, и тебя уже не различишь в темноте.

— Ну, ма-а-а, — умоляюще протянула Кэт.

Улыбнувшись через силу, Дорис сдалась.

— Ладно. Поедем на пляж, но только на час. Потом вернемся и прополем клумбы.

Любой другой ребенок сразу бы согласился, но только не ее дочурка. Кэт капризна, она добивается чего желает, и только на собственных условиях. Подумав над оговоркой матери, дочь схитрила:

— Два часа на пляже, и я сама прополю клумбы. Парочку, ма, ну чего в этом плохого!

Дорис было уже не до улыбки. За пару часов они с Тедом изменили свою жизнь. Предали Грега. Приговорили себя к десяти годам неверия и лжи. Наделали много зла.

Но они сотворили и кое-что еще, в чем она никогда не будет раскаиваться, независимо от того, кто больше пострадал при этом.

Они дали жизнь Кэтрин.

II

Поток машин на шоссе, ведущем к Уэст-Пирсу, к концу рабочего дня, — как в кошмарном сне, и вторник не был исключением. Хотя квартира Хэмфри находилась лишь в двух милях от ворот базы и в семи от расположения его батальона, дорога домой вызывала раздражение с момента, когда он влился в этот поток и пока не свернул на Роуз-стрит через шесть с половиной миль.

Корпусу морских пехотинцев необходимо, размышлял он, установить гибкий график. Другие службы с успехом применяли его. Он бы с радостью приезжал на работу раньше и оставался бы дольше, лишь бы не попадать в час пик. Не то чтобы он так уж торопился попасть домой — никто его там не ждал. Просто он не любил торчать в дорожных пробках, сидя в машине как в ловушке, когда не оставалось ничего иного, как погружаться в раздумья.

Не хотелось ему думать о Дорис, а последнее время, казалось, все мысли только о ней. Что бы он ни делал, все каким-то образом напоминает ему об этой женщине — смотрит ли он телевизор, готовит ли себе ужин или завтрак, читает ли. Даже его ежедневная пробежка напоминает ему о том единственном разе, когда Грег уговорил ее пробежаться с ними, а она рухнула на траву через четверть мили и, задыхаясь, объявила, что не сделает больше ни шагу.

И не сделала. А они пробежали еще три мили — легче легкого для Теда, но предел для Грега и, когда вернулись в квартиру, увидели ее растянувшейся на диване с кулечком шоколадных конфет и поглощенной старым кинофильмом.

Прошлой ночью он даже разыскал подаренное ею карманное издание автора, которого он назвал при ней своим любимым писателем. Для нее эта книжонка ничего не значила — просто увидела ее в магазине и бросила в свою тележку, как бросила бы в нее пакет любимых чипсов, но для него она значила очень многое.

В ней был весь мир, целая эпоха.

Карманная книжонка. Все, что у него осталось от того рокового лета… Она и еще груз вины, от которого ему никогда не избавиться.

Субботняя встреча с Дорис потрясла его. Может, боги решили, что ему слишком хорошо живется с его виной, гневом и душевной пустотой и поэтому он нуждается в хорошей встряске, в том, чтобы ему разбередили старые раны? Или это была новая фаза его наказания за то, что он сделал, да и Дорис тоже? И вот он должен жить, зная, что она здесь, на этой же улице, по соседству. И при этом сознавать, что даже сейчас, после десяти суровых лет, он не может обладать ею.

Буду держаться от нее подальше, Грег. Клянусь!

Даже сейчас? Особенно сейчас.

Уличное движение остановилось совсем, и он нетерпеливо забарабанил пальцами по рулю. Раздумчивые выжидания хоть чуть скрашивали непривлекательность жизни в казарме. В ней он провел большую часть самостоятельной жизни. Дома удобнее, близко к работе, к тому же бесплатно, в обмен на квартирные деньги, от которых он раньше отказывался.

Забавно, как все получается. Когда шестнадцать лет назад он решил поступить в морскую пехоту, то не намеревался сделать на этом карьеру. И уж точно не собирался жить, есть, спать и дышать в казарме. Нет, он лишь бежал от домашней жизни, становившейся все невыносимей. Ему не хотелось покидать Джуди, но у него не было выхода. Его сестре только исполнилось семнадцать, ей оставалось закончить последний класс средней школы.

Этот год он собирался провести в казарме, экономя каждый цент. Как только она получит аттестат, тут же приедет к нему, и они заживут вместе. Он обещал ей это в тот день, когда покинул Балтимор.

Один год. Не так уж и долго. Любой может выдержать что угодно в течение года.

Но не Джуди.

Наконец он проехал через последний светофор, который был отключен, чтобы полицейские могли отрезать поток машин с поперечной улицы. Через несколько минут повернул с центральной автострады и покатил домой по бульвару Медоу, а затем и по Роуз-стрит. Он проехал мимо своего дома. К коттеджу Дорис.

Тед не собирался останавливаться и даже не надеялся увидеть ее. Он просто посмотрит. Подсыпет еще немного соли в душевные раны, открывшиеся при неожиданной встрече с ней.

Дом казался притихшим, подъездная дорожка пуста. На соседнем участке несколько пацанов и темноволосая девочка собрались на лужайке, сидя на велосипедах и громко болтая. Когда Тед развернулся в конце улицы и снова проехал мимо интересующего его объекта, девочка, вовсю нажимая на педали, мчалась по дорожке. В конце ее у ограждающего бордюра она резко дернула руль и послала свой велосипед вверх. Приземлившись по другую сторону препятствия, она развернулась юзом на заднем колесе, одарив мальчишек победной улыбкой.

Жуткая сорвиголова, с усмешкой подумал он. В детстве он не был знаком с девочками-сорванцами. Конечно, в его квартале мамаши не спускали глаз с дочек. Это был единственный способ удержать их в узде, и то не всех.

Например, его безнадзорную сестренку Джуди.

Миновав детей, он снова взглянул на коттедж Дорис. Его пальцы судорожно сжали руль, как только он заметил ее. За те несколько минут, что он доехал до конца улицы и обратно, она пришла домой, взяла почту и сейчас уже подходила к крыльцу.

Зная, что это глупо, Тед плюнул на все и остановился на другой стороне улицы. Он не выключил двигатель, не окликнул ее, не сделал ничего, чтобы привлечь внимание женщины, а лишь смотрел, как она поднимается по ступенькам, поворачивает ключ в замке и открывает дверь из металлический сетки. Только смотрел.

И этого было достаточно.

Что-то заставило ее оглянуться, и она застыла на месте. Через мгновение, распахнув дверь и положив куда-то почту и сумочку, хозяйка вернулась на лестницу.

Дальше по улице завопили детишки, и в зеркало заднего вида он увидел, как темноволосая девочка снова взлетела в воздух. Когда он перевел взгляд на дом, Дорис уже приближалась к нему.

На ней было летнее штапельное платье — легкое, ласкающее взгляд и льстящее ее фигуре. Собранные на затылке волосы удерживала широкая белая заколка. В ту давнюю ночь она тоже была в летнем платье, красном, точно того же оттенка, что и рубашка на нем, а прическу украшали изящные черепаховые гребни. Он легко извлек их, и волосы рассыпались по его рукам.

Вот чертовка! И как она умудряется выглядеть такой привлекательной и свежей после рабочего дня. Будто нарочно напоминает ему о той летней ночи, вызывая у него желание провести с ней еще одну ночь.

Но он же не имеет на нее никаких прав. Как не имел их и раньше.

Он опустил стекло и выключил двигатель, когда она подошла к почтовому ящику. Оперевшись одной рукой на столбик, поправила прядь волос и негромко произнесла:

— Хэй, Тед.

— Привет, Дорис, — небрежно бросил он.

Она посмотрела туда, где резвились детишки, потом перевела взгляд на его форму.

— С работы?

— Да, вот прозевал поворот.

Уголок ее рта приподнялся, глаза растерянно забегали. Она как всегда неспокойна, когда он рядом. Интересно, подумал он, как думал и раньше, что ее успокоит? Может, ему следует заговорить с ней, быть более приветливым, улыбчивым? Может, он должен больше походить на Грега?

Но он привык быть только самим собой, а такие не очень-то привлекательны. В обычных человеческих отношениях и в дружбе он был суховат и сдержан, исключая разве что Джуди. А родных просто избегал вот уже более пятнадцати лет, и они вполне могли считать его покойником. Что же касается отношений с женщинами… Единственной, от кого он хотел постоянства, была Дорис. Вот эта самая женщина, которой в тягость стоять здесь и разговаривать с ним. Эта прелестная Дорис, не желающая даже взглянуть на него.

Но тут она именно это и сделала. Не зыркнула, а действительно посмотрела и, открыто встретив его взгляд, чуть улыбнувшись, по-доброму спросила:

— Ну, каково тебе вновь в Уэст-Пирсе?

— Я бы предпочел оказаться в любом другом месте земного шара.

Прямота Теда не погасила ее улыбку. Увидев его в машине, остановившейся у ее дома, Дорис поначалу ощутила уже знакомую дрожь, но сейчас смогла справиться с нею, особенно после того, как Кэтрин и ее компания бросили велики и скрылись в соседнем доме. Почему бы теперь не поговорить, не привлекая любопытных детских взглядов.

— Уэст-Пирс не такое уж плохое место, — спокойно проговорила она, прекрасно понимая, что не город его беспокоит, а воспоминания о давнем пребывании в нем. — Когда-то он был твоим домом.

— Нет, он был всего лишь одним из многих местожительств.

Она присела на бордюрный камень поближе к нему, пригладив на коленях подол платья. Это положение почти на одном уровне с его лицом было, вроде бы, удобнее. Да и уместнее, поскольку не давало повода для быстротечного разговора. Теперь ей было легче оценить его привлекательность, от которой у нее даже прерывалось дыхание, когда она увидела его в первый раз, в пятый, десятый… Она всегда считала его обворожительным, загадочным, притягивающим к себе. И не знала, что делать с этим влечением. Такой серьезный, сильный, гипнотизирующий… А она была слишком юной. Совсем зеленой.

— Где еще ты побывал за это время? — спросила она, стараясь держать свои чувства в узде.

— В Ки-Пойнте, в Сиэтле. — В его взгляде появилась этакая отдаленность. — На Филиппинах, в Японии, на Кубе.

— Да уж, попутешествовал мальчик из Балтимора. — Не получились у нее ни поддевки, ни усмешки.

— А ты где побывала?

— Только здесь. — Она вздохнула еле слышно, грустно, даже с тоской. — Я никуда отсюда не уезжала, Тед.

Ее снова одолевали вопросы, которые хотелось задать еще в субботу. Все эти "почему". Почему ты не позвонил? Почему не приехал? Почему избегаешь меня? Если бы он приехал и застал ее в положении, то мог бы обо всем догадаться. Если бы был рядом, когда родилась Кэт, то сразу бы все понял. Посчитал бы месяцы и сообразил, что она была уже беременна, когда выходила замуж, что ее ребенок был зачат за месяц до свадьбы. И знал бы, черт его побери, чье это чадо.

Он обязательно признал бы свое отцовство и, быть может, не оставил и ее. И будь он рядом, можно было опереться на него и сказать всем правду. Она бы выдержала всеобщее осуждение и гнев, пережила бы и свой стыд. Эх, если бы он был рядом и помог ей!..

Тогда не пришлось бы лгать на протяжении десяти лет.

Господи, ну как справиться со всем этим?

Можно бы начать с того, что сказать Теду о дочери. Не что у них есть дочь, а у нее. Потом познакомить их. Ему будет достаточно одного взгляда на девочку, чтобы узнать в ее милых чертах…

Она вздрогнула. О Небо, как же ей не по себе.

— Когда приходит твой… жилец?

Вот, Дорис, сказала она себе, вот тебе благоприятная возможность. Всего-то и произнести: "У меня нет жильца, Тед, я живу с дочерью". Но что-то мешало ей признаться, и она едва выдавила из себя:

— Скоро придет.

— Он тоже морской пехотинец? А где служит?

Она долго таращилась на его машину — серую, запыленную, но относительно новую. Почему он решил, что она делит кров с мужчиной? Почему так плохо думает о ней?

Потому ли, что она переспала с ним, собираясь замуж за Грега? Или потому, что объяснила свою податливость чистым любопытством? Для этого, дескать, сгодился бы любой мужчина. Просто он попался под руку.

До сих пор помнит она недоуменное выражение на его лице, когда он одевался и уходил…

Он все еще ждал ее ответа, напряженно наблюдая за ней.

Ну какое ему до этого дело, уныло подумала она. Его холодная сдержанность свидетельствовала, что он больше не желает ее, ни капельки не любит и даже не хочет знать.

Но и пристальный, не отпускающий взгляд этого дорогого ей человека выдавал его чувства. Все имеет для него значение, хоть он и скрывает это. Он делает вид, что ему наплевать, как и с кем она живет. А сам не спускает глаз, ожидая ответа.

Что же ему сказать?

— Нет, — тихо ответила наконец Дорис, — она не служит. — Ей хотелось продолжить и дальше: она — девятилетняя девочка, слишком молодая для службы, но слова остались невысказанными.

Он проводил взглядом проезжавшую мимо машину, не находя нужных слов для разговора. В таком случае лучше спрашивать.

— Почему ты осталась в Уэст-Пирсе? Почему не вернулась домой, к своей семье?

Ей задавали этот вопрос и раньше, и она находила разные ответы. Ее притягивал этот городок. Было удобно находиться близко от базы, пользуясь выгодами, которые она давала семье погибшего. Здесь они с Грегом начали семейную жизнь.

Здесь ее бросил Тед.

Она выбрала вариант, который был не менее правдив, чем другие.

— Если бы я вернулась домой, наши семьи просто не дали бы мне дышать. Они и так доняли меня. Все боялись, что я сломаюсь. Кидались все делать за меня. Если бы я вернулась домой, как они и хотели, было бы гораздо хуже. Мне необходимо было опереться на кого-нибудь, но только не на них, — она помолчала, глубоко вздохнула и спросила: — Почему ты не позвонил, когда вернулся?

Он ничего не ответил, только смотрел прямо перед собой, выпятив подбородок.

— Я помню возвращение вашего батальона. Такое было ликование, как же — вернувшиеся герои, выжившие. Выпуски новостей передавали несколько дней. Я высматривала тебя по телевизору, искала имя или снимок в газетах и все думала, что ты обязательно позвонишь мне. Я ждала.

Наконец Тед взглянул на нее. В этот момент, даже если бы очень захотел, то не мог бы выглядеть еще более крутым морским пехотинцем. Холодное выражение глаз, твердо выставленная вперед челюсть, словно вырубленные из гранита черты лица.

Они уже сказали все, что могли. Не о чем больше говорить.

Наклонившись, он повернул ключ зажигания и мотор взревел.

Дорис встала, отряхнула платье, потом наклонилась, чтобы видеть его лицо.

— Может, тебе и не о чем говорить, Тед. Но мне есть о чем. Я хотела узнать некоторые вещи. Мне нужно было сказать тебе кое-что… — То, что не решилась высказать прямо сейчас, да еще в таких обстоятельствах. Встряхнув головой, она отступила на несколько шагов. — Забудь обо всем. Не принимай близко к сердцу.

Не сказав больше ни слова, он уехал. И ехать-то ему было всего несколько кварталов, но ей трудно было отделаться от ощущения, что он снова сбегал от нее.

Вздохнув, она проследила взглядом, как машина скрылась из виду. Но мысли о Теде не покидали ее ни на минуту уже с субботнего утра. Дочь провела воскресенье с дедушкой и бабушкой, а ей пришлось проработать два тягомотных дня. И все же у нее было достаточно времени, чтобы все заново обдумать и прийти к нескольким неизбежным выводам.

Тед имеет право узнать, что у него есть дочь.

Если он захочет стать отцом, Кэт придется познакомиться с ним. Поскольку она не может заставить девочку хранить подобную тайну, значит, правду должны узнать все: ее родители и сестры, семейство Тейлоров, знакомые. Она обязана признаться, что лгала им, и должна молиться, чтобы все они — в том числе дочь и ее отец — простили ее.

Вряд ли Тед будет снисходителен, поскольку то, что она натворила, не так-то легко простить.

Когда она шагала по подъездной дорожке, ее на всей скорости обогнала на велосипеде Кэт. У гаража она спрыгнула с него и, бросив на землю, подбежала к матери.

— Я рада, что ты дома, — проворковала она и обняла плечи матери худющими руками.

Дорис замерла, словно впервые почувствовала нежность этого объятия.

Что я наделала, с ужасом подумала она. Лишила Теда такой вот ежедневной ласковой встречи дома на протяжении девяти лет. Зная, как он одинок, она скрыла, что у него есть дочь. Его же дочери говорила, что Грег ее отец и в память об этом мнимом отце поставила на ее тумбочку фотографию чужого для девочки человека. Отказала Теду в радости и счастье, на которые имеет право всякий отец. Украла девять драгоценных лет у него и у Кэт, девять бесценных лет, которых уже не вернуть. Никогда.

То, что она натворила, не имеет оправдания. Теперь глупо даже думать, что он сможет ее простить. Нет, лишь возненавидит…

Хэмфри поклялся себе, что больше не появится здесь, но в субботнее утро снова бежал трусцой по направлению к дому Дорис. Он не спрашивал себя почему. Не вспоминал об обещании, данном Грегу давным-давно. Не внушал себе, что гораздо разумнее сделать вид, будто она не существует вообще. Не признавался, что даже пробежка мимо ее дома приведет лишь к одному — к душевной боли.

Он не принял во внимание ничего, забыв свои клятвы. Просто бежал привычные шесть миль, чтобы вернуться домой той же дорогой.

Было уже слишком жарко, и его одежда повлажнела от пота, выступившего на спине и груди. Подобная жара опасна при физической нагрузке, если нет нужной закалки. У него она есть.

И все же дыхание сбилось, когда впереди замаячил дом Дорис. Уютное местечко. Не такое роскошное, какое ей обеспечил бы Грег. Интересно, сколько времени она уже живет здесь, снимает этот дом или выплачивает его стоимость, намерена ли остаться здесь навсегда? Если он приедет в Уэст-Пирс после окончания службы в морской пехоте, найдет ли ее здесь?

Он почти поравнялся с домом. Цветы чуть привяли, нуждаясь не меньше него в глотке воды. Красивый дворик она создала: изумрудно-зеленая трава, яркие цветы по краям подъездной дорожки и вокруг деревьев — красные, синие и голубоватые, золотистых оттенков. Ему всегда мечталось о таком дворике с зеленым газоном, который нужно регулярно стричь, об уютном домике, который время от времени требует ремонта, о гараже, чтобы в нем повозиться, и о широкой веранде, где можно расслабиться. Типичный американский коттедж средней руки — радующий глаз, такой обыкновенный, реальный. Эту обитель отделял целый мир от угрюмого дома, в котором он вырос…

Дорис сидела в кресле-качалке на веранде с развернутой газетой, которая ее совсем не интересовала. Увидев его, она поднялась и подошла к верхней ступеньке. Не заговорила, не помахала рукой, заставив и его поступить так же. Он даже не замедлил свой бег, а только пристально смотрел на нее, пока пробегал мимо.

Жизнь неприветлива и несправедлива. Он уяснил эту истину, когда ему было всего девять и его отец умер. Мать вновь вышла замуж всего лишь через несколько недель и привела в дом нового мужа, сразу возненавидевшего любое напоминание о ее первом браке. И ненависть его обратилась прежде всего на Джуди и Теда. Когда он закончил курс переподготовки, до него дошло страшное известие о сестре.

Но самое несправедливое произошло потом, когда он влюбился в невесту своего лучшего друга. Проведя с ней какие-то считанные часы, он мучился уже десять лет. Желал ее и знал, что она никогда не будет принадлежать ему. Пришлось смириться с этим, пока она не появилась, чтобы снова отвергнуть его. Это ли не самая большая несправедливость из всех.

Добежав до конца улицы, где началось строительство нового жилого квартала, он повернул обратно. Мог бы вернуться и другим путем, минуя ее дом, если бы в нем был хоть намек на инстинкт самосохранения. Но с чувством обреченного, уже зная, что именно он сделает, Тед побежал той же дорогой.

Дорис все еще сидела в кресле-качалке, держа перед собой газету. Ее руки метнулись к журнальному столику, когда он замедлил бег и повернул на подъездную дорожку, а затем и на тропинку. И снова она выбралась из кресла, подошла к верхней ступеньке лестницы и прислонилась к перильцу, наблюдая за ним.

Он остановился в нескольких шагах от нее, и хозяйка оказалась фута на три выше его. Уперев рука в бока, тяжело и прерывисто дыша, он молча глядел на нее, пока она в нерешительности не улыбнулась.

— Мне кажется, ты бы не отказался от кувшина воды.

Он лишь повел плечами.

— Присядь, я сейчас принесу.

Когда она открыла дверь, послышались звуки утренней субботней передачи по телевизору. Наверно, жиличка развлекается, подумал он с досадой. В такой обстановке и с хозяйкой не поговоришь. Но ведь она предложила присесть.

Выбирать можно было между качелями, бамбуковым креслом с вылинявшей подушкой и плетеным креслом-качалкой. Слишком заманчиво провести на веранде вдвоем хотя бы несколько минут жаркого июльского утра.

Тед скромно присел на верхнюю ступеньку, ощутив грубую поверхность кирпичей. Опустив руки на колени, он замер, прислушиваясь к своему неровному дыханию, сосредоточившись на том, чтобы замедлить его и сделать ровным. Когда он услышал за спиной звук открываемой двери, его сердце уже билось нормально, насколько это вообще возможно в присутствии Дорис.

Хозяйка принесла кувшин и стакан, на ее плече висело полотенце. Не говоря ни слова, она протянула его, и когда он вытер лицо, подала стакан, полный воды.

— Восхищаюсь мужчиной, который бегает даже в такую жару, — сказала она, садясь на ступеньку. — Когда влажно и температура поднимается выше тридцати пяти, меня хватает лишь на то, чтобы сидеть в тенечке и читать.

Он осушил стакан, и она вновь наполнила его и поставила кувшин рядом.

— Ты всегда рассиживаешь здесь в субботу утром?

— Да, я человек привычки.

— Это я знаю, — усмехнулся Тед.

Даже в девятнадцать она любила определенный порядок. Ей хотелось знать загодя, когда придет Грег, кого он приведет с собой, кроме Теда. Остальных предпочитала принимать только в выходные дни. Она привыкла, чтобы ее не беспокоили раньше одиннадцати часов утра в субботу или воскресенье — единственные дни, когда можно поспать подольше. Ей нравилось регулярно следить за бейсбольными играми по телевизору, в будни ходить в кино, а ночью по субботам играть в покер.

— А я помню, что ты тоже такой. Всегда считала, что тебе подходит служба в морской пехоте. Ты тоже ценишь заведенный порядок и организованность. Всегда ходил в накрахмаленной рубахе, отутюженной форме и начищенных ботинках. Вообще строго выполнял приказы и делал все так, как полагается.

— В то время, как Грег не был таким организованным.

Она слабо улыбнулась.

— Грег не воспринимал корпус морской пехоты всерьез. Записался в него по капризу. Если получится — прекрасно. Если нет, ну и подумаешь. Всего-то на четыре года. — Ее улыбка исчезла. — Ему следовало бы относиться ко всему серьезнее. Может, тогда он не погиб бы.

Хозяйка вроде расслабилась, и гость едва не последовал ее примеру. Но последние слова заставили его собраться. Она ошибается. Не отношение к службе в морской пехоте причина гибели Грега. Это он, Тед, был во многом виновен в его смерти.

— А где… — Он не договорил, отвел глаза, потом снова взглянул на нее. — Где его могила?

— В Флоренсвилле. Так захотели его родители. Рядом с предками Тейлоров. Его мать приносит каждую неделю цветы на могилу, а отец заменяет маленький американский флаг, когда он выцветает. — Она говорила тихо и спокойно, словно примирилась со смертью Грега. Словно ей уже не больно думать или говорить о нем.

А Теду все еще было больно. Он так и не научился смиряться со смертью. Многих он потерял и продолжал оплакивать каждого из них.

— Я не мог… — Он промокнул полотенцем лоб, потом сосредоточился на цветочных клумбах, не решаясь смотреть в лицо Дорис. — У меня не было возможности приехать на похороны. Мы должны были завершить нашу миссию. Раньше приехать на родину мы не могли.

— Я знаю, — мягко откликнулась она.

— В батальоне состоялась заупокойная служба. И не последняя, черт побери. Тогда это было обычным делом, в нашей роте осталось менее половины состава.

— Здесь тоже состоялась заупокойная служба. На ней я встретила жену Пэтона и брата Симпсона.

Его пальцы с силой сжали стакан. Он помнил о них до сих пор. Пэтон красивый паренек из Чикаго, влюбился в девушку, работавшую на базе. Именно его бракосочетание незадолго до отправки в Корею, полагал Тед, побудило Грега поступить так же.

А Симпсон… Его прозвали Ковбоем. Он был родом из Техаса, отличался тамошним говорком и мечтал после службы остаться во Флориде. Ненавидел приевшиеся ему джинсы, ковбойские ботинки и шляпы "Стетсон". Он был весельчак, гуляка и сердцеед и посмеивался, что отобьет у Теда любую красотку. А таковой для Хэмфри была лишь одна очень милая и неискушенная девушка.

Но Ковбой так и не узнал об этом.

— Я недавно видел старую фотографию, — медленно заговорил он, — на которой изображены ряды гробов, покрытых флагами. Страшная фотография, потому что мне пришлось быть очевидцем всего этого.

— Я храню флаг с похорон Грега, сложенный так, как мне его вручали. Хотела отдать его родителям мужа, но они настояли, чтобы я оставила его для… — Она внезапно смолкла и сжала губы. Помолчав немного, снова взглянула на него и криво улыбнулась. — Не очень-то приятная тема для такого утра, а?

— Да уж, — согласился Тед.

Несколько минут они хранили молчание, пока он не спросил:

— Твоя жиличка проводит весь день дома или уже ушла куда-нибудь?

Если бы у нее был выбор продолжить разговор о смерти Грега или о так интересующей его "жиличке", Дорис предпочла бы сейчас первую тему. Она еще не свыклась с мыслью о необходимости сказать ему о том, что у нее есть дочь. Ей не хватало уверенности в том, что сумеет скрыть свою вину, что сможет сказать об этом достаточно спокойным голосом, чтобы он не догадался сразу о ее тайне.

Со временем, даже при таких коротких посещениях, она будет не в состоянии скрыть существование Кэтрин. В конце концов, ведь решила же, что обязана сказать Теду: "У тебя есть дочь!" Но ей хотелось, чтобы это случилось позже, когда между ними установятся, быть может, менее напряженные отношения. Когда она будет уверена, что он не отречется от Кэт.

— У меня почему-то такое ощущение, что ты не желаешь говорить о своей жиличке?

Его низкий голос был с нотками подозрения, которое сквозило и в его глазах. Ей стало неприятно оттого, что он смотрит на нее так, словно не совсем доверяет. Но почему он должен быть доверчивым? Ему уже известно, что она способна на обман. После той жаркой августовской ночи, проведенной с ним, она продолжала дружить с Грегом, вышла за него замуж, — словно так и должно быть и ничего не случилось.

И все-таки ему невдомек, насколько она лжива. Он не знает, что она вышла замуж не по любви, была неискренней, поскольку испытывала подлинные чувства к Теду.

Откуда ему знать, что последние десять лет ее жизни прошли во лжи и обмане. Но скоро узнает и возненавидит ее.

Ну что же — пора сделать первый шаг.

Поднявшись на ноги, она сорвала несколько цветков прежде, чем повернуться к нему. Ей хотелось быть храброй, чтобы не бояться предстоящего разговора. И хотелось остаться трусихой, чтобы предотвратить, хотя бы оттянуть, увы, неизбежное.

— У меня нет жилички, Тед, — объявила она, открыто встретив его взгляд и стараясь не уводить в сторону свой.

— Но ты сказала…

— У меня есть дочь.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы вникнуть в ее слова, и она притихла, перебирая пальцами хрупкие цветки и с болью в сердце ожидая его реакцию.

— Дочь? — вопросил он наконец с нескрываемым изумлением. — У тебя — дочь?

— Да.

— Кто ее отец?

О Боже. Никто не задавал ей этого вопроса. Когда она сообщила Тейлорам и Джеймсонам, что беременна, родные несказанно обрадовались. О, они посчитали и обнаружили, что она забеременела за месяц до бракосочетания, но не приняли этого во внимание. И, естественно, поверили, что отцом был Грег. Кое-кто из их родственников решил, что Дорис переехала в Уэст-Пирс именно для того, чтобы иметь возможность вступить в более интимные отношения с женихом.

Тед, только Тед догадался спросить о том, что все воспринимали как само собой разумеющееся.

Она тщательно подбирала слова, отрывая лепестки от цветка.

— Я была в положении, когда Грег погиб.

Он смотрел на нее, явно не понимая.

— Муж этого не знал. Поэтому и тебе было не известно. Я написала ему обо всем в письме, которое отправила незадолго до Рождества.

Он сообразил, что означала эта примерная дата, заметила Дорис, припомнил, что казарма была взорвана пятнадцатого декабря. Конечно, припомнил. Все, кого он любил, погибли в тот день.

В каком он был состоянии, переживая смерть стольких друзей? Был ли рядом с ним кто-то, кто утешил его?

Она бы попыталась сделать это, если бы только Тед позволил. Если бы не отвернулся от нее, приехал к ней.

— Почему ты решила, что твоя семья не дала бы тебе покоя? — поинтересовался он.

— В девятнадцать лет я оказалась беременной, осталась без мужа. Естественно, все были озабочены.

— Когда девочка родилась?

— В начале лета. — Она умышленно не назвала месяц. Если сказать ему, что Кэтрин родилась второго мая, девять месяцев спустя после той самой ночи, когда они предавались любви, он догадается о том, о чем не догадывался никто. Еще бы, он же знал то, о чем другие и не подозревали.

— Только на следующее утро после ее рождения у меня не осталось сомнений в том, что переживу случившееся. Иногда я думаю, что она спасла мне жизнь.

— Темноволосая девочка, что каталась на велосипеде во вторник, — прошептал он. — Это она?

Дорис кивнула.

— Что же ты молчала? Почему не показала на нее и не сказала, что это твоя дочка?

Да потому что боялась того, что он, увидев ее, и сам догадается.

— Почему ты не сообщила мне об этом десять лет назад? — Наконец в его голосе прорвалось чувство. Недоумение. Гнев. — У тебя же был адрес батальона. Ты же писала все эти чертовы письма Грегу. А меня даже не известила, что у него… что у тебя будет ребенок.

— Какое значение это имело бы? — отмахнулась она. — Если бы ты знал о моей беременности, когда он погиб, позвонил бы мне? Приехал бы навестить меня?

— Да. — Он возбужденно поднялся со ступеньки не в силах уже сидеть спокойно. — Это имело бы чертовски большое значение. Он был моим лучшим другом. Я был обязан ему… — Он оборвал фразу, выругался вполголоса, потом продолжил: — Я был обязан ему всем.

— И вернулся бы сюда ради ребенка Грега, но не ради меня… — Дорис и не подозревала, что можно ревновать к своей собственной дочери, но какое-то щемящее чувство свидетельствовало, что она-таки ревнует. Женщина поднялась по лестнице и оказалась на ступеньку выше, глаза в глаза с Тедом. — Я была той, кто тебе нужен, как ты говорил. Той, ради кого ты принес бы в жертву дружбу с Грегом. Ты знал, что я тебе поверила? И даже собиралась сказать ему, что не могу выйти замуж, потому что — да прости меня. Боже, — хочу тебя?

Почувствовав, как сжалось горло, она отвела в сторону взгляд и глубоко вздохнула прежде, чем снова посмотреть на него. И на этот раз заговорила спокойнее.

— Слава Богу, что я этого не сделала. Все было лишь болтовней, не так ли? Три месяца спустя ты напрочь забыл обо мне. Когда я особенно нуждалась в тебе, ты был недосягаем.

Она дала ему шанс оправдаться, высказать что-нибудь, что угодно, но он им не воспользовался. Его лицо окаменело, глаза стали какими-то далекими. Холодными. Иногда он бывал таким неприступным.

Досадливо пожав плечами, она отошла в конец веранды, остановилась как раз под кормушкой для колибри, и крошечная разгневанная птичка затрепыхалась и поспешила скрыться в ветвях близко растущего рододендрона. Услышав скрип половиц за своей спиной, возвещавший о его приближении, она устало вздохнула.

— Кэтти нуждалась в своем отце, а не в одном из друзей Грега, а то, в чем нуждалась я… — она вздохнула еще раз… — ты не мог мне дать.

III

Хэмфри опустил губку в ведро, поднял ее, и вода заструилась по крыше машины. Еще и полдень не наступил, а он уже был на ногах больше шести часов и переделал все свои дела. После восьмимильной пробежки убрал квартиру, постирал белье и вымыл посуду, оставшуюся от вчерашнего ужина. Сходил за газетами. Вычистил машину внутри и теперь мыл снаружи.

Когда закончит с этим, решил он, перекусит чем Бог послал и придумает какое-нибудь занятие. Может, если повезет, проспит весь вечер. Поспать-то ему не помешает после беспокойной ночи. Но он знал, что не сможет заснуть. Просто будет лежать размышляя, припоминая. А если и задремлет, то обязательно увидит тот самый сон.

Уже давно он не видел его. Вчерашнее сообщение Дорис, подозревал он, вернет ему неотступное ранее сновидение. "У меня есть дочь", — сказала она. Дочь Грега. И мать не позаботилась за все эти годы о том, чтобы поставить его в известность. Как же больно, что она не пожелала поделиться новостью о самом важном событии в своей жизни. Должна же она была знать, что ему это не безразлично, что он хотел бы об этом узнать. Независимо от обещания, данного Грегу, он сделал бы все на свете ради дочери друга.

У Дорис была симпатичная дочка-сорванец.

Он не только сделал женщину вдовой, но и отнял отца у Кэтрин. Девочка нуждалась в своем отце, а не в одном из друзей Грега. Как и всем детям, ей нужен отец, а из-за Теда у нее никогда его не было.

И он еще думал, что знает, что такое вина.

Вина, смятение, боль и вызвали сновидение, детально воспроизводящее взрыв, убивший Грега. Все равно, что смотреть кинопленку, только еще реальнее. Он чувствовал сотрясение от взрыва, запах дыма и пыли, слышал крики и вопли.

Прямо-таки ощущал кровь.

Кровь Грега.

Когда это случилось, он находился в полумиле от барака, изможденный долгой пробежкой. У него не было сил, чтобы ужаснуться. Ругательства отмечали каждый его шаг. Будь проклята Дорис. Будь проклят Грег. Проклятье, проклятье! Он бежал, ненавидя ее за то, что вышла замуж за человека, которого не любила. Ненавидел Грега за то, что она принадлежала ему. Но больше всего он ненавидел себя, ибо Тейлор был его лучшим другом, а он позволил своей страсти к девушке отравить их дружбу.

Они находились уже три месяца на задании. Для Теда это были месяцы горечи и обиды, гнева и чувства вины и самого невероятного одиночества, которое он когда-либо знал. Он-то думал, что потеря Джуди опустошила его до конца и, оказывается, ошибался. Потеря Дорис была гораздо хуже, хотя она никогда и не принадлежала ему, чтобы ее терять.

Она была с Грегом всегда, с самого раннего детства. И вышла за него замуж, целовала на прощанье, писала ему почти ежедневно. Иногда почта не приходила по несколько дней, потом сваливалась целая куча писем. В них были все ее новости и заботы, тревога и любовь. И все только для Грега.

И накануне взрыва пришла почта. Пять писем и бандероль.

И опять для него.

В то раннее утро Тед пробегал милю за милей, жалея, что познакомился с Грегом, переживая, что соблазнил Дорис. Одновременно он тупо и уныло задавался вопросом, нет ли способа завладеть ею навсегда. Долго ли продлится брак, если они не любят друг друга. И он жаждал найти способ, как убрать Грега с пути. Если бы не он, наверняка можно было бы добиться ответного чувства Дорис. Она бы не замедлила понять, что между ними есть нечто особенное, что он может дать ей то, что никогда не даст Тейлор.

Если бы только он исчез.

И в тот самый момент раздался взрыв.

И Тейлор погиб.

Желание Теда осуществилось, и в потрясении он запоздало понял, как был жесток и недальновиден. Грег всегда будет стоять между ним и Дорис.

Всегда…

Он сменил ведро с губкой на шланг, когда на стоянку въехал красный "шевроле". Хотя он и видел его всего-то раза три, да и то как часть не стоящего внимания фона, он сразу же узнал автомобиль. И немало удивился. Он-то полагал, что после вчерашней встречи нескоро увидит ее. И уж во всяком случае не ожидал этого визита.

Гостья остановилась недалеко от его машины и вышла. Мгновение она просто стояла в нерешительности. Солнечные очки скрывали ее глаза, волосы были собраны в конский хвост. В коротких шортах и желтой рубашке, она выглядела невероятно юной. Хотя разница в их возрасте составляла всего шесть лет, Дорис всегда казалась слишком молодой для него.

Стала ли она думать по-другому или что-то иное привело ее сюда? А может, не дождалась, когда он сам появится у нее? Мог бы это и сделать. Да и сейчас пора бы бросить этот дурацкий шланг и подойти к ней.

Но прежде чем он шевельнулся, она уже приблизилась к нему и, не рискуя попасть под струю, остановилась в нескольких шагах, засунув руки в карманы.

— Хэй, Тед, — прозвучало ее приветствие.

Ей всегда нравилось именно так здороваться с ним, и он привык к этому небрежному, чисто южному "Хэй".

— Привет, Дорис.

Явно чувствуя себя неловко, она долго смотрела, как мыльная вода сбегает с машины на асфальт, растекаясь пенистыми ручейками.

— Не знала, найду ли тебя, — услышал наконец он. — Я ведь не представляю, в какой квартире ты живешь.

— Вот в этой, — махнул Тед рукой в сторону торца здания за спиной. Это была одноэтажная, с одной спальней пристройка к многоквартирному дому с мансардами. — Что привело тебя сюда? — сухо поинтересовался он.

Дорис спокойно переступила с ноги на ногу, жалея уже о своем визите. О такой неприветливой встрече и не думалось.

Что побудило ее приехать? — недоумевал Тед.

Однажды любопытство привело девушку к нему в постель. Она была девственницей и хотела узнать, что из себя представляет секс, а Грег решил подождать до свадьбы. Когда он отменил свидание с невестой в тот вечер, она посчитала это благоприятной возможностью для удовлетворения своего любопытства, и Тед вполне подошел для этого. Он принял за дурную шутку ее слова, что любой, кого подослал бы ей случай, оказался бы подходящим для нее, может, еще и лучше.

— Через полчаса мы встречаемся с дочкой, чтобы позавтракать, — прервал его мысли неуверенный голос гостьи. — Она ночевала у подруги, и мать девочки подвезет Кэт к ресторану. Хочешь присоединиться к нам?

Он опустился на корточки перед машиной и смыл сильной струей мыльную пену с фар. Воскресный ланч с Дорис и дочерью Грега? Он не отказался бы. Ему хотелось познакомиться с Кэтрин, посмотреть, что за ребенка произвели на свет два человека, которых он любил больше всех на свете. Любил и ненавидел.

Ему хотелось бы убедиться, что девочка растет нормально без отца, удостовериться в том, что беда, которая свалилась на нее, не была непоправимой.

— Хорошо. — Он встал, в последний раз ополоснул машину и отпустил рыжачок шланга. — Сначала мне придется привести себя в порядок. — Он был в одних полинявших шортах, запятнанных маслом и мокрых от брызг.

Она кивнула.

— Где встретимся?

— Я подожду, если не возражаешь.

Мысленно он увидел ее в своих скромных апартаментах удобно расположившейся на диване, рассматривающей его вещи. Слишком привлекательная картина, показалось ему, такого нельзя допускать. Ни к чему, чтобы его одинокая обитель заполнилась воспоминаниями о прошлом. И все же, отключив воду и сложив шланг под краном, он неохотно пригласил гостью за собой.

В квартире было прохладно и сумрачно. Алюминиевые жалюзи на широком окне гостиной были повернуты под таким углом, чтобы снаружи никто не мог заглянуть. Сжимая ключи от машины в руке, Дорис прошла на середину комнаты и неуверенно обернулась. Гостиная и кухня блестели той чистотой, которой она не могла добиться в своем доме. Единственная вещь, лежавшая не на месте, — воскресная газета, листы которой были разбросаны по кофейному столику и дивану. Разумеется, нечего даже и сравнивать этот безукоризненный, просто идеальный порядок с кавардаком в ее доме. Хозяин ведь не жил с девятилетним ребенком.

Хотя и это не исключено, если она расскажет ему все. Он, конечно, может настоять на совместном воспитании их дочери и половину времени жить с ней здесь. Больше того, он может потребовать полной опеки над ней в качестве компенсации за девять потерянных лет. И она не могла бы его винить, если бы он этого пожелал. Но, да упаси ее Бог, как ей-то жить без дочери?

— Я приму душ, — объявил он от двери. — Устраивайся поудобнее.

Гостья кивнула. Хозяин прошел через гостиную в спальню, а она так и не сдвинулась с места. Какое там удобство, когда ей предстоит познакомить его с их дочерью и все еще приходится лгать?

Она постаралась сосредоточить свое внимание снова на комнате. До прихода все представлялось иначе. Поскольку он холостяк и аккуратист, ей казалось, что квартира окажется стерильной и чисто функциональной. Но никак не приятной, уютной. А кругом мягкие креповые, бледно-зеленые и голубые пятна. На приставных столиках стояли растения. На стенах висели декоративные тарелки и картины, наверное, даже оригиналы, в большинстве своем в японском стиле. Справа от телевизора и стереомагнитофона — стеллаж, полный футляров для бобин с аккуратными наклейками. В углу — заставленный книгами шкаф с восточными статуэтками на верхней полке.

Небольшой столик использовался для фотографий. Сначала Дорис проигнорировала их, но смотревшие с них лица заставили пересечь комнату и вглядеться. В основном старые снимки. Пара черно-белых фотографий мужчины, сильно похожего на Теда. Его отец? Дед Кэтрин? Три карточки Теда с Грегом. Две были сделаны до того, как они приехали в военный лагерь, а на третьей они были сняты на фоне знакомого ей здания — последней казармы, в которой размещалась их рота. Она видела несколько похожих фотографий. На одном из снимков были изображены развалины: остатки стен тут и там, изогнутые стальные балки, гигантский кратер, наполненный кирпичом, кусками бетона и бытовыми вещами — скамьями, столами, обрывками одежды. Дорис передернуло от этой картины, заставившей перевести взгляд на портрет друзей. Двое мужчин в ее жизни, вздохнула она. Вот этого любила всем сердцем, но всего лишь как лучшего друга, а не как мужа. А вот этого…

Ее чувства к Теду настолько запутаны. Он сокрушил ее маленький идеальный мирок. Жизнь наивной девочки была спланирована на годы вперед — ее и Грега родителями. В ней не было места для неожиданно сильного, темноглазого мужчины.

Она любила одного, но опасно близко подошла к тому, чтобы влюбиться в другого. Тед возбуждал ее так, как это не удавалось Грегу, — гипнотизировал, очаровывал, пугал. Она и хотела его — О, Боже, как хотела! — и боялась. Он был не таким как все, а слишком серьезным, замкнутым, одиноким. Грег был открытым, надежным, уютным, а Тед — полной противоположностью.

Он всегда оставался загадкой.

В конце концов она выбрала надежность и определенность, хотя судьба распорядилась по-своему совсем скоро.

А ведь ее грызли сомнения, мучали укоры совести, когда она оказалась в церкви в спешно купленном свадебном наряде, когда дело было сделано. Все родственники думали, что она плачет от счастья, поскольку добилась осуществления мечты всей своей жизни и стала миссис Тейлор. И Дорис позволила им думать так, никому и не сказав, что плакала по другому человеку.

Дрожащей рукой она вернула фотокарточку на место и взяла еще одну — портрет незнакомой девушки. Школьный снимок. Столь же неестественная поза, в которой когда-то была запечатлена и она сама. Но Дорис улыбалась на своей фотографии, а эта девушка держалась напряженно и выглядела грустной. У нее были длинные прямые волосы, темно-каштановые, разделенные пробором посередине. Слишком много косметики, и глаза без всякой надежды, но все же симпатичная.

Кто она — родственница, сестра? Тед никогда не упоминал о родственниках. Насколько она знала, у него не осталось никого из семьи, и он не мог предложить Кэтрин деда и бабушку, тетушек или дядюшек. Он был один как перст… Но и его одного достаточно. Большего ей и не нужно.

А может, кольнула ее мысль, эта старая подружка, к которой он все еще питает достаточно теплые чувства, чтобы выставить ее фотокарточку после стольких лет?

Ух, отвернулась она от портрета, ревность действительно страшная штука…

— Ты готова? — послышался голос за спиной.

Все еще держа в руке фотографию, она повернулась и увидела его в двери спальни, одетого в слегка поношенные, обтягивающие джинсы и красную майку с короткими рукавами. Он часто носил красное — даже в ту роковую ночь. Интересно, ему просто нравится этот цвет, подчеркивающий его моложавую красоту, или пользуется им, потому что красный — один из цветов корпуса морской пехоты? У них вообще силен кастовый дух.

Его взгляд упал на фотоснимок, и она, еще раз взглянув на эти грустные-грустные глаза, вернула его на место. Теперь он знает, что она любопытна, но не пожелал ничего сказать о девушке — кто она, почему так грустна, что значила для него. Дорис и не стала спрашивать — нет у нее такого права.

Он открыл наружную дверь и, пропуская гостью вперед, спросил:

— Хочешь поехать на моей машине?

Она бросила тоскливый взгляд на новенькую спортивную машину и покачала головой.

— Я должна буду привезти обратно Кэт, поэтому лучше поедем на моей.

До ресторана было недалеко — несколько миль по тихим улочкам и вдоль пляжей. Кэтрин и привезшая ее женщина уже ждали их. Пока Тед стоял у машины, Дорис забрала дочь и ее спортивную сумку и поспешила обратно, избежав ответа на не очень-то деликатные вопросы о своем спутнике. Когда они пересекали стоянку, чтобы оставить сумку в машине, дочь спросила:

— Это из-за "меднолобого" мы гуляем сегодня в ресторане?

— Не говори так.

— Они с папой были хорошими друзьями?

— Наилучшими.

— Тогда почему ты ни разу не рассказывала о нем?

— Я очень давно не видела его, — попыталась она увильнуть. — Не знала, где он и чем занимается.

— Я должна называть его мистер Хэмфри?

Дорис замедлила шаги — вопрос оказался настолько болезненным, что она даже скривилась. Хорошие манеры были заложены в дочери с самого раннего детства. Она всегда говорила "пожалуйста" и "благодарю вас", Уважала старших — несмотря на свой любимый эпитет "меднолобый" — и никогда не называла их по имени. Никогда.

Но будь она, Дорис, проклята, если заставит дочку называть своего отца "мистером".

Она сняла с Кэт бейсбольную кепку, чтобы свободно рассыпались волосы, и обняла за плечи.

— Если он не будет возражать, думаю, ты можешь называть его Тедом.

Все равно это будет неправильно, грешно, но все же лучше.

Иногда людям приходится довольствоваться этим "лучше".

Тед выпрямился у двери, наблюдая за ними. Папина дочка? Нет, скорее мамина. Черт, ну конечно же, она дочь Дорис. Он ожидал смешения черт ее родителей, — более светлых волос, более светлой кожи, может, голубых глаз, а в ней преобладало все от матери. Стройная, длинноногая, лишь немного уступающая Дорис в росте — чудесная девчушка с лицом, обещающим настоящую красоту.

Забросив нейлоновую сумку и бейсбольную кепку в багажник, Дорис притянула девочку к себе. Она казалась самой себе встревоженной, нервной. Неужели Тед опять рассердится за то, что она скрывала от него эту часть своей жизни так долго? Не потеряет ли он самообладание в присутствии Кэт? Или ей не по душе то, что она вынуждена поделиться самым ценным в своей жизни с тем, кто якобы никогда не имел для нее значения?

Может быть.

Так и не справившись с волнением, Дорис натужно улыбнулась.

— Тед, вот моя дочь. Кэт, это Тед Хэмфри.

Самообладание девочки контрастировало с беспокойством ее матери. С детской непосредственностью Кэтрин протянула руку и вежливо поздоровалась. Пожимая маленькую, с тонкими пальчиками и нежной ладошкой ручонку, он приветливо поздоровался, не сводя с девочки глаз.

— Ма говорит, если вы не будете возражать, то я могу называть вас Тедом, а не мистером… Какое у вас звание?

— Сержант-артиллерист.

— Вас не называют "пушкарем"?

— Бывает, — засмеялся он.

— Я бы предпочла обращаться к вам по имени. Вы не возражаете, Тед?

Ему понравилось, как она это сказала, как серьезно отнеслась к знакомству.

— Хорошо.

— Меня зовут Кэтрин, но можете называть меня просто Кэт. — Она высвободила свою руку и обняла мать за талию. — Я хочу есть, ма. Мы можем уже войти?

Официантка проводила их к столику в кабинке. Кэт села рядом с матерью и не стала смотреть меню, а сосредоточила свое внимание на новом знакомом.

— Ма говорит, вы знали моего папу.

— Да, знал.

— Он погиб, вы ведь знаете. Я его даже не видела.

Тед с трудом проглотил ком в горле. Она говорила так сухо, без огорчения и печали. Может, трудно печалиться по тому, кого никогда не знал? Для нее Грег всего лишь имя, фотография. Она никогда не слышала, как он смеется, не чувствовала его объятий, не знала, какова она, отцовская любовь.

И "благодарить" за это можно и его, Теда Хэмфри.

— Вы были там, когда он погиб?

— Кэтти, — укоряюще покачала головой Дорис и положила руку на плечо дочери.

Девочка повернулась к ней, слегка склонив голову набок.

— Ты сказала, что он был лучшим другом папы. Если я не могу поговорить с ним, то с кем мне говорить?

— Если у тебя есть вопросы, можешь задавать их мне.

Кэт наклонила голову еще больше и посмотрела на мать из-под насупленных бровей.

— Ты там не была, — проворчала она, — а Тед был.

Да, черт возьми, он был там.

Подождав, пока официантка примет заказ, он негромко спросил:

— Что же ты хочешь знать?

Девочка задумалась, опустив подбородок на руку.

— Почему он должен был погибнуть? А вы нет?

— Кэтрин! — воскликнула мать, переводя взгляд с дочери на него. — Извини, Тед…

— А ты разве не задавалась этим вопросом, Дорис? — Он горько улыбнулся ей. — Я-то задумывался над ним не раз.

Он ждал, что она отведет глаза, но нет — выдержала его пристальный взгляд, и по ее погрустневшим темным глазам было нетрудно догадаться, что она задавалась-таки вопросом, почему он выжил, а муж погиб, какой поворот судьбы спас его, одинокого и неприкаянного, когда стольких людей не дождались родные и любящие. Обменяла бы она его жизнь на жизнь Грега? Несомненно.

Да он и сам сделал бы это.

Кэт ждала ответа, присматриваясь к взрослым с настороженным любопытством и нетерпением, чувствуя, что они что-то скрывают, недоговаривают. Тед угадал ее настроение и обратил на девочку полный сочувствия взгляд.

— Твой отец не любил подниматься рано. Обычно он брился и готовил свою форму с вечера, чтобы подольше поспать следующим утром. Он еще находился в постели, когда произошел взрыв.

— И он, наверно, даже не узнал, что случилось, — заключила Кэт с самым серьезным видом.

— Вероятно, так оно и было. — Тед надеялся, что этот факт послужит ей хоть каким-то утешением. Его самого он не утешал.

— А где были вы?

— Недалеко от казармы. Я встаю рано каждое утро ради пробежки. Я уже возвращался с нее, когда…

— Когда взорвалась бомба. Я все знаю об этом и о тех людях, которые сделали это потому, что они не любят Соединенные Штаты. Они хотели прогнать наших солдат, — проговорила она совершенно бесстрастно. О таких вещах маленьким девочкам и знать не следовало.

— Почему вы бегаете каждый день? — не унималась Кэт. — Это вас заставляют в морской пехоте?

— Меня заставлять не надо. Просто я привык бегать по утрам.

— Еще бы не нравилось — ведь это спасло вам жизнь, — хитренько усмехнулась она.

Затем посыпались другие, более легкие вопросы. Откуда вы родом? Были ли в других странах? Какие они, Корея, Япония, Филиппины? Вы научились говорить на их языке? У вас есть дети? А почему?

Последние вопросы заставили Дорис прикрыть рот дочери ладошкой.

— Ты самая любопытная девочка на свете, — встревоженно произнесла мать, взглянув на Теда.

Кэт оттолкнула ее руку.

— Ты сама всегда говоришь, что единственный способ узнать что-нибудь — это задавать вопросы. — Отдельно для Теда она сокрушенно сообщила: — Ма — школьная учительница в четвертом классе. Начиная с этого года, она будет преподавать в моей школе.

— Не так уж это и плохо, — заверила ее Дорис.

— Ага, точно. Ты могла бы подождать пару лет до перевода в мою школу. Я же пришла в нее первой.

— Тейлор довольно распространенная фамилия. Мы сделаем вид, что не знаем друг друга.

На этот раз Кэт закатила глаза вверх — глаза, несомненно, унаследованные от матери.

— Это только взрослые умеют делать вид, — заявила она, поочередно взглянув на своих наскучивших собеседников. Разговор с ними утомил непоседу и она вскочила. — Я пойду посмотрю бейсбольный матч.

— Только пока не подадут ланч.

Кэт выскользнула из кабинки, потом вдруг остановилась.

— А вы не хотите посмотреть, Тед?

— Нет, спасибо. Составлю компанию твоей маме. — Он проследил, пока она не исчезла за дверью, ведущей в другой зал, где игру показывали на большом экране. — Чудесная девчушка, — наконец проговорил он.

В глазах Дорис промелькнули тревожные искорки, взгляд выдавал уже знакомую робость. Что произошло? Может, она опасалась его сближения с дочерью? Или не желала, чтобы он хоть в какой-то степени участвовал в жизни этой ущемленной судьбой семьи?

Какие же чувства переполняют ее смятенную душу?

Дорис, кажется, уловила его немые вопросы.

— Иногда Кэт забывает, что она еще ребенок. С самого ее рождения мы жили только вдвоем, и боюсь, что я обращалась с ней как со взрослой чаще, чем следовало бы. Но в общем она неплохая. Сообразительная, умненькая, но слишком серьезная для своего возраста. Девочка прекрасно уживается и со взрослыми, и с детьми. — Сообразив, что не в меру разоткровенничалась, она глубоко задышала. — Ты уж извини ее за все эти вопросы о Греге. Дочь не понимает, что людям, знавшим его, больно говорить о нем.

— У нее только и осталось-то, что воспоминания других людей, — глухо проронил он. — И она имеет право интересоваться.

Его ответ, видно, еще больше насторожил Дорис. Ему хотелось встряхнуть ее, как-то убедить, что он не представляет для нее опасности, что ни за что на свете не причинит ей вреда. Он желал, чтобы она расслабилась и обращалась с ним — ну, пожалуйста, — как с самым близким человеком.

Он хотел бы протянуть руку, прикоснуться к ней, но не был уверен, что сможет ограничиться одним прикосновением.

— Кстати, Тед, — произнесла она ровно и тихо, лишь крепко сжав пальцы в кулак. — Меня обрадовало, что ты ухитрился не пострадать во время взрыва. Когда офицер, занимающийся выбывшими из строя, пришел известить меня о гибели Грега, я спросила его о тебе, но он ничего не смог или не захотел сказать мне. И только когда в газетах опубликовали полный список погибших, я узнала, что ты жив. — Она смолкла и какое-то время смотрела в окно, прежде чем продолжить. — Я удивлялась тому чуду, которое спасло тебя, но не тому, что ты продолжаешь жить, а Грега нет. Я никогда бы не пожелала, чтобы ты погиб вместо него, и не пожертвовала бы твоей жизнью ради него.

Покраснев, он уставился на скатерть. Она никогда никем не пожертвовала бы, а он сделал бы это. Он разрушил бы все — свою дружбу с Грегом, его отношения с Дорис, их будущее, если бы она дала ему хоть малейшую надежду. Он бы рассказал Грегу, как они вдвоем предали его. Он бы уничтожил своего лучшего друга, если бы взамен мог заполучить Дорис.

Уничтожил бы?

Он-таки сделал это, принес его в жертву.

И остаток своей жизни должен прожить с этим проклятием.

И с этой виной.

Вентилятор под потолком тихонько жужжал, гоняя по комнате прохладные вихри, шевеля листы раскрытого журнала, лежавшего на коленях Дорис. С час назад она приняла душ, облачилась в ночную рубашку и забралась в постель с намерением почитать, пока ее не разобрала сонливость.

Вместо чтения она задумалась о Теде.

Все напоминало ей о нем, даже вот это старенькое одеяло. Она погладила его. Это было легкое стеганое покрывало, которое мать сшила сама десять лет назад и подарила ей на новоселье в квартирке в Уэст-Пирсе. Дорис сразу влюбилась в подарок. В первый же день на новом месте она застелила постель бабушкиными кружевными простынями и маминым покрывалом, уложив ровно дюжину подушек, украшенных вышивками и бантиками. Благодаря этому непривычная новая квартира стала домом.

Покрывало выполняло две функции: согревало ее, превратившись в конце концов в одеяло, и будило в ней сладкие воспоминания. О матери, работающей долгими часами, тщательно вымеряющей, кроящей, шьющей и вышивающей. Об отце, не таком уж и мастере на все руки, сооружающем большую деревянную раму, чтобы мать могла должным образом простегать покрывало.

И, конечно, о Теде, обучающем ее, невинную, тем вещам, которые она не могла и вообразить.

Кэт поскреблась в приоткрытую дверь и шмыгнула в спальню. Она держала книгу, засунув палец между нужными страницами. Не ожидая приглашения, дочь забралась на кровать под бок матери. Она уже выросла из того возраста, когда слушают сказку на ночь, объявила Кэт еще год назад, и они довольствовались таким вот совместным пребыванием в постели. Дочь приносила с собой книжку, а мать читала обычно какой-нибудь журнал или просматривала школьные задания. Это был прекрасный способ завершить день — поделиться чем-то, поговорить или просто помолчать, нежно поглядывая друг на друга.

На этот раз немые сцены исключались.

— Мне понравился Тед.

У Дорис вдруг больно сжалась грудь.

— Я рада этому, золотце.

— И я ему понравилась тоже.

— Разумеется. Ты всем нравишься.

— Знаю. Все меня балуют — бабушка и дедушка Тейлоры, бабушка и дедушка Джеймсоны. В общем все. Я думаю потому, что у меня нет папы. Они стараются возместить то, чего я и не имела. — Она отвела назад прядь волос. — Тед очень переживает за меня.

Прежде чем ответить, Дорис должна была проглотить ком в горле.

— Да, верно. Ведь он… — Твой отец. Не может она сказать это. Да поможет ей Бог, не может. — Ведь он был очень близок с Грегом.

Кэт перевернула страницу в своей книге, со вздохом закрыла ее и повернулась набок, лицом к матери.

— Все было бы по-другому, если бы папа был жив, а?

— Не знаю. Трудно сказать.

Если бы Грег остался жив, мало ли что могло случиться. Он мог бы сохранить брак и простить ее, считать Кэт своей дочерью. Даже согласился бы, что она и есть его дочь. Он же был великодушным человеком, переполненным любовью и готовым дарить ее. А если бы стал попрекать ее преступной связью до конца их дней, постоянно наказывать неверную жену?

В конце концов насколько великодушным может быть обманутый мужчина?

А скорей всего он развелся бы с ней и сообщил всем, что это не его дочь. Все бы разочаровались в ней, прогневались на нее. Заставили бы Кэт страдать за грехи ее матери, но больше всех страдала бы сама Дорис.

Да что там говорить! Она и так страдает и то ли еще будет. Когда станет известна правда, ей придется терпеть неприязнь своих родителей и ненависть Тейлоров. Она потеряет уважение и любовь всех родственников, станет недостойной даже их брезгливой жалости.

Тед возненавидит ее.

А Кэтти…

Закрыв внезапно наполнившиеся слезами глаза, Дорис про себя помолилась за дочь. Она сможет перенести все, как бы плохо ни стали о ней думать ее родные и Тейлоры. Она справится с виной и ответственностью, со стыдом и горем. Даже переживет ненависть Теда. Но не вынесет, если и Кэт возненавидит ее.

О Господи, это было бы уж слишком!

Голос дочки прервал горестные размышления.

— Он оставался бы морским пехотинцем?

Сделав несколько глубоких, успокаивающих вдохов, Дорис открыла глаза.

— Не думаю. Он собирался уволиться, когда кончится его служба по контракту, и работать в конторе своего отца.

— И мы бы жили в Флоренсвилле?

— Там или переехали бы в Майами.

Кэт подумала немного, потом сморщила нос.

— Тогда мы жили бы близко к пляжу и аквариуму, но Уэст-Пирс мне нравится больше. — Он пододвинулась и прижалась к матери. — Он бы научил меня, как лучше бросать бейсбольный мячик, правда?

Дорис поцеловала ее в макушку.

— Наверное.

— Но и Тед тоже может научить меня.

— Мне кажется, что ты и так здорово бросаешь мячик, лучше любого мальчишки в округе.

Кэт привстала, чуть отклонила голову и, сощурив хитренькие глазки, с подначкой ответила:

— Всегда остается возможность для совершенствования, миссис Тейлор!

Довольная остроумным ответом юной почитательницы бейсбола, мать рассмеялась.

— Тебе подойдет роль школьного наставника, детка. Может, ты станешь учителем, когда вырастешь?

— Только не я. Слишком это нудно.

— А что тебе кажется более увлекательным?

— Да что угодно, — сухо бросила Кэт. — Может, я стану тренером по бейсболу. Или детским врачом. А лучше я буду морским пехотинцем. — Тихим, задумчивым голосом она добавила: — Как папа.

Не в состоянии продолжать разговор про пехоту, Дорис решительно поднялась.

— Пора баиньки, моя дорогая. Иди почисть зубы, а я приготовлю тебе постель.

— Всего только десять, ма.

— Давай-давай, — прогнала она дочь, потом прошла по коридору в ее комнату.

Еще одно стеганое одеяло Элизы Джеймсон украшало кровать — геометрический рисунок самых разных цветов. Дорис сняла его, сложила и бросила на плетеный стул в углу. Кэт обладала горячей кровью, и все ее покрывала оказывались в конце концов на полу. Как и любимые мягкие игрушки, с которыми она спала до сих пор — заяц с оторванным ухом, лохматый медвежонок и гривастый лев, которого ей привез из Кении брат Грега.

В ванной комнате через коридор шумела вода. Дорис устало опустилась на постель и вдруг увидела портрет морского пехотинца.

Когда Кэтрин достаточно подросла, Дорис предложила ей на выбор несколько фотографий Грега. Дочь выбрала именно эту, где он был снят после возвращения из военного лагеря. На нем была парадная голубая форма, и он выглядел таким гордым и торжественным, каким только и мог быть недавний новобранец, обрядившийся в новенький мундир.

Его поступление на службу в морскую пехоту без предварительного совета с ней огорчало, свидетельствуя о небезупречном отношении к близкому человеку. Влюбленный мужчина не принимает подобных решений — подрядиться на целых четыре года, не посоветовавшись с любимой девушкой. Но в свои восемнадцать она была наивна и безрассудна.

Чего бы он ни захотел, все ей было по душе. И он воспользовался этим. Бывало, они не виделись месяцами. Не занимались сексом, пока не поженились. Откладывали бракосочетание до того времени, когда он покинет службу. Поспешная свадьба состоялась перед его неожиданным отбытием в Корею. Все решения принимал он, а она лишь беспрекословно подчинялась.

Но подарить свою девственность его лучшему другу — это она решила сама. Заметил ли Грег в их брачную ночь, что она не целомудренна? Ей думается, что нет. Он не казался одухотворенным или разочарованным. Не сказал ни слова, не сделал ни намека.

Хэмфри-то определенно раскусил, что она была невинна.

Какое-то безумие увлекло ее в постель с ним. Любопытство? Страсть? Она улеглась с ним под мамино стеганое покрывало и с содроганием ждала. Сама не знала, чего именно, может, ответной страсти, такого же свирепого желания.

И она получила желаемое. Но никак не ожидала его трогательной нежности, трепетных ласк. Не ожидала ничего, столь подобного обоготворению…

Она и не подозревала, что Тед, холодный, жесткий, сдержанный Тед может быть так горяч, нежен, порывист…

Протянув дрожащую руку, она коснулась стекла, провела пальцами по снимку и прошептала:

— Я сожалею, Грег. Сожалею, что была тебе неверна, нечестна с тобой. Но больше всего…

Она оборвала себя посреди фразы, когда открылась дверь ванной комнаты и Кэт зашлепала босыми ногами по коридору.

Больше всего Дорис жалела, что вышла за него замуж.

IV

Тед устало опустился на софу, откинул голову назад и со вздохом облегчения закрыл глаза. Он в хорошей форме, в лучшей, по крайней мере, чем большинство мужчин его возраста, но сегодня вечером у него болели все мышцы тела. Ломило ноги и плечи, шея не поворачивалась…

Результат марш-броска с полной выкладкой в тридцатиградусную жару.

Десяток лет назад двадцатимильная пробежка по лесистой местности на родной базе была для него все равно, что прогулка по парку. Дистанция осталась той же, скорость не стала более высокой и местность не изменилась. Разницу составили прошедшие годы.

Он медленно наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Едва он справился с одним, как в дверь постучали.

— Проваливайте, — пробурчал он. Какой-нибудь сборщик пожертвований или кто-то еще, не менее назойливый. Он пока не познакомился со своими соседями, не получает никакой почты, кроме счетов, а со службы могли бы позвонить по телефону. Никто и не знает, где он живет.

А из знакомых — разве что Дорис.

Он заставил себя встать, кривясь от пронизывающей все тело боли. До двери было всего лишь несколько шагов, и он сделал их весьма осторожно. Повернул замок, распахнул дверь и в тот же миг почти забыл, в каком он ужасном состоянии.

— Хэй, Тед, — смущенно улыбнулась Дорис. — Может, я не вовремя?

— Что случилось?

Ее улыбку сменила виноватая гримаса, в глазах появилось настороженное выражение. Он поднял руки, как бы выражая приятное удивление и радушие.

— Заходи, Дори.

Как и в прошлый раз, она прошла на середину комнаты и остановилась. Очевидно, она зашла прямо с работы. На ней были бледно-желтая льняная юбка и блузка с кружевным воротником цвета созревшего апельсина, стянутые назад волосы закрепляла желтая лента. И пахло от нее восхитительно. Он почувствовал пьянящий аромат духов, когда прохромал вслед за ней к софе. А как прекрасно благоухала она в ту давнюю ночь — так сладко, так возбуждающе, и была чертовски хороша. И невинна, пока он не прикоснулся к ней.

Дорис озабоченно взглянула на хозяина.

— С тобой все в порядке?

— Сегодня батальон совершил марш-бросок. Двадцать миль, меньше чем за четыре часа. — Он осторожно сел, стал развязывать шнурки на втором ботинке, и, освободившись, наконец, от него, громко выругался.

Прежде чем он сообразил, что происходит, она подошла к нему и опустилась на колени. Потом высвободила его носок из-под резинки, стягивающей брючину, и стянула с ноги. Опустив стопу оторопевшего Теда на пол, она проделала то же самое со второй ногой. Было нечто странно интимное в этой женщине, стоявшей на коленях и снимавшей с него носки. Пришло яркое воспоминание о той ночи, когда она помогала ему снимать совсем другое — рубашку, джинсы, майку…

Слишком яркое.

Закончив, она присела на пятки и заметила:

— Ты ужасно натер ноги.

Он знал об этом, сразу понял, что появятся волдыри, как только пересек в первый раз ручей и его ботинки намокли, но пока еще не ощущал боли. Единственное, что он чувствовал, это ее руки — мягкие, нежные, прохладные.

Она поднялась с пола, примостившись на краешек кофейного столика. Улыбка сочувствия не сходила с ее лица.

— Ты думал когда-нибудь, что можешь стать слишком старым для подобных игрищ?

Он постарался выглядеть бодрым и неунывающим.

— Я морской пехотинец. Мы, меднолобые, — ребята крутые. Никогда не становимся слишком старыми.

— Дай-то Бог. Тогда просвети меня, какой толк в двадцатимильном марш-броске в такую жарищу, не говоря о покалеченных ногах?

— Откуда, к черту, мне знать? Я следую армейским порядкам. Мне приказывают — я выполняю.

Улыбка Дорис стала шире, и он мог лишь смотреть на женщину и почти физически ощущать вкус ее губ. Милая и очаровательная улыбка, и предназначалась она ему, но…

Проклятье, за что такие истязания.

— Обычно я не захожу к знакомым без предупреждения, — извиняющимся голосом сказала она, — но у меня не было иного способа повидать тебя. А теперь вижу, что явилась не вовремя…

Он повторил ранее заданный вопрос:

— Что случилось?

— Мы с Кэтрин будем рады, если ты придешь как-нибудь к нам на обед. Я подумала, что это могло бы быть и сегодня. Но тебе, очевидно, не до визитов.

Он поморщился, услышав это "очевидно", но молча признал, что она права. Единственное, чего он жаждал сегодня вечером, это попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель.

Нет, поправка: попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель вместе с Дорис. Он почувствовал бы себя лучше, если бы она снова прикоснулась к нему. Ему бы спалось лучше, если бы она лежала рядом.

Спалось бы, усмехнулся он про себя. После десяти лет забвения и тайного ожидания, если ему наконец удастся заманить ее снова в постель, ни черта не будут они спать, как бы ни болело все его тело. Он удовлетворил бы десятилетнее ожидание, голод, потребность.

Удовлетворил бы неистребимую потребность в любви этой женщины.

— Как насчет завтрашнего вечера? Тебе уже полегчает к тому времени?

— Ага, — сдерживая радость, пробормотал он, — это было бы чудесно.

Она потянулась за сумочкой, словно готовясь уходить, и он испытал внезапную тревогу. Сейчас она назначит время, попрощается и быстренько исчезнет. Он пытался придумать, что бы такое сказать, лишь бы задержать ее подольше.

Но она не встала и не назначила пока время обеда.

— В воскресенье вечером Кэт сказала мне, что ты ей нравишься, и была абсолютно уверена в том, что и она понравилась тебе.

Ты ей понравился. Приятно, конечно, но это признание не должно иметь никакого значения. Девочке всего лишь девять лет, ей может понравиться почти каждый, с кем она знакомится. Нет, все же имеет какое-то значение, более того, — значит чертовски много. Это его тронуло, у него потеплело на душе, которую слишком долго ничто не трогало.

— Она действительно мне понравилась, — признался он. — У тебя замечательная дочка.

В воскресенье в ресторане он похвалил Кэт, и на какое-то мгновение она ощутила тревожный холодок. И сейчас ее кольнуло горькое чувство вины и раскаяния. Но, как и в тот раз, она постаралась скрыть свою тревогу. Как же больно слушать, когда он говорит что-то приятное о девочке, которую они произвели на свет!

— Тед… — Она сделала глубокий вдох, открыла было рот и смолкла, опустив глаза.

— Неужели тебе так трудно говорить со мной? — мягко спросил он, вглядываясь в ее лицо.

Дорис наконец решилась посмотреть ему прямо в глаза.

— Да, — ответила она с невеселой улыбкой. — Всегда так было, с самого начала. Никогда не знала, что тебе сказать или как с тобой обращаться.

— А если как с другом?

— Но мы никогда не были друзьями. От знакомства мы сразу перешли к…

К занятию любовью. Он никогда не слышал от нее ни этих слов, ни признаний в своих чувствах, которые она испытала той ночью. Да и осталось ли воспоминание об этом?

С порозовевшими от стеснения щеками женщина не решалась сказать вслух о том, что было на самом деле. Фраза повисла в воздухе. Дорис как бы доверила ему закончить ее и продолжила свою мысль:

— Между нами так и не возникла дружба. Мы почти не говорили, и я ничего не знаю о тебе.

— Ты никогда ни о чем меня не спрашивала.

Вскочив на ноги, она пересекла всю комнату и, остановившись у двери, снова повернулась к нему лицом.

— Я боялась.

Она произнесла это тихо, стыдливо, словно признавалась в большом секрете. Неужели ей кажется, подумал Тед, что он ничего не помнит, обо всем забыл? Она была наивна, невинна и прозрачна как воздух. Такой и осталась, и все, что чувствует, проявляется на ее лице, в ее слишком выразительных глазах. Каждое желание. Каждое опасение.

— Чего же ты боялась? — сухо спросил он.

Она стояла неподвижно, словно захваченная врасплох, потом медленно и неохотно заговорила:

— Я была совсем юной, не знала тебя, а ты обо мне и знать не хотел. Ни тогда, ни после.

Скривившись от боли во всех суставах, он поднялся, осторожно направился к ней и остановился рядом.

— Ты так же молода и прекрасна.

— Мне двадцать девять, скоро и пятьдесят, — покачала она головой. — Последние десять лет здорово состарили меня.

Она подразумевает смерть Грега, понял Тед. Горе, от которого он и сам никак не мог избавиться, стеснило его грудь.

— Мне очень жаль, Дори, — печально произнес он. — Мне жаль, что Грег погиб, и тебе приходится одной воспитывать его дочь.

Она протянула руку, чтобы попрощаться, и ему захотелось коснуться ее пальцев губами. Но рука остановилась в дюйме от него и тут же медленно опустилась.

— Я лучше пойду.

Гостья стремительно открыла дверь и вышла. Пристально глядя на скромный желтый бант, украшавший ее гладкие темные волосы, он думал о приглашении на обед, о котором она совсем забыла, и об обиде, которую высказала в прошлую субботу. "Ты мог бы по крайней мере извиниться… Мог бы сказать, что переживаешь смерть Грега…"

И это все, чего она хотела от него? Извинения? И добившись своего, уже не нуждалась бы в нем?

Внезапно Дорис обернулась.

— Тебе надо принять аспирин и лечь в постель. Завтра приходи в любое время после пяти, если будешь в состоянии, а не придешь, перенесем на другой день.

— Обязательно приду, — повеселевшим голосом заверил он.

Улыбнувшись на прощание, Дорис пошла к своему "шевроле", припаркованному рядом с домом. Он прислонился к косяку двери и смотрел, как она отъезжает. Машина уже давно уехала, а он продолжал стоять, перебирая в памяти несколько последних минут.

Дорис дотронулась до него, улыбалась ему, по-дружески говорила с ним. Пригласила на обед, проявила сочувствие, разоткровенничалась.

Она даже упомянула ту ночь, когда они занимались любовью.

Ну и что, что ноги покрылись волдырями и все тело чертовски болит.

Денек-то оказался совсем неплохим!

В четверг вечером Дорис торчала перед зеркалом в ванной комнате, когда прозвенел дверной звонок.

— Я открою! — крикнула Кэтрин из гостиной, и через мгновение послышалось шлепанье ее теннисных туфель по коридору. Была уже половина шестого, и Дорис, вернувшаяся в пять часов, примеряла уже третий наряд.

Какая же я глупая, выругала она себя. Боже мой, это ведь не свидание. Просто Тед придет пообедать с ней и Кэт.

Всего лишь Тед.

Мужчина, с которым она провела самые незабываемые часы в своей жизни.

Мужчина, которого ей следовало предпочесть тому, за кого вышла замуж.

Мужчина, с которым зачала дочь.

Мужчина, которого так и не смогла забыть.

О нет, не было ничего глупого в ее робости. Тед Хэмфри оставил в ее жизни больший след, чем кто-либо еще. Его отношения с Кэт могут оказать самое благотворное влияние на девочку, а могут и исковеркать ее жизнь.

Она одернула новую нарядную черную майку, спускающуюся на мягкие серые брючки, и поправила ленту, стягивающую волосы в конский хвост, потом погасила свет и пошла вниз по лестнице. Ее босые ноги неслышно ступали по покрытым ковром ступенькам, и какое-то мгновение она могла видеть гостиную, будучи незамеченной.

Телевизор был настроен на вечерние мультики, их герои громко смеялись, но Кэт сосредоточила свое внимание на госте, забыв о детской передаче. Она что-то показывала ему и отчаянно жестикулировала. В воскресенье вечером дочь говорила о желании научиться лучше бросать мяч и рассчитывала, что Тед может помочь ей в этом. Она, похоже, не теряет времени зря.

Спустившись в гостиную, Дорис убрала звук в телевизоре, и, когда Кэт бросила мячик, поймала его. Отмахнувшись от неизбежного протеста, она покачала головой.

— Самое малое, что ты можешь сделать, это оставить гостя в покое и не требовать от него немедленной тренировки.

— Я и не требовала, ма. Я объясняла, что у меня не получается.

— Забери мячик и рукавицу, — строго сказала мать, — и сними наконец кепку и отнеси все в свою комнату.

Девочка стянула бейсбольную шапочку, распустила волосы и громким сценическим шепотом сообщила Теду:

— Скоро шеф-повару придется отправиться на кухню, тогда продолжим. — И они засмеялись, взглянув на Дорис. Кэт подхватила мячик, подняла с пола кожаную рукавицу и выскочила из комнаты.

Испытывая тошнотворный приступ нервозности, Дорис тихо поприветствовала его:

— Хэй, Тед.

— Хэй, Дори, — подделываясь под ее манеру, ответил он и опять засмеялся.

Его позабавила стычка с Кэт, подумала Дорис. В один прекрасный день, когда станет известна правда и он разделит с ней родительскую ответственность, когда он велит дочери в сотый раз убрать ее вещи и снять эту потрепанную бейсбольную кепку, ему уже не будет так весело.

Когда он разделит с ней ответственность… Как это будет? Как они поделят эту ношу? Удовлетворится ли он встречами с дочерью по выходным дням или потребует большего? А позволит ли большего его работа? Или они будут по очереди заботиться о Кэт — неделю здесь, неделю там? И не будут общаться между собой?

А когда его переведут… О Боже, что случится, когда закончится его служба в Уэст-Пирсе и его отправят куда-то еще? Он может оказаться на одной из баз в Ки-Пойнте или Пенсаколе, а то и дальше — где-нибудь в Монтане или на Аляске. Или его пошлют на другой конец земли.

Кэтти окажется на другом конце земли…

Она отмахнулась от этих нерадостных мыслей и слабо улыбнулась ему.

— Присаживайся, Тед. Как ты себя чувствуешь?

— О'кей.

Но она обратила внимание на едва заметную хромоту, когда он прошел к дивану и, скривившись, сел.

— Все так себя чувствуют после марш-броска? — спросила она, садясь в кресло, стоявшее под углом к дивану. — Или только те, кто постарше?

— Ха, по крайней мере я пришел к финишу. Чуть не половина восемнадцати-двадцатилетних парней из моей роты сошли с дистанции.

Она не удивилась, что он преуспел там, где спасовали мужики вдвое младше его. Этот мог добиться своего из чистого упрямства. Он вкалывал вовсю и никогда не сдавался.

Если не считать ее. Перед ней он спасовал довольно легко. Услышав, что они с Грегом собрались пожениться перед отправкой батальона, он смирился. А окажи Тед немножко больше давления — поговори ласково, поцелуй несколько раз, и, быть может, убедил бы ее дать ему шанс. Возможно, она и не порвала бы окончательно с Грегом, но, по крайней мере, отложила бы свадьбу, пока не разобралась со своими чувствами к Теду. Пока не позволила бы этим чувствам расцвести буйным цветом или завять и умереть.

Но батальон все равно уплыл бы. Грег все равно бы погиб. А она была бы беременной и одинокой, только лишилась бы всех льгот для вдов — выплат бесплатного медицинского обслуживания. По возвращении Теда она нуждалась бы в нем больше, чем когда-либо.

Но заполучи он ее, желал бы и дальше?

В коридоре наверху послышался шум, который отвлек внимание Дорис от неотвязных мыслей. Кэт съехала вниз по перилам, спрыгнула на пол и завопила:

— Ма! Я оставила велик у Сэма! Пойду заберу его!

— О'кей, только сразу возвращайся и не…

Фразу прервал хлопок двери и радостный крик ребенка, вырвавшегося на волю. На сей раз Тед постарался скрыть, что и эта сценка его позабавила.

— Она меня слушается почти так же, как и мои ученики.

— Вероятно, как любой девятилетний ребенок слушается свою мать, — усмехнулся он.

— Послушай, — с заговорщицким видом обратилась она к Теду, — скажи Кэт, что нездоров и не можешь быть тренером сегодня вечером. Она очень навязчивая. Если не скажешь ей твердо "нет", она заставит тебя выйти после обеда во двор и играть с ней.

— Она похожа на своего отца.

Прищурившись, Дорис посмотрела на него.

— Своего отца?

— Да, Грег мог уговорить любого. В этом деле он был большой мастак.

— Меня он никогда не уговаривал, а просто поступал по своему усмотрению, — попыталась улыбнуться мать. — У Кэт очень мало общего с Грегом. Может, потому, что никогда и не видела его.

— Она переживает, что у нее нет отца?

— А ты как думаешь, — вздохнула Дорис. — Большинство ее друзей живет в семьях с обоими родителями, а у нее только я. Есть вещи, которыми отец занялся бы с ней, а я не могу. Ну, играть в бейсбол или футбол, рыбачить, что-то там паять, чинить. Она говорит, что я хорошая мать, но никуда не гожусь как отец. Еще она говорит, что ей на это наплевать, поскольку у нее есть дедушки и дяди, но я-то знаю, что это не одно и то же. Что же касается того, что она никогда не видела Грега…

Она замолчала, нерешительно взглянула на Теда и уставилась в пол. Да, нелегкий разговор. Но от него никуда не уйдешь.

— Не думаю, чтобы Грег был для нее реальной личностью, — тихо заговорила Дорис. — Девочка видела лишь фотографии и слышала только семейные рассказы. Иногда мне кажется, что он превратился для нее в своеобразную легенду. Он был таким вот высоким, таким вот большим, загорелым, золотоволосым, голубоглазым. Она представляет его героем, прожившим замечательную жизнь, не имевшим недостатков, добрым, щедрым и справедливым, любимым всеми, кто его знал.

— Вполне соответствует тому Грегу, которого знал я.

— Вот и нет. — Она укоризненно посмотрела на него. — Грег был хорошим парнем. Если бы он прожил достаточно, чтобы повзрослеть, он стал бы отличным мужиком. Он был добрым и щедрым, очаровательным и мягким, и его любили. Но он был и незрелым. Своими шутками и поддразниванием он походил на школьника. Слишком импульсивный. В корпус морской пехоты он завербовался по прихоти. На мне он женился тоже по прихоти. Он не желал принимать жизнь всерьез. Ты знал его лучше, чем кто-либо, Тед. Неужели ты думаешь, что он женился бы на мне, если бы вас не отправили за океан? Думаешь, что по вашему возвращению из Кореи он был готов остепениться и стать настоящим мужем? Ты уверен, что он был готов стать отцом?

Дорис заметила, что ему стало неуютно от ее вопросов. Уже не чувствует ли он свою вину, участвуя в обсуждении достоинств и недостатков своего друга? Конечно, это грех — плохо отзываться о Греге, который не может ничего сказать в свою защиту, и уж совсем неприлично и несправедливо — после всего, что они сделали в тот незабываемый вечер. Она была уверена, что на все ее вопросы Тед ответил бы утвердительно. Так о чем же он задумался?

— Грег был бы в восторге от Кэтрин.

— Обязательно, — усмехнулась она. — Он считал бы ее самим очарованием. Он с удовольствием наблюдал бы, как она спит, старался бы смешить ее и играл с ней. С радостью хвастал бы перед своими корешами этой милой, живой маленькой игрушкой. Но он бы не испытывал восторга, когда его будили бы два-три раза каждую ночь, когда ему пришлось бы возиться с пеленками и сидеть с ребенком, пока я училась. Он вовсе не обрадовался бы новой ответственности. Уже нельзя было бы устраивать шумные вечеринки и играть ночи напролет в покер или нежиться целыми днями на пляже. Не было бы уже и посещений экспромтом ночных клубов. Ни кино, ни танцев, ни беспорядочной траты денег на свои прихоти.

— Просто ему пришлось бы повзрослеть чуть быстрее, чем хотелось, — неуверенно проговорил Тед. — Отец научился бы брать на себя ответственность. Ты-то научилась, а ведь была совсем юной. И ты была готова стать матерью не больше, чем он отцом, но приспособилась, справилась.

Он явно хотел спросить о чем-то — она поняла это по выражению его лица и догадывалась, какой вопрос вертелся у него на языке. Сказанные ею ранее слова — "у меня не было выбора" — и вызвали этот вопрос. Давай же, спрашивай, мысленно подталкивала она его. Напомни мне, что у меня был-таки выбор. Спроси, почему я не сделала аборт?

По правде говоря, она сама думала об этом. Такой была ее первая мысль, когда не осталось сомнений. Не помогли обращенные к Богу молитвы о том, чтобы она не забеременела, и уж во всяком случае — не от Теда.

Конечно же, это он помог ей оказаться в интересном положении. С охватившей сердце тревогой она задумалась о последствиях и убедила себя: нужно сохранить брак, и аборт представляет собой наилучшее, если не единственное решение. В его пользу было несколько обстоятельств: Грег, их брак, их семьи, ее гордость и ее стыд, а против только два: ребенок и Тед. Если бы даже она испортила себе и другим всю жизнь, в родившемся человечке для нее навсегда осталась бы часть Теда.

В конце концов решение оказалось простым. Грег не был принят во внимание, когда она пошла в постель с другим, и не мог быть принят во внимание, когда речь зашла о ребенке. Она хотела его, даже под угрозой крушения брака. Даже если бы это стоило ей уважения и любви родных, знакомых.

Она хотела ребенка.

Но Тед не задал ожидаемого вопроса, и она почувствовала разочарование. Если бы он спросил и она сказала бы ему, как сильно хотела родить и как много Кэт значит для нее, тогда бы можно было заговорить о самом потаенном. Может, она даже сказала бы, что не просто хотела стать матерью, а желала именно его ребенка.

Поднявшись с кресла, она села на диван рядом с ним.

— Давай не будем больше говорить о Греге, хотя бы сегодня. Проведем вечер, не вспоминая о нем.

Какая-то едва уловимая перемена произошла в нем. Он настороженно посмотрел на нее и съязвил:

— Однажды мы уже поступили так, и к чему это привело?

Его слова и тон задели ее, причинили душевную боль. Дорис хотела было ответить какой-нибудь язвительной шуткой, что хорошо умел делать Грег, или перевести разговор на безобидную тему. А еще лучше было бы выложить наконец откровенно, к чемy именно привел их проведенный вдвоем вечер.

Но вместо этого она поднялась, чтобы отправиться на кухню, и, поравнявшись с ним, с нескрываемым огорчением тихо произнесла:

— Жаль, что ты раскаиваешься в том, что произошло.

Тед остановил ее, взяв за руку.

— А ты не раскаиваешься?

В чем? Испытывать сожаление, что узнала единственный раз в своей жизни, какой удивительно страстной и нежной может быть любовь? Укорять себя за тy близость, которую испытала, и раскаиваться в том, что дала жизнь Кэтрин?

— Нет. — Она заметила, что ее ответ смутил его, и невольно улыбнулась. — Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете. — Мягко отступив в сторону, она освободилась от его руки. — Сейчас появится Кэтти. Она составит тебе компанию, пока я займусь обедом.

Тед хотел последовать за ней на кухню, но, выглянув в окно, убедился, что мать права. Ее доченька неслась по двору на велосипеде так, словно за ней черти гнались, затормозила юзом на подъездной дорожке, спрыгнула и бросилась вверх по ступенькам. К тому времени, когда она захлопнула дверь и вбежала в гостиную, Дорис уже скрылась в коридоре.

С глаз долой, из сердца вон?

"Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете".

Может, из сердца не совсем вон?

Видно, все не так, как он предполагал.

С загадочным выражением на лице Кэт уселась на диване, положив ногу на ногу.

— У меня есть папина бейсбольная перчатка. Правда, старенькая, но я берегу ее. Вы знаете, он играл в бейсбол, когда учился в средней школе. Здорово играл. Хотите посмотреть на нее? А может потренируемся?

— Только не сегодня, девочка. Я все еще не отошел после вчерашнего марш-броска. Давай займемся этим в ближайшие выходные.

Чуть склонив голову набок, она всматривалась в него, словно пыталась понять, можно ли ему верить на слово. Кажется, его предложение удовлетворило ее, ибо она кивнула.

— О'кей. От чего вы не отошли?

— От двадцатимильной прогулки с полной выкладкой.

— Ага, но вы же морской пехотинец, а им полагается быть лихими парнями. По-моему, немногие молодцы такие сильные и храбрые.

Он ухмыльнулся, приготовившись к занятной беседе.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты насмотрелась рекламы?

— Мама ругает меня, что я слишком много смотрю телевизор, а бабушка говорит, что мама в моем возрасте тоже не отрывалась от него. Бабушка сказала, что мама была ленивой. И когда было жарко, она только и делала, что лежала под кондиционером и смотрела телевизор. Даже сейчас она не очень любит ходить на пляж, говорит, там слишком жарко. Ну, конечно, жарко. Но это же пляж. Поэтому… — Кэт взглянула на телевизор в другом конце комнаты, все еще включенный, но без звука. — Хотите посмотреть мультики?

— Мне безразлично. Если хочешь, смотри.

— Не-а. Вы любите играть в карты?

— Конечно.

— Вы умеете хорошо тасовать колоду? Мне нравится играть, но Майк, он живет дальше по улице, говорит, что я тасую, как девчонка. Можете поучить меня?

Озорница скатилась с дивана, перешагнула через кофейный столик, сняла две колоды карт с полки рядом с телевизором и вернулась назад.

Тед взял правой рукой одну колоду и постучал ею по колену, чтобы подровнять карты. Разделив их на две половинки, смешал все вместе и одним щелчком снова подровнял. Кэт повторила его движения, но, когда она попыталась согнуть каждую половинку колоды так, чтобы карты скользнули вперемешку, они вырвались из ее рук и разлетелись по дивану.

— Ни у кого не получается с первого раза, — успокоил ее Тед, помогая собрать карты. — Попробуем еще раз.

Вторая и третья попытки закончились тем же результатом, но на четвертой половина карт попала на свое место, а половина рассыпалась.

— В каком классе ты будешь учиться осенью? — поинтересовался он, подрезая свою колоду.

— В четвертом.

— Держи карты большим пальцем здесь, а этим — здесь. — Он поставил ее руку, как требовалось. — Какой у тебя любимый предмет?

— Физкультура, — ответила она без колебаний.

— Ага, моя тоже, — заулыбался Тед.

— Мне нравится и математика, неплохо у меня с естественными науками. — Она наградила его обаятельной улыбкой. — Пишу я с ошибками и мой словарь всех шокирует.

— Это я заметил. Не так уж плохо, что мама будет преподавать в твоей школе, а? Она же не такая плохая учительница, чтобы ее не любили все дети, правда?

— Не-а. Она, вообще-то, хорошая. Большинство детей любит ее, за исключением мальчишки по прозвищу Дылда из ее старой школы. Наш телефон раньше был в телефонной книге. Он так разозлился на нее, что начал звонить по сто раз в день, и даже среди ночи, дал наш номер своим друзьям, и те тоже звонили. Поэтому нашего номера нет сейчас в телефонной книге.

Она замолчала и потерла нос, потом неуклюже начала смешивать карты.

— А кроме физкультуры вам нравилось еще что-нибудь?

— Английский, потому что я любил читать. Остальное меня не интересовало. Я уже знал, что не буду поступать в колледж, поэтому оценки меня не заботили. Просто хотел закончить школу.

— Почему? Если в школе вам не нравилось, почему вы ее не бросили?

— Я обещал отцу, что закончу ее. Для него это было важно.

— А то, что вы "пушкарь", для него тоже важно?

— Уже нет, — спокойно ответил он, вспоминая детство. У Кэт и у него было нечто общее — оба росли без отца. Но он по крайней мере помнил своего родителя. Первые девять лет жизни он прожил с ним. Она же совсем не знала своего — ничего, кроме фотографий и воспоминаний других людей. — Мой отец умер.

— Когда?

— Когда я был в твоем возрасте.

Что-то в его голосе, должно быть, тронуло ее и, забыв о картах, она вдруг положила свою ладошку на его запястье. Такой обычный жест, но у него внезапно сжалось сердце.

— Извините. Обычно, когда я задаю много вопросов, к тому же личных, ма говорит: "О, что-то мы сегодня слишком уж любопытны". — Девочка очень похоже изобразила мягкий голос матери, потом снова перешла на свой деловой говорок. — Хотите, сыграем, пока ждем?

— Я не очень-то знаю детские карточные игры, — предупредил он, не избавившись еще от странного ощущения при ее прикосновении.

— Вот и отлично, я сама не люблю детских игр. — Она довольно ухмыльнулась. — Сыграем в покер.

— Я играл в покер с твоим отцом каждую субботу.

— Он выигрывал?

— Только не тогда, когда играл твой партнер, — послышался насмешливый голос. Тед обернулся. Дорис стояла, прислонившись к косяку двери, сложив руки на груди. В узких брючках и цветастой майке, обтягивавших ее стройную фигурку, она скорее казалась старшей сестрой Кэтрин, нежели ее мамой. Только выглядела она красивее, чем десять лет назад.

Черты ее лица стали мягче, глаза — немного грустнее, но и мудрее.

— Так вы здорово играли, да, Тед? — заинтересовалась Кэт.

— Нормально.

— Нормально? — протестующе воскликнула Дорис. — Ты только взгляни на его лицо — оно словно высечено из камня. Выражение "покерная физиономия"[1] придумали, имея в виду как раз его лицо. Он регулярно обдирал твоего отца и всех остальных.

— А как с тобой, ма? — спросила дочь с хитренькой ухмылкой. — Что он выигрывал у тебя?

На лице Дорис застыла жалкая улыбка, глаза заволокла печаль. Теду стало обидно за нее, неловко за тот образ прожженного игрока, который создавало воображение девочки, и он принял ее вопрос в свой адрес.

Ну, в самом деле, что он выиграл у этой женщины, растерянно замершей рядом? Список короткий, но довольно приятный. Несколько поцелуев. Немного ее внимания. Наслаждение ее телом на протяжении трех слишком коротких часов. Очень много страсти. Но преследовали-то его те вещи, которых он не выиграл. Ее любовь. Ее обожание. Ее сердце.

Глаза Дорис предупреждали, что у нее нет ответа на вопрос дочери, однако ее губы раскрылись, словно она решила все же попытать счастья. Тед упредил ее своим вполне безобидным ответом:

— Твоя мама любила играть, а не выигрывать. Нам не удалось сделать из нее настоящего игрока.

— Ну, ма, — разочарованно протянула Кэт.

— Нельзя рисковать, если не можешь позволить себе этого, — возразила Дорис, не спуская с гостя глаз.

Она считает, размышлял Тед, что слишком много потеряет, если увлечется им, и он не мог не признать, что она права. Грег был надежной ставкой. Брак с ним давал ей все, чего она хотела. Ну а он? Он мог бы дать ей дом — у него остались все те деньги, что были скоплены для сестры, плюс дополнительные сбережения за пять лет, — но не больше. Он не может предложить ей семью взамен семьи Грега, которая стала частью ее жизни. Не сможет дать ей новых приятных знакомых или добиться признания со стороны ее старых друзей, что с легкостью удавалось Грегу. Он не способен с такой легкостью и так естественно вписаться в ее жизнь.

Но он безмерно ценил бы ее.

Занимался бы с ней горячей и страстной любовью.

Мог бы стать отличным мужем, заботливым отцом. Ей не пришлось бы беспокоиться, готов ли он к отцовству, или бояться, что не возьмет на себя такую ответственность. Ему даже в голову не могло бы прийти оставить ее одну воспитывать дочь или растить их детей.

Он бы любил ее.

Да, мог бы любить так, как не способен был Грег.

Дорис наконец отвела от него свой взгляд, и он увидел, как она улыбнулась Кэт.

— Иди умойся, золотце. Обед уже почти готов.

Дорис особо не утруждала себя разнообразием блюд — приготовила сандвичи с жареным цыпленком, салат из капусты и картофеля и свежую клубнику со взбитыми сливками на десерт. И гору посуды после такого обеда мыть не придется.

В кухне было слышно, о чем говорили дочь и гость в гостиной, пока она ополаскивала тарелки. С ее разрешения он объяснял девочке тонкости покера. Ей нравилось, как они общаются, как они совершенно естественно разговаривают друг с другом. Нечего беспокоиться и нервничать рядом с Тедом. Трудно было и представить, что он может проникнуться так быстро симпатией к кому бы то ни было.

У нее даже сердце упоенно заныло.

Вытерев руки, она наполнила два стакана ледяным чаем, принесла в гостиную и поставила на стол рядом с гостем и дочерью. Кэт подняла на нее глаза.

— Смотри, ма, я выиграла. Вот здорово будет, когда я сыграю с Сэмом.

— Ты можешь показать ему, но не играй на деньги, понятно? — Она пригладила дочке волосы, потом согнала ее со стула. — Хватит карт. Почему бы тебе не посмотреть немного телевизор? Скоро уже спать.

Девочка не стала спорить.

— Спасибо, Тед. Поиграем еще в субботу, ладно?

Когда Кэт вышла, Дорис опустилась на освобожденный ею стул.

— Эта маленькая картежница, пожалуй, кончит тем, что выиграет у всех соседских ребятишек их карманные деньги, — заметила она со вздохом. — Однажды прошлой весной я пришла домой пораньше и застала ее принимающей ставки от детей на то, что она перескочит на велосипеде через ограничительную стенку во дворе у соседей, и на то, сколько времени пробудет в воздухе. Я вовремя положила этому конец.

Тед отпил глоток холодного чаю и поперхнулся, но не от напитка, а от непроизвольного смешка. Ему вспомнилось уже виденное им преодоление препятствий в том же исполнении. Смутившись, он с озабоченным видом поинтересовался:

— Конец чему? Ставкам? Или прыжкам на велосипеде через стену?

— Я не позволю ни того, ни другого, — категорически заявила она. — Родители этих ребят очень расстроились из-за денег. Военный госпиталь не имеет ортопедического отделения, и если она переломает себе кости, придется обращаться к гражданским врачам. А кто может себе это позволить?

На его лице промелькнуло столь явное выражение вины, что мать заподозрила неладное. По ее спине пробежали мурашки. Переплетя пальцы вокруг своего стакана, она приказала типично учительским тоном:

— Давай-ка выкладывай все.

Он искоса посмотрел на нее с несвойственной ему робостью и опаской, чем еще больше насторожил.

— Я не предатель.

— Она опять берет ставки или выкидывает номера на своем велосипеде?

Тот же косой взгляд.

— От меня ты этого не слышала.

Дорис не удержалась от улыбки.

— Ты человек взрослый. А Кэт считает, что взрослые все выбалтывают. Так что она делала?

С минуту он нерешительно раздумывал, потом наконец ответил:

— Ну, скажем так: на прошлой неделе, когда я увидел ее впервые, она была в воздухе — футах в четырех от земли.

— Но она обещала мне, что не будет этого делать, — Дорис вздохнула с расстроенным и рассерженным видом. — Иногда просто не знаю, что мне с ней делать. Не хочу быть занудой, но не могу отступиться и позволить ей покалечиться.

Тед заговорил тихим, успокаивающим и слегка ворчливым голосом:

— Разве ты не делала в детстве ничего такого, что твои родители считали безрассудным? Или ты только и занималась тем, что валялась под вентилятором и слушала музыку?

Значит, ее дочка тоже порядочная болтушка. Какие еще маленькие семейные тайны раскрыла она этому человеку? Закинув ногу на ногу, она обхватила колено.

— Когда мне было десять, мы с подружкой обвязали концы веревки вокруг наших талий. Я надела роликовые коньки, а она села на велосипед и потащила меня на буксире по улице. — Дорис заметила, что он наблюдает за ней с интересом и спокойным вниманием, как те из немногих людей, кто действительно умеет выслушать говорящего.

— Все шло неплохо, пока подружка не стала спускаться с горки. Там, где дорога кончалась тупиком у подножья холма, она затормозила, а я полетела вверх тормашками. Ох, как ободрала руки, ноги, лицо. Один конек сломался, я вывихнула лодыжку и была приговорена к затворничеству в своей комнате на целую неделю.

— Значит, ты не всегда была такой напыщенной.

Напыщенная. Это слово сразу вызвало представление о банкирах в костюмах-тройках, бухгалтерах, чопорных классных дамах и старых девах. О людях, не умеющих искренне смеяться и любить, полнокровно жить. Ей не понравилось, что он назвал ее этим словом, пусть даже и добродушно.

— Так я напыщенная? — не скрыла она своего изумления.

Собрав карты, которые Кэт оставила раскиданными по столу, он тщательно сложил их, расправляя загнутые углы, потом ответил:

— Скажем так: тебе неведомо чувство раскрепощенности, чужды риск и приключения.

— Ну, не знаю. — Она подождала, пока он не закончил с картами, и, уловив его пристальный взгляд, смущенно улыбнулась. — Я легла с тобой в постель. Для наивной юной девушки, жившей без тревог и забот, это было большой авантюрой.

Он смотрел на нее погрустневшими глазами, неулыбчиво шевеля губами. Ей тоже было не до улыбок. Она подумала было извиниться за это напоминание, за то, что на такой минорной ноте кончается сегодняшний вечер. Хотелось взять обратно те обидные слова, которые она произнесла десять лет назад после того, как ее желание было удовлетворено и страсть улеглась. Когда до ее понимания еще не дошло, что же они наделали с лучшим другом Грега.

Нужно было признаться ему, что солгала, что не отдалась бы с такой же легкостью любому другому мужчине. Пусть он вспоминает только хорошее о том вечере, забыв остальное.

Она хотела бы повторить все сначала.

— Ты действительно раскаиваешься в этом, Тед? — Не получив ответа и заметив его замешательство, она робко переспросила: — Ты сожалеешь о том, что мы сделали?

Он не просто сожалел, он был разгневан и зол на себя оттого, что не давал выхода своему гневу.

— Грег был моим лучшим другом. Ты собиралась выйти за него замуж.

— Меня приучали к этой мысли с малых лет. Но наше намерение не было официальным. Мы даже не были помолвлены.

— Вот как ты оправдываешь это, Дорис? Это не было официальным? Ты же была его девушкой и ни с кем другим не ходила на свидания. Ты переехала в Уэст-Пирс ради того, чтобы быть ближе к нему, и после окончания его службы собиралась выйти за него замуж. Ты принадлежала ему, а я… — Отведя глаза, он, не сдерживаясь, выругался.

Дрожащей рукой Дорис притронулась к его плечу и сразу почувствовала напрягшиеся мышцы. Мгновение она подождала его реакцию и, не встретив сопротивления, мягко провела ладошкой по спине, попробовав таким своеобразным массажем снять напряжение, успокоить разгневанного мужчину.

— Мы, Тед. То, что мы сделали, сделали вместе. Ты не больше… — Что? Виноват? Ей не нравилось это слово. Разве недостаточно пережили они за прошедшие десять лет? — Ты не более ответственен за это, чем я.

Оттолкнув ее руку у он резко проговорил:

— Мы поступили ужасно, Дорис. И ничто на свете не изменит этого факта.

Разве она пыталась оправдаться? Нет, просто излила свою боль, устав за все эти годы от переживаний, от неотступного чувства скорби и вины. Но те немногие часы, что они провели месте с Тедом, слишком чудесны, незабываемы, чтобы ужасаться и раскаиваться. Ужасным было то, что она не сказала сразу же Грегу о своем увлечении, что согласилась выйти за него замуж в то время, как желала другого человека. Все — свадьба и покаянные письма, исполнение роли любящей жены и горюющей вдовы, выдающей дочь за ребенка Грега, — все это было ужасно, но с ее стороны, а не со стороны Теда.

А еще — этот вечер, полный недомолвок, укоров, покаяний…

— Так ты сожалеешь об этом? — снова спросила она. Ей хотелось верить, что он скажет "нет", что их любовная связь значила для него так же много, как и для нее. Ей просто необходимо было услышать именно это.

Он никак не мог посмотреть на нее, даже бросить взгляд в ее сторону. И было ясно, что если они встретятся взглядами, его глаза окажутся холодными и суровыми. Этот человек бескомпромиссен и тверд, безжалостен к себе и другим.

— Это было ужасно, — тихо произнес он, четко выговаривая каждое слово.

— Но ты-то сожалеешь об этом?

Наконец Тед взглянул на нее, и его темные глаза осуждающе посмотрели на нее.

— Да, — твердо проговорил он. — Каждый день, прожитый с того момента.

V

Должен существовать особый ад для тех, кто умышленно причиняет зло другим людям. Тед вспоминал боль, появившуюся в глазах Дорис, когда он солгал вечером в четверг. И слезы, что навернулись на ее густые ресницы, и как она растерянно заморгала и отвернулась. И как он холодно и поспешно пожелал спокойной ночи Кэт, спустившейся проводить гостя, после того как Дорис, не попрощавшись, оставила его сидящим за обеденным столом. Можно было прийти в отчаяние от того, как кончился вечер.

А все потому, что он солгал.

Человек, с которым обруилась Дорис, был его луший друг, и он сожалел, что ничего не сделал, чтобы помешать их браку. Сожалеть можно было о миллионе вещей, но только не о близости с ней. Господи, он все отдал бы, чтобы повторить это еще, и еще, и еще…

Ради чего же было говорить неправду? Ну почему он не посмотрел ей прямо в глаза и не ответил искренне:

— Нет, Дорис, я никогда не жалел об этом.

Может быть, он не посмел это сказать потому, что считал себя виновным в гибели Грега, а она этого не знала.

Или потому, что он дал обещание: "Я буду держаться в стороне от нее, Грег, клянусь тебе".

Помешала сказать правду и собственная необузданность, уже принесшая ему немыслимые страдания. Боже, как он переживал! Только на этот раз все могло быть еще хуже. Ведь теперь ему была нужна не только жена Грега, но и его дочь. Он хотел стать частью их жизни, которую так бездумно исковеркал много лет назад и к которой сейчас не вправе прикасаться.

Он хочет занять место Грега в их семье.

И он не стал причиной того, что это место свободно.

Но все это не оправдывает его ложь.

Ничто и никогда не оправдает его, если он причинит ей новую боль.

Господи, да неужели только на это он и способен…

Заглянув в стенной шкаф, он снял коробку с верхней полки. При очередном переезде он обязательно освобождался от всего лишнего — от старой одежды, старых книг, от ставших ненужными сувениров, — но эта коробка сопровождала его повсюду. Она пережила шестнадцать лет разъездов благодаря металлическому шкафчику, в который он запер ее. Пережила даже тот трагический взрыв. Погибли десятки парней, еще больше было ранено, а этот жалкий короб с его скудным содержимым остался целым и невредимым.

Вернувшись в ярко освещенную спальню, он поставил картонку на кровать и открыл ее. Находившиеся внутри предметы, как и фотографии, которые Дорис разглядывала в гостиной, были его сокровищами. Они напоминали о добрых временах в жизни.

Немного добра — за тридцать пять лет.

А вот и другие снимки: матери и отца, его самого с Джуди, несколько фотокарточек Грега и портрет Дорис. Плохого качества моментальный снимок, сделанный кем-то однажды ночью в ее квартире. Освещение было скудным, комната — как в тумане, но, черт побери, девушка была красива.

Сохранилась и модель самолета, которую помог закончить отец всего лишь за несколько дней до своей смерти, и карманная книжка любимого писателя, подаренная ему Дорис. Перочинный ножичек отца. Все открытки и письма от Джуди — они давно перестали приходить. Украшенная гербом их школы грамота за участие в легкоатлетических соревнованиях. Несколько значков за выигранные забеги.

В углу коробки была и цель его поисков — бейсбольный мяч. Старенький, утративший свой белый цвет, со стершейся надписью. С этим мячиком он был капитаном всех бейсбольных команд, в которых играл пацаном. В его округе мало кто мог приобрести нужную экипировку. Жившим там семьям едва хватало зарплаты, чтобы оплатить аренду жилья и продукты. Он же имел все снаряжение и потому главенствовал в играх. И он был гордым обладателем этого мячика.

Со вздохом он оставил мяч на кровати и поставил коробку на место. Наступил субботний ветер и, если Дорис не передумала, Кэт ждала его. Он должен бы пощадить самолюбие женщины, но если дочь окажется разочарованной, виноватой в этом будет ее мать, а не он.

Когда несколько минут спустя он подъехал к их дому, Кэт стояла на подъездной дорожке и колотила бейсбольным мячом в стену дома медленно и размеренно, чем могла довести мать до безумия. Увидев гостя, девочка сунула мяч под мышку и повернулась в его сторону.

— Я боялась, что вы не приедете, — радостно закричала она.

— Мы же договорились о точном времени, ведь так?

— Мне казалось, вы захотите позавтракать с нами. Каждую субботу мы ходим на ланч в одну пиццерию недалеко от нашего дома, но мама сказала "нет". Вы случайно не поругались с ней?

Он засунул руки в задние карманы джинсов.

— Почему ты так думаешь?

Кэт пристально посмотрела на него.

— Потому что она ушла наверх и оставила вас одного в четверг вечером. Потому что не спустилась вниз, чтобы пожелать вам спокойной ночи, когда вы уходили. Мама придерживается хороших манер и никогда никому не грубит. Никому, как бы плохо они себя ни вели.

Итак, Тейлор-старшая любезна со всеми на свете, кроме него. Что еще нового?

Он подошел к девочке поближе.

— Если ты против моего появления здесь, мне придется уехать. Я у вас потому, что обещал, а я всегда… В общем, стараюсь делать то, что обещал.

Кэт задумалась на минутку, потом вдруг бросила себе под ноги мяч.

— Спрошу у мамы, — недовольно пробурчала она. Подойдя к парадной двери, девочка вежливо постучала, вместо того чтобы просто войти. Дверь тут же открылась и в ней промелькнула Дорис. Мать с дочерью перекинулись несколькими словами и Кэт вернулась, одним прыжком миновав ступеньки.

— Ма говорит, вы можете войти.

Она могла по крайней мере выйти и хотя бы взглянуть на него. Хоть бы позволила увидеть себя, если не желает смотреть на него.

— Ты всегда стучишь в свою дверь? — спросил он, следуя за Кэт к заднему двору.

— Мама моет полы, поэтому не хочет, чтобы я по ним ходила, и заперла парадную дверь. Мне приходится пользоваться черным ходом.

Задний двор не был так ухожен, как передняя лужайка. Здесь росли старые деревья, ронявшие пересохшие ветки и листву на дорожки и некошеный газон, на крышу веранды. Цветы с этой стороны дома выращивали только в горшках — красные герани, петунии и азалии, отдыхающие после буйного весеннего цветения. Трава росла редко — слишком много тени.

Кэт оставила на задней веранде две перчатки — все же две, заметил он, хотя она и думала, что он не придет, — но не принесла мячик, надеясь на него. Его рука легко вошла в перчатку Грега. Немного свободна — хозяин был крупным мужчиной, — но вполне годилась.

У девочки оказалась сильная бросающая рука — даже сквозь перчатку его ладонь ощущала силу ее броска, но точность оставляла желать лучшего. Он сделал несколько подсказок, но в основном служил ей целью.

— Ты играешь в команде? — спросил Тед через некоторое время.

— Не-а. — Она остановилась, чтобы заправить волосы под кепку. — Мама говорит, что я могу играть только в одну игру, потому что тренировки занимают слишком много времени, и я выбрала футбол. Но мне он уже немного наскучил. Футбол мне нравится, но в нем легко поломать ноги или руки, а если это случится, мама запретит мне спорт вообще.

— А ты играешь когда-нибудь в куклы или во что-то в этом роде?

— Это еще зачем? — Она бросила мяч с особой силой. — Только потому, что этим занимаются девочки?

— Я этого не говорил, просто спросил.

Стянув перчатку, она обтерла руку о свою рубашку.

— Бабушка Джеймсон — это мамина мама — говорит, что я должна вести себя как девочка. Она хочет, чтобы я носила платья с оборочками, и покупает мне банты для волос и туфли, которые жмут. А бабушка Тейлор заставляет ее забирать их обратно. Она говорит, что неважно, как я себя веду, лишь бы не хулиганила.

Тед мог бы и догадаться о подобном обращении. Мать Дорис воспитывала только дочерей. Все три были симпатичными, женственными и отнюдь не сорванцами. Миссис Тейлор, напротив, воспитала трех мальчиков — атлетически сложенных и хулиганистых. Кэт явно унаследовала озорство и свои спортивные увлечения от отца.

— Ты часто видишься со своими бабушками и дедушками? — спросил он, бросая ей мячик.

— Довольно часто. Они же живут недалеко отсюда. Мои тетки часто забирают меня в субботу вечером, и я ночую у них. Каждое лето мои дедушки берут меня на рыбалку в глубокой воде. Мама однажды поехала с нами просто посмотреть, что это такое. И как же она разболелась! Почти все плавание она провела в ванной комнате яхты. Сказала, если мы немедленно не вернемся на берег, то можем выбросить ее за борт и дать ей утонуть, потому что более несчастной уже и быть не может.

Брошенный ею мячик пролетел над его головой справа, и девочка кинулась за ним. Разгоряченный, вошедший в азарт, Тед побежал вслед, но юная спортсменка обогнала его и радостно засмеялась. Подобрав мяч, они уселись на траве.

— Вы когда-нибудь выходили в океан? — спросила она, утирая лицо рукавом.

— Пару раз я был в круизах по морям и океанам.

Кэт восторженно посмотрела на него.

— Настоящие путешествия? Или на военном корабле?

— На военном.

— Когда я была маленькой, я слышала разговоры о круизах по Средиземному морю и думала, что это увеселительные плавания, знаете, как в телевизионной рекламе. И даже хотела поступить на службу в Военно-морские силы и плавать через океан, пользоваться на корабле бассейном, развлекаться и есть всякую вкуснятину. Все равно, что на каникулах. Потом я узнала, что все вовсе не так весело, как показывают по телевизору.

Она говорила так серьезно, что Тед не мог удержаться от смеха.

— А когда ты, Кэтти, перестала быть маленькой? Тебе сейчас уже девять.

— Мама говорит, что мне девять и скоро исполнится сорок девять. А дед сказал, что я родилась старой.

Сзади со скрипом открылась дверь дома.

— Детка, — позвала мать, — подойти сюда на минутку, пожалуйста.

— Давайте сделаем вид, что мы не слышим, — предложила озорница. — Если я пойду, мама придумает для меня какое-нибудь дело. Всегда так бывает, когда она вежливо просит меня. А я бы просто посидела здесь в теньке.

Тед отдал ей перчатку и поднялся.

— Ты делай вид, что не слышала, а я узнаю, в чем дело. Мне так и так нужно поговорить с ней.

— Вы собираетесь извиниться за то, что вели себя ужасно в тот вечер?

Он ухватил козырек ее кепки и натянул ей на лицо.

— Твоя мать права. Ты слишком любопытна.

— Если я передумаю и войду в дом, я не застану ваших поцелуев или еще чего? — поинтересовалась она, игриво выглядывая из-под козырька. — Я спрашиваю потому, что мне не нравится смотреть на такие вещи, разве только по телеку — тогда можно просто выключить его.

Он успел сделать уже несколько шагов, потом вернулся и присел на корточки.

— И часто ты видишь здесь такое?

Ее лукавая улыбка была под стать ехидному голоску.

— Не скажу, мистер Хэмфри.

— Ну, ты тот еще ребенок! — Стянув с нее кепку, он разлохматил волосы и пошел через двор. Через мгновение мимо пролетел сильно пущенный мяч.

На маленькой квадратной площадке стояли столик для пикника из красного дерева, бамбуковые стулья и газовый гриль. Три ступеньки вели на веранду. Она была занята гамаком и потрепанным плетеным креслом-качалкой. Еще одна ступенька вела в дом. Гость оказался в небольшой прихожей. В кухне рядом чем-то занималась хозяйка.

Она стояла к нему спиной и тихо подпевала радиоприемнику. На ней были бледно-голубая мужская рубашка на пару размеров больше и обтягивающие белые джинсы. Босые ноги придавали ей уязвимый вид. Он постоял в двери, наблюдая, и тихо вошел в кухню.

— Долго же ты шла, — сказала Дорис, не оглядываясь. — Возьми, пожалуйста, пару стаканов из шкафчика, миленок, и наполни их льдом. И передай мне лимоны со стола.

Он взял один и, подойдя сзади, вложил в ее протянутую ладонь. Ее пальцы обхватили лимон, дотронувшись до незнакомой руки. Женщина окаменела.

Мгновение стояла тишина — даже передававшаяся по радио музыка, казалось, замерла.

— Извини, — медленно выдохнув, проговорила она так, словно и не думала извиняться, — мне показалось, это Кэт.

— Я так и решил, не меня же называть миленком.

Тед стоял сзади и чуть в стороне от нее — так близко, что улавливал тонкий запах духов, слышал прерывистое дыхание и ощущал ее тревогу. Ему передавалась дрожь прикоснувшихся к нему пальцев. Чувствовалось, как напряглись мышцы ее руки, шеи, лица. Интересно, расслабится она, если погладить ее руку или изящную шейку?

Он засомневался, зная, что лишен душевной способности сделать так, чтобы эта женщина расслабилась.

— Дори…

Поспешный голос хозяйки прервал его:

— Я тут готовлю лимонад. На улице страшно жарко, а Кэт так долго играла на солнце. Она любит свежий лимонад, только чтобы был очень сладкий. Девочка такая костлявая, что ей не повредит немного…

— Дорис.

Так же неожиданно заботливая мать смолкла. Он взял лимон из ее ладошки, положил на разделочный столик и медленно повернул женщину лицом к себе. Такое положение не было более интимным, чем то, в котором они стояли перед этим, но могло выглядеть таковым. Она смотрела куда-то вниз, и его взгляд вполне естественно остановился на ее губах. Казалось, еще мгновение, и он прильнет к ним. Но в ушах соблазнителя все еще звучал предостерегающий намек Кэт насчет поцелуев и тому подобного.

— Кэт сообщила, что я вел себя ужасно в тот вечер и это вызвало у тебя ответную грубость.

— Да, вероятно она забыла, что нельзя говорить такое взрослому человеку, — не поднимая глаз, огорченно ответила Дорис.

— Но она права. Я был несдержан и солгал тебе.

Женщина совсем сникла, продолжая пялиться на какую-то точку на его груди.

Он неуверенно приложил кончики пальцев к ее щеке. У нее была мягкая и теплая раскрасневшаяся кожа. Ему всегда хотелось прикоснуться к ней, с самого первого раза, когда они только познакомились. Увидев девушку, он бесцеремонно, не смущаясь присутствия жениха, протянул руку, прямо-таки заставляя ее обменяться рукопожатием. Занятие с ней любовью было всего лишь исступленным слиянием тел, а самые трепетные чувства он испытал от вполне невинных прикосновений — вроде теперешнего. Он мог бы пролежать всю ночь, лишь обнимая любимую, гладя ее волосы, лаская спину и грудь, притрагиваясь к лицу.

Если бы только она подарила ему целую ночь.

— О многом я сожалею, Дори, — мягко проговорил он, отрывая пальцы от ее лица, — но только не о том вечере с тобой. Как бы это ни было плохо и несправедливо по отношению к Греху, я не сожалею о нашей близости и никогда не сожалел. Даже зная, как ужасно все обернулось, я бы не хотел вернуться в прошлое и все изменить.

Дорис молча повернулась к разделочному столику и занялась своим делом: разрезала пополам лимоны и стала подкладывать в соковыжималку. Она знала, что он пристально наблюдает за ней, но не оглядывалась, боясь встретиться с ним глазами. Неторопливо выжала все лимоны, выбрала косточки, вылила сок и мякоть в высокий стеклянный кувшин. Добавив холодной воды и насыпав сахару, помешала, пока он не растворился. Когда все это было проделано, нож и выжималка ополоснуты, столик вытерт, а остатки лимонов выброшены в мусорный бачок, она, сполоснув руки, наконец повернулась к нему лицом.

— Я бы многое сделала по-другому, если бы только могла.

— Что, например? — настороженно спросил он.

— Я бы не так вела себя с тобой.

По его глазам было видно, что он все помнит. Ее нападки и оскорбления. И как во всем пыталась обвинить его. Будучи виноватой сама, она хотела возложить всю ответственность на него и выглядеть чистенькой. Эта попытка причинила ему глубокую боль, а у нее вызвала большой стыд.

— Я бы не так вела себя тогда, — повторила она. — Во всем, что сделала, чего не успела. Мне кажется, что, будь я тогда лет на пять постарше, могла бы поумнее разобраться с тобой и с Грегом. Не допустила бы такого срама.

— Если бы ты была на пять лет старше, вы бы с Грегом были уже женаты.

Она отвернулась опять, взяла три стакана из шкафчика слева от раковины, наполнила их льдом, налила лимонаду и один протянула ему.

— Если бы у нас было время проверить себя в браке, не думаю, что он продлился бы долго, — призналась она с мучительным для себя прямодушием. — Помнишь, что ты сказал, когда пришел в последний раз в мою квартиру?

И опять глаза и весь облик Теда выдали его. Ей было ясно, что он не забыл подробности той встречи. Они разговаривали на ее кухне буквально спустя полчаса после того, как он узнал, что они с Грегом должны пожениться через четыре дня. Он был в гневе и отчаянии, пытался отговорить ее. Она же испытывала страх и уговаривала себя согласиться на уже объявленный брак.

А ведь он оказался прав.

"Ты не любишь его, Дори, во всяком случае ты любишь его не так, как женщина любит мужчину… Ты не будешь счастлива с ним… Он не вызовет в тебе тех чувств, которые ты проявила ко мне… Ты никогда не будешь хотеть его так, как хочешь меня".

Не добившись ничего своими уговорами, он крепко поцеловал ее. Ее моментально бросило жар. Сразу же захотелось его и, как ни стыдно это признать, прямо там, в крошечной кухоньке, но ее желание уже стало неисполнимым. Перед ней стоял совершенно другой человек — холодный, недоступный, высокомерный. Она выгнала его и, когда он ушел, расплакалась, словно предчувствовала его правоту.

Спустя четыре дня, стоя в церкви городка, в котором выросла, вся в белом атласе и кружевах, она поняла, что совершила ошибку…

— Грег был мне близок, — тихо проговорила Дорис. — Я любила его, но не так, как женщина любит мужчину. Ты был прав во всем.

— Я же хотел… — Тед оборвал фразу, услышав, как открывается задняя дверь.

Дорис слабо улыбнулась. Он хотел сказать, что я получила то, что заслужила. Пытался предостеречь меня, но я не желала слушать.

В кухню вбежала Кэт, держа под мышкой бейсбольные перчатки, и поспешно кинулась к стакану с лимонадом, стоявшему на разделочном столике. Проглотив парой глотков половину его содержимого, она улыбнулась гостю.

— Ну, вы целовались или что там еще? По крайней мере, мама уже не кажется сердитой.

— Кэтрин! — зардевшись, всплеснула руками мать. — Ты забываешься!

— Ну, ма, я что — не должна была замечать, как ты дуешься из-за него весь день вчера и сегодня?

— Что ты не должна, так это лезть в дела, которые тебя не касаются, — принялась отчитывать ее Дорис, забыв про румянец, опаливший ее лицо. — И сними эту…

Прежде чем она договорила, Кэт смахнула с головы кепку, отсалютовала ею матери и швырнула в коридор. Когда она там криво повисла на крючке, девочка издала восторженный вопль и крутанулась на месте.

— Во какая у меня меткая рука!

Расстроенная Дорис обхватила дочь за плечи.

— У тебя меткая рука, болтливый рот и пустая голова.

— Сама знаю, — согласилась Кэт с детской непосредственностью. — Но я всего лишь твой ребенок, и ты должна любить меня.

— Угу. Если ты пришла надолго, забирай свой лимонад и пойди умойся.

— Потом поиграем в покер, о'кей? И ты тоже, ма?

— Я уже забыла, как в него играть, детка.

— Тед научит тебя.

Дорис украдкой взглянула на стоявшего у разделочного столика гостя со сложенными на груди руками. Он не принял, но и не отверг предложения Кэт. Это зависело, подсказывала улыбка на его лице, только от нее самой.

— Не берись за безнадежное дело, — посоветовала дочь.

— Почему безнадежное?

— Сама сказала, что забыла, значит ты плохой игрок.

Женщина вздохнула и многозначительно проговорила:

— Я никогда не знаю, что приберечь, а что сбросить.

Она рассчитывала, что он поймет истинное значение ее слов, и его потемневшие глаза подтвердили, что он-таки понял.

— Может, мне удастся когда-нибудь научить тебя, — неуверенно произнес Тед.

Уроки, которые он преподал ей в прошлом, были одновременно и горьки — по ее вине, — и сладки. Ну а те, которые решит преподать в будущем, могут оказаться такими же… или — да поможет ей Бог — более суровыми, чем все, что она вынесла до сих пор.

— Ну же, ма! — Кэт дергала ее за руку, стараясь привлечь к себе внимание. — Это же будет весело.

— Ну ладно. Но сначала приведи себя в порядок. — Она подождала, пока шаги дочери не затихли на лестнице, и покачала головой. — Иногда мне кажется, что она растет малолетней преступницей.

— Нет, она чудесный ребенок. Ты должна гордиться ею.

Его добрые слова наполнили ее и радостью, и болью. Они оба могли бы гордиться дочерью. Оба должны любить ее и стараться защитить, разделяя вдвоем невероятную сладость родительских уз. Она же должна найти способ сказать ему об этом, просто обязана.

И скажет. Скоро.

Но пока что ей нужно выиграть время. Нужно заново узнать его. Ей необходимо проводить с ним больше вечеров наподобие сегодняшнего. Необходимо поговорить с ним, извиниться перед ним, возместить ему все то, что произошло по ее вине. Но пока нужно отсрочить тот момент, когда он может возненавидеть ее.

Нельзя допустить окончательного краха их отношений.

— Какие проблемы, Дорис? — озабоченно спросил он, вырвав ее из плена обуревавших мыслей. — Каждый раз, когда я говорю что-то хорошее о Кэт, у тебя такое выражение, словно… — Он подыскивал подходящие слова и, не найдя их, недоуменно пожал плечами. — Будто тебе не по душе, что она нравится мне или что я нравлюсь ей.

Она протестующе закачала головой.

— Это неправда. Я хочу, чтобы вы были… — Друзьями? Это было бы невыносимо обидно для них обоих. Между ними существует нечто гораздо прочнее и важнее, нежели простая дружба, — неотъемлемая кровная связь между дочерью и отцом. Семейную связь — вот чего она хочет.

И чтобы семья включала и мать. Не желает она оставаться одиночкой.

— Я хочу, чтобы ты полюбил ее, — несмело проговорила Дорис. — Она моя дочь! Тед, а ты… — Моя первая и истинная любовь. Моя страсть, мое наваждение. Отец моего ребенка. В конце концов она сделала трусливый, менее всего подходящий выбор из возможных: — Ты лучший друг Грега.

— Тогда отчего такое страдальческое лицо?

— Не знаю. — Она выдавила из себя жалкое подобие улыбки. — В следующий раз я постараюсь исправиться.

Его взгляд не смягчился. Он может быть самым суровым и холодным человеком, который ей когда-либо попадался. И самым нежным и любящим, успокоила она себя и попыталась подольститься.

— Ну же, Тед. Я ведь извинилась, а?

— Нет, не извинилась.

Дорис нерешительно подошла к нему и с силой сжала его руки.

— Я сожалею, Тед. Сожалею обо всем, что когда-либо наговорила тебе, обо всем, что я сделала, а не должна бы. Я была молодой, глупой и застенчивой, испугалась пойти на риск. Я сожалела об этом прошедшие десять лет и буду сожалеть до конца жизни. Удовлетворен?

Ее взгляд упал на их руки. У него были длинные пальцы и мозолистые ладони, кожа темная и чуть жесткая. В этих руках таилась огромная сила, скрытая мощь, которая может смягчить боль с той же легкостью, что и причинить ее. Сильные, нежные, заботливые руки. Как ей не хватает их!

Медленно, словно и не хотел этого, он поменял положение их рук и теперь уже сам перебирал ее пальцы. Чуть потеплевший взгляд замер на лице женщины.

— Нужно гораздо больше, чтобы удовлетворить меня, — послышался его шепот.

Еще минуту назад ей было просто приятно держать эти руки в своих. Но сейчас, когда его пальцы, перестав двигаться, внезапно сжались, вызывая в ней дрожь, это стало угрозой. Сладкой, соблазнительной, полной обещания, но тем не менее угрозой.

Со смешком, выдавшим ее взволнованность, Дорис высвободилась из этого опасного плена и подошла к ближайшему шкафчику.

— Ты не стал привередливым, а? — спросила она, расплывшись в широкой улыбке. — Не забыл, чем я потчевала тебя на протяжении двух месяцев? Кажется, тебе нравилось. У меня есть чем умилостивить дорогого гостя.

С верхней полки она взяла коробку воздушной кукурузы и пакет его любимого шоколадного печенья с кремом, достала вазочки. Тед безучастно похаживал по кухне. Интересно, о чем он думает? Ее не покидало предчувствие, что, узнав всю правду, он не сдастся так легко, будет настаивать на своем, заставит ее объясниться и, неизвестно, простит ли? Бог свидетель, он-таки имеет право на объяснение. Просто она боялась, что не сыщет слов, чтобы хоть чуточку оправдать себя, добиться его понимания и прощения.

Хозяйка поставила угощение на стол. Отрешившись от своих мыслей, он сел, благодарно кивнув, и протянул руку за попкорном.

— Я не стал привередливым, Дорис, — нарушил наконец он молчание. — Просто я всегда был жадным, когда это касалось тебя. Я взял все, что ты можешь дать, а хотел большего — все сразу.

С кончика языка у нее готов был сорваться вопрос: что значит "все сразу"? Да, была страсть, была любовная связь. Но большего она не могла себе позволить, потому что была слишком напугана, думала, что на самом деле любит Грега. Разве ей не твердили всю жизнь, что она должна выйти за него заму, разве все не ждали этого?

Ей тоже хотелось бы большего — романтической любви, уверенности в будущем, заботливости любимого человека. Насколько другой была бы их жизнь, если бы она дала ему шанс, о котором он просил, если бы попыталась проверить свои чувства к нему. Она не сомневалась, что он вернулся бы к ней после корейской кампании. Женился бы на ней, радовался ребенку. Они создали бы для Кэт настоящую семью — с матерью и любящим отцом. А она сама была бы избавлена от долгих лет лжи и одиночества…

Тед, очевидно, понял ее состояние. Он поднялся и взял вазочку с печеньем.

— Спорю, что Кэт оно тоже нравится. Бери свой лимонад и приходи в гостиную. Мы покажем тебе, как нужно играть.

И скрылся в коридоре. Несколько секунд спустя Дорис услышала топот детских ног — дочь неслась по лестнице к гостю.

Большего… Да, она хотела большего. Просто не поняла этого до того, как стало слишком поздно.

Теперь всегда будет слишком поздно.

Они сразу отказались от игры в покер "по правде" и поддавались Дорис, но ей пришлось все же бросить свои карты.

— Вы играйте дальше, — сказала она, поднимаясь и собирая пустые стаканы, — а мне нужно заняться обедом.

Складывая в кучу зубочистки, которыми они расплачивались вместо денег, Тед проводил взглядом хозяйку, потеряв интерес к игре. Сидевшая напротив него Кэт собрала и растасовала карты и положила колоду перед ним. Он не подснял, а сразу взял верхнюю. Это оказалась дама червей. Одна ушла готовить — пришла другая. Все в масть, усмехнулся Тед. Надо бы помочь Дорис.

— Я думаю, хватит на сегодня, — обратился он к маленькой партнерше.

Сощурив глазки, девочка понимающе ухмыльнулась.

— Вы отошлете меня смотреть телевизор, а сами пойдете на кухню целоваться?

Вырубленная из камня "покерная физиономия", о которой говорила Дорис, была единственным средством спасения от разбиравшего Теда смеха.

— Тебе тоже не возбраняется пойти на кухню. Уверен, всем найдется дело в приготовлении обеда.

— Нет уж, спасибо. Я все же посмотрю немного мультики. — Она смешала свой выигрыш с его более внушительной кучкой зубочисток и выбежала из гостиной. Через мгновение он услышал, как наверху заработал телевизор на слишком большой громкости.

Он сложил карты, подобрал остатки печенья и отправился на кухню. Дорис шинковала овощи, пока в кастрюле с холодной водой оттаивал кусок мяса.

— Ты оказалась права, — заметил он, ставя почти пустую вазочку на разделочный столик. — Ты безнадежна.

— Ха, я же выиграла две раздачи, — возразила она.

— Верно, но ты выиграла их потому, что сама не знала, что делала. — Он остановился рядом с ней и пустил воду, чтобы сполоснуть руки. — Смысл в том, чтобы играть расчетливо, а не выигрывать случайно.

— Выигрыш есть выигрыш, и не важно, как ты его добился. — Она подождала, пока он обсушит руки, и передала ему нож, попросив нарезать лук. Прошло десять лет с тех пор, как они готовили вместе, подумал он, подавляя yxмылку. Она же ведет себя так, будто это было только на прошлой неделе.

Открыв микроволновую печь, Дорис потыкала вырезку указательным пальцем и переложила с тарелки в пакет, наполненный аппетитно пахнущим маринадом.

— К тому же, — продолжила она начатый разговор, — я безнадежна только в азартных играх.

— И в спорте, — добавил он. — Кэт говорит, что и моряк из тебя совсем никудышный. Да и рисковать ты не очень-то любишь.

— Ну-ну, давайте, объединяйтесь с дочерью против меня. — Она улыбнулась ему беззаботно и поддразнивающе. — А ты-то намного ли лучше? Ты-то чем рискуешь?

— Я же пришел сегодня сюда, а?

— Ух, словно для этого нужна смелость.

Он закончил с луком, переложив его в поданную хозяйкой тарелку, и потянулся за тремя огромными перцами, которые она оставила в сушилке, — зеленым, темно-красным и цвета чистого золота.

— Нужна отчаянная храбрость, чтобы быть рядом с тобой, — отшутился он, ловко нарезая колечки сладкого красного перца.

— Почему? — Ее улыбка уже не была поддразнивающей, а стала мягкой и чувственной. — Я же не кусаюсь, ты ведь знаешь.

— Как мне помнится, один раз ты чуть не сделала это.

— А как мне помнится, тебе это понравилось.

Понравилось? Господи, да это было просто восхитительно! Она открылась со всей страстью и пылкостью, не пряча упоения близостью, неутолимой жажды, любопытства… А ее поцелуи, сладкие, но неумелые, ее ласки, столь нетерпеливые и откровенные! Казалось, что вот-вот она просто проглотит его.

И он был без ума от ее невинности и разбуженных им женских начал.

Он же любил ее!

— Итак… — Желая сменить тему, пока они снова не увязли в прошлом, он ухватился за первое, что ему пришло в голову. — Что мы готовим?

— Уичито[2]. Тебе все еще нравится ковбойская пища?

— Еще как. Все время, что мы были в Корее и на Филиппинах, я жутко тосковал по добротной техасской еде.

Она ухватила колечко красного перца и стала жевать его, прислонившись к шкафчику и наблюдая за его работой.

— Тебе понравилось на Филиппинах?

— Ага. Там отличное место для семейных. Я бы вернулся туда в мгновение ока.

— Ты жалел когда-нибудь, что у тебя нет семьи?

Он взглянул на нее, соображая, с чего бы она стала такой задумчивой.

Разрезав последний перец на аккуратные колечки, он вытер руки и повернулся к ней лицом. Уже не к месту были поддразнивания и беззаботность.

— Я всегда думал, что женюсь, обзаведусь детьми и проведу жизнь в трудах и выплатах за дом, машины, отпуска, за университетское образование детей и их свадьбы. Никогда не представлял, что останусь холостяком в тридцать пять.

— А что случилось? — тихо спросила она, с печалью в голосе и на лице. — В чем дело-то?

Он ответил прямо и откровеннее, чем она ожидала.

— В тебе. Я хотел тебя. Ты же выбрала Грега. На этом и поставим точку.

Дорис резко повернулась, ухватила пакет с мясом, блюдо и щипцы и выскочила за дверь. Какое-то время он оставался на месте, потом медленно подошел к окну. Женщина неподвижно стояла у газового гриля, спиной к дому. Ее плечи были напряжены, голова опущена.

Прямота и откровенность не всегда впрок, подумал Тед, направляясь во двор. Задняя дверь хлопнула, ступеньки заскрипели под его тяжелыми шагами, но Дорис не повернулась, только окаменела еще больше.

— Ты предпочла бы, чтобы я опять солгал? — спросил он, останавливаясь сзади нее. — Ты хотела бы услышать, что я никогда не собирался жениться и мне наплевать на семью? Хотела бы, чтобы я сказал, как счастлив оттого, что один? Что бесповоротно привык к своему образу жизни, слишком эгоистичен, чтобы быть хорошим мужем и отцом?

— Нет, я не хочу, чтобы ты лгал.

Он едва расслышал ее тихий голос при легком шелесте листвы и шипении газа в гриле.

— Я говорю правду, и это не должно удивлять тебя, Дорис. Ты всегда знала, что я хочу тебя. Думаю, я, черт побери, дал ясно это понять во время нашей последней встречи. — Он долго умолял ее тогда, пока не понял, что не добьется руки единственно любимой женщины. Так и остался один.

А ей пришлось скрывать свои чувства, более того — пойти на обман. Его плоды она уже пожинает, а ведь они могут быть еще горше.

— Тебе следовало бы держаться подальше от меня, — глухо проговорила она, уставившись на мерцающие огоньки в гриле. — Я могу принести большие неприятности.

Он приблизился к ней, сделав шаг. Неприятности? Ну уж теперь его этим не испугать. Если бы можно было начать все сначала, он никогда не отдал бы эту женщину другому.

— Я причинила боль стольким людям, — снова послышался ее голос.

Тед придвинулся еще на шаг.

— Кому?

— Тебе. Грегу. Кэт. Нашим семьям.

— Грег погиб, так и не узнав, что мы натворили. Он любил тебя, Дорис, и думал, что ты любила его. И это было все, чего он хотел. Что же касается Кэт, то она — чудесный ребенок, которого я когда-либо видел. Ты не сделала ей ничего плохого.

— Она так и не узнает…

Не узнает своего отца, молча закончил он фразу. Но это случилось по его, Теда, вине. По его, а не по вине Дорис.

Он сделал последний шаг и, поддавшись непреодолимому желанию, обнял ее сзади. Она не старалась высвободиться, как он ожидал, и даже поддалась, откинув голову на его плечо.

— Ты же мечтал о том, чтобы никогда не знать меня.

— И что бы это мне дало?

— Ты уже сказал — жену, детей, свой дом, машины…

Может, она и права. Может, если бы не встретил ее, то влюбился бы в кого-то еще. Женился бы на одной из тех женщин, с которыми иногда встречался, и его давние надежды исполнились бы.

Но ведь он никого не полюбил, остался холостяком, но не забыл той короткой, но сильной страсти, которую познал с Дорис.

— Нет, — задумчиво ответил он. — Этого я уже не хочу. Наша любовь была самым прекрасным мигом в моей жизни, и я запомнил его навсегда.

Они долго стояли молча, пока Дорис осторожно не выскользнула из его объятий. Открыв пластиковый пакет, она вытащила щипцами мясо и положила его на решетку. Раздалось шипение, в воздух поднялись струйки дыма, и аромат вырезки заполнил все вокруг. Дорис отрегулировала пламя, присела на столик для пикников и посмотрела на Теда.

— Я мало знаю о тебе.

— Ты знаешь достаточно.

Она покачала головой. Ей известно самое важное. Что он отличный мужик, честный и порядочный. Что проведенный ими вместе вечер дорого стоил ему, если говорить о его гордости, стыде и вине. Конечно, он крут, как каждый морской пехотинец, но нежен так, как может быть нежен только он. Его прикосновение возбуждает. И вот только сейчас, когда он обнял ее, чтобы утешить, в сознании забилась мысль о вещах более интимных, нежели утешение.

Он был восхитительным любовником, а мог занять в ее жизни гораздо большее место.

Он стал бы любящим отцом для Кэт.

Он был бы прекрасен для нее, если бы она не солгала ему, не обманывала целых десять лет.

Она знала, что он разобьет… Нет, она сама, а не Тед, уже виновата в том, что у нее разбито сердце. Все дело в ее лжи, эгоистичности, трусости.

Господи, когда же она снимет с себя этот тяжкий груз!

Позже, прошептал в ней беспокойный голос. Следует хорошенько поразмыслить обо всем. Сейчас же она выбрала более безопасную тему, чтобы задать вопрос, на который он будет не прочь ответить.

— Я, например, знаю, что ты любишь бегать, но не знаю почему.

— Ради тренировки. Чтобы быть в форме.

Не удовлетворившись ответом, она пожала плечами.

Тед пододвинул стул и удобно уселся, положив ноги на столик рядом с ней. На нем были старые кроссовки, довольно поношенные, уже не соответствующие украшавшей их марке высшего качества, но слишком удобные, чтобы выбросить. Кстати о беге… Сколько миль пробежал он в них? Сотни? Тысячи?

— В школе я входил в команду по легкой атлетике, — заметил он.

Сначала Дорис удивлялась пристрастию Теда к бегу. В отличие от него Грег был прекрасным спортсменом. С успехом занимался греблей, борьбой, был капитаном футбольной команды и подающим в бейсбольной. Людям достаточно было взглянуть на него, чтобы автоматически подумать: "Спортивный парень!" А Тед… Он никогда не проявлял особого интереса к спорту, особенно к его командным видам, казался равнодушным и даже отчужденным в отношениях с людьми, даже с теми морскими пехотинцами, которых он считал друзьями.

Но позже она стала догадываться, в чем дело. Легкая атлетика не коллективный вид спорта, если не считать эстафету, соревнования носят индивидуальный характер. Вне сомнения, Тед преуспевал там, где он делал все сам и для себя.

— Но почему легкая атлетика? — поинтересовалась она. — Не могу вообразить, что многие из мальчиков сказали бы: "Я хочу быть звездой легкой атлетики, когда вырасту".

Тед тоже сомневался в этом, но ведь не многие мальчики растут в тех условиях, в которых пришлось вырасти ему.

— В нашей округе, — усмехнулся он, — просто необходимо было иметь быстрые ноги. Иначе ты рисковал быть арестованным или подстреленным, если не хуже.

Что могло быть хуже для подростка, пыталась сообразить она, чем быть арестованным или подстреленным? Нечто совершенно чуждое той жизни, которой жила она.

Вдруг посерьезнев, он продолжил:

— Я рос в довольно суровом районе Балтимора. Такие места показывают по телевидению — в Нью-Йорке или Майами, в Чикаго или Бостоне. Они практически одинаковы. И выглядят, как зоны боевых действий. Половина зданий приговорена к сносу, и вторую половину следовало бы приговорить к тому же. Витрины магазинов забиты досками, стекла разбиты, половина жителей прозябает без отопления и воды. Трущобы. Правильное слово. Трудно представить, насколько подходит это название, пока не поживешь там.

Дорис судорожно проглотила ком в горле. Она давно подозревала, что до своего поступления в морскую пехоту он вел нелегкую жизнь. Этим, должно быть, объяснялась его заметная зрелость среди одногодков и даже взрослое выражение глаз, которое преследовало ее с самой первой встречи.

— Я начал бегать еще пацаном. Это позволяло мне найти занятие вне дома, а при моем-то отчиме это было главной заботой. Поблизости не было ни одной беговой дорожки и оставалось бегать по улицам. Я открыл, что в нескольких милях в любом направлении существовал совершенно иной мир — такие места, о которых даже не подозревал. Бегая, я мог быть кем угодно и откуда угодно. И уже не чувствовал себя несчастным ребенком из бедного района. Это было освобождением, бегством от жизни, которую никак не назовешь приятной.

— А от чего ты убегаешь сейчас?

— Я пытался в течение десяти лет убежать от тебя, от Грега, от самого себя, но это не срабатывает и ничего не меняет. Это было первое, чему я научился, когда мне было десять лет. Когда останавливаешься, оказываешься там, откуда начинал бежать. Бег никуда тебя не приводит.

— Ну, не знаю, — соскользнув с краешка стола, она слабо улыбнулась. — Он привел тебя в такие места, о существовании которых ты даже не подозревал. А самое важное… — Она сделала паузу, пока переворачивала мясо на решетке, потом присела на корточки рядом с его стулом и взяла его за руку. — Самое важное, что бег привел тебя сюда.

VI

Утром в воскресенье, когда Дорис еще только одевалась, зазвонил телефон. Поскольку Тед должен был вот-вот заехать за ними, она вышла в коридор и наклонилась над перилами на верхней площадке лестницы, чтобы лучше слышать голос дочери. Она надеялась, что это был не Тед, что он не отменял и не откладывал поездку. Она жаждала увидеть его вновь.

Вчера был необыкновенный день. Он обнимал ее, улыбался, признался, что любит ее. Господи, он даже разоткровенничался, поделился с ней своим нелегким прошлым.

И ей было любопытно, что принесет сегодняшний день.

— Эй, бабуська! — донесся снизу детский голос. Дорис вздохнула с облегчением — это звонила ее мать.

Она уже повернулась, чтобы пойти в ванную комнату, когда ее остановили слова дочери:

— Мы сегодня будем завтракать с Хэмфри, новым маминым другом. Он скоро заедет за нами. Он никогда не опаздывает. Он морской пехотинец, а им не разрешают опаздывать, ты знаешь. Он куда-то повезет нас, а потом я не знаю, что мы будем делать.

— Благодарю тебя, дочка, — пробурчала Дорис, входя в ванную комнату. Теперь мать будет любопытствовать, что это у нее за новый "друг", постарается разузнать все о нем, задаст миллион вопросов в той тревожной манере, которая всегда проявлялась у нее, когда возникал разговор о каком-либо мужчине, едва появившемся на горизонте.

Иногда ей казалось, что мать против нового замужества и хочет, чтобы она провела остаток своей жизни вдовой, верной Грегу, тоскующей о своей единственной истинной любви и чахнущей от одиночества. Ее устраивало нынешнее положение вещей: взаимоотношения Джеймсонов, Тейлоров, Дорис и Кэтрин. Если же она вновь выйдет замуж, ее новый избранник и его семья — если таковая окажется — нарушат существующий баланс. Тейлоры будут вытеснены со своего естественного места, и матери — Дорис была почти уверена — не понравилось бы это.

Она сказала однажды родительнице, что не дает ей поводов для беспокойства. Те немногие мужчины, с которыми она встречалась в недавние годы, не представляли какой-либо опасности для взаимоотношений Тейлоров и Джеймсонов. Ни один из них не вдохновил ее даже на подобие той дружбы которая была у нее с Грегом; ни один из них и близко не подошел к тому, чтобы пробудить в ней ту страсть, которая влекла ее к Теду.

Но когда она говорила это матери, Грег давно уже был мертв, а Тед оставался лишь мечтой из прошлого.

Но сейчас он вернулся.

Глядя на свое отражение в зеркале, она забрала волосы назад и закрепила их тяжелым деревянным гребнем. Потом побрызгала на себя духами и стала надевать свои "драгоценности": серьги из китового уса, маленькую дурацкую булавку на грудь, часы на левую кисть и золотую цепочку — на правую. В белом керамическом блюдечке, в котором хранились часто надеваемые украшения, осталось только обручальное кольцо.

Кольцо, подаренное Грегом.

Поколебавшись, Дорис взяла его и поднесла к свету. Оно нуждалось в чистке — бриллианты потеряли свой блеск. Симпатичное колечко стоило больше, чем Грег мог себе позволить на свою зарплату в морской пехоте при его-то расточительности. Она всегда подозревала, что большую часть стоимости кольца оплатили его родители, но никогда не спрашивала их об этом, а они молчали.

Женщина неторопливо надела его на палец левой руки, как и полагается, потом сняла и примерила на правую[3]. Не по размеру — пальцы на правой руке были тоньше.

Слишком свободное для одной руки, но неуместное для другой.

Зажав кольцо в кулаке, она прошла в свою спальню, открыла небольшую деревянную шкатулочку на туалетном столике и положила его туда. Закрыв крышечку и отвернувшись, она вспомнила, как Тед говорил накануне об опыте освобождения. Сейчас стало понятно, что именно имел он в виду.

Впервые за десять лет она почувствовала себя действительно свободной.

Дорис уже спустилась до середины лестницы, когда ее позвала Кэт:

— Ма, телефон!

Одновременно затренькал дверной звонок.

— Скажи бабушке, что я не могу подойти сейчас к телефону, — велела мать, направляясь к двери.

Не подчинившись, дочка бросила трубку на пол и выбежала ей навстречу.

— Я открою дверь, а ты поговори со своей мамой.

— Детка, делай то, что тебе сказали.

Девочка притворно вздохнула.

— Я не собираюсь обманывать ее.

— Я и не прошу тебя обманывать. Скажи ей, что у меня гость и я позвоню сама. Попозже, если удастся.

Она дождалась, пока Кэт вернется в гостиную, прежде чем открыть дверь. На крыльце стоял Тед, разговаривавший с хозяином соседнего дома. При ее появлении он закончил разговор и внимательно посмотрел на нее. Она выбрала сегодня короткие и свободные шорты цвета хаки и легкую белую блузку, чтобы чувствовать себя удобно и не страдать от жары, но от одного его взгляда ей показалось, будто она совершенно раздета.

А ведь хотелось бы!

— Прекрасно, — только и сказал он, но так, что у нее сердце замерло.

— Хэй, — хрипло приветствовала она гостя.

Его взгляд остановился на ее лице, и он улыбнулся.

— Хелоу, Дорис.

— Хелоу, — отозвалась она. — Смотришь на меня такими глазами и говоришь только "Хелоу, Дорис". Не слишком ли это официально?

— Какими глазами?

Отступив на шаг назад, она подвергла его такой же инспекции, и замершее было сердце приятно ожило. О Господи, как же он красив! Стройный, сильный, темный, как сам грех, и вдвойне опасный. От одного его вида она вся слабеет, у нее просыпается жажда. И ее взор не в силах скрыть это.

— Ах, такими глазами, — ухмыльнулся он. — От такого взгляда меня одолевает желание…

Прежде чем он успел продолжить, распахнулась дверь и на веранду выскочила Кэт.

— Хэй, Тед. Куда мы поедем на ланч? Я уже проголодалась.

Ему понадобилась секунда, чтобы оторвать свой взгляд от Дорис, всего секунда, за которую трепетный жар, уже охвативший ее, удвоился.

— Это решать тебе и твоей мамочке, — ответил он, взглянув на Дорис.

— Что если нам поехать на огастонские пляжи? Там форт со старинными пушками, — подсказала она.

— А нельзя ли подальше от всего, что стреляет и пахнет войной, — изобразил он испуг на лице.

Девочка наградила его снисходительным взглядом.

— Ну, вы ошибаетесь. Там уже давно не стреляют, как в ваших лагерях. Это же музей, где можно только смотреть.

Дорис обняла дочь и притянула к себе.

— Вот здорово, Кэт, спорю, что туристы в Огастоне с удовольствием послушают тебя. — Теду она пояснила: — Это чудесный старый портовый городок с историческими достопримечательностями, отличными ресторанчиками. И самое прекрасное — расположен довольно близко от дома моих родителей в Флоренсвилле.

С самым бесхитростным видом Кэт подтвердила:

— Мама права. В Огастоне есть замечательные ресторанчики. А если мы окажемся близко от бабушкиного дома… Бабуська сказала, что я сегодня могу переночевать у нее, а завтра меня привезут домой.

Тед прислонился к перилам веранды и сложил руки на груди.

— Почему же ты ходишь вокруг да около вместо того, чтобы прямо попросить об этом?

— Вокруг да около, — передразнила она, растягивая гласные. — Мне нравится это выражение. Ну, я хожу вокруг да около потому, что маме попадет от бабушки за то, что она отказалась сейчас поговорить с ней по телефону. Она велела мне сказать бабуське, что ее нет…

— Кэт, — прервала ее Дорис, но дочка не обратила на это внимания.

— …и что ее срочно увезли на пикник…

— Кэтрин!

— Но я сказала, что мама еще на веранде со своим другом и что такому маленькому и наивному ребенку, как я, лучше бы не соваться туда, чтобы не видеть, что она там делает.

— Кэтрин, хватит уже! — взмолилась мать, сильно покраснев. — Ты хочешь провести ночь в доме бабушки?

— Ха, разве я непонятно говорю?

— Тогда поднимись наверх и упакуй свою сумку. Не забудь зубную щетку… И оставь там свою дурацкую бейсбольную кепку.

Когда дверь захлопнулась, Дорис зажмурилась и тяжело вздохнула. — Этот ребенок то еще сокровище, — огорченно проговорила она.

— Ты прекрасно знаешь, что так оно и должно быть. Я сам пережил это, а как может быть иначе без отца. Мне было любопытно, как ты живешь. Если бы я знал, что у тебя есть Кэт, проявил бы хоть чуть забо… внимания.

Внимания? Ее судьба даже заботила его? Оговорка Теда тронула ее.

— Как жаль, что ты ни разу не позвонил мне за последние десять лет, — с тоской проговорила она. — Обидно, что сама не сделала этого.

— Ты же не знала, где я нахожусь.

Но она могла разыскать его. В любое время за все эти годы можно было поехать в их воинскую часть и объяснить начальству ситуацию. Его бы нашли, где бы он ни был размещен, и сообщили бы, что он стал отцом, что у него есть маленькая дочурка, которая очень в нем нуждается.

Вина за то, что она этого так и не сделала, всегда мучила ее. Вот и сейчас…

— Так что за неприятность приключилась у тебя с матерью? — напомнил он своим вопросом о новых заботах в придачу к старым печалям.

— Кэт преувеличивает, но в основном все правда. Я воспользовалась твоим приходом как предлогом, чтобы отложить разговор с матерью. Послушай, Тед…

Она заколебалась. Ей так хотелось провести с ним сегодня как можно больше времени, но если он разделит сомнения, которые она собирается высказать ему, это станет невозможным. И все же она должна это сделать, иначе может поставить и его, и себя, и родителей в неловкое положение.

— Я могу завезти Кэт в Флоренсвилл после ланча. Тебе не придется туда ехать.

Какое-то время Тед изучающе смотрел на нее. Вначале ему показалось, что она просто не желает, чтобы он поехал с ними. Но в ее лице не было и намека на желание поскорее распрощаться с ним. Дорис выглядела смущенной, будто стыдилась чего-то.

— Есть какая-то причина, по которой мне не следует ехать?

— Ну, родители, разумеется, не поведут себя невежливо, однако… Понимаешь, я не очень-то бегала на свидания после смерти Грега. Не могу даже припомнить, когда это было в последний раз.

Это вдохновляло. Ему и самому нечем было похвастаться. Он смутно припомнил свое последнее свидание и то только потому, что женщина поставила ему ультиматум: будь мужчиной или убирайся. Он убрался и совершенно не жалел об этом.

— Как бы то ни было, но мои родители, особенно мать, думают, что я все еще принадлежу Грегу.

— И их может возмутить то, что ты с другим мужчиной.

Она пожала плечами.

Если посмотреть на это с казуистической точки зрения, то он мог посчитать слова Дорис за подобие комплимента — ведь родители воспримут его вторжение как угрозу ее положению неутешной вдовы. Но чисто по-человечески это выглядело несколько иначе. Вместо того, чтобы бороться за Дорис с самим Грегом, что следовало делать десять лет назад, сейчас ему придется выступать против ее родителей и, хуже того, — против отца их внучки.

Он оказался не в состоянии побороть соперника во плоти. Как же можно посягать теперь на память о павшем герое?

— А ты как думаешь, Дори? — поинтересовался он. — Кем ты себя чувствуешь? Вечной вдовой? Маминой дочкой? Или одинокой матерью, женщиной, полной нерастраченных чувств?

Она посмотрела на свои руки, и он заметил отсутствие кольца с бриллиантами. От него осталась только полоска бледной кожи. Он провел пальцем по этой полоске, почувствовав небольшое углубление. Женщина носила это кольцо годами — более трех тысяч шестисот дней, — а сейчас сняла его. Сейчас она избавилась от него.

— Грег мертв, — ответила она едва слышно, сжав пальцы Теда. — А я жива. Мы были женаты, но жили вместе только четыре дня. И уже десять долгих лет я его вдова. До каких же пор вдовствовать?

Пора снять кольцо? Пора начать жизнь заново? Он не стал спрашивать. Его вполне удовлетворило отсутствие кольца. Это уже хорошо для начала.

— Так… — Он осторожно потянул ее за руку, и она придвинулась ближе. — Ты предпочитаешь позавтракать здесь, в Огастоне или в Флоренсвилле?

Такой простой вопрос, а вызвал такую чудесную улыбку.

— В Огастоне есть замечательные ресторанчики.

— Ладно, — согласился он, — поедем в Огастон.

После ланча Кэт стала показывать дорогу Теду, сидевшему за рулем машины Дорис, — вдоль пляжа, налево к мосту и в Флоренсвилле через весь город к дому бабушки и дедушки. Он бывал там и раньше, в тот день, когда они с Грегом перевезли вещи невесты в ее новую квартиру. Тогда, еще не познакомившись с девушкой, он проявил интерес лишь к соседнему дому, принадлежавшему Тейлорам. Знакомство же с Дорис все изменило. С тех пор никто не интересовал его больше.

Дом Джеймсонов не был очень уж эффектен, но довольно-таки внушителен. Большой, трехэтажный, с высокими колоннами и широкими верандами, он стоял посреди широкой лужайки, спускавшейся сзади к ручью. Дом был ослепительно белым, трава — изумрудно-зеленой, а вся картина в целом — типичной для юга.

Прекрасное место для выросшей здесь Дорис.

Кэт выпрыгнула из машины и понеслась к дому. Мать покачала головой, подходя к багажнику, из которого Тед извлекал сумку девочки.

— Она ведет себя так, словно не видела их целую вечность.

— Они, конечно, трепещут от восторга, завидев ее, и переживают, что она так по ним скучает. — Из сумки выглядывали бейсбольная кепка и плюшевый медвежонок. Сунув запретную шапочку под лохматого зверя, он застегнул сумку плотнее. — Забавно, вот уж не думал, что ей нравятся мягкие игрушки.

— Девочка умерла бы от стыда, если бы ребятишки прознали, что она все еще спит со своими зверятами. Наверное, вещи из прошлого служат своеобразным талисманом. Для нее это мягкие игрушки, для меня — мое стеганое одеяло.

На мгновение Тед замер. Ее стеганое одеяло… Черт, оно навеяло сладкие воспоминания. Как только они затащили всю мебель Дорис в квартиру, Грег побежал в магазин за холодным пивом и закуской, оставив Теда собирать кровать… с ее помощью. Они быстро закончили сборку, и Дорис тут же принялась застилать матрасы кружевными простынями и этим самым стеганым одеялом. Когда она уложила подушечки, они с минуту стояли и смотрели на постель, давая волю своему воображению. Девушка, без сомнения, думала о первой ночи с Грегом на этом ложе. А он… Господи, чего бы он только не отдал за то, чтобы провести с ней несколько часов под этим одеялом.

В конце концов он получил свое и понял, что готов принести в жертву все что угодно ради любимой. Даже дружбу с Грегом.

И за прошедшие с тех пор годы все осталось по-прежнему. Он не пожалел бы ничего ради любви этой женщины.

Сообразив, что она ждет, он подхватил сумку и тут же услышал смех Дорис.

— Ты мошенник. Не думай, что я не видела эту кепку, которую ты так старательно упрятал.

Он посмотрел на нее невинным взглядом.

— А что ты имеешь против бейсбольных кепок?

— Ничего, но я против этой грязной, потерявшей форму, рваной вещицы, которой место только на помойке. Дома у нее есть новые кепки, но она предпочитает эту.

— Наверное, она чем-то ей дорога. — Как оставшийся от отца ножик или когда-то подаренная ему Дорис книжка. Как ее стеганое одеяло, наконец, с которым связаны самые сладкие воспоминания. — Ты же сама напомнила о своем талисмане. Значит, и у тебя есть что-то свое, памятное, заветное.

На секунду задумавшись, она решительно покачала головой.

— Нет. Самое заветное в моей жизни это Кэт.

Когда он закрывал крышку багажника, его внимание привлекло какое-то движение в конце тщательно подстриженного газона. По нему прыгала Кэт, с веранды спускались ее бабушка и дедушка, в двойных дверях застыли две молодые женщины — сестры Дорис? Итак, на встречу вышло все семейство. Ему еще повезло, решил он, что в подкрепление не было вызвано семейство Тейлоров.

— Знаешь, — тихо произнес Тед, — я могу подождать здесь, пока ты с ними поговоришь.

Дорис проследила за его взглядом.

— Трусишка, — ухмыльнулась она. — От моей семейки так легко не отделаться. Они могут подойти и сюда, на подъездную дорожку заговорят тебя не хуже, чем в доме. Пошли.

Когда они ступили на пешеходную тропинку, она добавила:

— Кстати, Тед, я говорила тебе, что даже тогда, когда ходила на свидания, не познакомила ни одного из мужчин со своими?

Это должно было означать только одно: ее родители воспримут его появление здесь как нечто необычное. Нечто знаменательное. Черт, он на это и надеется. Всю свою жизнь только и ждал чего-то знаменательного, чего-то большего, чем три коротких часа с Дорис.

— Нет, не говорила.

Она одарила его самой обаятельной улыбкой.

— Тогда считай, что я тебя предостерегла.

Ее отец был дружелюбен, сестры Кэрол и Софи — откровенно кокетливыми, а мать — вежливой. Вежливость же Элизы Джеймсон — Дорис знала это по своему опыту — не предвещала ничего хорошего. Матери понадобилось несколько минут, чтобы присмотреться к гостю, после чего она заманила дочь на кухню под нехитрым предлогом приготовления чая. Дорис использовала отпущенные минуты, чтобы подготовиться к вопросам матери, но оказалась не готова к ним.

— Ладно, этот мужчина когда-то был лучшим другом Грега, — повторила Элиза слова дочери. — А что он значит для тебя?

— Он друг, — холодно ответила она.

— Он тебе нравится?

— Очень. Он чудесный человек.

— Но он действительно нравится тебе? Все же, Дори, ты позволяешь ему проводить время с Кэт, позволяешь ей называть его по имени. Как далеко у вас зашло?

— Мам, мне скоро тридцать, — Дорис не сумела скрыть свое раздражение. — И не допрашивай меня, я этого не заслуживаю. Не так часто я завожу знакомства с мужчинами, и всякий раз ты начинаешь подозревать меня Бог знает в чем.

Мать помолчала, наполняя стаканы льдом.

— Что-то мне не нравится, как он ведет себя с Кэт. Слишком уж он расположен к ней, если принять во внимание, что вы знакомы совсем недавно.

— Я знаю его уже десять лет — треть всей жизни!

— И мне не нравится, как он поглядывает на тебя.

Ах, мама, если бы ты знала, как он умеет поглядывать!

Дорис вспомнила тот момент, когда несвоевременное появление Кэт прервало разговор с Тедом на веранде ее дома. Он не отрывал от нее глаз. Ах, этот взгляд, от которого ей хотелось прильнуть к нему. А тут дочь — не могла подождать еще несколько минут…

— Дорис! — отвлек ее голос матери.

— Что, мам?

— Возьми, пожалуйста, стаканы. Я приготовлю поднос и салфет… — Женщина внезапно замерла, с изумлением уставившись на протянутую руку дочери. Нервно облизнув губы, Дорис взяла кувшин и начала разливать чай.

— Ты заложила кольцо?

— Нет, мама.

— Сдала в чистку или ремонт?

— Нет. Оно в моей шкатулке для драгоценностей, там и останется. Рука не самое подходящее место.

— Понятно. Итак, этот джентльмен вернулся домой после десяти лет отсутствия, и ты уже готова забыть о Греге.

На языке Дорис так и вертелось, что они с Тедом забыли о Греге за несколько месяцев до его гибели, и что это счастье для всех, ибо иначе не было бы Кэт. Но она сдержала себя и холодно проговорила:

— У этого джентльмена, мама, есть имя — Теодор. Если ты не можешь заставить себя называть его так, обращайся к нему "мистер Хэмфри" или "сержант артиллерии Хэмфри", а лучше вообще никак не называй. А теперь… Нам чаю не надо. Мы с Тедом возвращаемся домой.

Она успела дойти до двери, когда мать остановила ее, ошеломив вопросом:

— Дорис, ты спишь с ним?

Вытаращившись на родительницу, Дорис стояла как вкопанная. Поборов желание отделаться грубостью и, хлопнув дверью, уйти, она с достоинством ответила:

— Я достаточно взрослая, чтобы мне задавали подобные вопросы.

— Он живет в твоем доме? Остается у тебя на ночь? И все это на глазах у моей внучки?

Дорис нервно сплела пальцы, до хруста сжав их.

— Когда погиб Грег… — а Тед не вернулся ко мне, добавила она про себя… — я нашла поддержку у тебя с папой, у мистера и миссис Тейлор. Я очень нуждалась в вашей помощи. К несчастью, я забыла о том, что я взрослый человек, и вы не задумались об этом. Я позволила всем вам обращаться с собой, как с беспомощным ребенком, что вы и продолжаете делать. Вы все еще считаете, что имеете право принимать решения за меня и указывать, как мне жить.

— Тебе было девятнадцать, когда погиб Грег. Вряд ли этот возраст можно назвать зрелым.

— Я была замужем! Была женой и готовилась стать матерью! — Дорис отошла от двери и остановилась напротив родительницы. — Ты спрашиваешь у Кэрол о ее сексуальной жизни?

Женщина отмахнулась от нее:

— Кэрол совсем другая. Она более…

— Что более? Взрослая? Ответственная? Я овдовела в девятнадцать. Я одна вырастила свою дочь. Я содержала ее и себя без чьей-либо помощи. Только не говори мне, что моя двадцатичетырехлетняя сестра, все еще живущая дома, самостоятельнее меня.

— Опытней, — твердо парировала мать. — Кэрол опытней в отношениях с мужчинами.

Дорис зашлась в смехе.

— Это уж точно. У нее было за два последних года больше любовных связей, чем у меня за всю мою жизнь.

— В том-то все и дело, дорогая. Ты жила слишком беззаботной жизнью. У тебя не было друзей среди мужчин, кроме Грега. Ты не гуляла ни с кем, не принимала ухаживаний. Верно, к двадцати ты уже побывала замужем, овдовела и родила, но была так невинна. И продолжаешь оставаться такой.

Дорис вздохнула, так и не умерив в недолгом молчании свое раздражение и даже гнев, перерастающий в открытый бунт против родителей.

— Я не собираюсь оставаться на всю жизнь живым памятником Грегу Тейлору только потому, что всех это устраивает. Я не знаю, к чему приведут наши отношения с Тедом. Это касается его и меня и совершенно не касается вас. Если, как ты говоришь, ты озабочена Кэт, не волнуйся. У меня здоровая, жизнерадостная, ухоженная и любимая мною дочь. Я не сделала еще ничего, что причинило бы ей вред, и никогда не сделаю.

Она снова подошла к двери и обернулась.

— Если ты привезешь Кэт, когда я буду еще на работе, оставь ее в доме Кларков. И не забудь напомнить ей, чтобы она почистила на ночь зубы.

Приветливо кивнув, Дорис вышла.

Семья собралась на тенистой веранде в северном крыле. Входя на нее, Дорис состроила ослепительную улыбку.

— Кэтти, иди поцелуй меня.

— Уже уезжаешь? — спросил отец.

Дорис присела на подлокотник его кресла, и Кэт прильнула к ней.

— Мне пора домой, папа. Вы уже давно не приглашали к себе эту маленькую обезьянку. Я собираюсь насладиться свободой от нее.

Кэт бросила на мать обиженный взгляд.

— Ты будешь скучать по мне каждую минуту.

— Не так уж много у меня будет этих минут, моя сладкая. В этом доме не поймут, что такое тишина, пока не поживут с тобой и не отошлют обратно. И все-таки ты мое золото. — Она прижала дочь к себе. — Слушайся всех.

— Даже тетю Софи? Она сама еще совсем ребенок, — запротестовала Кэт с преувеличенным возмущением, и двадцатилетняя сестра Дорис швырнула в племянницу подушку через всю веранду.

— Даже тетю Софи. До свидания, моя любимая. — Она поцеловала Кэт в лоб, потом расцеловалась с отцом и сестрами.

Несмотря на возражения родных, она подтолкнула Теда к дверям и потащила к машине, не пожелав попрощаться с матерью. Дорис испытывала облегчение и мысленно похваливала себя за то, что не допустила никаких грубостей, избежала неприятностей. Но ведь все еще впереди…

— Должно быть, тебе здорово досталось, — прервал ее размышления Тед.

— О чем ты?

— У тебя, кажется, был "приятный" разговор с матерью. Ну и чем беседа закончилась?

Он подал машину задом к подъездной дорожке и подрулил к шоссе, которое должно было привести их в Уэст-Пирс.

Дорис устроилась поудобней, готовясь к продолжению диалога на заданную матерью тему.

— Она желает мне добра, и я это понимаю, но иногда ее любопытство и заботливость доводят до бешенства. Ох, эта родительская опека.

— Матерям и положено квохтать над своими птенцами. — Он пожал плечами. — Элиза же тебя любит. А чего ты от нее ожидала?

— Она любит ту маленькую девочку, которой я когда-то была, а не женщину, которой я стала. Моя мать ничего не смыслит в отношениях с детьми. Она даже не представляет себе, что родителям полагается смириться с самостоятельностью старшего ребенка, быстро взрослеющего, быть построже со средним и холить и лелеять младшего. Она же позволяет Кэрол делать что угодно, забывает о Софи и пытается жить моей жизнью вместо меня.

— Обстоятельства вынуждают ее, как я понимаю, пристально следить за тобой. Еще совсем юной тебе пришлось многое пережить.

Дорис поискала по приемнику станцию, которая не передавала бы бейсбольный матч или автомобильные гонки.

— Ну, спасибо, Тед. Давай, становись на ее сторону, — саркастически бросила она. Найдя песню в стиле "кантри", она откинулась на спинку сиденья. — А какой была твоя мать? Тоже заботливой?

— Только не к детям. В общем, ей было на нас практически наплевать.

— Если повернешь здесь, мы избежим потока машин с пляжа, — подсказала она, однако ее мысли занял его ответ. После такого признания удобно ли выуживать подробности? Вероятно, нет. Но как узнать о нем что-либо, не задавая неприятных вопросов? Можно просто попросить.

— Расскажи мне, пожалуйста, о своей семье.

— Что тебя интересует?

— У тебя есть братья, сестры?

— Была сестра…

— Ты упомянул отчима прошлой ночью, твои родители развелись?

— Нет, отец умер, когда мне было девять. Мать вновь вышла замуж примерно через четыре недели.

— Я поняла, вы не были близки с твоим отчимом. А как с отцом?

В замершем лице Теда чувствовалась некая отчужденность. Естественно, его воспоминания уходили в прошлое на двадцать пять лет — довольно далеко.

— Отец был отличным человеком. Мы проводили все свободное время вместе, многое делали вдвоем. Он вкалывал на заводе, очень любил нас и посвящал себя семье. Не гулял с друзьями, всегда был занят по дому, что-то мастерил. Папе было тридцать три, когда его не стало. Несчастный случай на производстве.

— Представляю, как тяжело было вам с сестрой.

Тед огорченно кивнул и умолк. Дорис уже пожалела, что затеяла этот разговор, но он невесело продолжил его.

— Джуди исполнилось семь. Она даже не понимала, что такое смерть. Думала, что отец просто уехал куда-то и что однажды откроется дверь и войдет он. Но тут мать вышла замуж во второй раз, и ее муж стал жить с нами.

И это, мрачно подумал Тед, стало началом конца для Джуди.

— Та фотография у тебя дома — девушка с печальными глазами, — это твоя сестра?

Печальные глаза. Он вспомнил некогда популярную песенку "Моя грустная крошка". Именно такой была Джуди в последние годы ее жизни.

— Да, это ее последняя фотография. А в детстве она была другой…

Тед помнил сестру счастливым и беззаботным ребенком, полным уверенности, что все должны любить ее. Она любила всех и все обожали ее. Смерть отца, повторное замужество матери и неприязнь отчима к чужим детям положили начало падению сестры, жизнь которой так трагически оборвалась.

— Она была такой же забавной и самоуверенной, как и Кэтрин. И похожа на нее внешне: темные волосы и темные глаза, но не была таким сорванцом. Наряжалась в платья и кружевные носочки, вплетала ленты в косички и обожала играть в дочки-матери с куклами.

Молчание Дорис заставило его бросить на нее взгляд. Женщина сидела обхватив колени и закрыв глаза.

— Она ведь умерла? — услышал он ее негромкий голос.

— Да, через год после моего поступления на военную службу. Ей исполнилось всего семнадцать.

— Сочувствую, Тед. Я не хотела… Нам не обязательно говорить обо всем этом. Это слишком больно…

Как в аду.

— Мы были очень близки, — продолжил он. — Она была моим лучшим другом, и я впервые вспоминаю о ней вслух за все эти годы.

Они хранили молчание на протяжении долгих миль. Когда он заговорил снова, ей стало приятно, что он так доверчив и откровенен с нею.

— Мне пришлось пойти в морскую пехоту. Я закончил школу, начал работать, зарабатывал немного, а отчим собирался выгнать меня из дома. Служба казалась мне единственным выходом. Я обещал Джуди, что она сможет жить со мной, как только закончит школу. Примерно через десять месяцев от нее пришло письмо. Она хотела бросить школу и приехать уже тогда. Писала, что не может дольше терпеть, что дома ей все опостылело. Я ответил, чтобы она не смела это делать и подождала до получения аттестата.

"Нет, Джуди, не сейчас. Осталось только два месяца. Потерпи уж". Он уговаривал ее в письмах. А надо было выпросить увольнительную и слетать к ней, может быть, и забрать с собой.

Его нерешительность стоила жизни уже двум людям.

— Через пару недель я был на занятиях, когда меня разыскал капеллан. — Он ясно помнил подробности того дня — обычного, рутинного вплоть до момента, когда армейский священник произнес его имя. По поведению старика он сразу же понял, что его ждет плохое известие и что касается оно Джуди. Но даже эта внезапная уверенность, даже отчаяние, проступавшее в последнем письме сестры, не подготовили его к сообщению о ее смерти.

— Ее нашли в заброшенном здании с иглой в руке. Следователь установил, что она случайно ввела себе слишком большую дозу наркотика.

Дорис притронулась маленькой теплой рукой к его плечу.

— Ты в это не поверил?

Он печально улыбнулся.

— Мне хотелось верить, что она не намеренно убила себя. Следователь ведь не знал ее при жизни. Он и не представлял, как несчастна она была, до какого отчаяния дошла. Но я-то знал.

Проклятие, еще как знал!

— Это не твоя вина, Тед. Может, все произошло случайно. Но даже если и нет, если она выбрала этот выход, ты же в этом не виноват.

— Если бы я разрешил ей приехать…

— В любом случае она могла бы поступить так же. Если сестра оказалась загнанной в угол, ты уже не мог ей помочь. Мог бы любить ее, но решать за нее все проблемы, заставить ее жить…

— Если бы я сам поехал к ней!

— Тед, ты не должен взваливать на себя ответственность за чьи-то поступки. У каждого свои мозги, здравый смысл и логика или таковые отсутствуют. Мы принимаем решения на основе свободной воли, исходя из собственных побуждений. Не ты сделал сестру несчастной. Не ты повлиял на ее решение прибегнуть к наркотикам. Воспользовалась ли она ими ради развлечения, временного избавления от тягот жизни или с целью самоубийства, это был ее выбор — ее и больше никого.

Он притормозил перед красным светом. Они уже находились на окраине Уэст-Пирса, в паре миль от центра городка, а там уже и рукой подать до его квартиры и ее дома. Когда машина остановилась, он перевел взгляд на Дорис.

— Не нравится мне подобная философия, — спокойно произнес он, — но уверен, что ты просто пытаешься успокоить меня.

— И на том спасибо. Я и сама ловлю себя на мысли, что иногда поступаю иначе, чем нужно.

— Ты пойми, что я мог бы помочь сестре. Хотя бы забрав ее подальше от отчима. Если бы я сделал только это, кто знает, как все повернулось бы в ее жизни.

Дорис махнула в сторону светофора, Тед взглянул на него и нажал на газ.

— Тебе было девятнадцать, — повернулась она к Теду, — у тебя не было собственного дома и вообще в таком возрасте ты не мог отвечать за сестру-подростка.

— А тебе было на год больше, когда родилась Кет, и я, дорогуша, в девятнадцать чувствовал себя взрослее и ответственней, чем ты в двадцать.

— Перестань спорить со мной.

— Ты бы не сердилась, если бы я был не прав.

Она действительно сердилась, но на себя: незачем ворошить чужое прошлое. А как от него уйти? Через покаяние к искуплению? Этот шаг предстоит сделать ей самой. А он уже сделал, потому что совестлив и беспощаден к себе. И все же…

— Все дело в том, Тед, что Джуди нашла свой выбор. То была ее жизнь, ее решения. Как бы тебе ни было больно, ты не должен считать себя виновным в ее смерти.

Притормозив, Тед свернул на Роуз-стрит и, миновав свой дом, проехал до ее коттеджа. На подъездной дорожке он выключил двигатель и повернулся к Дорис. Кажется, я ни в чем не убедила его, подумала она. Придется выслушать исповедь до конца.

— Ты убеждена, что моя совесть чиста? А если я, сделав или не сделав что-то, причинил боль тебе? Ты и тогда будешь так чертовски уверена, что не следует меня винить?

Дорис растерянно посмотрела на него.

— Не знаю, что ты имеешь в виду. Но я испытывала самую большую боль, когда ты не навестил меня после возвращения вашего батальона из Кореи. Ты хочешь покаяться и в этом грехе?

— Что если бы… — его пальцы с силой выдернули ключ зажигания, — если бы я сказал тебе, что я мог сохранить Грегу жизнь? Ты опять бы уверяла, что это была его жизнь, его решение? Считала бы, что я не несу ответственности за его гибель?

Не выдержав его взгляд, женщина отвела глаза.

— Здесь очень душно, — судорожно произнесла она, забирая у него ключи. — Давай войдем в дом и включим кондиционер.

Она успела открыть дверцу и выставить ноги наружу, когда его рука легла на ее плечо:

— Ты так и не ответила, Дорис, — с горечью сказал он. — Легко философствовать, когда дело тебя не касается, не так ли?

— Хорошо, Тед, покайся в вине за смерть еще одного человека.

Он вздрогнул, услышав ее слова. Господи, ну почему бы ему не помалкивать. Она не винила его в смерти Джуди, незнакомого ей человека. А что будет, когда речь пойдет о любимом ею мужчине, об отце ее дочери?

Но он обязан рассказать ей правду, пока дело не зашло слишком далеко. Пока они не сблизились еще больше. Что бы ни случилось, все будет зависеть от нее. Возможно, она не пожелает больше его видеть, никогда не простит…

Дорис первой вошла в дом, бросила свою сумочку на столик в коридоре и поставила регулятор кондиционера на "холод", прежде чем усесться на софе в гостиной. Он не сел рядом, а подошел к полкам и взял в руки фотографию.

Грег. Красивый, улыбающийся, жизнерадостный. Чертовски забавный, прекраснейший человек, с каким только можно было познакомиться. Друг и приятель всем. Отец Кэт. Муж Дорис. Ее любимый.

— Ты знаешь, что взрыв произошел рано утром — примерно в шесть…

Он-то знал точно, что это случилось в шесть ноль девять. День обещал быть ясным и солнечным — природа осталась безразличной к тому, что в то утро погибли девяносто шесть человек.

— Ты бегал, а Грег спал, — грустно заметила Дорис. — Он любил поспать подольше.

Тед все еще разглядывал снимок. Он был сделан в доме Тейлоров на какой-то вечеринке. Грег все время смеялся и подшучивал над гостями. Все друзья считали его самым веселым сукиным сыном, какого они когда-либо знали.

— В то утро мы должны были бежать вместе, — продолжил Тед. — Иногда он это делал.

— Значит, передумал. Бог свидетель, Грег часто так поступал. Гордился тем, что он самый ленивый во всем корпусе морской пехоты.

Тед поставил фотографию на место.

— Он не передумал, Дорис. Это я все решил за него. Мы договорились, что я разбужу его до побудки и вытащу на пробежку. Но я не поднял Грега, боялся, что он прожужжит мне все уши о тебе. Накануне он получил кучу писем от тебя, а мне уже невмоготу было слышать все эти разговоры о вашем будущем, обо всем, что вы собирались делать после его возвращения домой.

Он стоял, опустив голову, словно шок от взрыва вновь напомнил о себе.

— В то утро я отправился без него и на протяжении всей пробежки думал об одном: если он уберется с моего пути, у меня появится шанс заполучить тебя. Если он уйдет из нашей жизни. Если он исчезнет.

Потрясенная признанием Теда, женщина впилась в него глазами.

— Ты понимаешь, что я сделал? Я оставил его спящим в казарме. Если бы он был со мной, даже царапины бы не получил и был бы сегодня здесь. Но из-за своего гнева, из-за своей ревности я предал его.

Тед умолк, сделал глубокий вдох и, проклиная себя последними словами, закончил:

— Я-таки навлек на него смерть, Дорис.

VII

В наступившей тишине казалось, что кондиционер работает необычно громко, и Дорис выключила его. Когда он затих, стало слышно тиканье настенных часов. Напряженное молчание нарушало даже биение ее собственного сердца и медленное, неровное дыхание гостя.

Итак, Хэмфри думает, что она будет обвинять его в смерти Грега. В этом нет необходимости. Он уже сам это сделал. Какой же тяжкий груз приходится ему нести на своих плечах: смерть сестры, любовная авантюра с ней, Дорис, гибель друга! Каким невероятно сильным должен быть человек, чтобы пережить все это!

Никто не может обвинить его, даже если бы захотел. Ведь известно, каким невероятно ленивым был Грег. Ну и что, если даже он сказал: "Эй, Тед, разбуди меня утром, и я пробегусь с тобой". Это вовсе не значит, что он действительно отправился бы на пробежку. Утром перед ним встал бы выбор: оставить свою уютную постель ради тренировки или поспать подольше? Скорее всего, не сомневалась она, он сделал бы выбор в пользу последнего. Так что не в чем винить Теда.

Да и к чему все эти обвинения. Ничего уже не изменишь. Это не воскресит мертвого и добавит страданий чудом уцелевшему.

Тед ждал, когда она бросит ему в лицо самые суровые и горькие слова. Но Дорис думала иначе: как помочь этому человеку избавиться от комплекса вины? Как тяжело ему было жить все эти годы с мыслью, что он стал причиной смерти своего лучшего друга. Не потому ли он избегал ее все эти годы, чувствуя себя виновным в гибели Грега? Возможно. Можно даже представить, как он рассуждал: теперь она свободна, но я не имею на нее никаких прав, потому что на моей совести лежит гибель ее мужа…

— Сколько раз в неделю Грег вызывался пробежаться с тобой?

Неожиданно прозвучавший вопрос показался Теду ничего не значащим и он рассеянно ответил:

— Не знаю. Раза три-четыре.

— И сколько раз в неделю он действительно выходил на пробежку?

— Один-два раза. Иногда ни разу.

— Так что маловероятно, что он вышел бы пробежаться в то утро.

Тед нахмурился.

— Он просил меня разбудить его.

— Но ты же будил его множество раз, когда он просил тебя, и все же бегал один, так?

Ответа не последовало, и комната вновь погрузилась в тишину.

— Извини, Тед, — наконец заговорила женщина, — но я не понимаю, как ты можешь винить себя. Может быть, если бы ты разбудил Грега и он побежал бы с тобой, то остался бы жив. Может быть, если бы я возражала настойчивее, когда он поступал в морскую пехоту, он передумал бы и остался в безопасности в Флоренсвилле. Может быть, если бы его отец не служил морским пехотинцем на Тихом океане, Грегу даже в голову не пришло бы пойти по его стопам. Но нельзя же всю жизнь отталкиваться от всевозможных "может быть". Все эти "что если", "если бы только" могут свести тебя с ума, но ничего не изменят. Факт заключается в том, что Грег мертв и убил его взрыв, устроенный этими проклятыми красными. Но не ты.

— Но ведь все могло быть иначе, Дорис, и это не дает мне покоя.

— Знаю. Но если ты думаешь, что к твоим самобичеваниям я добавлю свои обвинения, то ты ошибаешься. Я этого не сделаю. Не ты навлек смерть на Грега. Ты умер бы сам, если бы мог спасти ему жизнь.

— Иногда именно этого я и желал, — подавленно прошептал он.

— Не говори так, Тед, — упрекнула она его. — Твоя жизнь не менее ценна, чем его.

— Ага, — язвительно усмехнулся он. — У него была жена, ожидающая ребенка, семья. Всем было бы наплевать, если бы я погиб вместо него.

— Жаль, что ты так думаешь. Потеря Грега причинила мне боль, даже большую, чем я могла себе вообразить. Но ты… Если бы это случилось с тобой, я не знаю, как смогла бы все выдержать…

Женщина остановила на нем свой взгляд. Печальные у него глаза — точь-в-точь как на фотокарточке его сестры. И ей отчаянно захотелось сказать ему что-то, от чего бы он улыбнулся, что пробудило бы в нем надежду.

Ей захотелось сказать о его дочери.

Дорис сделала глубокий вдох, судорожно соображая, с чего начать, как его подготовить, как объяснить. Но какие бы слова ни подбирала, они ни на что не годились, и она бросилась, как в омут.

— Тед…

И не сладила с собой. Можно было выбрать какое угодно начало: Тед, мне нужно поговорить с тобой о Кэтрин… Тед, помнишь ту ночь, когда мы занимались любовью, не заботясь о последствиях?.. А ты знаешь, Кэт не дочь Грега… Тед, у тебя есть дочь…

Так много простых и понятных слов, и так трудно произнести всего несколько.

Она не может рисковать добрыми отношениями с Тедом. Трудно даже представить, что их дружба, всколыхнувшиеся чувства увянут и умрут, так и не успев расцвести.

Она не должна допустить, чтобы его доверие и расположение к ней обратились в ненависть.

Невыносима даже мысль, что, открыв правду, уже навсегда потеряет его, только начав любить по-настоящему.

Спохватившись, что не уделяет гостю должного внимания, она смущенно улыбнулась.

— Как насчет чая, который предлагала нам мать и от которого я так неблагодарно отказалась? — Не дожидаясь его ответа, Дорис поднялась и поспешила на кухню.

Я скажу ему, пообещала она себе, беря из шкафчика два стакана и наполняя их льдом. Я скажу ему все и сделаю это очень скоро.

Во вторник вечером Тед ждал у развязки свой очереди влиться в бесконечный поток машин, спешащих в Уэст-Пирс. Несмотря на жару, он опустил стекла, чтобы вдыхать неодолимые выхлопными газами тонкие ароматы садов, раскинувшихся вдоль шоссе.

В обычный день он сидел бы закупоренный в машине, включив кондиционер и настроив радиоприемник и вовсе не сгорая от нетерпения поскорее вырваться из дорожных пробок, чтобы попасть в свою пустую квартиру, где его ждал бы долгий и одинокий вечер. Но сегодня он пригласил на обед в ресторан Дорис с дочерью, вернувшейся от бабушки с дедушкой. Сама мысль, что кто-то ждет эту встречу и проведет с ним несколько часов, притупляла ощущение одиночества. Ему предстоял слишком приятный вечер, чтобы начинать его с обычной дорожной меланхолии.

Вообще, все связанное с Дорис доставляло все большую радость. В воскресенье он провел с ней полдня. Они смотрели телевизор, болтали о том, о сем. Она рассказывала всякие истории про Кэт, о своем учительствовании, отношениях с родителями, а он — о последних годах своей жизни, о местах, где ему довелось побывать, о службе на Филиппинах и в Гуантанамо[4]. Милое и неторопливое времяпрепровождение, этакое новое познавание друг друга после десяти лет отчуждения.

Ему не удастся увидеть ее до конца недели — завтра их батальон отправляется на полевые учения, которые продлятся до пятницы включительно. И вчера они не виделись — ее мать привезла Кэт и осталась на обед, несомненно, пытаясь использовать еще один шанс наставить Дорис на путь истинный. Главной задачей миссис Джеймсон было — он может поспорить на что угодно — исключить его из жизни дочери.

Поэтому он уж расстарается, чтобы женщина не добилась своего.

Тед продвинулся на пару футов в очереди машин и ругнулся, промокая бумажной салфеткой пот, выступивший на шее. Недаром это местечко во Флориде называют "турецкой баней". База не очень-то нравилась ему своим климатом: мягкие осень и зима, но весной бывало жарковато, а лето порою казалось невыносимым. И дело не в температуре, как обычно говорят, а в жутком сочетании капризов природы. Девяносто градусов жары по Фаренгейту и девяносто процентов влажности не каждому привычны.

Из приемника послышалась знакомая песня, отвлекшая его от погоды. Мелодия навеяла воспоминания десятилетней давности. Они отправились в местный клуб — он, Дорис и Грег. Она желала танцевать, а Грег хотел присесть за столик с друзьями и предложил:

"Потанцуй с ней, Тед". Проводив их на танцевальную площадку, он буквально толкнул ее в его объятия. Девушка было запротестовала, но ухажер уже удалился, и Тед… Черт, не мог же он упустить такую счастливую возможность пообнимать ее.

Вот под эту песню — медленную, печальную — они и танцевали. Площадка была переполнена, и он прижимал ее к себе сильнее, чем она могла допустить. На протяжении всего танца партнерша вела себя как испуганная маленькая птичка, вдруг оказавшаяся в лапах огромного плотоядного кота. Мелодия кончилась, и, прежде чем он успел сказать что-нибудь, девушка вырвалась и поспешила к Грегу.

Тед остался на танцплощадке, наблюдая, как она удаляется, и вдруг почувствовал, что так или иначе, но Дорис разобьет его сердце.

И оказался прав.

Слушая песню, он невольно подумал, не готовит ли себя, встречаясь с ней снова, к новым подвигам.

Нет, он дал обещание Грегу.

Он был верен своему слову десять лет, но в последнее время его одолевают сомнения. Насколько обязательным остается обещание, данное человеку, который не просил и даже никогда не слышал о нем? Нужна ли его клятва мертвому, принесенная в покаяние перед живым?

Встречаясь с Дорис, он нарушал свое слово. С самого начала он убеждал себя, что это естественно, что он не позволит себе увлечься ею. Просто проявляет внимание и добрые чувства к вдове и дочери Грега. Разве не ожидал бы он этого от своего лучшего друга?

Но это лишь слова для самоуспокоения. Он-таки позволяет себе увлечься. Он не просто внимателен к женщине и ее дочурке, а пытается занять место Грега в их жизни, хочет сделать его семью своей. Так что его рассуждения не так уж бескорыстны и искренни. Они просто чертовски эгоистичны.

А эгоистичность — недостаточное основание для нарушения своего обещания, для принесения в жертву своей чести.

Значит, я не благородный человек, мрачно признал он. Привязанность к Дорис заботит меня больше, нежели верность своему слову…

Наконец машина вырвалась из дорожных заторов. Проехав предместья, Тед свернул на бульвар Медоу, а затем и на свою улицу. Добравшись в конце концов до дома, он принял душ и надел джинсы и трикотажную рубашку, Дорис сказала ему, что будет дома около пяти тридцати. Он был готов ехать в пять пятнадцать и поспешил к машине. Покажусь слишком нетерпеливым? Ну и пусть! Она должна уже знать, как жаждет он каждой встречи с ней и Кэт. Жаждет отчаянно и, кажется, небезнадежно.

Отдавшись ему однажды, Дорис оставалась для него недоступной. Будучи неотторжимой частью его повседневной жизни, она как бы жила в другом мире. И он был не в силах дотянуться до нее, тронуть ее. На этот раз он оказался не в состоянии сдержать себя.

Сейчас его отчаянное желание достигло почти критической величины, но безнадежности уже не было. Ему мало страстных любовных объятий, ему нужно все. Он так и сказал ей в прошлую субботу, и на этот раз должен получить все.

Все.

Он припарковался у дома Дорис и вылез из машины. На другой стороне улицы находился коттедж уже знакомой ему миссис Кларк. Сэм Кларк — лучший друг Кэт, а его мама присматривала за девочкой. Там, у каменной ограды собралась группа ребят. Убедившись, что это одни мальчишки, он повернулся и пошел по подъездной дорожке к дому, намереваясь подождать Дорис в тени на веранде. Пройдя несколько шагов, он резко остановился и бросил еще один взгляд на детей.

Было нечто необычное в этом маленьком сборище, как-то тихо они себя вели и настороженно. И тут он увидел велосипед, стоявший в нескольких шагах от ребят вверх колесами на сиденье и руле. Серебристо-серый, новенький, но уже изрядно помятый.

Это же велосипед Кэт.

Он пересек лужайку и остановился на улице, пропуская машину. Приблизившись, он услышал подбадривающий женский голос и вопрос встревоженного мальчишки:

— Ты в порядке, Кэт? Я не хотел, чтобы ты упала.

Ребята молча расступились. Кэт сидела на асфальтовой дорожке с ободранными коленками и с подозрительно сверкающими глазами, прижимая левую руку к груди. Увидев его, она попыталась улыбнуться, но ее губы искривились, будто она готова расплакаться.

— Хэй, Тед, — испуганно поприветствовала она его.

— Кэт! — Он присел на корточки рядом с ней, оглядел ее окровавленные коленки и руку, бросил взгляд на виноватый во всем велосипед и укоряюще покачал головой.

— Тебе, похоже, подрезали крылышки, а?

— Я делала это сто раз без всяких проблем, — попыталась она защищаться. — Меня просто отвлекли. — Девочка обиженно взглянула на мальчишку, который только что извинялся перед ней.

— Помочь тебе добраться до дома? — Его удивило спокойствие собственного голоса, хотя он совершенно не чувствовал себя спокойным. Ему пришлось испытать немало физической боли, но боль ребенка показалась ему несравнимо страшнее.

— Я дойду сама, — виновато заверила она. — Только возьмите мой велик.

Он выпрямился одновременно с женщиной, успокаивающей Кэт.

— Вы друг Дорис, — сказала она. — Я позвонила ей, но мне ответили, что все уже ушли домой. Передайте, что я очень сожалею. Сколько раз мы говорили детям не ездить по этой стенке, но разве они послушают!

— Да не волнуйтесь вы так. — Он помог девочке подняться на ноги, стряхнуть грязь с ее одежды. — Кэт знает, что делает. Она просто решила рискнуть. Так, ребенок?

Озорница наградила его улыбкой.

— Видели бы вы меня, Тед. Это должен был быть мой лучший прыжок. Я собиралась взлететь.

— Пока что ты здорово приземлилась.

Улыбка быстро исчезла с ее лица.

— Боюсь, что так. Миссис Салли, извините меня. Я больше не буду, обещаю. Тед, пойдемте домой.

Прихватив велосипед, он перевел девочку через улицу. Она все еще опасливо придерживала левую руку и прихрамывала, щадя сначала одну ногу, потом другую. Когда они обошли его машину, она замедлила шаг и тихо спросила:

— Они смотрят на нас?

Оглянувшись, он убедился, что ребята уже разобрали свои велосипеды и разъезжаются.

— Нет, они теперь по сторонам не смотрят.

Ее плечи как-то сразу осели, и она жалобно попросила:

— Помогите мне.

Бросив велосипед на траву, мужчина подхватил Кэт на руки и понес через лужайку на веранду. Но когда он посадил ее на кресло, она не отпустила его. Здоровой рукой девочка обхватила его шею и уткнулась лицом в рубашку.

— Очень болит рука, Тед, — прошептала она, и он почувствовал сквозь рубашку ее слезы.

— Я догадался, милая.

— Боюсь, она сломана.

И он боялся этого.

— Мама сойдет с ума.

Он опустился на колени рядом с креслом.

— Она еще порадуется, что ты не сломала ногу и не приземлилась на голову, — попытался он утешить ее, во все же согласился с ней. — Ну, рассердится, конечно, что ты делала то, что тебе не разрешали, но очень-то уж не прогневается.

— Ой, Тед, как больно!

Какое-то время он просто придерживал ее. Давненько уже, чуть ли не целую жизнь, не утешал он никого и почти забыл, как это делается. Почувствовал, как всхлипывания сотрясают худенькое тельце, он еще сильнее прижал ее к себе, поглаживая по волосам и спине.

— Что-то ты рано, Тед, — послышался со ступенек мягкий и довольный голос Дорис. Но как только она заметила необычность их поз, ее радость сменила озабоченность.

— Что случилось, Кэтти?

Девочка сразу же оставила его ради материнского утешения. Вполне естественная реакция, успокоил он себя, поднимаясь на ноги. В объятиях Дорис и для него тоже виделось самое лучшее и надежное убежище от болей и тревог.

— Извини, мам, — захныкала Кэт. — Я не хотела, правда, не хотела. И ты мне говорила не делать этого, и миссис Салли. Но это же так здорово, а Майк сказал, что я не могу… Ой, мамочка, я сломала руку. — Уткнувшись лицом в грудь матери, она заплакала еще сильнее.

Обнимая дочь, Дорис поймала взгляд Теда.

— Ты знаешь, что случилось?

— Представь себе юную циркачку на велосипеде во дворе Кларков.

Воображение матери сразу же воспроизвело картину происшедшего, и она помрачнела.

— Ну, милочка, я же тебе говорила… — Вздохнув, она чуть отстранилась от дочки. — Кроме руки, еще где-нибудь болит?

— Посмотри на ее коленки, — сказал Тед, опередив ответ девочки. — Ну и ее гордость пострадала. Лучше, наверное, отвезти ее в травматологическое отделение.

Глаза Дорис потемнели от тревоги.

— Ты думаешь, ее рука?..

Он кивнул.

— Дай мне ключи — я поведу, а ты сядешь с Кэт.

Хотя движение на территории базы было еще оживленным, большинство машин двигалось во встречном направлении. Когда они подъехали к отделению скорой помощи Военно-морского госпиталя, у Кэт уже высохли слезы, но она все еще была подавлена, и мать помогла ей вылезти из машины. Боль не отпускала, и Теду пришлось внести беднягу в здание.

Дорис пошла в регистратуру, а он присел с девочкой в приемной.

— Тед, — обратилась она к нему, прислонив голову к его руке, — почему у вас нет детей?

Все из-за твоего отца, беззвучно ответил он. Если бы Дорис была моей, у нас уже была бы дюжина ребятишек. И из-за Дорис. Я не мог заполучить ее, а других мне не надо.

Но если бы он завоевал Дорис десять лет назад, если бы он отговорил ее от замужества с Грегом, тогда не было бы на свете этого ребенка. Кэт вполне стоила десяти лет одиночества.

— Просто их у меня никогда не было.

— Вы не хотите иметь детей?

— Конечно, хочу. Но сначала не мешало бы найти для них мать.

— Разве у вас не было подружек?

Он устроил ее поудобнее и обнял за плечи.

— Ну, почему же? Были у меня подружки.

— Так почему вы не женились на одной из них и не завели детей?

— Потому что не хотел жениться ни на одной.

— Вы не были влюблены?

— А что говорит твоя мама, когда ты задаешь нескромные вопросы? — обратился он к девочке, имитируя интонацию Дорис. — Не слишком ли мы любопытны?

Кэт хихикнула.

— Это мне намек не лезть не в свое дело и переменить тему, верно? — Она приподняла руку, осмотрела ее и веселость сменилась кислой гримасой.

— Вы думаете, мне наложат гипс?

— Не знаю, милая. Может, дело обойдется шиной.

— Я хочу гипс. Настоящий твердый гипс. Тогда я смогу врезать им этому дуралею Майку. Это он виноват в том, что я упала.

Тед подавил улыбку. Ее намерение пришлось ему по душе — именно это он сделал бы, если бы был в ее возрасте. Но сейчас-то он уже не мальчик и не должен позволять ей думать, что такое в порядке вещей, если даже этот дуралей Майк и заслуживает наказания.

— Может, все и произошло из-за этого негодника, но больше всех виновата ты сама, детка, раз уж делала то, что не полагается. И даже если на твою руку наложат гипс, тебе не следует дубасить им людей.

— Даже Майка?

Тут уж Тед не удержался от смеха — такое разочарование прозвучало в ее голосе.

— Да, Кэтти, даже Майка.

В ожидании медсестры Дорис стояла у окошка регистратуры и наблюдала за дочерью и Тедом. От одного их вида ей сделалось больно. Кэт прильнула к нему бочком, а он прижимал ее к себе и нежно поглаживал по волосам. Они выглядели так, как и положено любому отцу и его дочурке.

Как только Тед не догадывается? — в отчаянии думала она. Он вглядывается в лицо Кэт — вот так, как он делает как раз сейчас, — и не видит в ней себя. Как он может реагировать на нее так естественно и не чувствовать своего родства?

Они так страстно предавались любовным утехам, а ему и не придет в голову, что Кэт стала плодом именно того вечера, а не нескольких ночей, проведенных ею с Грегом месяц спустя.

Закончив с другим пациентом, медсестра взяла карту Кэтрин и подошла взглянуть на нее. Девочку провели в рентгеновский кабинет, затем снимок проявили и изучали, после чего доктор показал им перелом на снимке и отправил к специалисту для наложения шины. Кэт прошла через это с большим мужеством, чем мать. К тому времени, когда маленькую страдалицу наконец отпустили, уже Дорис нуждалась в опоре на плечо Теда.

К несчастью, — нет, не к несчастью, а очень даже к счастью, — оно было уже занято.

После посещения ортопеда в гражданской поликлинике города он еще раз взял Кэт на руки, чтобы донести до машины.

— Знаешь, я думаю, она вполне может дотопать сама. Сломана-то рука, а не нога, — ревниво заметила Дорис.

Над плечом Теда дочь состроила ей рожицу.

— Мам, у меня болят коленки, когда я сгибаю их, а ходить, не сгибая коленки, очень трудно. И вообще, меня никогда никто не носит. Ты считала, что я слишком тяжелая, когда мне было всего пять лет.

— Да, вес у тебя приличный, — поддразнил ее Тед.

Не так уж он и перенапрягается, подумала Дорис. Он все же очень сильный, а Кэт всего лишь маленькое костлявое существо. К тому же, почему бы и не побаловать ее немного? Первая помощь отца давала повод для утешения.

Они усадили ее на заднее сиденье, и Дорис уселась рядом с Тедом.

— Теперь куда? — спросил он, запуская двигатель.

— Обедать, — подала голос Кэт. — Я проголодалась.

И не мудрено, подумала Дорис. Эта неотложная помощь заняла почти три часа. Особенно медленно все было в госпитале.

— Давайте купим гамбургеры и поедем домой, — предложил Тед.

— Отличная идея, — быстро поддержала Дорис, прежде чем дочь успела возразить. Отличным, призналась она себе, была не еда, а другое — дом. Приятно думать о ее уютном маленьком домике как о домашнем очаге для них троих.

— Ладно, — нехотя согласилась Кэт. — Я хочу хот-дог и картофель. Но как только мне наложат гипс, потребуется настоящая пища. Ресторанная еда.

Девочка подсказала, как проехать к ближайшему кафе, где обслуживали прямо в машинах и где она могла получить свою "горячую собаку" и картофель. Тед заказал у подбежавшего официанта обед, отстегнул ремень и повернулся к Дорис лицом. Однако его взгляд автоматически перенесся на что-то сзади нее и посуровел.

Она поняла, что случилось. На другой стороне улицы находился Мемориал героев. Это был памятник тремстам сорока пяти военнослужащим, главным образом морским пехотинцам, погибшим в Корее и во Вьетнаме. Еще одно напоминание об искромсанных батальонах морской пехоты из Уэст-Пирса. Список имен сохранил память и о ребятах из батальона Грега и Теда.

— Ты когда-нибудь бывал здесь? — тихо спросила Дорис.

Он покачал головой.

— Красивый мемориал. В центре статуя морского пехотинца в окружении десятков кустов азалии, которая цветет весной. А в общем… грустно.

Наклонившись вперед, Кэт добавила:

— Каждый год здесь проводится богослужение в память о погибших, и мы приходим сюда. В своей комнате я храню копию списка с именем папы. Там написано: "Тейлор, Грегори В., МП". Мне всегда хочется здесь плакать…

Бедная девочка, подумала Дорис. Благослови, Господи, ее сердце, слишком она юна, чтобы грустить по людям, которых никогда не видела.

— Мы можем пойти туда после обеда, — предложила Кэт. — Я плакать не буду.

— Только не сегодня, девочка, — слабо улыбнулся Тед. — Как только поедим, тебе нужно вернуться домой и положить руку на что-то высокое, как сказал врач.

Кэт заерзала на заднем сиденье так, что машина заходила ходуном.

— Это был не врач, а фельдшер. Сэм уже четыре раза был в отделении скорой помощи и ни разу не видел там доктора. Он говорит, что врачей на самом деле и нет, с ними разговаривают по селектору, только чтобы надуть пациентов. А в действительности там есть только фельдшеры, медсестры и санитары.

— Ну уж Сэм-то разбирается в этом, — подтрунила над дочерью Дорис.

— Он был в скорой помощи четыре раза, мам, а он моложе меня, — с самым серьезным видом ответила Кэт.

К машине подошел официант, грациозно остановился и протянул поднос. Пока Тед принимал его, Кэт разглядывала еду засверкавшими глазами. Дорис подождала, когда дочь повернется к ней и, не дав ей открыть рот, отрезала:

— Никакого мороженого, Кэт!

— Но, мам…

— Тебе недостает теперь только ангины.

— Ну, с тобой скучно, — пробормотала девочка, отворачиваясь от матери.

— Такой обделенный ребенок, — заметил Тед, передавая Дорис заказ и помогая Кэт разложить на сиденье ее пакетик.

— А ты сегодня не обделен? — Она взглянула на него, развертывая свой гамбургер. — Не такого вечера ты ждал, когда пригласил нас пообедать, а?

— Не совсем такого, вот если бы не бедняжка Кэт…

Да и ей хотелось иного. Она-то вообразила, как они чудесно отобедают и вернутся домой. Кэт пошла бы поиграть или посмотреть телевизор и в конце концов отправилась бы спать, а ей досталось бы несколько часов вместе с Тедом. Это было бы все равно, что свидание — приятное, сладкое.

Но нет ничего приятнее, чем положиться на Теда, когда Кэт попала в беду.

Нет ничего трогательнее, чем видеть, как он утешает свою дочку — их дочку, — когда она плачет.

И все-таки оставалась какая-то надежда провести вместе остаток вечера. Даже уход за Кэт с помощью Теда принес бы девочке облегчение, а ей доставил бы радость и удовольствие.

Покончив с едой, они заказали Кэт молочный коктейль и наконец поехали домой. Девочка прохромала от машины до дома — нести себя она не позволила — вдруг кто-то из друзей увидит — и опустилась без сил на нижнюю ступеньку лестницы.

— Ма, рука очень болит, — жалобно простонала она.

— Знаю, маленькая. — Мать погладила ее волосы. — Послушай, сейчас поднимемся наверх и приготовим тебе постельку. Ты примешь таблетку, как велел доктор, ляжешь в постель и посмотришь немного телевизор, ладно?

Кэт согласно кивнула, но прежде чем взобраться по ступенькам, повернулась к Теду.

— Найдите женщину, влюбитесь, нарожайте много детей и получайте то же самое удовольствие, — посоветовала она на полном серьезе.

Дорис обняла ее за талию и притянула к себе.

— Некоторые морские пехотинцы хнычут больше от вывихнутой кисти, чем ты от сломанной руки. Крутая ты у меня.

— Знаю. Я в папу.

Уж не подобие ли замешательства промелькнуло в глазах Теда? Вполне вероятно, и не без причины. Когда она говорила дочери о крутости ее характера, унаследованной от отца, то имела в виду истинного родителя. В Греге же не было ничего сурового, напротив, он был мягок и добр, как плюшевый медвежонок.

Однако Тед не откликнулся на ее замечание.

— Знаю, ты стараешься не хныкать, но ты же у меня хорошая девочка, правда?

Кэт снисходительно улыбнулась.

— Только для некоторых. Тебе повезло быть одной из них.

— Какой скромный ребенок, а? — отозвалась умиленная мать.

— Ложная скромность не добродетель, — бросила Кэт в подражание своей бабушке. — Я луч света в твоей жизни, ма, и ты не можешь отрицать это.

Девочка перевела взгляд на гостя и прошептала:

— Спокойной ночи, Тед.

Когда она вдруг потянулась на цыпочки и прижалась губами к его щеке, Дорис растроганно отвернулась и зажмурилась, не в силах видеть такое. Да поможет ей Бог, недолго сможет она хранить свою тайну…

Наверху Дорис помогла дочери переодеться в ночную рубашку и медленными нежными движениями расчесала ей волосы, пока Кэт чистила зубы. Вынув щетку изо рта, она пробормотала:

— Жаль, что все так случилось, ма.

— Мне тоже, маленькая.

— Я знаю, визит к доктору обойдется недешево.

— Пусть тебя это не беспокоит, детка. Справимся как-нибудь.

— Ма?

— Что, миленькая? — Мать уже перестала причесывать дочь и любовалась ее волосами — такими темными, блестящими и мягкими, как шелк. Чуть светлее, чем у Теда. Роскошные темно-каштановые волосы просто сверкали под яркими лампами.

— Мам! — Кэт подождала, пока мать не взглянула на ее отражение в зеркале и их глаза встретились. — Мне очень нравится Тед.

Дорис ощутила тупую боль в груди.

— Да уж я вижу.

— Он, правда, очень нравится мне.

— Вот и хорошо, золотце. — Она вынула из кармана пузырек, вытряхнула из него две таблетки и протянула дочери.

Та сунула их в рот, запила водой, и не думая отвлекаться от поднятой темы:

— А тебе он нравится?

Женщина принялась приводить в порядок раковину, медля с ответом, набираясь храбрости. Потом взглянула в глаза Кэт, внимательные и ждущие. Всю свою жизнь Дорис не была честна с дочкой относительно самой важной стороны своей жизни. Самое меньшее, что она могла сделать, это ответить искренне на ее вопрос.

— Да, милая, мне он тоже очень нравится… А теперь пойдем в мою комнату. Я уложу тебя поудобнее и включу телевизор.

После поцелуев, объятий и пожеланий спокойной ночи она включила ночную лампу и, погасив верхний свет, выскользнула из комнаты.

Тед ждал в гостиной и поспешил ей навстречу. Она замедлила шаги и остановилась на нижней ступеньке. Их глаза оказались на одном уровне, на расстоянии вытянутой руки. Они долго молча смотрели друг на друга.

— Трудный выдался денек, — наконец произнес он.

— Ты, должно быть, устал. — Устал и торопится домой, подумала она с таким разочарованием, что у нее защемило сердце.

— Да не особенно. Вот тебе, наверное, пора отдыхать.

— Нет, обычно я ложусь позже.

— Может, выйдем на воздух? С Кэт все в порядке?

— Девочка скоро заснет.

Спустившись с последней ступеньки, она первой прошла по коридору и через заднюю дверь вышла на открытую веранду. Было темно, но тихо и спокойно. Свет луны и звезд едва проникал сквозь густые кроны деревьев. В этом уединенном уютном месте пахло цветами и старой листвой.

Миновав плетеное кресло-качалку, она прошла прямо к гамаку, толкнула его и посмотрела, как он раскачивается призрачно-белым пятном.

Тед двигался легко и неслышно и остановился в нескольких шагах от нее — не так близко, как хотелось бы.

— Ты волнуешься из-за дочери, Дори?

— Немного. Я знаю, что сломанная рука не такая уж трагедия — это даже не утихомирит ее, но все же… — Она вздохнула. — До госпиталя я вообразила, что все будет гораздо хуже.

— Вам обеим повезло.

— Нам всем повезло, — заколебавшись, ответила женщина. — Спасибо, что поехал с нами. — Нервно улыбнувшись, она продолжала: — Могу спорить, что не успеет рука зажить, как девчонка опять будет носиться на велике как угорелая.

— Она считает, что ты не азартная.

— Я говорю о том, в чем уверена. Игра тут ни при чем.

Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, хотя, скорее всего, по нему ничего не удалось бы прочесть.

— Ни в чем нельзя быть уверенным. Неужели жизнь с Грегом не научила тебя этому?

— Ты ошибаешься, Тед. Есть кое-что, в чем я уверена.

— Например?

В своих чувствах к тебе. За десять лет они лишь окрепли, хотелось бы ей ответить.

Но она не была готова к столь откровенному ответу и, пожав плечами, сказала:

— Уверена в том, что жизнь быстрее и опаснее, чем сумасшедшая езда на велосипеде.

Она замерла, прислушиваясь к ночным звукам: стрекоту цикад в ветвях старого дерева, шуму машины, проехавшей по улице, уханью артиллерии на полигоне.

— Ты думаешь, я напугана жизнью?

— Я действительно так думаю. И знаю, что ты боишься меня.

Его низкий голос обволакивал, хотелось вслушиваться в него, наслаждаясь мягкими, зовущими звуками. Ей даже почудился в них какой-то сексуальный вызов, к которому она была почти готова. Отвечая на него, Дорис придвинулась к Теду на шаг.

— Ты ошибаешься. Я никогда не боялась тебя.

Он хохотнул. О небо, теперь и этот дразнящий хохоток мужчины вызвал в ней ассоциации с сексом.

— Верно, Дори, однажды ты не испугалась.

— Не испугалась бы и теперь…

Дорис сделала еще один шаг, достаточно близко, чтобы почувствовать его пьянящий запах и отличить его медленное ровное дыхание от своего прерывистого. И настолько близко, что ощутила биение его сердца. Прикоснувшись к нему, она мягко и не без трепета бросила собственный вызов:

— Хочешь, я докажу!

VIII

Тед озадаченно ухмыльнулся. Сегодня по дороге с работы он размышлял о том, что Дорис стала зрелой и уверенной в себе женщиной. Чертовски верно. Девочка, в которую он влюбился десять лет назад, несмотря на только что высказанное несогласие, боялась-таки его тогда. Она никогда не пошла бы с ним в темноту, не подошла бы так близко по собственной воле. Содрогнувшись, она бросилась бы к Грегу за защитой. К Греху, который никогда не вызывал у нее любовных чувств.

Какими бы сладкими ни были его воспоминания о девятнадцатилетней девушке, двадцатидевятилетняя женщина казалась в сто раз лучше. В сто раз слаще.

— И как же ты докажешь? — стараясь не выдать волнения, сдержанно поинтересовался он. — Прошлого не исправишь.

— Да, — согласилась она. — Но восприятие прошлого может с годами меняться.

— Я не хотел бы копаться в собственных восприятиях.

— Когда-то я боялась, не спорю, но не тебя, — задумчиво продолжала Дорис. — Я боялась нас двоих. Тогда даже не было места для этого "нас". Все знали, что я люблю Грега, и верили в это. Все, кроме тебя. И меня.

— Ты постаралась убедить себя в этом только на один вечер.

Она досадливо рассмеялась.

— И зачем я говорю тебе все это? Ты знал.

Его ладонь слегка прикоснулась к ее волосам.

— Ты была невинной девушкой, с которой я когда-либо был знаком. Я знал, что всю свою жизнь ты укрывалась за чьей-то надежной спиной. Знал, что ты отчаянно хотела полюбить Грега и не желала рисковать всем ради меня.

— Я была совсем юной, — виновато прошептала она.

— Дорогая моя, в десять лет я чувствовал себя более взрослым, чем ты в двадцать.

— Может быть, — согласилась она. — Я была наивной, глупой, невинной.

— Только не после того, как я прикоснулся к тебе.

— Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому, — вздохнула Дорис. — Чтобы я была мудрее, а не такой слепой и упрямой девчонкой. — Она потянулась к его руке и сильно сжала в своих. — Жаль, что я причинила тебе тогда боль.

Ему самому было бы приятно успокоить ее, заверить в том, что ей уже незачем чувствовать себя виноватой. Но она-таки сделала ему больно своим недоверием, тем, что оттолкнула по-настоящему любящего ее человека. Она разбила его сердце. Но как же ему недоставало ее, как же он скучал по ней.

Дорис отпустила его руку и он, прислонившись спиной к металлической сетке, ограждавшей веранду, качнул коленом гамак.

— Это твой или Кэт? — поинтересовался он.

— Общий. Мы обе предпочитаем кресло-качалку. Ей нравится, как оно поскрипывает при каждом движении.

— Ну, разумеется. А тебе нравится предаваться в нем лени.

— У меня мало для этого времени.

Начатый раньше разговор, заинтриговавший Теда, не получался.

Он сел в гамак, почувствовав, как под его тяжестью провисли веревки, поднял ноги и лег. Найдя подушку, подложил ее под голову.

— Я-то считал, что гамаки вешают между двумя высокими деревьями.

— Попробуй. Москиты съедят. Если бы веранда не была ограждена металлической сеткой, я бы ни за что не вышла сюда ночью.

— Милая, ты не знаешь, что такое москиты, если ты не побывала во Вьетнаме. Да и на Филиппинах их хватает. Я думал, что эти хищники сожрут меня живьем.

Женщина медленно и неслышно, словно тень, обозначенная лишь более светлым цветом одежды, подошла к гамаку.

— Тебе, должно быть, было очень одиноко на другом конце света, так далеко от дома.

— Да не очень, у меня нет дома, Дори. Я забыл о нем после смерти Джуди.

— Ты больше не виделся со своей матерью? Не интересовался братьями?

Он повернул голову, пытаясь разглядеть ее лицо.

— Когда мать вновь вышла замуж, ей пришлось сделать выбор: муж или мы. Она выбрала его. В нем она нуждалась больше, чем в нашей любви. Ее занимали нажитые с ним дети больше, а мы росли сами по себе. Когда сестра умерла, наша мать и ее семья получили то, чего добивались — они избавились от нас обоих. Им было наплевать на нас. Они не горевали по Джуди.

— И поэтому ты не скучаешь по ним. — В ее голосе чувствовалось смущение. — Но она же твоя мать.

Он потянул ее за руку и заставил присесть на край гамака.

— Ты сама невинность, — проговорил он с ухмылкой. — Не все любят своих детей, Дори. Не все заботятся о них. Ты же воспитательница и должна знать об этом.

— Они… пренебрегали тобой?

Х-м, пренебрегали. Жестоко обращались, наверняка хотела она сказать, но не могла заставить себя произнести это. Но и слово "пренебрегать" достаточно точно отражало реальную ситуацию.

— У нас было, где жить, что есть и во что одеться, но не более того.

В их семье не знали привязанности, не было любви, но хватало злобы. Их отчим имел тяжелый характер, и его мишенями с легкостью становились Тед и Джуди. Ради сестры он старался подставляться отчиму.

Дорис сжала его пальцы.

— Отчим… он бил тебя?

— Бывало.

— Поэтому ты начал бегать? Чтобы держаться подальше от него?

— Ага. В целом это срабатывало.

— Поэтому твоя сестра была так несчастна?

— Он побил ее несколько раз, и в конце концов я положил этому конец. Но, конечно же, он здорово ее доставал. Постоянно придирался к ней, давил на нее, выставлял ее дурочкой, никчемной. То же самое он пытался проделывать со мной, но я был упрям. И только больше ненавидел его за это. Джуди же не выдерживала, позволяла ему глумиться над собой.

— Как я сочувствую тебе, Тед, — прошептала она.

Они замолчали, погруженные в свои мысли, пока пушечная канонада на полигоне милях в десяти от городка не прозвучала с такой силой, что сотрясла дверь из металлической сетки и окна. Дорис замерла, а он хмыкнул.

— Как тебе нравятся ночные учения?

— Сначала я принимала выстрелы за грозу, но потом сообразила, что гром не может греметь с такой регулярностью. Когда-то это сводило меня с ума, но со временем я привыкла. Но вот такие громкие звуки все еще пугают меня. А Кэт даже не замечает их. Вы там стреляете в любое время дня и ночи. Но дочь выросла под эти звуки, и для нее они обычны, как пение птиц и стрекот кузнечиков.

Теду хотелось вернуться к началу их разговора и он спросил:

— Ты все еще хочешь доказать что-то, Дорн? — Не дождавшись ответа, он протянул руку и тронул ее за плечо. — Позволь мне обнять тебя.

Он не пытался уговаривать ее, обещать, что удовлетворится одним объятием, не будет назойливым. Просто выразил откровенное желание, которое так совпадало с ее собственным. Догадывался ли он, что именно этого она и ждала с того момента, как вошла в дом сегодняшним вечером, — оказаться в его объятиях?

— Никогда не могла сообразить, как аккуратно залезть в гамак, — засмеявшись, предупредила она. — Если мы оба свалимся на пол, заранее прошу прощения.

Но с его-то помощью не было ничего проще, чем улечься рядом, положив голову на сильное мужское плечо, — чего еще ей было желать. И когда его руки обхватили ее, она почувствовала себя в его власти и тут же вспомнила, как лежала вот так, именно так, в тот жаркий августовский вечер. Правда, тогда они оба были обнажены. Их сердца бешено колотились — ее сильнее, чем его, — и дышали они шумно и судорожно.

В состояние шока она пришла позже. А в те первые мгновения удовлетворение от любовных утех было слишком ошеломляющим, чтобы можно было о чем-то думать. Она только и могла, что упиваться его нежностью и отдавать без остатка свою. Он все знал — что и когда делать, где и как касаться ее, чтобы привести в неописуемый божественный экстаз.

Он точно знал — жаль, что лишь в те мгновения, — как заставить ее забыть Грега, забыть о верности ему, в которой она была так уверена. Он заставил ее затратить память обо всем на свете, кроме его нежности и ее собственной страсти, слившихся в возвышенном аккорде любовного гимна…

— Тед, ты влюблялся когда-нибудь?

Он замер от неожиданного вопроса, но лишь на мгновение.

— Так это от тебя Кэт унаследовала любопытство?

— Это слишком личное?

На такой вопрос ответить не трудно, особенно, когда прижимаешь к себе любимую женщину.

— Не может быть что-то слишком личным, если мы с тобой лежим вот так?

— Ты ходил на свидания в эти десять лет?

— Иногда.

— Почему ты не женился?

— Ну, прежде нужно же влюбиться.

— Не знаю, — прошептала она. — Я вышла замуж за Грега из преданности. А скорее — по обязанности. Потому что все ожидали от меня этого. Я почти верила, что именно этого я хочу.

— Потому что ты чувствовала себя виноватой в том, что переспала со мной.

— И это тоже. Вина — мощная побудительная причина.

— Поэтому я и не пришел к тебе, когда наш батальон вернулся домой, — признался он. — Я чувствовал себя виноватым за то, что соблазнил тебя, что пытался увести у друга невесту, желал его исчезновения, даже смерти. Я знал, что не смогу находиться в Уэст-Пирсе, и держался подальше от тебя. Поэтому еще до возвращения я договорился об обмене с одним сержантом из Норфолка. Пробыв здесь всего несколько дней, я отбыл в Виргинию.

— Ты не соблазнил меня.

Сейчас Дорис была так близка к нему, интимно близка. Подняв голову, она смогла различить его улыбку.

— Да я просто совратил невинную девушку.

— Нет, в тот вечер все было иначе.

Действительно, он не был назойлив, настойчив в домоганиях. Даже малейшего намека не подал, а лишь коснулся ее, и она — благословенно будь небо — вспыхнула. То, что началось как простое прикосновение, превратилось в неуправляемый пыл, разгорелось страстью, неодолимым желанием близости.

То было чудесное спасение от неутоленной жажды любви.

— Тед!

Он гладил ее волосы и, освободив от ленточки, расчесывал пальцами. Сильные руки, тяжелые и грубоватые, но так нежны их прикосновения.

— Тед, мне нужно сказать тебе…

Ласки мужчины осторожно привели его пальцы к кончикам прядей, к ее плечу, к мягкой коже, обнаженной круглым вырезом блузки. Даже такое простое, невинное прикосновение вызвало томительную боль в ее грудях, сделало прерывистым дыхание, оставив невысказанными слова.

Эти слова Дорис готовила долго, но сейчас они могли подождать.

Она не могла.

— О, Тед, — прошептала она, прижимаясь лицом к его груди, когда пальцы легко и нежно заскользили по ее телу.

Задняя дверь, заскрипев, открылась, и свет залил веранду. Дорис вздрогнула, зажмурившись от внезапного освещения. Попыталась сесть, но Тед не позволил ей.

Кэт обиженно уставилась на них.

— Почему вы мне не сказали, что выйдете на воздух? Я вас искала.

Лицо и голос девочки выдавали лишь явное неудовольствие, что о ней забыли, а не смущение и растерянность от увиденного.

Тед как ни в чем не бывало приподнялся и сел, опустив ноги на пол. Дорис неуклюже последовала его примеру.

— Дом не такой уж большой, — проговорила она виноватым, чуть хрипловатым голосом. — Так что долго искать тебе не пришлось. Ты не можешь заснуть?

— Я совсем не спала, — захныкала Кэт.

— Вот как? — Дорис не стала заострять внимание на заспанном виде дочери, на ее припухших глазах и следе, оставленном на лице одеялом, на растрепанных волосах.

— У меня болит рука. Как я могу спать со сломанной рукой, а?

— Так чего ты хочешь, моя сладкая?

— Хочу, чтобы ты пошла наверх и полежала со мной. Ты могла бы почитать мне.

Если бы у меня был выбор, мечтательно подумала Дорис, я бы предпочла разделить постель с Тедом, а не с капризничающей дочкой. Но я же мать, И выбора у меня нет.

— О'кей. Возвращайся наверх, я приду через минуту.

— Хочу, чтобы Тед отнес меня.

— Миленок, стыдно!

— Все в порядке, — прервал ее гость. — Мне уж пора идти, и я занесу ее. — Придерживая сломанную руку, он аккуратно поднял девочку и вошел в дом. Вздохнув, мать последовала за ним, заперла дверь и выключила все лампочки, зажженные дочерью в ее поисках. Когда она добралась до своей спальни, Тед уже уложил Кэт в постель и подоткнул стеганое бабушкино одеяло.

— Если мне наложат гипс, приедете посмотреть на него?

— Не смогу, детка. Мы будем в поле до конца недели. Можем увидеться в субботу, если не возражаешь.

Кэт не пожелала отпустить его с такой легкостью.

— А что вы делаете в поле?

— Учимся, спим на земле, едим ГУП…

— А я знаю, что это такое — Готовая к Употреблению Пища. Я даже пробовала ее. Очень вкусно, а печенье — просто блеск. Нам дал попробовать папа Сэма.

Дорис сделалось грустно, когда он пожелал Кэт спокойной ночи и вышел в коридор.

— До субботы далековато, — заметила она, спускаясь по лестнице.

— Да не очень. Та артиллерия, что мы слышали сейчас, в следующие несколько ночей будет стрелять в вашу честь.

Остановившись у входной двери, она сиротливо улыбнулась. Хоть это будет напоминать ей о нем.

Сверху раздался нетерпеливый голос:

— Мам! Я жду!

— Она не даст тебе соскучиться. Ты и оглянуться не успеешь, как наступит суббота.

— Х-м-м. К тому времени я уже устану потакать ей и отправлю ее на уик-энд к деду с бабкой.

Проходя мимо нее за дверь, Тед замер, коснувшись ее руки. Почувствовав, как женщина вздрогнула и чуть подалась к нему, он решительно шагнул вперед, бросив напоследок:

— Ты ничего не доказала, Дорис. Сделай это в следующий раз!

В субботу утром Тед наводил в квартире лоск, когда зазвонил дверной звонок. Во время пробежки он уже успел заскочить к Дорис, переговорил с ней и теперь ждал ее прихода с дочерью. Она пригласила его присоединиться к ним на ланч в пиццерии на их улице, а после… В общем, не преминула сообщить ему, что приехала ее сестра и заберет Кэт у ресторана. Тейлоры и Джеймсоны позаботятся о ней, по крайней мере на протяжении ближайших суток. Может, пока две семейки будут ублажать Кэт, он разберется в своих отношениях с ее матерью.

Когда он открыл дверь, Кэт с рюкзачком на плече ворвалась в квартиру, наградила его широкой улыбкой и бросилась на софу. Дорис тоже улыбнулась ему и, словно это было самым привычным жестом, коснулась его руки.

— Хэй! — как обычно приветствовала она его.

— Посмотрите-ка сюда, — заговорила девочка, прежде чем он успел обменяться приветствием, и подняла руку. Она была в гипсе от локтя до непрерывно шевелившихся пальцев. Обычная хирургическая повязка из минерального вещества. Но что особенно нравилось шалунье Кэт, догадался Тед, это цвет гипса: светло-зеленый и достаточно яркий, чтобы, видя его, хотелось прищуриться.

— У доктора были и красный, и приятный голубой, и оранжевый, и другие цвета, — сухо пояснила Дорис. — И видишь, что выбрала она?

— Не волнуйся, скоро гипс станет просто грязным. — Тед присел на кофейный столик и рассмотрел повязку. — А как ты себя чувствуешь, ребенок?

— Руке уже лучше, почти не болит. — Глаза Кэт сверкали, в них не было того сердитого выражения, которое запомнилось от последней встречи.

— Завтра я поеду на рыбалку, — восторженно сообщила она. — Бабушка и дедушка жалеют меня, потому что я сломала руку, и поэтому повезут ловить рыбу. Мы отправимся на целый день, и я поймаю здоровенную рыбину. Хотите поехать со мной?

Ничего себе забава, ухмыльнулся Тед, провести целый день в компании с отцами Дорис и Грега. Хуже может быть только, если с ними отправятся еще и бабушки Кэт.

— Спасибо, но я не очень-то люблю рыбачить.

— О, поедемте, это же здорово. Мой папа умел ловить рыбу. Однажды он поймал рыбину больше, чем я сейчас. У деда есть ее фотографии. Он даже ловит акул, но мне они ни разу не попадались.

Соскочив с софы, непоседа обошла комнату, осматривая все, но ничего не трогая. Добравшись до книжного шкафа, она остановилась.

— Эй, здесь мой папа, Тед, а это вы. А кто этот мужчина?

— Мой отец.

— А девушка? Сестра?

— Да.

Она поднялась на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть портрет Джуди.

— А она хорошенькая. Похожа на меня. Это, наверное, давнишняя фотография. Вы слишком старый, чтобы иметь такую молодую сестру. У вас есть ее новые снимки?

Смущенная любопытством дочери, Дорис шагнула к ней, мягко ухватила за руку и потянула к двери.

— Нечего тут вынюхивать, — упрекнула она ее. — Нам пора ехать в ресторан, а то ты не успеешь поесть до приезда тети Софи.

Тед схватил ключи и последовал за ними.

— Вы на машине? — спросил он, запирая дверь.

Дочь опередила Дорис с ответом.

— Обычно мы ездим на велосипедах, — затараторила она, — у мамы это единственная возможность поупражняться за всю неделю. Но так как я не могу еще ездить на велике, мы решили пройтись. И знаете что, Тед? Пешком полезнее пройти милю, чем проехать на машине.

— Думаю, что нам всем это полезно. — Не успел он закончить фразу, как она уже обогнала их. — Похоже, ты готова сломать еще что-нибудь, — крикнул Тед вдогонку и повернулся к Дорис. — В ней всегда столько энергии?

— Да, она старается взять все от жизни. Салли — это та, что присматривает за детишками, — рассказывала мне, что Кэт вовсю эксплуатирует ребят, ссылаясь на больную руку. Но я думаю, что новизна ситуации скоро пройдет и все вернется в нормальное русло. — Дорис засунула руки в карманы шортов, когда они повернули на тенистый малолюдный бульвар, и взглянула на своего спутника. — Как прошли учения в поле?

— Жарко. Сыро. Грязно.

— Я думала о тебе каждый раз, когда начинался дождь, представляла себе, как вам там неуютно.

— Я бы предпочел любую жару или холод, но при сухой погоде. — А еще лучше, подумал он, тихие прохладные вечера на ее веранде. Сегодня опять было жарко и душно, но облака, покрывавшие небо на западе, обещали принести прохладу, а с нею и приятный вечер на веранде, а может и…

— Значит, Кэт останется на ночь с твоими родными?

— Да. Я должна буду забрать ее завтра после ужина. — Она застенчиво улыбнулась и спросила: — Ты зайдешь ко мне после ресторана?

Приглашение прозвучало довольно невинно. Нанеси визит в мой дом. Мы поболтаем. Поговорим о прошлом и даже, может быть, заглянем в будущее. Но визит для него означал нечто большее, чем посещение для невинных разговоров. Тед хотел внести ясность в их отношения и вернуть то, что, казалось, потерял навсегда. Он должен добиться своего.

— Да, — был его короткий и незамысловатый ответ.

Кэт далеко опередила их по дороге к пиццерии. Когда они вошли в полупустой зал, она уже сидела в кабинке в глубине ресторанчика. Взрослые присоединились к ней, заказали пиццу и соусы, салат и хлебные палочки и, получив свои порции, позволили девочке верховодить в разговоре за едой. Она уже приканчивала последний кусок пиццы, когда несколько тяжелых капель ударились в толстое оконное стекло.

— Ну, нет! — простонала Кэт. — Только пусть не будет дождя во время завтрашней рыбалки.

— А рыба в дождь не выходит из воды? — состроил серьезную мину Тед.

— Может, они боятся промокнуть, — не менее серьезно подхватила Дорис.

Кэт закатила глаза и посмотрела на обоих с нескрываемым отвращением.

— Вам давно пора повзрослеть, вы же не дети.

— Ну, мой золотой рыболов, я так рада, что ты избавишься от меня на целые сутки, — поддразнила ее мать. — О дожде не волнуйся. Может, он побрызгает чуть-чуть сегодня, а завтра будет чудесный солнечный день. А вот и Софи. Ты готова?

— Ага. — Девочка выбралась из кабинки и подобрала с пола свой рюкзачок. — Все знаю. Будь умненькой, слушайся всех, даже тетю Софи, почисть зубы и не мочи гипс. — Подскочив к матери, она обняла ее. — Я люблю тебя, мамуль. Пока, Тед.

Кэт вприпрыжку выбежала за двери, поприветствовала воплем свою тетку, забросила рюкзак на заднее сиденье машины и забралась на переднее. Софи помахала сестре и уехала.

— Когда Кэт покидает меня в восторженном состоянии, я прихожу в замешательство, — призналась Дорис. — Так, наверное, чувствует себя человек, попавший в торнадо, пока оно не пройдет.

Ему знакомо было это состояние, но только благодаря самой матери, а не дочке.

— Ты задумывалась когда-нибудь, как сильно ее любил бы Грег?

Тревожная тень пробежала по лицу женщины. Разве есть однозначный ответ на этот вопрос? Но Тед уже сам отвечал на него:

— Наверняка очень любил бы. А я бы завидовал ему еще больше.

— Кто знает, как бы все сложилось…

Дорис ковырялась в своей еде, гоняя вилкой кусочки пиццы с одного края тарелки на другой. Занервничала, подумал Тед. Только потому, что мы остались одни? Она не нервничала во вторник вечером. Да, но тогда Кэт была дома. Сегодня они действительно остались одни и у каждого из них, похоже, были свои намерения, как воспользоваться этим обстоятельством. Он только надеялся, что их желания хоть в чем-то совпадут, ибо иначе его постигло бы окончательное разочарование.

Но ему и раньше приходилось испытывать крушения надежд и веры, и ничего — выживал.

— Ты готова?

Напряженно улыбаясь, она отложила вилку и кивнула. Тед прошел к кассе со счетом, расплатился и последовал за ней на улицу. Обратно в жару.

— Дождь пойдет раньше, чем мы доберемся до дома, — заметила она, когда они пересекали автостоянку. — Нужно было взять машину.

— Боишься промокнуть? — Он ухватил нежную женскую ручку и переплел ее пальцы своими. — Ничего, не растаешь.

В глазах Дорис блеснули игривые искорки.

— Вполне могу и растаять, если прикоснуться не только к руке.

Черт побери, как он хотел бы прямо здесь, на улице, удостовериться в этом. Но всему свое место и время.

— Кстати, какие у тебя планы на вечер?

Женщина кокетливо рассмеялась.

— Я уже сделала заявку, а ты задаешь подобный вопрос? Мне не хватает твоего умения обольщать, твоей тонкости и сноровки…

— Всего тебе хватает, — прервал ее Тед, чувствуя жар от румянца, охватившего его лицо и шею.

— Это уж точно. Искушенности. Умудренности. Опыта.

Придержав за руку искусительницу, он притянул ее вплотную к себе, наклонился и, коснувшись губами ее рта, прошептал:

— Аминь.

Крупные дождевые капли звонко шлепались об асфальт, разбиваясь на тысячи мелких искрящихся брызг, но в основном норовили попасть за шиворот. Тед взглянул на небо. Солнце быстро скрывалось за темными тучами, редкие капли набирали силу, тяжелели и стали падать все чаще и глуше, пока не утратили свою исчислимость в сплошном потоке.

— Ха-ха, сам Господь решил смыть с нас наши грехи. Не боишься новых?

Дорис рассмеялась.

— Не настолько, чтобы броситься от тебя бегом. Ты прав — я не растаю. А как ты?

— Черт, я мок большую часть времени в последние трое суток. Так что еще один раз ничего не добавит.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и, промокшие до нитки, они оказались всего в одном квартале от его дома. Прекрасный предлог, подумал он, пригласить Дорис к себе и поскорее избавить ее от мокрой одежды.

Впрочем, и не было нужды ни в каких предлогах. Ее поддразнивающие слова не оставляли сомнений в том, чем именно они займутся, когда окажутся дома, и одежда тут ни при чем.

Дождь припустил опять, когда он выудил ключи из кармана и открыл дверь. Воздух внутри квартиры обдал его холодом, заставил поежиться, а может, в том была виновата дрожавшая рядом женщина.

— Ванная комната там, — показал он в сторону спальни. — Свежие полотенца и одежда в шкафчике. Чувствуй себя как дома.

Ее глаза сверкали так же восторженно, как и у Кэт, предвкушавшей заманчивую и таинственную рыбалку.

— А ты?

— В прачечной комнате у меня есть во что переодеться.

С чуть смущенной улыбкой Дорис скинула туфли прямо у входа и прошла в спальню, оставив дверь открытой. Тед проводил ее взглядом, пока она не вошла в ванную комнату и стянула с себя намокшую кофточку. Проглотив ком в горле, он отвернулся, скинул кроссовки и прошлепал босиком в прачечную.

Здесь было теплее — все еще работавшая сушилка подняла температуру в маленьком помещении. Он разделся, обтерся и натянул на себя шорты защитного цвета и такую же майку с коротким рукавом.

В гостиной ему пришлось подождать. Из ванной не доносилось ни звука. Сколько времени нужно, чтобы раздеться, обсушиться и найти что накинуть на себя, нетерпеливо подумал он.

А может, она и не искала, во что переодеться?

Не служили ли приглашением для него эта странная улыбка и открытая дверь? Они же все равно собирались заняться любовью…

Собравшись с духом, он вошел в спальню. Стоя у зеркала ванной комнаты, она сразу увидела его через открытую дверь и улыбнулась. Не стала она искать никакую одежду, а только обернулась широким махровым полотенцем и сейчас причесывала волосы.

Он подошел к двери, прислонился к косяку и наблюдал за ней. Дорис неторопливо продолжала заниматься своим делом. Знает ли она, думал он, как возбуждает? Одно присутствие при этой бесхитростной процедуре распалило его, пробудило неуемное желание, переходящее в нетерпимую боль.

Женщина все знала. Ее взгляд, пробежавший по его отражению в зеркале и остановившийся на паху, ее довольная улыбка подтверждали, что она все понимает.

Расчесав волосы, Дорис уставилась на гребень — большой, яркого цвета, с широко расставленными зубьями.

— Откуда у тебя эта прелесть? Такими расчесываются только женщины, у меня такой же. А этот чей?

Он удивленно придвинулся к ней.

— Единственной особой женского пола, побывавшей здесь кроме тебя, была твоя малолетняя дочь, — рассмеялся он.

— Значит, ты привез его сюда, когда переехал, и принадлежал он какой-то другой особе, что была в твоей жизни.

Тед остановился за ее спиной, настолько близко, что коснулся тугой женской ягодицы своей выпуклостью под шортами.

— В моей жизни не было никого, кроме тебя. Мне нужна была только ты.

Дорис бросила злополучный гребень на полочку и голосом декламатора произнесла:

— О, мой верный поклонник, ты — прелесть. Лжец, но милый лжец.

Не выдержав столь долгих истязаний, Тед припал к обнаженным плечам, обхватив грудь истосковавшимися по ней руками. Его взгляд был прикован к ее отражению в зеркале: губы жадно раскрыты, глаза полны сладкой истомы и… зовут, желают, требуют. Она хотела его. Дорис Тейлор жаждала отвергнутого. Десять лет он мог лишь мечтать об этом. Столько долгих одиноких лет он был одержим ею.

Затуманенным взором и с затаившимся дыханием женщина наблюдала за его отраженными движениями: как он распутывает концы полотенца на ее грудях, высвобождает их из-под махровой ткани, тут же падающей на пол, и опускает темные от загара руки на ее белый живот. Глядя в зеркало и прижимаясь к женским бедрам, неловкий любовник ругнул себя за суетливость и неопытность. Он-то полагал, что сумеет с этим справиться с большой зрелостью, по крайней мере, с неким подобием сдержанности. Он думал, что сможет долго целость и ласкать любимую, прежде чем овладеет ею так, как это виделось лишь в эротических снах. Ему хотелось неторопливо, постепенно распалять ее и свое собственное желание, пока оно не станет нестерпимым, пока они не смогут дольше вынести жажды друг друга, отчаянной, сокрушающей…

Но он уже готов был закричать: сейчас я умру, если не проникну в тебя!

Она тоже опустила руки, стыдливо прикрывавшие грудь, переплела свои и его пальцы и медленно направила их вверх — по животу, по грудям, пока они не коснулись сосков.

— Дорис, я хочу, — прошептал, попросил, потребовал он, и женщина с силой прижалась к нему спиной, запрокинув голову навстречу жадному поцелую. Встретив раскрытыми тубами его язык, она выскользнула из объятий, обвила руками его шею и ответила на поцелуй со всей страстью и готовностью сдаться.

Он перенес ее на руках в спальню и, отделавшись с помощью женских рук от одежды, отбросив покрывало, нетерпеливо увлек за собой в постель. В то же мгновение их тела слились в единое целое и он проник в нее.

Обмякшая под его яростным напором, женщина вскрикнула и тут же сделала одно небольшое движение, один лишь выпад тазом, затем еще и еще. И его плоть отреагировала так энергично, что он громко застонал и впился пальцами в ее вскинутые в стороны бедра.

— О-о-о, Дорис, — выдавил он из себя.

Она же, в такт ему и себе, настаивала:

— Да, милый, так, так, так…

Женщина продолжала неистовствовать, и он, забыв о сдержанности, делал все более сильные и быстрые махи своим мускулистым телом, теперь уже ее заставляя упоенно стонать все громче и громче. Она в исступлении вторила его движениям, бурно встречала, втягивала глубже и глубже. Блаженствуя после своего заключительного аккорда, она погрузила в сладостное состояние невесомости и его, вобрав в себя все, что он мог отдать, опустошив…

Сделав последний судорожный выдох, Тед приник к ней обессиленный и умиротворенный. Дышавшая с трудом Дорис прижимала его к себе, медленно и нежно поглаживая ладонью спину любимого. Они все еще парили в заоблачных высях своей необузданной страсти, не желая спускаться на эту грешную и суетную землю, где каждому из них предстояло столько неведомого…

Гораздо приятней предаваться любви.

— Черт, я чувствую себя, как сверхпылкий юнец, — довольно улыбнувшись, пробормотал Тед.

Прижимая его еще сильнее, она пошевелилась под ним.

— Только не с моей точки зрения.

— Я даже не успел поцеловать тебя так, как хотел.

Дорис ответила ему многообещающим взглядом.

— Мы ведь только начинаем, разве нет?

Он чуть приподнялся, глядя ей прямо в глаза, и без смешинки на лице, вполне серьезно ответил:

— Я хочу, чтобы это продолжалось долго-долго, всегда.

Последнее слово он произнес, уже поцеловав ее. И его поцелуй пробудил в ней волну жара, наполнил надеждой, дал веру. Если он делает все так страстно, если может целовать так сладко, значит все-таки любит, а если по-настоящему привязан к ней…

Может, в один прекрасный день он простит ее.

Целуя ее снова и снова, он скользнул языком в ее рот, умиротворяя и вновь возбуждая не частыми, но энергичными движениями тела. Его руки ласкали груди, касались сосков, скользили по животу туда, где ее плоть все еще удерживала его. Когда пальцы тронули густые завитки и опустились чуть ниже, она, задыхаясь, прикусила свою нижнюю губу. Не чувствуя прилива новых сил, он продолжил столь интимную ласку, приведшую ее в трепет, что она с остатками воздуха выдохнула:

— О, Тед, не-е-т…

— Не то говоришь, миленькая. Ты должна сказать: "О, Тед, да…" — Он коснулся ее еще глубже, стал гладить с нежным нажимом чувствительную плоть, и она снова задохнулась.

— О, Тед, пожалуйста, — беспомощно прошептала любимая, и он улыбнулся.

— Вот, уже правильнее.

Она просто умирает. В ней накапливается столь бурная реакция, что вот-вот разорвет на миллион клочков, но, ох, умрет она осчастливленной последним мигом блаженства. Он умеет, знает, как это нужно сделать, чтобы позволить ей…

Трепетный жар охватил каждую клеточку, обжигая, испепеляя, пожирая воздух из легких. Вскрикивая, она все крепче смыкала под ним свои руки и ноги, вжимаясь в него от немыслимого наслаждения, веря, что он не даст ей рассыпаться от потрясшего ее содрогания…

Обессилено распластавшись на простыни, женщина прильнула губами к его уху и еле слышно, бездыханно прошептала то, что он хотел услышать:

— О, милый, да…

IX

Дорис лежала на боку, положив голову на руку, слушая дождь за окном и глядя на спящего Теда. Ночные учения сказались-таки на нем: после второго любовного тура морской пехотинец уснул легко и естественно, как дитя. Он спал на спине, спал беспробудно, не шевелясь, если не считать легкого ритмичного колыхания простыни над его грудной клеткой.

Она не задумывалась, как долго лежит и наблюдает за ним. Знала лишь, что провела весь вечер в постели любимого человека. Это было… Ее рот искривился в самоукоряющей усмешке. Она — школьная зрительница и не может найти слов, чтобы описать последние несколько часов.

Лучшие мгновения в ее жизни.

Да, да, именно так.

Ее рука скользнула под простыню на его грудь. У него была гладкая и невероятно теплая кожа, несмотря на прохладу в квартире, которая вынудила их накрыться. Десять лет назад, когда он был моложе и фанатичнее в спорте, кроме ежедневного бега на бесконечные мили, его увлекало и поднятие тяжестей. Тогда он был еще мускулистее, но и сейчас нравился ей не меньше. Она считала его красивым, в самом деле физически неотразимым — с мощной широкой грудью, с рельефными мускулами. Необузданная мощь и естественная грация. Мечта любой женщины.

Определенно — ее мечта.

Вздохнув, она приподнялась повыше, чтобы увидеть часы на ночном столике. Уже почти шесть. Пора собираться домой и… может быть, захватить любимого с собой?

Не беспокоя его, она тихо выскользнула из постели. На полпути к ванной комнате наткнулась на его майку и с радостью натянула на себя. Слишком велика — он носил майки с обтяжку, но длинна, чтобы прикрыть достаточно. Она поспешила в ванную комнату, с улыбкой подняла с пола махровое полотенце, собрала свою все еще мокрую одежду и направилась по притихшей квартире в прачечную комнату.

Сушилка давно уже отключилась. Ее звонок, извещавший о конце цикла, прозвучал давно, но им в тот момент было не до него. Они занимались слишком соблазнительным и неотложно приятным делом, чтобы отвлекаться.

Наверху сушилки стояла корзина с сухим и аккуратно сложенным бельем — майками с коротким рукавом, вроде той, что была на ней, шортами, трусиками, носками. На высокой перекладине висела камуфляжная форма, которую сержант-артиллерист носил большую часть времени — пять курток и пять пар брюк. Только переехав в Уэст-Пирс, когда она еще верила, что любит Грега, и собиралась выйти за него замуж, ей казалось даже приятным иметь форменную одежду в шкафу и солдатские ботинки у двери. Но этого так и не случилось. Когда отбыл батальон, муж оставил ей только коробку с личными вещами и кое-что из гражданской одежды.

Она продолжала думать, сейчас даже больше, чем раньше, что смена камуфляжа на выходное платье, армейских ботинок — на модные туфли может доставить приятное удовольствие и ей, и их обладателю.

Продрогнув, она выхватила из корзины пару форменных носков Теда, защитного цвета, шерстяных, великоватых для нее, но казавшихся достаточно теплыми, чтобы от них отказаться, и натянула на ноги. Открыв сушилку, вынула из нее по одному полотенца, встряхивая каждое и аккуратно складывая на гладильной доске. Самые тяжелые из них, оказавшиеся внизу, еще сохраняли жар и согревали пальцы. Освободив камеру, загрузила в нее свою одежду и запустила в работу.

Какое-то время она стояла, прислонившись к машине, прислушиваясь к ее шуму и чувствуя вибрацию. Сушка займет минут пятнадцать или даже двадцать, и она может провести их здесь без всяких удобств, подрожать от холода в гостиной или насладиться жаром мужского тела в постели.

Ухмыльнувшись, она выключила свет и поспешила в спальню.

Тед не понял, что его разбудило: то ли он уже выспался, то ли бьющие в окна струи дождя или непривычные шорохи в его холостяцкой квартире.

Или ощущение того, что Дорис уже не лежит под боком?

Он замер без движения, прислушиваясь к любому звуку, могущему выдать ее присутствие. Ванная комната открыта, в ней горит свет, но ее не видно. Дверь спальни тоже нараспашку, но ниоткуда не доносится ни звука.

Ему хотелось отделаться от неприятного ощущения под ложечкой. Не могла же она уйти, не попрощавшись. Он резко поднялся, чтобы осмотреть ванную. Ее одежда — шорты, цветастая кофточка и прочие пикантные предметы туалета, оставленные на тумбочке, исчезли, а полотенце, которое он стянул с нее, аккуратно висит на положенном месте.

Неужели ушла? Она просто не могла этого позволить. Наверное, пьет воду на кухне, звонит по телефону или…

Он услышал голос, что-то тихо напевавший, за мгновение до того, как Дорис появилась в двери. Она была в его майке и его же носках, изрядно поношенных, полинялого зеленого цвета, великоватых для нее. Ее спутанные волосы разметались, а были такими ухоженными, когда они ложились в постель. И все же выглядела она самым очаровательным образом.

Совершенная красавица.

Увидев его, исчезнувшая гостья прислонилась к двери, сложила руки под грудями, обтянув их майкой и интригующе укоротив ее длину, и зазывно улыбнулась.

— Хэй, морячок, с пробуждением!

Его плоть снова неумолимо набухала. Они уже дважды предавались любовным утехам, причем во второй раз не торопились, распаляя друг друга, растягивая удовольствие. Но хватило одного ее взгляда, одной улыбки и негромкого приветствия, чтобы он захотел ее снова.

— Пленительный у тебя наряд, — проговорил он охрипшим голосом. — Не приводилось мне видеть хоть одного морского пехотинца, который так вызывающе носил бы форменную майку.

Она пожала плечами, еще более обтягивая на себе ткань и вынуждая его судорожно сглотнуть ком в горле.

— Оливковый — не мой цвет.

— На тебе он смотрится восхитительно. — Он перевел на мгновение взгляд на часы и тут же снова посмотрел на нее. — Я уснул, надо же.

— М-м-м. Я наблюдала за тобой все время.

Это привело его в замешательство. Спящий мужчина кажется особенно уязвимым. В этот момент он не в силах себя контролировать. Но было в этом и нечто трогательное. Сама она не задремала, не оставила постель в поиске книги или журнала, не поставила музыку, не стала смотреть телевизор. Просто осталась рядом и наблюдала за ним.

Волнительно.

— Так зачем ты выскочила из постели?

— Да засунула свою одежду в сушилку. Скоро мне идти домой. Когда Кэт ночует не дома, она всегда звонит пожелать мне спокойной ночи.

— Я-то надеялся, что ты останешься здесь, — признался он.

— А я ожидала, что ты пойдешь со мной. У меня очень удобная кровать.

— Знаю, видел.

— Видел? — Она рассмеялась. — Милый, в той кровати ты изменил всю мою жизнь.

— Каким образом?

Ее беззаботное настроение вдруг улетучилось. Оттолкнувшись от двери, она пересекла комнату.

— Ты научил меня таким вещам, о которых я никогда и не узнала бы.

Дорис оказалась в ногах кровати, и Тед, игриво подтолкнув искусительницу на матрас, повалился рядом.

— Так чему же я тебя научил?

— Ты подарил мне страсть и наслаждение, открыл дивный мир блаженства. Ты помог понять, как отчаянно я могу хотеть и как сильно — чувствовать. — Она терлась об него, как кошка, заставив, раскинувшись в неге, постанывать. — До той ночи я была наивной. Думала, что знаю, чего хочу от жизни, а ты показал мне, как я ошибаюсь. Жалко, что мне не хватило смелости признать это тогда же. Сожалею, что наговорила тебе такого, причинила боль. Не могу простить себе, что не ухватилась за тебя обеими руками, чтобы никогда уже не отпустить.

Ему и сейчас делалось больно при одной мысли, что может потерять ее снова. Нет, теперь не отдаст эту женщину никому.

Лаская его, пощекатывая кончиком пальца дужки губ, соблазняя пах своим жаром, она пробудила в нем столь неодолимое желание, что оно отозвалось трепетом во всем теле.

Обхватив бедра шалуньи, он мягко усадил ее верхом на себя и притянул к возбужденной плоти.

— Мне неприятно разочаровывать тебя, милая, — любовно пророкотал он, предвкушая удовольствие, — но и после той ночи ты осталась наивной. Верно, поняла кое-что, но в душе не потеряла невинности.

— Научи меня еще чему-нибудь, Тед, — зардевшись, потребовала она. — Чему-нибудь новенькому.

— А как насчет повторения страсти, наслаждения и дивного блаженства?

Она обольстительно улыбнулась и повела плечами.

— Я полностью в твоей власти.

Его руки скользнули под майку на ней, обжигая кожу, казавшуюся зябкой от истомы. Они воспламеняли, скользя по животу и ребрам, охватывая груди, поддразнивая соски. Ее веки затрепетали и прикрыли глаза, голова откинулась назад.

— Я хочу тебя, Тед, во мне, — жалобно промурлыкала кошечка.

Тед вспомнил негласный Устав МП: "Доведи женщину до кипения".

— Сейчас, — продолжал он нежно пощипывать горячие бугорки. — Помнишь первое, что я сказал тебе, когда мы наконец оказались в постели той ночью?

— "Ты красивая девушка, Дорис", — покорно, полубессознательно повторила она. — Ты был… — У бедняги прервалось дыхание, когда он одним движением стянул с нее майку и впился губами в набухшие соски. — Ой! — вскрикнула она и прошептала: — Ты был первым мужчиной, назвавшим меня красивой.

Тед вскинул голову. Ну уж Грег-то… Но нет. Еще до того, как познакомить их, Тейлор очень много рассказывал о Дорис, о том, какая она замечательная, какая забавная, умная, дружелюбная, приятная по всех отношениях, но физической красоты будто не замечал. Симпатичная, обычно говорил он. Миловидная. Но никогда — красивая, стройная, длинноногая.

— Я считал тебя самой красивой женщиной, какую я когда-либо встречал. Ты и сейчас такая.

Не отпуская ее, он приподнялся, подоткнул подушки под спину и освободился ногами от простыни, которая слегка прикрывала его. Сама красивая встала над ним на колени, обхватила прохладными пальцами разгоряченную отвердевшую плоть и опустилась, вбирая в себя полностью. Один застонал он неизбывного сладострастия, другая содрогнулась всем телом.

— А что первое сказала ты? — спросил знаток негласного Устава, тыкаясь ртом в ее грудь, медленно проводя языком по соску.

Наездница издала горловой смех, и Тед почувствовал, как он отозвался вибрацией внутри нее.

— Я никогда раньше не видела обнаженного мужчину, — оправдалась скромница. — Естественно, что так удивилась.

— И ты здорово выразила свое удивление: "Ну и ну!" — Он точно передал ее интонацию.

— Я была под впечатлением. Испытывала благоговение и изумление.

Откинувшись назад, любовник провел кончиками пальцев по ее грудям, увидев, как кожа покрылась пупырышками. У нее были восхитительные груди — полные, мягкие и отзывчивые на ласку. Ему доставляло огромное удовольствие глядеть на них, ощущать их тяжесть в руках, жадно втягивать ртом.

— Еще… — сластена изогнулась всем телом в безмолвной мольбе о новой ласке, и он поспешил ублажить ее, поддразнивающе посасывая сосок, покусывая его, оглаживая языком, лишая ее последних сил.

— О да, Тед… — еле слышно произнесла женщина со сладкой болью в голосе. — Пожалуйста…

Удерживая ее руками за бедра, он подсказал, как нужно медленно двигаться взад и вперед вдоль его тела, почти теряя и снова втягивая в свои глубины. Послушная ученица нашла нужный ритм, разжигающий жажду обоих и сладостно утоляющий ее.

Чем острее была потребность испить чашу сладострастия до дна, тем ускореннее и пыльче были движения, пока вожделенные фазы не совместились, выбив желанную искру. Любовники забылись в пламенном объятии.

— Дождь никогда не остановится, ма…

Взбив подушку за своей спиной, Дорис прислушалась к плаксивому голосу дочери по телефону.

— Может, и нет, — согласилась она, довольная тем, что и дочь с больной рукой в безопасности, и сама в тепле и уюте своего маленького домика вместе с Тедом. — Я так представляю себе, что в один прекрасный день мы все отплывем, и ты увидишь гораздо больше глубокого-глубокого моря, чем когда-либо хотела.

— Это не смешно, мама.

— Но и трагедии особой в этом нет. Если тебе не удастся порыбачить завтра, детка, сделаешь это в другой день. Ну же, котенок, будь повеселей. Насладись времяпрепровождением с бабушкой, дедушкой, тетками и дядьками, ладно? Послушай, я заеду за тобой завтра вечером после обеда, так что будь готова.

— Да, бабушка велела передать, что мы будем обедать в доме Тейлоров, и они хотят, чтобы ты приехала тоже и привезла Теда. Дедушка собирается приготовить мясо на улице на гриле. Мы будем есть в половине седьмого, так что приезжай, о'кей?

Дорис рассердилась, но постаралась не выдать себя голосом.

— О'кей, моя сладкая. Будь хорошей и развлекись там, только береги ручку.

Кэт не по-детски вздохнула.

— Ладно. Я тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя. Спокойной ночи, детка. — Положив трубку, она громко охнула и посмотрела на Теда, прислонившегося к столбику в ногах кровати с пологом. — Какие у тебя планы на завтрашний вечер?

Он сразу же насторожился.

— Планы? Ах, да, мне нужно…

Ненасытная вытянула голую ногу и игриво прикоснулась к его интимному месту.

— Одна я не поеду, милый.

— Я собирался сказать, что хотел закончить стирку, но она может подождать. Что ты надумала?

— Завтра мы приглашены на обед к Тейлорам — там будет и моя семья. Коль придется страдать, то уж вместе.

Его такая перспектива отнюдь не порадовала. Вот так сюрприз.

— Мое присутствие нужно тебе только потому, что твоя мать слишком вежлива, чтобы досаждать отбившейся от рук дочери при мне.

Дорис схватила подушку, маленькую, сшитую в форме сердца, обрамленного элегантным старинным кружевом, и прижала к груди.

— На прошлой неделе она спросила меня, не сплю ли я с тобой.

Тревога на его лице проявилась так откровенно, что она рассмеялась.

— Ты всегда обсуждаешь свои любовные связи с матерью?

— Мои "любовные связи"? Ты так говоришь, словно я живу беспорядочной половой жизнью.

— Откуда мне знать, сколько мужчин у тебя было?

— Это справедливо. Я тоже не представляю, сколько женщин сидело на твоих коленях.

— Ты хочешь знать?

Прикусив нижнюю губу, заинтересованная красавица некоторое время изучала его. Развалившись на кровати в одних джинсах с расстегнутой молнией, он выглядел красивым, сексуальным и совершенно бесстыжим. Несмотря на успокаивающие слова, сказанные им дома, — "В моей жизни не было никакой другой женщины, Дорис. Только ты", — она догадывалась, что у холостяка были другие женщины. Так что же, ей интересно знать подробности? Сколько их у него было? Даже и думать не хочется, что он сжимал в объятиях неведомых милых дам так же, как и ее, как и с ней занимаясь любовью.

Неужели она хочет знать, скольких губ он касался?

— Нет, — решительно ответила Дорис. И в постели, и в моей памяти, и в сердце должно быть место только для нас двоих.

— Ладно. Так… ты всегда обсуждаешь с матерью подобные вещи?

— Никогда.

— И что же ты ей сказала в последний раз?

— Что я пока лишь выжидаю свой звездный час. — Она посерьезнела, заметив выражение его лица. — Я ответила ей, что ее это не касается. То, что есть между мной и тобой, — дело сугубо личное.

Поднявшись, Тед ласково прижался к ней.

— Сейчас между тобой и мной, миленькая, нет ничего кроме моих джинсов и твоей весьма прозрачной ночной рубашки. — Взяв из ее рук ватное, хоть и в кружевах, сердце, он отбросил его как ненужное в сторону и нежно поцеловал Дорис в губы.

— Так ты поедешь завтра со мной?

— Поеду. И, милая… — Он виновато поцеловал ее еще раз. — Для ясности: не так уж много у меня было женщин, как ты думаешь, и ни одна из них не могла сравниться с тобой…

Вопреки тревоге Кэтрин дождь кончился среди ночи. Воскресенье оказалось жарким и не душным к вечеру — прекрасная погода для пикника, в котором Теду совсем не хотелось участвовать, тем более с людьми, которых он побаивался. Но он отдавал себе ответ, что для Кэт и ее матери они дороги и близки, и ему самому, быть может, часто придется встречаться с ними в будущем, если с Дорис все образуется.

Роскошный участок тянулся от задней стены дома Тейлоров в сторону берега океана. На ухоженном газоне расставлены столики: два затененные от вечернего солнца большими зонтами, третий — в тени огромного платана.

Гость сел рядом с Дорис за столик под деревом и наблюдал за парусником в заливе с провисшими на безветрии парусами. С одной стороны от них дедушки Кэт жарили на гриле бифштексы и мясо на ребрышках. Под одним из зонтов беседовали бабушки. Софи и Стив — младший брат Грега, держась за руки, развлекали племянницу на лодочной пристани, а Кэрол и другой брат — Джим строили свои планы, прохаживаясь по травке.

Довольно приятные сцены, но совершенно непривычные для закоренелого холостяка и вечного обитателя казарм.

— Парни здорово похожи на Грега, а? — спросила Дорис.

Тед и сам удивился их сходству с самого первого момента. Оба были такими же златокудрыми и обращали на себя внимание голубыми глазами и загаром, типичным для любителей серфинга. Трогательное, но не очень-то приятное напоминание после того, как он держал в руках безжизненное тело Грега, — видеть повторение его черт в братьях.

— Да, — мрачно признал он, — очень похожи.

— Спасибо, что приехал со мной, — тихо поблагодарила она, приложив ладошку к его руке на столе. — Знаю, тебе это ни к чему, но…

— Да не так уж все плохо. — В самом деле Кэт приветствовала его с гораздо большим восторгом, чем бабка, — обняла, схватила за руку и затащила в дом Джеймсонов, чтобы показать пойманную ею рыбу, хранившуюся в морозилке.

Семья Дорис была дружелюбна, хотя улыбка ее матери скривилась, когда она увидела, как они держатся за руки, а Тейлоры тоже вели себя вполне радушно.

И все же ему хотелось оказаться где-нибудь еще.

За их спиной раздался женский голос, и через мгновение на скамейку напротив Теда села мать Грега.

— Зовите меня Эванджелин, — сказала она, когда гость в очередной раз обменялся с ней любезностями. Однако Дорис, помнившая женщину с малых лет и бывшая ее невесткой треть своей жизни, продолжала называть ее миссис Тейлор, и он решил обращаться к ней так же.

— Обед скоро будет готов, — объявила она, сложив руки вместе на кедровой столешнице. — Мужчины поспорили, что еда будет готова в шесть, но я-то знаю этих копуш. Похоже, в семь мы сможем наконец поесть.

— Зато у них все получается очень вкусно. — Дорис встала и оперлась на плечо Теда, перешагивая через скамейку. — Пойду освобожу Софи и Стива от своей инвалидки.

Тед проследил за ней взглядом и обратил его на миссис Тейлор. Как ее сыновья и муж, она тоже была блондинкой с пронзительно синими глазами, но совсем не похожа на внучку. В лице Кэт нет и намека на красоту Грега, и ничто не подчеркивает, что она из породы Тейлоров.

— Не волнуйтесь, — проговорила хозяйка. — Вам не понадобится Дорис, чтобы защититься от меня. С другой стороны, Элиза квохчет над ней, как наседка… — Она смягчила свой намек улыбкой. — Я много слышала о вас, Теодор.

— От Дорис?

— От нее тоже, но в основном от сына. Он писал о вас в письмах, упоминая ваше имя в каждом разговоре. Грег очень любил вас. — Женщина печально улыбнулась. — Мне кажется, он хотел походить на вас.

Тед сосредоточил взор на своих сжатых вместе руках, стараясь не поддаться боли, которую вызвали в нем ее слова.

— Я… Я знаю, что должен был бы навестить вас, когда мы вернулись, но… — Он пытался написать записку, но так и не смог ничего придумать, кроме: "Уважаемые мистер и миссис Тейлор, ваш сын погиб из-за меня". И поэтому ничего не написал. Постыдился их так же, как и Дорис.

— Трудное было время. Мы потеряли нашего старшего сына, а вы, как я понимаю, потеряли множество друзей.

— Всех.

Она сочувственно кивнула.

— Люди труднее воспринимают смерть, когда наши парни ради чьих-то амбиций проливают кровь и гибнут на неведомых полях сражений… Я так волновалась, когда Грег вступил в мopскую пехоту, особенно когда вас перевели туда. Но сын заверил меня, что это обычная командировка, и я поверила. Я думала, что он отслужит свои шесть месяцев, вернется домой, закончит службу и сознательно проживет оставшуюся жизнь именно потому, что был морским пехотинцем. Я не могла и вообразить, что он погибнет там.

Теду не приходило ничего в голову. Обычная, хоть и наивная позиция. Теперь-то он знал, что не бывает обычных командировок, пока существуют кровавые диктаторы и на все готовые авантюристы. Всегда что-нибудь может пойти не так.

— Итак… — Вздохнув, она улыбнулась, как бы оставляя несчастье позади. — Вы знали Дорис в то время, когда она только переехала в Уэст-Пирс?

— Да.

— Вы дружили?

Тед покачал головой.

— Благодаря Грегу мы проводили много времени вместе, но мы не были… — Его лицо не дрогнуло и, раскаиваясь во лжи, он все-таки солгал: — Мы не были близкими друзьями.

Эванджелин Тейлор бросила на гостя оценивающий и одновременно сомневающийся взгляд. На мгновение она повернулась, чтобы посмотреть на внучку, стоявшую у кромки воды и положившую руку на плечо матери, и снова взглянула на него.

— И все же вы вернулись через десять лет, снова встретились с ней и… — Проницательная свекровь негромко рассмеялась. — Не пытайтесь уверять меня, молодой человек, что вы не близки сейчас. Я заметила, как Дорис смотрит на вас. Вы первый мужчина, которого она когда-либо привозила домой, единственный, которому позволила общаться с Кэт.

И опять он не мог ничего сказать. Если Дорис хотела показать своим родственникам, что между ними романтические отношения, это ее дело, он тут ни при чем. Никому не намекнет, насколько интимна их связь. И никому, даже Дорис не скажет, как близок хотел бы быть с ней всегда. Пока не скажет.

— Она милая женщина, — продолжила миссис Тейлор, снова взглянув на Кэт. — Я была бы рада, если бы бедная вдовушка опять влюбилась и вышла замуж. Она слишком молода, чтобы провести остаток жизни одинокой, и — Небо свидетель — Кэтти совсем не помешал бы отец. — Она еще раз очаровательно рассмеялась и наклонилась к нему. — Только не подумайте, что я пытаюсь оказать на вас давление, Теодор. Я говорю вообще. Поймите, что все мы были бы счастливы видеть Дорис влюбленной и замужней. — Дама грациозно встала и огляделась. — Большинство из нас, — поправила она себя, — не хочет, чтобы Дорис посвятила всю свою жизнь сохранению памяти о Греге.

Он подождал, пока хозяйка уйдет, и взглянул через плечо в ту сторону, куда смотрела она. За столиком невдалеке сидела Элиза Джеймсон, не спуская с гостя пристального взгляда. В нем не было и намека на то дружелюбие и радушие, с которым его встретили остальные. И уж никакой теплоты, проявленной миссис Тейлор.

Почувствовав внезапное раздражение, он поднялся из-за стола, пересек лужайку и подошел к Дорис и Кэт. Девочка, задрав больную руку, лежала на животе, наблюдая за копошащимися в лужице крабами. Женщина изучающе посмотрела на него и широко улыбнулась.

— Все оказалось не так уж страшно, правда? Миссис Тейлор очень славная женщина.

— Да, в самом деле, — согласился он, взял ее за руку и отвел в сторону от дочери.

— Вы говорили о Греге?

— Немного. Она решила сказать мне одну вещь.

— Какую?

— Что они не будут возражать, если я женюсь на тебе и стану отцом Кэт. — Он ухмыльнулся, стараясь перевести все в шутку, но слишком это оказалось серьезным, чтобы быть смешным. Как давно он хотел именно этого — назвать Дорис своей, жениться, нарожать с ней детей и зажить счастливо. Когда же одержимость сиюминутным похотливым желанием — Господи, как я хочу заняться любовью с ней! — превратилась в осознанную мысль о постоянстве, о браке, о вечных узах?

Не в ту ночь, когда они впервые предались любви. И не в последовавшие за ней наполненные болью дни. Если говорить о точном моменте, то это произошло в те минуты, когда Тейлор объявил ему, что женится. Грег ожидал, что друг будет рад за него, ждал поздравлений, похлопывания по спине, наилучших пожеланий. И он получил все это от других парней, но не от Теда, которого известие ошеломило, разгневало и больно ранило. В тот самый миг, когда стало ясно, что Дорис выходит замуж, он понял, как много потерял. Ведь хотел же ее сам и боялся признаться в этом, ибо в глубине души знал, что выбор падет на другого. Дорис никогда не предпочла бы его Грегу.

Но, может быть, сейчас…

Тед ожидал, что помыслы свекрови позабавят невестку или хотя бы немного смутят. Но не представлял, что ее глаза так потемнеют от печали и смятения.

И уж никак не ждал, что она повернется и отойдет от него.

— Куда это пошла мама? — спросила Кэт, перекатившись на бок, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Не знаю.

— Спорю, она идет в башню. Это ее любимое место. Тед, вы должны туда сходить. Там здорово. — Девочка снова перевернулась на живот, бросив на него еще один взгляд. — Или оставайтесь со мной ловить крабов.

Он смущенно улыбнулся.

— Думаю, на этот раз я обойдусь без крабов, детка, о'кей?

Именно в башню и направилась Дорис. Постройка находилась на земле Тейлоров, на полпути между двумя домами, примерно на равном удалении от улицы и залива. Восьмиугольная, окрашенная в белый цвет, как и дом, и украшенная деревянными кружевами. Широкие ступени вели наверх с двух сторон.

Внутри стояли черные скамьи. Женщина остановилась рядом с одной, лицом к окну, устремив взгляд на залив. Тед подошел к ней и замер в нерешительности.

— Это не было предложение, Дорис, — негромко проговорил он.

— Знаю. Дело вовсе не в браке. Дело…

В чем? Он вспомнил, что именно сказал ей: "Они не будут возражать, если я женюсь на тебе и стану отцом Кэт". Проклятье! Нужно было выразиться яснее, сказать: "отчимом".

— Ты же знаешь, я не стал бы даже пытаться занять место Грега в жизни Кэт, — угрюмо проговорил он. — Девочка — все, что осталось от него у ваших семей. Она всегда должна считать его своим отцом.

Что-то у него в этот вечер ничего не получается. Пытался позабавить ее, а она только расстроилась. Сейчас хотел подбодрить — расплакалась. И теперь даже не понятно — обнять ее и успокоить или оставить одну.

Дорис облегчила ему задачу, шагнув навстречу и потянувшись к нему. Он заключил ее в объятия, прижавшись лицом к мокрой щеке.

— Извини, милая, — прошептал он. — У меня и в мыслях не было… Просто решил передать разговор со свекровью. А вот расстроил тебя.

Она в конце концов успокоилась, перестала всхлипывать и только вздрагивала время от времени.

— Дело не в тебе, Тед, — еле слышно прошептала она, уткнувшись в его рубашку. — Я сама во всем виновата. Извини, дорогой. Все… О Господи, что же будет?

— Что? — Он чуть отступил от нее, вытер слезы с ее щек и приложил к ним ладони. — В чем твоя вина, моя невинная? Что ты такое натворила?

Сжав рот в тонкую линию, она только покачала головой, потом спросила:

— Я, наверное, выгляжу ужасно?

— У тебя глаза покраснели.

Дорис потерла их кончиками пальцев.

— Мать сразу поймет, что я плакала, и посчитает тебя несносным типом.

Не очень огорченная улыбка тронула его губы.

— Элиза и так меня не жалует. Мне дороже твое отношение.

— Она ничего не понимает и не знает… — Дорис не смогла договорить, а лишь сильнее прижалась к нему и тяжело вздохнула. — О, Тед…

Расстроенная женщина произнесла его имя с нежностью и болью, с надеждой на отзыв. Да он готов сделать для нее все, что угодно. Но что же ее тревожит? Не лучше ли отвлечь бедняжку от горестных мыслей?

Поглаживая ее волосы, он попытался увести Дорис в мир дорогих для нее воспоминаний.

— Здесь, наверное, приятно было расти.

— Верно, — оживилась она. — Нам, можно сказать, повезло.

— Жаль, что у Кэт нет таких же возможностей. — Возможностей, добавил он про себя, которые Грег мог бы предоставить дочери и которые он, Тед, не мог себе позволить.

— Ну нет. Ей нравится приезжать сюда, но дочь вполне счастлива и в моем доме. — Дорис фыркнула. — Несколько лет назад я подумывала переехать домой. Тогда мне пришлось несладко, я страшно страдала от одиночества и немного устала от того, что поднимала ребенка одна. Ну и предложила Кэт перебраться к моим родителям, пока не найду работу где-нибудь поблизости и новое местожительство. Ей это совсем не понравилось. Своим она признает только Уэст-Пирс. Там живут ее друзья, она любит наш уютный домик и соседей. Ее не очень привлекает довольно скучная и размеренная жизнь в этом большом и прекрасном доме.

Дорис даже рассмеялась.

— Она была совсем маленькой девочкой, а оказалась мудрее меня. Уэст-Пирс — наша небольшая, но собственная крепость. Если бы я переехала сюда даже на время, никогда бы уже не была свободной. Навсегда осталась бы неудачливой дочерью Элизы и Фреда, вдовой Грега. И я бы никогда не встретила тебя. — Ее голос затих, стал едва слышным. — Я бы просто умерла.

Вдова-неудачница понуро склонила голову. Тед усадил ее на скамью и опустился рядом.

— Расскажи мне о своих сестрах и о братьях Грега, — попросил он. Чем больше она отвлечется от того, что вызвало ее слезы, рассуждал утешитель, тем меньше шансов, что родственники заметят, что что-то не так.

— Кэрол и Джимми просто дружат. Они одного возраста и выросли вместе. Когда они не бегают на свидания с другими, а это бывает редко, то ходят куда-нибудь вместе, но между ними ничего серьезного. Софи и Стив… Охо-хо, — последовал печальный женский вздох. — Смотрю на них и как бы вижу повторение того, что было со мной и Грегом. Он на год старше ее, а Грег, как ты знаешь, был на два года старше меня, и они очень близки с самого детства. Планируют пожениться через два года, когда сестра окончит учебу в колледже. Ни с кем другим она не встречается, даже не глядит на других парней.

— Ты в этом уверена? — не преминул он поддразнить ее. — У Стива есть лучший друг?

Дорис понимающе взглянула на Теда и покачала головой.

— Только не такой, как ты. Даже если и был бы, я бы не волновалась. Я как-то разговорилась с Софи и спросила, не хочется ли ей немного повременить, развлечься с кем-то еще и тому подобное. Она посмотрела на меня этак свысока и сказала: "Тут не может быть никаких сомнений, я люблю Стива. Ты-то уж должна бы это понять". Что я могла сказать ей на это? Что я тоже думала, что люблю Грега, но ошибалась? Что те слезы, которые я проливала на свадьбе, были не слезами счастья, а сожаления? Да выживи он во время того взрыва, мы скорее всего развелись бы с ним в первый же год нашей совместной жизни.

— Почему ты так уверена в этом? Грег любил тебя и ты, даже если не сгорала от любви к нему, была чертовски привязана. Может, у вас все получилось бы.

Женщина посмотрела на него с таким досадливо-огорченным видом, что он почувствовал себя тупым и непонятливым учеником.

— Нет, мой милый искуситель, не думаю, что у нас сложилась бы с ним жизнь. Те несколько часов, что я провела с тобой, перевернули во мне все, стали роковыми…

Какое-то время Дорис всматривалась в отрешенное лицо собеседника, но он не произнес ни слова. Пусть подумает, какой смысл вложен в услышанные им слова. Уж слишком она была увлечена Тедом, переполнена своим чувством к нему, чтобы быть удовлетворенной браком с Грегом. Да и, по правде говоря, она вовсе не была уверена в том, что Тейлор согласился бы считать своей дочь Теда. Он мог бы простить, что она гульнула с кем-то, но только не с его лучшим другом! Подобные предательства не проходят бесследно, задевают слишком глубоко.

"Никто не будет возражать, если я женюсь на тебе и стану отцом Кэт". От этого искреннего признания свекрови Дорис бросало в дрожь. Конечно, очень мило со стороны матери Грега сделать подобное заявление. Но ведь она и не подозревает, что чье-то согласие не требуется, что Тед и есть отец Кэт.

И откуда ему знать, почему его заверения, что он даже пытаться не будет заменить Грега в жизни Кэт, вызвали у нее слезы? Он такой милый, такой доверчивый, а она продолжает обманывать его. Каждый день утаивания все больше угнетает и губит ее…

— Ты знаешь, какой завтра день? — тихо спросила она, прижимаясь головой к его плечу.

— Понедельник.

— А точнее? — игриво ткнулся в его бок женский локоть.

— Второе августа.

— И?

— Начало еще одной рабочей недели и… — Его голос потеплел. — Десятая годовщина нашего…

Да, нашего… Завтра исполняется десять лет, как они впервые предались быстротечной любви, и она в первый, но, как ни больно признаться, не в последний раз нанесла ему удар, всю остроту которого еще предстоит испытать. Как бы ей хотелось, чтобы эта годовщина была окрашена в более радужные цвета.

Он, конечно, по-своему разделил ее желание, с веселой улыбкой спросив:

— Ты не хочешь найти кого-нибудь, кто посидел бы с Кэт, а мы повторим все сначала?

— Это было бы здорово, — и с радостью и болью согласилась она. — Только на этот раз мы сделаем все правильно.

Тед внезапно встал и помог ей подняться со скамьи.

— Уж в этом, миленькая, будь уверена, — рассмеялся он, с силой прижимая ее к себе. — Но правильнее, чем тогда, все равно не получится.

X

Вечером в понедельник Дорис попросила соседку присмотреть за Кэт, а сама поехала с Тедом обедать. Это было по-настоящему их первое свидание, не могла не подивиться она. Она стали любовниками, совершили грехопадение, дали жизнь дочери, влюблены друг в друга, по крайней мере она, но у них никогда еще не было свидания.

После обеда, без всяких околичностей, как само собой разумеющееся, он привез ее к себе домой. Войдя в гостиную, Дорис бросила сумочку на кофейный столик и они сразу же поспешили в спальню. Здесь было прохладно и полутемно — горела одна неяркая лампочка. Любовники не нуждаются в притворстве и жеманном обольщении, а лишь в невинной разминке и легкой болтовне. Но у матери и свои заботы.

— Кэт расстроилась, что мы не взяли ее с собой, — бросила она, распуская перед зеркалом волосы.

— Как-нибудь на неделе выведем ее пообедать. Мне твоя дочь очень приятна.

Дорис скинула туфли на низких каблучках, кремового цвета и с бантиками. Кэт постоянно поддразнивала ее за эти бантики на туфлях и в волосах, а Тед уверял, что с ними она выглядит юной и неотразимой. Но и без них хотелось выглядеть именно такой под его неотступным влюбленным взглядом.

— Она очень тебя полюбила.

— Отлично. Мы будем друзьями.

Гостья начала расстегивать платье — светлое, льняное, с фигурным вырезом, украшенным изящными ручными кружевами. Расправившись с несколькими пуговками, модница вдруг заметила, что любвеобильный хозяин не торопится. Он стоял прислонившись к стене, не отрывая от возлюбленной глаз.

— Тебе тоже полагается кое-что снять, — застеснялась она.

— Я любуюсь тобой.

Щеки скромницы залил румянец.

— Может, мне выйти в ванную?

— Я ведь по-настоящему и не видел, как ты раздеваешься. Мы слишком торопились или разоблачались по углам.

Морской пехоте нужен стриптиз? Смущенно потупившись, Дорис снова занялась платьем. Еще оставались три пуговки на лифе и полдюжины до низа подола. Она медленно расстегнула каждую, потом, поведя плечами, освободила одну руку, другую. Оглядевшись, заметила стул в углу и бросила платье на него.

Собираясь на свидание, она пожалела, что не увлекается красивым бельем, подчеркивающим сексапильность форм, и надела то, что было: легкий лифчик с аппликацией в виде розочки, вшитой как раз между грудями, и прозрачную нижнюю юбочку цвета слоновой кости. Милые и достаточно пикантные вещицы, но Тед, казалось, не обратил на них внимания, гипнотизируя взглядом совсем другое.

Извиваясь под нижней юбкой, Дорис со смехом стянула колготки.

— Эти штуки не снимешь так, чтобы выглядеть сексуально, — последовал ее комментарий, но блеск мужских глаз свидетельствовал, что зрелище вполне возбуждающее.

Теперь на ней остались только лифчик и прозрачная юбка, а почитатель прекрасного все еще полностью был одет. Облизнув пересохшие губы, прелестница освободилась от лифчика и, высоко подняв его, позволила розочке на двух парашютиках спланировать к ногам зачарованного зрителя. Туда же секунды спустя последовала и никчемная слоновая кость.

Остались серьги, часы и браслет…

Оторвавшись наконец от стены, Тед подошел к стриптизерше.

— А ты изменилась за последние десять лет, — проговорил он осипшим голосом.

— Я прибавила в весе.

— Тебе это на пользу. — Сделав еще полшага, он коснулся пальцами ее пышных персей. — Твои груди стали полнее, бедра — более округлыми. Тогда ты была худеньким подростком. Теперь же ты…

Прикусив нижнюю губу, когда его ласкающие пальцы коснулись ее соска, она ждала, что он скажет. Но ни один из комплиментов не доставил бы такого удовольствия, как произнесенные им слова:

— …Женственна, — закончил он. — Ей Богу, Дорис, ты красивая женщина!

Она прижалась к нему, раздвигая ногой его бедра и обвив шею руками. Мягкая ткань рубашки наэлектризовывала ее нежные соски, они отвердели и даже заболели, а его возбудившаяся плоть опаляла даже через одежду.

— Я тоже считаю тебя красивым.

Он ухмыльнулся:

— Ни разу не слышал.

— Я так считала и считаю. В первый же раз, встретив тебя, я решила, что ты самый симпатичный морской пехотинец… Самый красивый мужчина. И глаза… Твой взгляд преследовал меня.

Этот замкнутый красавец заинтриговал ее, очаровал так, как не мог ни один мужчина. Она лежала ночами напролет, думая о нем, а принимая небрежные поцелуи Грега, задавалась вопросом, насколько приятнее были бы поцелуи Теда. Если бы только тогда услышать от него то, что услышала сейчас…

Оторвавшись от любимого, она запечатлела невинный поцелуй на его щеке, вытянула подол рубашки из джинсов и стащила ее через голову. Его горячая шелковистая кожа приманивала поласкать не только сильные грудные мышцы и брюшной пресс. Женские руки опустились к джинсам, пальцы расстегнули пряжку и чуть потянули вниз язычок молнии.

— Есть что-то маняще сексуальное в мужчине, одетом в тесные, полинявшие джинсы, — прошептала она и склонилась, целуя его пока лишь в пупок.

— В самом деле, зачем же ты пытаешься снять их? — Он потянулся к ней, но Дорис увернулась от нетерпеливых рук и опустилась на колени. На нем были любимые старые кроссовки. Она распустила шнурки, сняла с него обувь и носки. Взглянув вверх, женщина увидела дразнящую картину того, что таили тесные джинсы: полинявшая почти до белизны ткань, туго натянутая пахом, распалила бы самое искушенное воображение. Это было невероятно внушительное зрелище, достаточно возбуждающее, чтобы почувствовать слабость в коленках.

Дорис и не собиралась вставать на ноги.

Присев на пятки, она провела рукой по его ногам. Это были конечности бегуна — мускулистые, сильные, твердые, но при всей их мощи она почувствовала, как задрожали мышцы бедра, когда ее рука, поднялась выше. Она нежно гладила выпуклость, скользила пальцами с легким нажимом по набухшей плоти. Когда ее рука скользнула под ткань и повторила долгую, медленную ласку, он судорожно втянул в себя воздух. Она освободила его от остатков одежды и поцеловала в самое интимное место.

Любовник громко застонал, но не стал останавливать сладострастницу. Расставив ноги, вцепившись руками в ее плечи и закрыв глаза, он позволил исследовать таинства, скрывавшиеся под джинсовой тканью, позволил искушать себя, вкушать, покусывать.

— Дорис, — почти жалобно протянул он.

Она почувствовала нетерпение в его голосе, какое-то неясное сочетание мольбы и укора, самопорицания. Женщина подняла голову — их глаза встретились. Тед не пошевельнулся, не оттолкнул, но и не притянул к себе. Он позволил ей решить самой, как далеко зайдет всепоглощающая страсть.

А Дорис хотела его всего-всего.

До капли.

— Когда тебя ждет дочь?

Дорис подняла кисть Теда, чтобы увидеть часы, и вздохнула.

— Я обещала прийти в десять-одиннадцать.

Он решил уточнить время: стрелки показывали половину одиннадцатого.

— Как жаль, что ты не можешь остаться на ночь.

Она села в постели — с взлохмаченными волосами, сонная, томная и влюбленная до конца.

— Извини, милый, но я не могу ни остаться, ни пригласить к себе, пока Кэт дома.

— Понимаю. — Это было бы неприлично и создало бы дополнительные проблемы с Элизой Джеймсон, если бы она узнала, что ее дочь развлекается с мужчинами по ночам в одном доме с Кэт. Он даже и не думал просить ее об этом. И все же, как чудесно было бы проводить ночь за ночью вместе. Чтобы не приходилось вскакивать сразу же после занятия любовью, одеваться и отвозить любимую домой.

Но только одно могло позволить им спать вместе каждую ночь — это брак. Если они поженятся и будут жить рядом с Кэт. Если они станут семьей.

Брак… А что, если он соберется с духом, чтобы просить ее руки, а ей достанет его и собственной любви, чтобы принять предложение? Что, если по прошествии десяти лет и после таких метаморфоз в их жизни Дорис Джеймсон наконец — и навсегда — станет его женой?

Когда-то он уже обдумывал это — только слишком легкомысленно, не готовый или не сумевший добиться своего. А ведь отчаянно жаждал брака с Дорис, но так же безнадежно, как и прожил всю жизнь, как желал бы видеть во здравии своего отца и иметь нормальную любящую семью, как хотел бы недопущения ошибок, совершенных в отношении Джуди. Постоянно хотеть и не иметь. Нуждаться и не получать.

Если бы он попросил тогда Дорис выйти за него замуж, она все равно убежала бы к Грегу. Опомнившаяся вчерашняя девица и выскочила за него так быстро, что голова пошла кругом, а ей — лишь бы не думать о браке с Тедом.

Но то было десять лет назад. Сейчас она уже не прежняя наивная и напуганная девочка, не пытается убедить себя, что любила Грега.

Однако и в любви к своему первому мужчине пока не торопится признаться.

Дорис выскользнула из постели и по пути к ванной комнате собрала свою одежду. Платье, колготки, нижняя юбка и лифчик лежали там, куда были брошены, напоминая о стриптизе. Пока она была в ванной, любовник оделся и ждал ее в гостиной.

Что, если он попросит ее выйти за него, а она ответит отказом? Что, если считает, что он годится лишь для того, чтобы проводить с ним время, развлекаться в койке, но не подойдет ей как муж или как отчим для дочери Грега? Может, она предпочитает оставаться скорбной хранительницей памяти о погибшем, а не создавать новую жизнь с ним, Тедом?

Не находя ответа, он остановился перед полкой с фотографиями. Вот отец — образцовый глава семьи, которого только и можно представить. Вот Грег, не получивший никакого шанса показать себя преданным и любящим семьянином. А это — Джуди. "Она симпатичная, — сказала Кэт, потом бессознательно добавила: — Похожа на меня". В самом деле, сестра была симпатичной, такой тонкой и женственной, такой милой, ласковой и печальной одновременно. И действительно, есть определенное сходство с Кэт. У них одинаковый цвет волос и глаз, то же, не по возрасту умудренное выражение во взгляде. Совпадение, разумеется. Такое ему известно. В первые месяцы жизни в Виргинии, в Норфолке, когда на глаза попадалась женщина с короткими каштановыми волосами, глубокими темными глазами и загорелой кожей, он вздрагивал всякий раз, воображая на мгновение, что видит перед собой Дорис.

Всего лишь совпадение.

— Как я выгляжу?

В дверях спальни красовалась очаровательная, готовая к парадному выходу напомаженная дама. Ее вопрос был вызван не восхищением собой, а, скорее, обеспокоенностью.

— По мне очень заметно, в чьей койке я провела последние два часа?

Любовник удовлетворенно сострил:

— Ты выглядишь, как женщина, которая весьма старательно отлюбила все, что возможно за столь короткое время.

— Так это заметно? — Она попыталась изобразить уже явное смущение, но это не очень-то получилось — ее выдавал восторг, светящийся в глазах. — Я готова.

Он забрал дамскую сумочку с кофейного столика и, пройдя в переднюю, с сожалением распахнул перед гостьей дверь.

Подсаживая ее в машину, он заметил:

— Ты пахнешь, как я.

— А ты благоухаешь мною. Никто и не заметит разницы.

Обратная поездка была слишком короткой.

Войдя к себе, Дорис переговорила с соседкой, поджидавшей ее на веранде и уже уложившей Кэт спать. Проводив безотказную няньку, гулящая мать подошла к возлюбленному, неловко переминавшемуся перед расставанием.

— Ну, мне пора домой, — уныло произнес он.

Она схватила его за руку и притянула к себе.

— А нужно ли тебе возвращаться?

— Нам обоим пора уже баиньки.

— В одно время, но в разных постелях, — печально улыбнулась женщина. — Как несправедливо, а?

Да уж какая тут справедливость!

— Завтра приходи обедать к нам.

— Может, вывезем куда-нибудь Кэт?

— Нет, приходи, я приготовлю обед. Побудем дома, предаваясь ленивой расслабленности.

Побыть… предаться… с Дорис.

Да он не приедет, он примчится!

— Есть, мэм! — по-уставному гаркнул Тед так, что полуночница, встревоженно глянув в потолок, прижала палец к губам бравого сержанта. Втянув голову в плечи, он на цыпочках направился к выходу и, спустившись на пару ступенек, потянулся, чтобы поцеловать гостеприимную хозяйку. Обвив шею любимого руками, неугомонная впилась в его губы и язык. Она заряжала энергией секса, источала его вкус, воспламеняла желание. С неутоленным чувством жажды он оторвался от нее и спустился с крыльца.

— Спасибо за сегодняшнюю ночь. Увидимся завтра.

Полуночный гость пересек уже половину лужайки, когда она тихо окликнула его:

— Тед! А сегодня у нас лучше получилось, а?

Он ухмыльнулся.

— Ага. Все было прекрасно. Пусть так будет и в ближайшие десять лет.

Только на этот раз вместе.

Следующие десять лет, и еще десять лет, и еще…

Во вторник вечером он обедал у Дорис дома. В среду вывез мать и дочь в ресторан. Сегодня они снова посидели за домашним обеденным столом. Это входит в приятное расписание их встреч, к которому легко привыкнуть, задумался Тед. Черт, он уже привыкает. Так можно бы прожить и всю оставшуюся жизнь. А лучше бы это стало их общей семейной традицией.

Вечер оказался необычно прохладным для августа. Непрерывно ливший с полудня дождь снизил температуру настолько, что было приятно посидеть или полежать — кому как вздумается — на задней веранде коттеджа. Он развалился в гамаке, а Кэт полулежа приластилась рядом. Как только она отправится спать, надо вытащить ее мать сюда, решил он. Чего только ни ухитришься сделать в этом гамаке прежде, чем отправиться домой на несколько часов неуютного сна в пустой постели.

Сейчас хозяйка прибиралась в доме после обеда. Он предложил было свою помощь, но Кэт попросила его пойти на веранду, и Дорис выгнала обоих. Ей явно нравилось, что он много времени проводит с ее дочерью, да и сам холостяк не мог не признать, что компания Кэт доставляет ему неподдельную радость.

— Вы надолго еще останетесь в морской пехоте? — поинтересовалась любопытная собеседница.

За сегодняшний вечер они уже столько обсудили: тонкости карточной игры и бейсбола, уличных дружков и домашних животных, ее планы на будущее — она мечтала стать и тренером, и олимпийским чемпионом, и астронавтом. Теперь настала его очередь говорить о своих планах.

— По крайней мере, пока не прослужу двадцать лет. А что после — еще не знаю.

— Куда вы отправитесь после службы?

— Не знаю, детка. Решу, когда получу приказ об увольнении.

— И когда это случится?

— За несколько месяцев до окончания службы — еще почти три года.

— А вас могут просто перевести в другой батальон здесь же, в Уэст-Пирсе, чтобы вам не пришлось переезжать?

— Могут.

Она радостно улыбнулась.

— Мы с мамой были бы рады этому. Тогда бы мы и дальше встречались с вами.

— Я тоже не прочь, — искренне признался Тед. Уж он-то с радостью остался бы здесь навсегда.

— У вас с мамой это серьезно?

Он удивленно открыл было рот, чтобы ответить, но всезнайка остановила его.

— Только не говорите мне, что я опять проявляю детское любопытство, ладно? Прошлой ночью я видела, как вы целуетесь, и в последнее время вы постоянно прикасаетесь друг к другу. А по телевизору люди делают это, когда, ну знаете, они влюблены что-ли.

Растерявшийся собеседник хотел было увести неожиданный разговор в сторону — уточнить, что именно любопытная вкладывает в слово "серьезно", полагая, что любой ответ девятилетней девочки будет небезынтересен. Но вместо этого он совершенно серьезно ответил:

— Мне очень нравится твоя мама, Кэтти.

— А вы собираетесь пожениться?

Ну где там запропастилась Дорис? Сейчас уже не хотелось, а было просто необходимо, чтобы скрипучая задняя дверь открылась и в ней появилась его избавительница, которая отослала бы пришедшую в легкий трепет дочь играть, мыться или еще куда.

— Не знаю. Может быть. Не лучше ли тебе задать эти вопросы маме?

Девочка обиженно посмотрела на него.

— Мама может только сказать, что чувствует она. Если я хочу знать, что чувствуете вы, я должна спросить вас. Ваше удостоверение у вас с собой?

Вот так, запросто, покончено с трудными вопросами, рассмеялся дрогнувший было любовник. Из заднего кармана джинсов он достал бумажник и открыл его там, где в целлулоидное окошко выглядывало удостоверение сержанта МП. Кэт некоторое время изучала его.

— Почему вы выглядите таким суровым?

— Ха, я и есть суровый.

— Ага, конечно, — хихикнула девочка. — "Медные лбы" всегда стараются изображать из себя крутых и свирепых, когда их фотографируют. Как вы здесь и даже как папа на фотокарточке.

— А тебе никогда не приходило в голову, что морские пехотинцы действительно такие?

Она взглянула на Теда и вернула бумажник.

— Вы… ну, вы не свирепый. Может, только немного крутой. На следующий день рождения мне уже выдадут личную карточку. У меня, наверное, тоже будет такой вид. Как вам это? — Кэт попыталась изобразить свирепый оскал, но не смогла надолго задержать его на лице.

— Довольно страшно. — Он убрал бумажник в карман и опустил одну ногу на пол, чтобы качнуть гамак. — А ведь верно, в десять лет ты получишь свой первый документ.

— Угу. И если опять попаду в отделение скорой помощи, я должна буду показать свое удостоверение, а не мамино. Вот будет здорово!

— Ну, до этого еще не скоро. Твой день рождения в… — Он сделал паузу и быстро посчитал, — в июне, верно? Тебе только-только исполнилось девять, Кэтти, так что еще долго ждать.

— Неверно. Я родилась в мае. — Она повернулась, заглядывая в окно кухни, и тихим заговорщическим голосом добавила: — Однажды я слышала, как шептались мои тетки. Они говорили, что я родилась через восемь месяцев после того, как мама и папа поженились, и что бабушка Джеймсон страшно расстроилась. А папа умер до того, как я родилась, вы знаете, и все как-то забыли об этом. Я вообще-то и не поняла, о чем они говорили. Сэм слышал, как его мама сказала старшей сестре этого мальчика, что женщина не может иметь ребенка до того, как выйдет замуж. Но Сэм еще маленький. Девять ему исполнится только в середине июня. Знаете, он думает…

Она продолжала увлеченно болтать, но Тед перестал ее слушать. Черт, он почти перестал дышать. "Я родилась в мае". Через восемь месяцев после того, как Дорис и Грег поженились. Восемь месяцев спустя после того, как молодожены впервые занялись любовью.

Девять месяцев спустя после того, как таинство любви открыл ей он, Тед.

Но это невозможно. Она сказала бы ему хоть что-нибудь. Это простое совпадение. Должно быть, Кэт родилась на несколько недель раньше. Если принять во внимание, что пришлось пережить женщине, потерявшей мужа, преждевременные роды никого не удивили бы. И это вполне объясняет расстройство Элизы Джеймсон. Простое совпадение.

Как и сходство между Кэт и Джуди.

Как и тот факт, что в чертах лица девочки не было ничего — ну, абсолютно ничего — от Грега.

Простое совпадение?

Он снова вгляделся в лицо Кэт. Пусть темный цвет волос и глаз Дорис преобладал над светлыми волосами и голубыми глазами мужа, но почему в ней не было ни малейшего намека — ни в форме лица, рта, носа или подбородка — на отца?

Ее нос… У нее прямой и крепкий нос, слишком крепкий для ее тонких черт. Похож на его. А подбородок у нее квадратный, лишен изящных линий подбородка матери. Похожий на его. А цвет ее волос, глаз и кожи не только ничем не напоминал блондина отца, но был даже темнее, чем у матери. Возможно ли это? Разве цвета должны быть сглажены добавлением генов, а не усилены?

— Когда у тебя день рождения? — решил уточнить Тед, с трудом произнося каждое слово.

— Я же сказала — в мае. Второго мая.

— Ты знаешь, какой завтра день? — спросила его Дорис в воскресенье. Второго августа. Десятая годовщина нашего… Десять лет назад они занимались любовью именно второго августа, и девять месяцев спустя, — ровно, черт побери! — родилась Кэт.

Совпадение? Черта с два!

Это объясняет абсолютное отсутствие сходства между ребенком и ее так называемым отцом.

Генами Грега там и не пахло.

Он не был ее отцом.

Дорис была уже беременна, когда вышла замуж за Тейлора.

Беременна.

Его ребенком.

Внезапно он сел и, потеснив девочку, поднялся с гамака.

— Пойду помогу твоей маме. Ты подождешь нас здесь?

Она растянулась в гамаке, свесив голову с его края.

— О'кей, — согласилась она. — Когда закончите, может, мы прогуляемся, сходим купим мороженого или еще чего-нибудь?

— Может быть. — Стараясь сохранять над собой контроль, он направился прямо на кухню, Его встретил хвойный запах чистящей жидкости, с помощью которой хозяйка отмывала масляные пятна на плите и соседнем столике. Услышав тяжелые шаги, она повернулась к гостю с веселой улыбкой. Но выражение его лица насторожило.

Дорис уронила губку в ведерко, схватила полотенце и вытерла руки. Сделав пару шагов навстречу Теду, женщина открыла рот, но ничего так и не вымолвила.

Он остановился рядом, желая видеть ее глаза. Ему всегда казалось, что Дорис вся такая прозрачная, что ее легко можно "прочитать", а она, оказывается, скрывала на протяжении десяти лет касающуюся его тайну. А ведь часами говорила с ним, целовалась, предавалась с ним любовным утехам, спала в обнимку и ни разу даже не выдала себя, что обманывает.

— Она ведь моя, правда?

На виноватых глазах в тот же миг навернулись давно ожидавшие этого повода слезы, и греховодница отвернулась, стараясь сморгнуть их. Проглотив ком в горле, она с тревогой покосилась на него.

— Тед, дай мне…

Он гневно взмахнул рукой, останавливая ее, и резко потребовал:

— Ответь же на вопрос: Кэтрин — моя дочь, так?

Женщина потерянно кивнула.

— Проклятье, скажи это! — крикнул он так, что Дорис вздрогнула.

— Да, — прошептала она. — Кэт — твоя дочь.

Его дочь! Не Грега!

Потрясенное сознание мужчины требовало, чтобы она сказала все как есть, опровергнув какую-то нелепицу. Он не хотел и знать, что самый близкий человек способен на подобный обман. Не хотел верить, что она могла так долго скрывать и лгать, продлевая проклятые дни жизни — и своей, и их дочери, и его самого.

Не принимало сознание и того, что она настолько не думала о нем, что даже не сообщила, что он стал отцом.

— Почему? — Он глубоко вздохнул, пытаясь сдержаться и успокоиться, но это оказалось выше его сил, — Почему ты не сказала мне? Почему лгала?

Дорис не оборачиваясь, пошла к раковине, бесцельно, боясь встретиться с ним взглядом. Поникшая, она нашла точку опоры для рук и вполоборота обратилась к новоявленному отцу.

— Я рада, что ты понял это, — послышался тихий, лишенный надежды голос виновницы стольких бед. — Меня удивляло, как ты можешь смотреть на девочки и ни о чем не догадываться, как ты мог провести столько времени с ней и не задаться вопросом. Может, не хотел, боялся? Стоило ли мне в таком случае начинать этот разговор?

Ее слова, видимо, не произвели на него впечатления. Тяжело вздохнув, она попыталась подыскать объяснения, которые ответили бы на его вопрос.

— О своей беременности я узнала только через месяц после вашего с Грегом отплытия. Я знала, что ребенок от тебя, но ведь замужем была за ним и решила сделать все, что в моих силах, чтобы наш брак не распался.

— Поэтому ты ничего не сказала ему? Что ты собиралась делать, когда он вернется домой? Говорить о преждевременных родах? Солгать и ему тоже?

Его язвительный тон больно ударил. А он может быть суровым мужиком, подумала она. Резким, холодным, безжалостным. Такие никогда не простят обмана.

— Я рассказала ему все… в письме, которое отправила за три дня до взрыва. Написала, что беременна от другого мужчины, но не назвала от кого. Объяснила, что ужасно сожалею об этом, что, если он простит меня и признает ребенка, я посвящу всю оставшуюся жизнь тому, чтобы искупить свою вину и быть верной и преданной женой. — Из ее глаз выступили слезы, но этому человеку было не до жалости. — Через несколько недель письмо вернулось нераспечатанным. Он погиб, так и не получив его.

— И ты решила воспользоваться легким выходом — пусть все думают, что ты была верной женой, пусть все жалеют тебя и заботятся о тебе. Ты воспользовалась всеми преимуществами вдовы Грега, выдав моего ребенка за его и совершенно забыв обо мне.

Женщина с силой сжала руки, чтобы не потянуться к обманутому отцу. Сейчас он не потерпит ее прикосновения, понимала она. Скорее всего, вообще никогда не захочет быть рядом с ней.

— Мне было всего девятнадцать, Тэд, — напомнила она, как бы умоляя не забывать о ее юности, да он и сам прекрасно это знал. — Только что погиб мой муж, правильнее было бы сказать, мой лучший в жизни друг!

— Но я-то остался жив! — выкрикнул он и, бросив взгляд в сторону задней веранды, понизил голос. — Я остался жив, Дорис, и у меня родилась дочь, а ты не удосужилась сказать мне об этом.

— Ты ни разу не написал мне, — вся в слезах прошептала несчастная. — Не позвонил. Не навестил меня. Грег погиб, а ты полностью вычеркнул меня из своей жизни. Я боялась, Тэд. Я оплакивала мужа, носила ребенка и была совершенно одна, а ты не хотел иметь со мной ничего общего.

— Ты знала, как меня найти. — В резком тоне прозвучало обвинение. — Тебе стоило лишь обратиться в юридический отдел базы. Там сказали бы, что делать. Они нашли бы меня.

Дорис потерянно опустила голову. Конечно, он прав. Ей бы попытаться, приложить хоть небольшое усилие… Но она не сделала этого. Пошла по линии наименьшего сопротивления и лишила его девяти лет общения с дочерью. Этого не исправит никакое извинение, никакие объяснения, оправдания, мольбы.

Некоторое время Тед стоял неподвижно, полный гнева, боли и печали. Никогда еще не выглядел он таким суровым. Никогда его взгляд не был столь мрачным. Он будет ненавидеть ее всю оставшуюся жизнь. Она заранее знала это и все же не была готова к подобной реакции. Хотя в тайне и надеялась… О Боже, как же надеялась, и вот все кончено.

— Тед…

— Я хочу, чтобы она узнала.

— Все не так просто…

— Да, черт бы все побрал! — не выдержал он. — Позови ее и скажи, что ты врала ей всю жизнь. Скажи, что отец не погиб, что ты просто решила оградить ее от него. Признайся, что ты просто решила оставить дочь без отца! Выложи Кэт всю правду! — Он глубоко и судорожно вдохнул.

— Скажу, Тэд. Клянусь, что сделаю это. Но дело не только в дочери. Я должна буду признаться родителям, сказать Тейлорам. Это причинит им такую боль. Они так любят девочку. Ты сам сказал, что Кэт — все, что осталось от Грега его семье. Я просто не могу…

Разгневанный отец прервал ее грозным голосом:

— Еще как можешь, лгунья. Если ты не расскажешь им, это сделаю я, и не так мягко. Плевать мне на родителей Грега. Девочка им не принадлежит. Грег ей никто, я ее отец!

Дорис зажмурилась и отвернулась. Уже месяц она ждала, что это случится, и все же оказалась не готова. Как рассказать дочери правду, чтобы она не возненавидела ее? Как ей, матери, выжить, зная, что из-за своей трусости она потеряла любовь и уважение ребенка? А ее родители, а Тейлоры…

О Господи, разве потеря Теда не достаточное наказание? Неужели она потеряет и всех остальных?

Несчастная женщина сжала лицо ладонями.

— Я скажу ей, Тед. Скажу всем. Только дай мне немного времени.

Глухое молчание свидетельствовало, что потрясенный мужчина удовлетворен хотя бы этим ответом. Не глядя на него, она услышала удаляющиеся звуки шагов, которые вдруг затихли.

— Скажи мне одну вещь, Дорис. Ты всего лишь чертовски эгоистична или так сильно ненавидишь меня?

Его вопрос окончательно добивал ее надежды. Заливаясь безудержными слезами, она хрипло проронила:

— Я никогда не питала ненависти к тебе, Тед.

— Ты не верила, что я бы непременно вернулся. Не верила, что женился бы на тебе, любил бы Кэт, был хорошим отцом. Да я бы… — Он горько рассмеялся и потряс перед собой вытянутыми руками. — Черт побери, Дорис, я бы любил тебя. Но ты выбрала другое, ты решила растить дочь одна. Лгать ей, лгать всем. Прятать от меня. Ты дала ей фамилию другого мужчины, семью чужого девочке человека. Неужели ты решила, что мертвый будет лучшим отцом, чем живой.

— Это неправда, Тед, — задохнулась она от обиды и горечи.

— Хотел бы я поверить, но не могу, — отрезал он. — Не знаю, смогу ли я поверить тебе когда-либо еще. Скажи Кэт… — Не найдя нужных слов, он сурово повторил: — Скажи обо всем моей дочери!

Его шаги отдались эхом в коридоре. Последний звук издала захлопнутая парадная дверь. Наступила тягостная тишина. Любимый оставил ее одну, и более одинокой, потерянной, никому не нужной, чем можно было себе представить.

И во всем виновата она сама. Если бы не была такой эгоистичной, такой глупой, такой напуганной. Если бы решилась открыть ему правду, когда погиб Грег, была честной с первой встречи месяц назад, а не вынудила его самого сообразить, что к чему. Ей некого винить кроме самой себя. Она заслуживает всю эту боль и еще большего.

И к воскресенью все будет гораздо хуже. Ее возненавидят родные, будут презирать за слабость и трусость. Все станут презирать ее…

— Правда то, что он сказал!

Испуганно обернувшись, она увидела в двери кухни Кэт со страданием на лице, с полными слез глазами. Ошеломленная тем, что дочь услышала хотя бы часть разговора, Дорис поспешила к ней, вытянув руки, намереваясь обнять и утешить, но дочь попятилась от нее.

— Это правда? Правда, что папа… что Г-г-рег не мой папа? Что мой папа Тед? Это правда, что ты обманывала меня?

— Милая моя, пожалуйста…

— Так это правда? Правда! — Кэт уже рыдала, и Дорис поняла, что Тед не до конца разбил ее материнское сердце, что это происходит именно сейчас. — Ты врала мне! Всю жизнь ты говорила мне, что нельзя лгать, ты наказывала меня за ложь, и всю жизнь ты лгала мне! Почему?

— Доченька, сладкая моя, послушай меня… — Дорис снова потянулась обнять ее, и опять Кэт отпрянула от матери.

— Я не хочу, чтобы Тед был моим отцом! — закричала девочка. — Я очень люблю его, но у меня уже есть отец. Папа… Грег… он мой отец, разве нет? Мама, пожалуйста, разве нет?

Мать опустилась перед ней на корточки, от дрожи с трудом удерживая равновесие. Как ей хотелось бы прибегнуть еще к одной лжи, но было уже слишком поздно. Она должна сказать правду.

— Нет, детка, — мягко ответила она. — Твой отец — Теодор Хэмфри. — Она ухватила Кэт за пальцы, торчащие из гипса, — Извини, солнышко мое. Мне жаль, что ты узнала об этом таким образом. Я собиралась рассказать тебе, хотела рассказать вам обоим, но не успела…

Дочь ударила мать и оттолкнула.

— Нет! — всхлипнула она. — Я тебе не верю! Ты лжешь мне! Тед сказал, что ты лжешь постоянно, и он прав! Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!

— Кэтти, пожалуйста…

Дочь выбежала в коридор и бросилась вверх по ступенькам. Через мгновение Дорис услышала, как захлопнулась дверь детской спальни, и устало опустилась на пол. И это только начало, всхлипнула она. Все будет еще хуже.

Что она натворила? Да поможет ей Бог.

XI

Тед нервно мерил шагами свою квартиру. Он не помнил, чтобы еще когда-нибудь был так взбешен и потрясен, как сейчас. Даже тогда, когда отчим ударил его в первый раз, когда впервые побил и Джуди. И в тот раз на кухне у Дорис, когда она кричала сквозь слезы, что любит Грега и собирается за него замуж. И когда держал тело Грега, раздавленное бетоном.

Проклятая Дорис.

Она не имела права.

Ее тайна не принадлежала ей одной. Будь она неладна. Он имел право знать, что стал отцом, видеть свою малютку-дочь, наблюдать, как она растет, любить ее, быть рядом с ней. Он имел полное право, черт побери… а Дорис лишила его этого права.

Потому что боялась признаться своей семье в том, что спала с другим мужчиной, не с Грегом.

Потому что хотела избежать стыда, связанного с признанием, что была уже беременна до того, как легла на брачное ложе.

Стыдилась взять на себя ответственность за то, что натворила.

Не решалась отказаться от удобного положения вдовы Грега.

Не смела нарушить устоявшейся дружбы семей Джеймсонов и Тейлоров.

Не хотела, чтобы он стал отцом ее дочери.

Этот последний довод вызывал самую невыносимую боль. Она предпочла мертвого героя живому, дышащему, реальному отцу. Она поверила, что Грег, который даже не подозревал о скором рождении Кэт и мог бы возненавидеть прижитую дочь, был бы лучшим отцом, чем настоящий родитель.

Даже мертвый, Грег все еще наносил ему поражение. Даже живого она считала его, Теда, недостойным собственной дочери.

Не находя покоя, Тед прошел в спальню, переоделся в шорты, майку и кроссовки. Нелепо бегать в полной темноте, глупо носиться без нужды ночью и в дождь, но нужно же чем-то отвлечь себя. Если он останется дома, не избавиться от взвинчивающей энергии протеста против несправедливости, гнев и боль просто убьют его.

Сунув ключ в карман, он вышел в беззвездное хмурое небо и повернул в сторону, противоположную дому Дорис. За последние несколько недель он забыл, что можно бегать и по улицам, не проходящим мимо милого сердцу коттеджа. Сейчас он уже сомневался, что когда-либо захочет приблизиться к нему снова… разве что ради Кэт.

Только ради своей дочери.

Моросивший слегка холодный дождь набирал силу и промочил легкую одежду насквозь, но не заставил искать тепла и покоя, уюта и ласки. Ему не дана эта радость. Бежал он ровно, даже не пытаясь миновать лужи, забыв, что надел новые кроссовки и их кожа уже не будет прежней после такой пробежки. Ничто уже не будет таким, как прежде, после сегодняшней ночи, так чего беспокоиться о каких-то кроссовках.

Ничто не станет таким, как хотелось бы.

Ничто.

У него есть дочь. Дочь. Милая Кэт с темными глазами и очаровательной мордашкой, с трогательной хитренькой улыбкой и детской непосредственностью: "я-уже-взрослая", "я-еще-маленькая". Ему бы быть взволнованным, изумленным, вне себя от радости, и в глубине души он таким себя и чувствовал.

Но его дочь, его маленькая девочка называла папой другого мужчину, любила магического и мифического героя-отца, образ которого создан в детском воображении матерью и двумя семьями. Он, Тед, ей тоже нравился, даже больше, чем можно было бы ожидать, но реальный родитель вправе рассчитывать на ни с чем не сравнимую любовь.

Что бы там ни думала Дорис, он заслуживает большего.

Ничто уже не будет таким, как прежде. Не только между Кэт и Тейлорами, но и, вероятно, между ней и Джеймсонами. Бог свидетель, Элиза Джеймсон уже питала сильную неприязнь к нему, воспринимая как угрозу статусу вдовы героя. Когда же эта бабка, мать и теща узнает правду, то просто возненавидит новоявленного зятька. Ему-то на это наплевать, коль скоро она не переменит своего отношения к внучке только потому, что она дочь не Грега, а его.

Изменятся и отношения между Дорис и Тейлорами, между нею и ее родителями. Они тоже будут в гневе от обмана, им будет больно и стыдно за возмутительную ложь.

Ничто уже не будет таким, как прежде, между Дорис и ним.

Он не сможет разлюбить ее, черт побери. Если бы смог, то перестал бы любить сейчас же. Он бы стер из своей памяти светлое воспоминание о ней, а из души — всякое доброе чувство. Перестал бы хотеть ее, нуждаться в ней, думать о ней. Забыл бы странное выражение на ее лице в кухне, эту смесь страха, дурного предчувствия и одновременно облегчения, как если бы она знала, что ей будет больно, но что эта боль будет легче, чем страх. Не стал бы помнить ее слезы и муку в голосе, когда она оправдывалась перед ним, а он хотел заключить ее в объятия, высушить ее слезы и заверить, что все будет хорошо.

Смахивая капли с лица, ночной бегун язвительно усмехался. Он разгневался на женщину за ложь и одновременно испытывал искушение солгать самому себе. Не будет все хорошо. Просто они найдут такие отношения, которые позволят им жить и дальше — ради Кэт.

Так что же будет дальше? Не сегодня-завтра она все скажет дочери. Дай мне немного времени, попросила она. А сколько же его понадобится, чтобы открыть всем правду — дни, месяцы, годы? Она не сделала этого за прошедшие десять лет. Ни в последние четыре недели.

Не может он больше ждать, оставаясь в стороне, пока Дорис соберется с духом, пока Кэт вырастет, повзрослеет и мать посчитает, что пришло время сознаться. Не станет он разыгрывать роль старого друга отца девочки, будучи — черт побери! — ее отцом.

Его путь пролегал через парк. Он замедлил бег и прошагал остававшиеся несколько ярдов до детской площадки. Присел на качели, широко расставив ноги, наклонившись вперед и свесив голову, постепенно замедляя дыхание.

А может, подождать?

Как ни ненавистна эта мысль, как ни больно даже думать о притязании Тейлоров на его дочь, в конце концов ребенок — это главное. Ее чувства следует пощадить в первую очередь. Признание матери может причинить неизлечимую боль.

Девочке будет тяжело узнать, что мать лгала, что дедушка и бабушка, которых она так любит, в действительности ей никто. Что любимый папа, о котором все говорили, в действительности не ее отец.

Как все переживет детская душа? Примет ли его Кэт в качестве отца? Или болезненно взбунтуется и возненавидит родителей за то, что они перевернули ее мир с ног на голову?

Конечно, ей легче будет узнать обо всем, когда она станет старше. Ну что же, он подождет еще десять лет, но уже не даст отделить себя от дочери, станет частью ее жизни, хотя бы — проклятье! — в качестве друга семьи, если не отца.

Ну а в жизни Дорис?

За последний час и без того зыбкая мечта о браке превратилась просто в химеру. Он не был уверен, останутся ли у него желания и надежды после сегодняшней ночи. Сможет ли он простить ее за то, что она все эти годы предпочитала Грега, скрывала дочь и лишила ее и его стольких лет радости?

Сможет ли он любить Дорис сильнее, чем ненавидеть?

Холодный дождь кончился, стало чуть теплее, но в душе было зябко, в мыслях — пасмурно.

Ничего не решив, Тед встал с качелей и вернулся на дорожку. Первые шаги были вялыми, ноги непослушными и, разогревая мышцы, он плавно перешел сначала на трусцу, а потом и на быстрый бег.

Он убегал. Убегал опять.

И всегда оказывался там, где начинал.

В пятницу утром Дорис встала в обычное время. Ее лицо припухло от ночных слез и тревожного полусна. Натянув на ходу халат, она спустилась в кухню, чтобы позавтракать и выпить кофе, но и на это не было сил! Пришлось ограничиться стаканом ледяного чая в растерянном сидении за кухонным столом.

Прошлой ночью она попыталась заглянуть к Кэт, но разрыдавшаяся дочь заперлась в своей спальне. Можно было бы отпереть замок, — для этого достаточно сунуть в него пилку для ногтей и повернуть, — но лучше оставить девочку в покое. Пусть ей только девять, но и у нее есть право на свое настроение и капризы… по крайней мере, когда они объяснимы. Позже Дорис все же проникла к ней, чтобы убедиться, что все в порядке. Кэт лежала поверх одеяла с заплаканным лицом, прижимая к груди любимого лохматого медвежонка. Ее ровное дыхание изредка прерывалось всхлипыванием, от которого у матери защемило сердце.

Прошлой ночью она пыталась дозвониться до Теда — сначала через полчаса после его ухода, потом еще и еще раз.

Он не отвечал, хотя знал, без сомнения, что звонит она. Видимо, не пожелал разговаривать с ней.

Чего доброго, он вообще никогда не захочет общаться с ней.

Что же делать? Как исправить все то, что натворила? Как вообще она ухитрилась причинить боль всем, кого любила?

Во-первых, решила она, надо будет позвонить шефу и сказать, что заболела. Это не будет ложью, хотя Тед и дочь воспримут это по-своему, познав на себе ее способность обманывать и изворачиваться. Но у нее действительно болит сердце.

Потом… потом она разберется с Кэт. Заставит ее выслушать себя, поговорит, объяснит ей все, извинится, станет умолять, будет…

О Боже, ну что будет еще?

Пытаясь сдержать слезы, она опять обратилась мыслями к Теду. Что он будет делать теперь? Согласится ли лишь регулярно видеться с Кэт, как это было до сих пор, или потребует большего? На сколько будет забирать ее — на выходные, на каникулы?

А если захочет, чтобы она жила с ним, поскольку был лишен столько лет жизни дочери?

Он хотел, чтобы Кэт узнала правду, теперь дочь все знает. Требовал, чтобы и ее семья не жила в неведении, и она согласилась покаяться. Но где конец этому? Захочет ли он изменить фамилию Кэт? Потребует опеку над ней? Захочет забрать с собой, когда получит новое назначение?

Уж не использует ли он дочь, чтобы наказать мать?

Она медленно встала из-за стола и подошла к настенному телефону. Шеф рано приходил на работу и сразу ответил. Извинившись за невыход, Дорис повесила трубку, запахнула поплотнее халат и с тяжелым сердцем поднялась к дочери и постучала в дверь.

После долгого молчания послышался раздраженный выкрик:

— Уходи!

— Вставай, милая, скоро завтракать. — Она постаралась говорить так, словно ничего не случилось, но голос предательски задрожал. — Нам надо поговорить, моя хорошая.

— Не хочу вставать, не хочу завтракать и разговаривать с тобой. И никогда не захочу!

Дорис прикусила нижнюю губу. Ей хотелось поддразнить дочку, напомнить, что она ни разу не пропустила еду, сказать, что все равно не останется в своей комнате весь день. А ведь сможет. Она достаточно упряма для этого.

— Ладно, — расстроено согласилась она. — Пойду оденусь. Если передумаешь, я буду на кухне.

Одетая в джинсы и майку, она опять сидела за кухонным столом, когда наконец появилась Кэт. Ее непричесанные волосы торчали во все стороны, заплаканное лицо выражало непокорность. Если строптивая выпятит нижнюю губу еще больше, не без горькой иронии подумала Дорис, то не сможет ничего съесть.

— Я собираюсь пойти к миссис Кларк, — мрачно пробурчала дочь, стараясь не встречаться с матерью глазами.

— Нет, дорогуша, сегодня ты побудешь здесь. Я не иду на работу. — Дорис поднялась и подошла к шкафу. — Будешь хлопья?

— Я все равно пойду к миссис Кларк.

— Нет, Кэт, не пойдешь. Я осталась сегодня дома, потому что нам с тобой нужно поговорить. Садись.

Бормоча что-то под нос, Кэт со скрипом отодвинула стул и шлепнулась на него. Поколебавшись, мать присела напротив.

— Я сожалею о вчерашнем, Кэт. Мы не знали, что ты вошла в дом и подслушиваешь.

Дочь сидела нахмурившись, прижав подбородок к груди и болтая ногой.

— Я знаю, что поступила неправильно, солгав тебе, и прошу извинить меня за это, дорогая. Я не должна была так поступать. Надеюсь, что в один прекрасный день ты простишь меня за это.

Может быть, если только не судить по ее поведению сейчас.

— Тед — хороший человек, Кэт. И он будет замечательным отцом.

Наконец дочь соблаговолила взглянуть на мать.

— У меня уже есть отец, — упрямо бросила она. — Мне не нужен еще один.

— Золотце мое… — Дорис тяжело вздохнула, заставляя себя не выдавать волнения. — Твой отец — Тед, доченька. Он твой настоящий папа. Я виновата, допустив, чтобы все эти годы ты считала Грега своим отцом. Это моя ошибка, и мне жаль, что я совершила ее. Это было несправедливо по отношению к тебе, к Теду и всем остальным.

— Теперь ты захочешь, чтобы я называла его папой?

Язвительный тон дочери заставил Дорис досадливо поморщиться и обеспокоено подумать о Теде. Неужели он думает, что может сразу занять место Грега? После той боли, что она причинила ему, сможет ли он перенести новую, но уже со стороны дочери, не желающей признать его?

— Нет, дорогуша, — негромко проговорила мать. — Я надеюсь лишь на то, что ты и дальше будешь проявлять к Теду уважение и дружить с ним. Он-то ни в чем не виноват, Кэтти. Если ты хочешь винить кого-то, сердиться на кого-то, сердись на меня. А с Тедом дружи. Ты уже знаешь, что он хороший друг. Думаю, ты убедишься, что он может быть и очень хорошим отцом.

— Мне придется изменить фамилию?

— Ну, не сразу. Мы решим это позже. Я имею в виду, мы трое.

— Я должна буду часть времени жить с ним?

— Это тоже мы обсудим позже, а вообще — как ты захочешь.

Последний вопрос неумолимой девчонки был расчетливым и коварным. Получив ответ матери, она мстительно пробубнила:

— А это может быть неплохо. Тогда никому из нас не придется видеться с тобой.

Опустив глаза, Дорис замерла, не в силах продолжать разговор. По крайней мере, в желании не видеть ее дочь и отец были заодно. Хорошенькое начало…

Снова громко заскрипев, Кэт отодвинула свой стул и встала.

— Я буду хорошо вести себя с Тедом, — заявила она. — Но не собираюсь называть его папой, не хочу его фамилию и никогда снова не буду любить тебя.

Девочка дошла до двери, потом быстро вернулась, схватила со стола коробку с хлопьями, сунула ее под мышку и была такова. Через мгновение в гостиной заработал телевизор, она включила его слишком громко, чтобы досадить матери.

Но, как бы то ни было, ей удалось переговорить с дочерью. А завтра с утра придется поехать в Флоренсвилл и встретиться по отдельности со своими родителями и с мистером и миссис Тейлор. К вечеру Тед получит то, что хочет.

Эх, если бы сделать это хотя бы в субботу, или даже в предыдущую субботу, или двумя неделями раньше. Она кляла себя, что сама не рассказала ему обо всем, не сделала это по своей воле. Может, он ненавидел бы ее не так сильно, не был бы столь неумолим, не воспринял бы все с такой горечью.

Если бы она была посмелее.

Хоть раз в своей жизни.

Тед сидел за письменным столом, на котором лежала пачка рапортов о здоровье унтер-офицеров. Ему полагалось просмотреть эти заключения и проверить правильность их составления перед передачей первому сержанту, но весь последний час он отрешенно пялился на расплывавшиеся перед глазами строчки. Ему трудно было сосредоточиться на работе, трудно думать о чем-либо, кроме прошедшей ночи. Он уверял себя, что это происходит из-за того, что плохо спал. Полуторачасовая пробежка с тяжелыми мыслями в голове довела его до изнеможения, но не помогла заснуть. До рассвета он метался по квартире, потом крутился без сна в постели, пока не пришло время вставать. Но дело было не в недосыпе.

Суть в Дорис и Кэт.

На столе дребезжал телефон, но он игнорировал его. Ему повезло заполучить в свою комнатушку один из параллельных прямых аппаратов в роте, но в его обязанности не входило отвечать на городские звонки. К тому же вряд ли звонили ему.

Но вызывали именно его.

— Вас, сержант Хэмфри.

Он оторопело поднял глаза на стоявшего в дверях писаря.

— Кто бы это мог быть? — спросил он вошедшего, словно так упорно мог звонить кто-то еще, кроме единственного человека на свете, с которым он не желал говорить.

Младший капрал взял трубку, бодро обменявшись парой слов, замешкался и смущенно посмотрел на Теда, прикрыв микрофон ладонью:

— Дорис Тейлор.

— Скажи ей…

Прежде, чем он придумал какую-нибудь отговорку, капрал прервал его:

— Она сказала, если вы не хотите разговаривать с ней, передать, что Кэтрин уже знает.

Сразу очнувшийся сержант мрачно потянулся за трубкой, а молодой парень исчез за дверью. Тед даже не поздоровался, а сразу спросил:

— Что ты имеешь в виду, говоря, что она знает?

— Она подслушала наш вчерашний разговор. — В голосе Дорис слышалась покорность, робость. А теперь-то к чему ее проклятая неуверенность, которую он всегда так ненавидел? — Как только ты ушел, она зашла на кухню и спросила, правда ли все это, и…

— И ты не стала ей больше лгать! — Ее молчание заставило его пожалеть о своей резкости. Подавляя гнев, он спросил: — С ней все в порядке?

— Кэт очень рассердилась. Из нее так и сыплются вопросы, она нервничает, хочет ли иметь другого отца, и…

— Не другого, Дорис… Я — единственный отец, который у нее когда-либо был.

И опять она замолчала, а он вдруг поймал себя на том, что напрягает слух, пытаясь уловить хоть что-нибудь: ее дыхание, вздохи, нервный смешок или всхлипывания — что угодно, лишь бы подала голосом хоть знак о дочери.

Наконец издалека прохрипело:

— Не могли бы мы встретиться на ланче, Тед? Я хотела бы поговорить с тобой прежде, чем ты увидишься с ней.

Его пальцы с такой силой сжали трубку, что побелели суставы.

— Не нахожу целесообразным! — с казарменной выучкой отрезал он.

— Пожалуйста, Тед…

Чуть смягчившись, Хэмфри взглянул на наручные часы — одиннадцать пятнадцать.

— У меня мало времени.

— Я могу приехать к тебе, — предложила она. — Мы могли бы позавтракать где-нибудь на базе.

— Ладно, встретимся в гарнизонном магазине около киоска мороженого в двенадцать ноль-ноль. — Там можно было перекусить при желании в нескольких местах. Ему-то было не до еды. Медленно, осторожно он положил трубку.

Итак, Кэт знает. Ночью он решил, что может подождать, пока дочь подрастет, а она, оказывается, уже все прознала. Как проныра ухитрилась войти через скрипучую дверь так, что они ничего не слышали? Да ты же вопил, обругал он себя, а Дорис плакала. Ни один и не думал в тот момент о том, что делала их дочь.

Их дочь.

Господи, это было все еще так непривычно. В распоряжении мужчин бывает семь-восемь месяцев, чтобы привыкнуть к реальной мысли об отцовстве; большинство папаш знакомятся со своим дитем в день, а то и минуты его появления на свет. Он же был лишен возможности подготовиться. Столько лет был совершенно одинок и в одно мгновение — бац, у него оказался взрослый ребенок. Славненькая, умненькая, и — милый чертенок — хваткая, боевитая, девятилетняя дочурка.

И это их с Дорис творение!

Он никак не мог свыкнуться с этим.

Впервые после смерти Джуди у него появилась семья. Перед ним родительский долг — не должок, а сладкая расплата. Он хочет стать частью жизни Кэт, взять на себя все те обязанности, которые есть у других отцов. Он хочет, чтобы ее записали под новой фамилией как ближайшую родственницу в его личном деле, чтобы корпус морской пехоты признал ее находящейся на его иждивении. Он хочет не просто помочь в содержании ребенка, а занять в жизни девочки еще большее место, чем Грег, отдавая ей всю невостребованную любовь.

Господи, чего он только не хочет, чего не сделает ради любимого чада?

…Отодвинув в сторону рапорты о здоровье, отложив все дела, полный смутных надежд, отец вышел из штаба и проехал несколько миль до гарнизонного магазина, где находилось открытое уютное кафе с нарядными столиками под ярким тентом. Он взял пару содовых и присел в нетерпеливом ожидании сюрпризов неминуемой судьбы.

Очаровательная судьбоносная фея не заставила долго ждать и предстала перед ним, алчущим чуда, с виноватой улыбкой. Поколебавшись мгновение, недобрая волшебница приняла облик Дорис и, бросив свое небрежное "Хэй", замерла.

Черт, до чего же красива!

В легком, облегающем стройную фигуру платье без рукавов, в ореоле поблескивающих под солнцем волос, забранных назад под желтую ленту, с загадочными глазами под элегантными светло-дымчатыми очками, она выглядела неотразимой. Но… красота быстро очаровывает и так же быстро, вызвав недоуменный восторг, неприязнь, ненависть, — исчезает. Как же так — жизнь Кэт, их собственная жизнь, оказались на перепутье, а красотка и не видит карающего Божьего перста.

Фея присаживается напротив, снимает очки и кончиками пальцев трет глаза. Пока она снова не прикрывает их дымчатыми стеклами, он успевает заметить, что веки припухли и покраснели от слез. Вокруг рта появились еле заметные морщинки, а губы кажутся яркими не от губной помады, а от того, что она постоянно покусывает их — то нижнюю, то верхнюю.

Какое-то время они сидели, не произнося ни слова, искоса поглядывая друг на друга. Наконец он сделал жест в сторону бутылочки с содовой и спросил:

— Хочешь пить?

— Спасибо, нет. — Она сложила руки на скатерти. — Я сожалею обо всем, Тед… О том, что натворила и вообще…

Он ничего не ответил.

Чуть слышно вздохнув, поблекшая красавица перешла к главному.

— Я хотела бы, чтобы ты повидал Кэт сегодня вечером. Дал ей понять, что не собираешься предъявлять особые требования.

— У меня целый список надежд, — покорно сказал он.

— Ты должен дать ей время, Тед. Девочка еще маленькая. Пусть она не видела Грега, но он… единственный отец, о котором столько слышала. Дай ей привыкнуть к мысли, что это не так, прежде чем попытаешься занять его место.

— Это мое место, мое по праву. Это ты его отдала другому, не позволив занять мне.

— Прекрасно, возненавидь меня за это, но будь терпелив с дочерью. Она расстроена. Не знает, что и думать, чего ты ждешь от нее.

Вот так, но разве дело в ненависти? Прошлой ночью он не сомневался в том, что ненавидит Дорис не меньше, чем любит. Даже сейчас не остыл от гнева за то, что она сделала ему, Кэт, всем им. Но печальный факт заключается в том, что он еще и любит ее. Можно огорчаться, можно негодовать, но не любить не в силах. Он все еще хочет ее, не может без нее жить.

— А чего мне ожидать, моя милая? — с издевкой спросил он. — Тебе ведь нравится, что дочь называет меня по имени и считает твоим приятелем. Ты хочешь, чтобы она и дальше обращалась ко мне, как к знакомому дяде, соседу по улице? Но ведь она — моя дочь, черт побери!

Когда Дорис заговорила, ее голос дрожал, как и руки.

— Только дай ей время понять это. Не знаю, чего ты ожидаешь от меня. Не представляю, какого рода отношения установятся между вами, Тед. У меня нет готовых ответов. Просто… будь терпеливым. Не дави на кроху.

Тед смотрел по сторонам мимо желтой ленты на опущенной голове. В час ланча на автостоянке царило оживление, люди толпились у киоска с мороженым, спешили в гарнизонный магазин, в отделение банка, в офицерский ресторан напротив. Продолжая наблюдать за всей этой суматохой, он спросил:

— Как думаешь, она согласится пообедать сегодня со мной?

— Да, она готова на что угодно, лишь бы быть подальше от меня.

Что-то в незачерствевшей, отзывчивой душе верного служаки побуждало его спросить, трудно ли матери, на которой дочь вымещает свой гнев. Но суровому казарменному "я" было на это наплевать. Пусть получит то, что заслужила.

— Я заеду за Кэт около шести.

— Спасибо. — Поникшая женщина поднялась, но уходить медлила.

— Тед… знаю, это уже не имеет значения, но… я очень сожалею. Если бы можно было вернуться в прошлое и начать все сначала, я бы поступила иначе.

Наконец он посмотрел на ее лицо. Дымчатые стекла не позволяли всмотреться в глаза, но их и не нужно было видеть. Они лгали ему слишком легко и слишком долго.

— Ты права, Дорис. Теперь сожалеть поздно. Привет…

Печально кивнув, она повернулась и торопливо пошла к парковке. Наблюдая, как растворяется вдали облик не чародейки, а вполне земной, запутавшейся женщины, Тед вдруг почувствовал себя последним сукиным сыном за холодные прощальные слова, за то, что сам…

Проклятье, но обманщица заслуживает своего. Ведь это она все натворила — лгала, поставила с ног на голову их жизнь, причинила всем такую боль.

Ну и что, что теперь больно ей, что пролила уйму слез и будет плакать еще и еще? Она сама накликала беду на себя, сама и несет за нее кару.

Тогда почему же он чувствует себя чертовски виноватым?

Да потому, что сам — первоисточник зла!

— Мне, правда, нравится ваша машина.

— Спасибо, — Тед подождал, пока Кэт пристегнет ремень безопасности, и завел двигатель. — Где ты предпочитаешь пообедать?

Она покрутила настройку радиоприемника, потом убрала прядь волос с лица.

— Мне все равно.

— Перекусим в каком-нибудь кафе или пойдем в настоящий ресторан?

— Все равно, — прозвучал монотонный ответ.

— Но есть-то ты хочешь?

Девочка опустила стекло, нажала кнопку и проследила, как оно снова поднялось.

— Да не очень.

Он отъехал от тротуара, сам еще не зная, куда направиться.

— Ты поехала со мной, потому что я попросил, или тебя заставила мама?

— Она меня обманывала, — надув губы, проговорила Кэт. — Все время учит меня говорить правду. Что бы я ни натворила, она уверяет, если я скажу правду, все будет в порядке. И все это время обманывала меня. Ненавижу ее за это. — Прямодушной девчонке явно хотелось видеть во взрослом сообщника. — Могу спорить, вы тоже ненавидите ее.

Тед с трудом проглотил ком в горле, чувствуя, как краснеет лицо.

— Я… я немного сержусь на нее, — осторожно проронил он.

— Вы ненавидите ее. Я вас не виню. — Она вдруг спросила: — Можно остановиться здесь?

Это был тот самый парк, по которому он бежал ночью, то самое место, где сидел, размышляя о дочери. Заехав на автостоянку, они вылезли из машины и прошагали мимо играющих детей и приглядывающих за ними мам. Кэт подошла к качелям, уселась и стала раскачиваться.

— В ту ночь, когда я сломала руку, вы говорили, что хотите иметь детей. Так что… — Она кисло посмотрела на Теда, усевшегося на другие качели. — Теперь вы отец. Как вам это нравится?

— Не совсем то, что я себе представлял.

— Вы были влюблены в мою маму, когда она… забе-ре-ме-нела мной? Поэтому вы не женились на другой женщине?

Чувствуя, как снова горит лицо, отец с трудом нашелся:

— Ты жутко любопытный ребенок.

Перестав качаться, она недовольно взглянула на него и, копируя назидательный тон матери, проговорила:

— Вы мой отец, и я вправе задавать вопросы.

— А я вправе не отвечать на них.

— Вы должны были быть влюблены. — Кэт поднялась с качелей, легла на них животом и стала раскачиваться, уставившись в землю. — Вы были так глупы, что вам пришлось проделывать это дважды, правда?

Тед пропустил мимо ушей неприятное словечко и переспросил:

— Что проделывать дважды?

— Влюбляться в нее. Тогда и сейчас. Спорю, вы даже хотели жениться на ней, нет?

Сжав зубы, он отвернулся.

Девочка оставила качели, подошла к непонятному ей мужчине и притронулась к его колену.

— Мне еще можно называть вас Тедом?

— Если хочешь.

— Я должна теперь иметь вашу фамилию?

Под угрозу попали две надежды. Не будет сладкого, нежного голоска, называющего его "папочка", не будет и Кэтрин Хэмфри, которая официально считалась его дочерью.

— Только, если сама захочешь.

— Я буду жить теперь с вами или останусь с мамой, или жить и там, и там, или как?

— Это мы решим позже. Сейчас мы все немного удивлены и расстроены. Не будем пока принимать никаких серьезных решений.

— И мама так говорит. Я сказала ей, что было бы неплохо, если бы я жила с вами, потому что тогда мне не пришлось бы жить с ней.

Он взял ее руку в свои и ласково сжал в ладонях.

— Тебе хочется сделать ей больно?

Она вырвала руку.

— Я ненавижу ее. Понимаете? Я всегда буду ненавидеть ее за то, что она сделала. Всегда!

Растерянно, с чувством бессилия, с невыносимой болью в груди отец смотрел, как дочь убегает. Господи, о чем думала Дорис, когда ухватилась за удобную ложь? Неужели считала, что сможет заниматься обманом всегда? Или надеялась, что никто никогда ничего не узнает? Вот мать… — выругался он по-казарменному. Хоть раз пришло ей в голову, какую боль она причинит всем?

Он вскочил с качелей и кинулся вслед за дочерью. Она сидела на камне, подтянув колени и положив на них подбородок. Глаза блестели от слез. Он приподнял ее, сел сам и усадил к себе на колени.

— Вы мне нравитесь, Тед, — выдавила сквозь слезы прижавшаяся к нему бедняга. — Правда-правда. Только я хочу, чтобы все было, как раньше. Хочу, чтобы папа… Грег снова был моим, чтобы вы были маминым другом, а бабушки и дедушки любили меня и мама перестала плакать…

А я хочу, вторил ей в мыслях Тед, чтобы ты и мама были моими и чтобы все это перестало причинять нам боль!

Гладя расплакавшуюся дочь по волосам, прижимая ее к себе, он чувствовал биение детского сердечка.

— Ты прости меня, Кэтти, — удрученно шептал он. — Как бы я хотел, чтобы все было хорошо, чтобы все мы были в конце концов счастливы. Я не знаю, как все обернется, как все будет у нас с твоей мамой, у нас с тобой. Я знаю только, что хочу проводить с тобой все свое время. Хочу знать, что это такое — быть отцом и иметь дочь.

Они сидели прижавшись друг к другу. Слезы девочки высохли, и она выглядела счастливой, счастливой, впервые оказавшись в отцовских объятиях. Детский голосок журчал тихо и мечтательно:

— Я тоже хочу узнать, что это такое — иметь настоящего и живого папу…

XII

Субботний вечер был необычно тихим, душным, безветренным. Подобное затишье предшествовало буре. Метеорологи предсказывали грозу и ураганный ветер, и Дорис уже слышала редкое отдаленное погрохатывание то ли грома, то ли артиллерии — она не знала, да и не заботило это ее. Какая там еще погода, когда разваливается вся жизнь. Не буря, а настоящее торнадо уже пронеслось час назад над ее головой!

…Сегодня была первая из череды суббот, в которую они с Кэт не наслаждались ставшим уже ритуальным ланчем в пиццерии. Тед заехал за дочерью около одиннадцати и повез ее в Огастон. Дорис проводила их, села в свою машину и направилась на северо-восток, в Флоренсвилл.

К своим родителям.

И к Тейлорам…

Вернувшись домой, она потерянно побродила по пустым комнатам, вышла на веранду и забралась в гамак, изнывая от духоты.

Взгляд остановился на быстро тающей солнечной полоске мрачнеющего неба, слух тревожно улавливал каждый звук замершей в предгрозовой тишине природы.

Сверкнула молния.

Ей и раньше нравилась гроза, и она часто наблюдала за ней из гамака со свернувшейся рядом калачиком дочерью. Гром когда-то напугал Кэт, когда она была поменьше, и каждую следующую грозу малышка испуганно прижималась к матери. Со временем она преодолела свой страх, но до сих пор ей было спокойнее пережидать ярость разгулявшейся стихии, уютно пригревшись в материнских объятиях.

Все это было раньше, а теперь…

Вчера вечером, когда дочь вернулась после обеда с Тедом, она прошла прямо в свою комнату, не сказав ни слова. А сегодня утром никак не реагировала на попытки разговорить ее. Проглотила свой состоявший из одного мороженого завтрак перед телевизором, оделась и в ожидании Теда вышла поиграть с Сэмом. Она даже не попрощалась, садясь в машину.

"Я никогда не буду снова любить тебя".

Сколько может гневаться маленькая девочка? Эта мысль не оставляла ее в покое. Долго ли будет ненавидеть ее? Прошло лишь сорок восемь часов, как дочь все узнала, а ощущение такое, будто — целая жизнь. Они всегда были безгранично близки и тем труднее сейчас переносить этот разлад.

Снова раздалось грохотание, на этот раз ближе и продолжительнее. Определенно гром. Гроза приближалась. Она печально отметит конец одного из худших дней в жизни Дорис.

С другой стороны дома послышалось ровное гудение хорошо отрегулированного автомобильного двигателя, потом хлопанье дверок. Прибыли дочь и Тед. Дорис знала, что он обязательно проводит Кэт в дом, и так она увидит его хоть на минутку. Ей и хотелось этого отчаянно, и одновременно было страшно, что боль от встречи окажется невыносимой.

Разумеется, первой из-за угла показалась дочка, следом — Тед. На ней была новенькая бейсбольная кепочка, а в здоровой руке — целая куча подарков. Похоже, первая вылазка с Тедом в роли отца прошла удачно.

Дорис была обижена, что ее не догадались пригласить. Она бы и не поехала — ее вовсе не интересовали старинные пушки форта в Огастоне, но само приглашение было бы приятно.

Она уже сидела в гамаке и, откинув волосы с лица, тихо приветствовала их:

— Хэй, Кэт, Тед.

Дочь распахнула на веранде дверь из металлической сетки и поспешила прямо в дом, даже не взглянув на мать, а лишь приостановившись, чтобы бросить отцу через плечо:

— Спасибо за поездку, Тед, и за подарки. До скорого!

— О'кей. — Тед осторожно прикрыл дверь на крыльцо в тот момент, когда Кэт с шумом захлопнула кухонную, и остановился, как неприкаянный. Ну, конечно, он, как и дочь, не желал оставаться с ней наедине.

Дорис опять прилегла в гамаке. Она не стала бы упрекать Теда, если бы и он тихо и молча улизнул, но ему вроде и не хотелось уходить. Засунув руки в карманы, он подошел к плетеному креслу-качалке, поставил ногу на нижнюю перекладину и стал со скрипом покачивать.

— Мы пообедали на обратном пути, — наконец проронил он.

Не поворачивая в его сторону голову, Дорис кивнула. Так оно и лучше — теперь не придется готовить обед, который дочь все равно не разделила бы с ней, а самой есть не хотелось.

— Мы осмотрели огастонский форт, прокатились на катере, побродили по сувенирным лавкам для туристов.

— Ей наверняка все понравилось.

Женщина почувствовала на себе пристальный мужской взгляд. У нее возникло ощущение, что даже в полутьме он мог разглядеть ее лучше, чем ей хотелось бы. Не очень-то хорошо она выглядит последние два дня — и нервы, и слезы, и эта сердечная боль…

— Ты здорова? — негромко спросил он.

— Нет. — Ее прямота заставила его почувствовать себя еще более стесненно. Он перестал скрипеть качалкой и подошел к гамаку. Дорис не хотелось вызывать к себе жалость и она добавила: — Просто устала сегодня. — И вообще, подумала она, не хватит ли с нее этой прямоты и честности, из-за которой теперь придется страдать всю оставшуюся жизнь.

Тед сел в кресло, развернув его так, чтобы оказаться лицом к ней.

— Кэт сказала, что ты собиралась съездить в Флоренсвилл.

Ее доченька, должно быть, подслушивала, когда она звонила своим родителям и родителям Грега, чтобы договориться о встрече, ибо не говорила ей, куда собирается. Она не хотела, чтобы Кэт знала о поездке, пока сама не разберется, как новости отразятся на семейных отношениях.

— Ты им сказала?

— Да.

— И они…

— Они были ошеломлены!

Да, да, не расстроены, не рассержены, не разочарованы, не встревожены. А именно шокированы, ошеломлены, разгневаны. Они обвиняли и осуждали. Мать кричала на нее. Отец наградил ее таким убийственным взглядом, что не хотелось жить. Он с силой сбросил со своего плеча ее руку и отвернулся. Ее свекор неподвижно сидел с побелевшим лицом, не произнося ни слова. Он выглядел так же, как и в тот день, когда она сообщила ему, что погиб Грег — потрясенным, испытывающим запредельную боль. Свекровь заплакала, а Джим обозвал грубыми и оскорбительными словами.

Стыд. Это слово только и звучало. Тебе должно быть стыдно всю жизнь, бросил ей в лицо Стив. Лечь в постель с этим мужчиной — это значит потерять последний стыд, кричала мать. Но больнее всего была отповедь отца — ты опозорила нас, Дорис. Осрамила свою семью, своего мужа, свой брачный обет, себя.

— Что они сказали?

Дорис сжалась в гамаке, повернувшись набок и уткнув голову в согнутые колени. Сожмись она чуть больше, пришло в голову Теду, и ее бы не отличить от зародыша, испугавшегося появляться на свет Божий, на глаза людские в срамном виде. Обычная и весьма приличествующая поза для человека, оказавшегося в большой беде, особенно в ее совсем скверной ситуации.

— Не очень-то я их обрадовала.

Мягко сказано. Мать расстроилась до такой степени, что сказала, что лучше бы дочери не появляться у них, пока они не придут в себя, пока не разберутся в своих чувствах и не поймут, смогут ли когда-нибудь простить ее за такое ужасное поведение и обман.

Все оскорблены и угнетены, и всецело по ее вине. Она заслуживает наказания за то, что причинила столько бед, но… сколько же страдать ей самой? Сколько боли и позора придется перенести, пока на чашах Немезиды не уравновесятся тяжкий груз вины и кары, и пока невесомый — покаяния и искупления!

Истинное горе!

— Почему ты так поступила, Дорис?

Плотно сомкнув веки, она поддалась стихиям природы, впитывая освежающую прохладу ветра, который порывами пробегал по веранде, принося запахи накрапывающего дождя. Теперь, когда Тед и Кэт дома, она готова к буре. Дождливая ночь нужна, как союзник ее слез, вот только из-за молний их не спрятать…

Чувствуя, что мужчина наблюдает за ней, она медленно открыла глаза. Грозовые тучи затемнили небо, ускорив наступление сумерек. Она едва различала черты его лица, но не сомневалась, как если бы видела при дневном свете, что оно сурово. Неумолимо.

— Это казалось самым легким выходом из положения, — со вздохом ответила Дорис. — Все верили, что я была хорошей женой Грегу, что верна ему, что Кэт его ребенок, и я не стала никого разубеждать. Так было удобно для всех.

Это лишь повторение того, что он наговорил ей во вторник ночью, выругался про себя Тед.

— Отвечай на вопрос, черт побери. Не прячься за мою версию.

— Нет у меня никаких ответов, — устало возразила она. — Мне было девятнадцать. Я была глупой, эгоистичной. Совершила ошибку. Мне было трудно и хотелось, чтобы стало легче и не мне одной. Я сделала выбор, он оказался неправильным. Теперь я плачу за него и буду еще долго платить. Если тебя это не устраивает, ну что ж, извини, это все, что я могу сказать.

— Почему ты не сообщила мне, что беременна, после гибели Грега?

Она нервно рассмеялась.

— После гибели Грега я едва могла одеться самостоятельно. Не могла даже подумать о том, чтобы приготовить себе обед. Целую неделю я провела в постели, рыдая.

— А позже? — нетерпеливо бросил он. — После того, как прошло первое потрясение?

— После? — отозвалась она, как эхо. — У тебя так и бывало? После смерти твоего отца, после смерти Джуди и Грега ты оплакивал их несколько дней, а потом жил, как прежде?

Что на это ответить? Даже сейчас, много лет спустя, он все так же скорбел по потерянным им дорогим людям.

— После похорон Тейлора я стояла у его могилы, уже на пятом месяце беременности, сжимая в руках флаг, который мне дали парни из почетного караула, и ко мне подошла его мать, обняла и сказала: "По крайней мере, у нас будет его ребенок. В нем будет жить память о Греге".

Дорис перекатилась к краю гамака в противоположную от середины веранды сторону, встала и, прислонившись плечом к угловому столбу, уставилась в ночь, окутавшую замерший городок. Его тишину тревожно нарушали раскатистые предвестники приближающейся грозы, а темноту вспарывали далекие молнии…

— Оставшиеся месяцы беременности и особенно первые годы жизни Кэт я пользовалась всей той любовью и поддержкой, которые только можно было ожидать от семейства Грега. Его братья приезжали сюда и помогали по дому. Пока я была в школе, родные тетки сидели по очереди с малышкой. Меня приглашали на все семейные праздники, чтобы я не чувствовала себя одинокой. Устраивали дни рождения — и свои и наши с дочкой, приглашали на праздники Дня всех святых, Пасхи, Четвертого июля[5]. На Рождество они помогали мне делать покупки, готовить, украшать дом задолго до его наступления, полагая, что мне особенно тяжело даются дни, близкие к дате гибели Грега…

Дождь пошел сильней, Дорис подняла руку и прижала ладонь к металлической сетке, тряхнув ее. На перила стекли жидкие ручейки.

Где же ливень, гроза, буря, подумала она?

— А что бы сделал ты, Тед?

— Я был бы здесь, если бы все знал.

— Знал бы, если бы связался со мной, — с укором прошептала она.

Тед поднялся с кресла и хотел подойти к Дорис, но мешал гамак. Их разделяли всего несколько шагов и… гнев и боль. И масса ошибок.

Она права. Если бы он пришел к ней, когда батальон вернулся на родину, то наверняка заметил бы, что женщина готовится стать матерью. Он бы обязательно прикинул и смекнул, что ребенок-то его. Но какая от этого была бы разница?

— Если бы я появился, ты сказала бы правду? Ответила бы матери Грега, что не будет живой памяти о ее сыне? Призналась бы, что ребенок, на которого она так рассчитывала, вовсе не ее внучка? Побоялась бы!

— Нет! — с обидой, но уверенно возразила Дорис. — Я была одна и если бы рассказала правду, то потеряла бы помощь и поддержку близких людей. Тейлоры отвернулись бы от меня. И моей семье пришлось бы нелегко. Мое признание все равно не вернуло бы тебя. Я была бы совсем одинокой. Но если бы ты был здесь и я знала, что могу положиться на тебя, что ты будешь со мной, когда родится Кэт, поможешь мне растить ее, будешь любить, я рассказала бы им все…

Это он обязан был не допустить обмана. Если бы ей не хватило смелости, сам бы громогласно объявил Дорис возлюбленной и признал свое отцовство.

Если бы только он знал.

Если бы она ему все рассказала.

— Я поклялся, что буду держаться подальше от тебя. — Тед увидел, как женщина вздрогнула и повернулась к нему с таким обескураживающим взглядом, словно вот-вот выпалит: "Все вы такие после первой ночи". Но она выжидающе молчала и ему оставалось лишь торопливо и сбивчиво продолжить: — Я помог откопать тело Грега и чувствовал себя настолько виноватым перед ним, что… Это моя страсть к тебе, зависть и ревность к нему стали причиной его гибели. И я поклялся перед его прахом, что больше не подойду к тебе. Это было наказание самому себе за то, что желал его исчезновения, за то, что принес горе и тебе и его семье.

Дорис молча повернулась спиной к покаявшемуся обвинителю, ухватилась за перекладины мокрой от дождя сетки и прижалась к ней лбом. Гроза не торопилась показывать свой буйный норов, но установила некое равновесие между дневной духотой и сырой ночной прохладой.

А может, эта грозная стихия вообще обойдет стороной и их городок, и ее дом, и ее израненную душу…

Тед наблюдал за женщиной, мучаясь мыслью о том, как плохо ей будет теперь и в собственной семье, и с семьей Тейлоров. Что они сами переживают, какую кару уготовят виновной? Как они будут относиться к ней, разрушившей надежды и на вечную вдову Грега, и на живую память о нем, и на примерную дочь, сестру, невестку?

Когда разрушительница надежд заговорила, ее голос дрожал от слез, а в неожиданном вопросе затаилась материнская тоска:

— Ты собираешься забрать ее, Тед?

— Забрать ее…

— Кэт, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы дочь жила с тобой? Потребуешь опеки? Заберешь ее у меня?

Удивленный отец попытался преодолеть не только разделявшее их расстояние, но и появившуюся в последние дни душевную отчужденность. Размашисто перешагнув через гамак и став за спиной напуганной нелепой мыслью матери, он мягко положил теплые ладони на ее холодные и мокрые руки.

— Неужели ты думаешь, что я пойду на такое, Дорис? Ты же ее вскормила, вырастила. Дочь любит тебя…

— Уже не любит, — прервала она его со всхлипом.

Нерешительно, сожалея, что так долго мучит ее, он осторожно повернул Дорис лицом к себе и неуклюже притянул к груди.

— Кэт все так же любит тебя, дурочка. Она просто переживает, что мы все страдаем.

Он сжимал ее в объятиях, гладил по волосам и одновременно упрекал себя — ведь вчера еще зарекся никогда больше не обнимать эту женщину.

Х-м, может, ему и не дышать больше никогда?

Как бы сердит он ни был, каким бы обманутым себя ни чувствовал, он не мог отпустить ее так легко. Не мог отказать себе в такой близости.

В конце концов она отступила на шаг, обхватила ладонями щеки и подняла на него глаза.

— Что же делать, Тед?

— Не знаю, — честно ответил он.

— У меня было столько надежд, — тихо и печально промолвила она. — Я так мечтала…

Безумие спрашивать об этом, но он все-таки спросил:

— О чем?

— О нас. О Кэт. О том, чтобы создать семью. О том, чтобы заново влюбиться.

Нестерпимая боль пронзила его. Одно дело самому думать о браке с этой женщиной, о любви и семье. Долго, очень долго мечтал он об этом. Но как же больно слушать, как обо всем том же говорит она.

— Ты обманула меня, Дорис. Ты столько лет прятала от меня мою дочь. Я уже не смогу восполнить все эти годы. Не смогу разделить с ней эту часть ее жизни.

— Прости за все, — тоскливо произнесла она. — Если твоя неприязнь ко мне так велика, тебе не обязательно видеть меня. Я не буду тебе мешать. Можешь встречаться с Кэт, когда пожелаешь, а я… я…

Тед шагнул к ней, прикоснулся губами к ее рту, заставив замолчать.

— Ты считаешь, что, не видясь с тобой, мне легче забыть тебя? Ты думаешь, я перестану… — Он оборвал фразу. Любить тебя. Именно это он и собирался сказать. Неужели ей непонятно, что он влюблен в нее, и не собирается скрывать это. И тем не менее, ни разу не говорил ей этих слов. И не мог сказать сейчас.

— Тед, пожалуйста…

Он снова коснулся ее губ, не давая говорить. Пожалуйста, не целуй меня? Пожалуйста, не оставляй?

Да ему только и нужно — быть рядом с ней. Трогать ее, целовать, ощущать языком ее рот, прижимать к себе, чувствовать биение ее сердца. Ему нужен даже вот этот тихий вздох, легкий жест и эта виноватая улыбка, вызывающие желание, вожделение и, да поможет ему Бог, разжигающие любовь, которую он питает к ней.

Вот что ему нужно, только не сейчас. Он не может предаться любовным утехам, как бы отчаянно ни хотел этого. Это ничего не решит: удовлетворенная страсть угомонится, а все их проблемы останутся, причиняя обоим все ту же острую боль.

С ощущением, будто разрывает собственную душу, Тед оторвался от вожделенных губ и молча пошел к двери. Остановившись на пороге, оглянулся.

— Эх, Дорис, если бы ты знала, как… — Не закончив фразу, он сокрушенно махнул рукой, вышел под дождь и, быстро обойдя дом, залез в машину. Поскорее и подальше от снедающих сердце страстей и душевных мук.

Если бы он питал к этой женщине только ненависть, то мог бы уйти, не оглядываясь. Не испытывая боли. Но он не может смотреть на нее и не хотеть ее, как не может общаться с ней, не чувствуя себя таким обманутым, таким оскорбленным и… таким безнадежно влюбленным.

Ненавидь он ее лютой ненавистью, его мучению уже пришел бы конец. Собственная постель не казалась бы ему такой одинокой и постылой. Его сердце не ощущало бы подобную пустоту.

Испытывай он только ненависть, его бы не трогала ее растерянность и беззащитность. Он спокойно смотрел бы на нее и, видя и слыша, как она плачет, зная, как страдает, не разделял бы ее боль, не хотел бы помочь.

Но все в ней трогает его так, как ничто никогда не трогало. Он не уверен, будут ли они жить вместе, смогут ли простить друг друга, но не сомневается в одном: он не может без нее!

Когда в среду вечером Тед заехал за дочерью, Дорис вздохнула с облегчением, не потому, что была счастлива видеть его, а потому, что ей просто необходимо было передохнуть. Каждый из последних дней был нелегким, но сегодня после полудня дочь вела себя просто невыносимо.

Все началось, когда вернувшаяся домой раньше обычного Дорис прервала игру Кэт с соседскими ребятишками. Девочка была страшно недовольна тем, что ее оторвали от детских забав и заставили в середине дня идти домой и привести себя в порядок перед визитом к врачу. Она капризничала и дулась все то время, что они были в поликлинике, словно только и мечтала поскорее отделаться от матери. А вернувшись домой, вредная девчонка, наоборот, не отходила от нее ни на шаг, нарочно досаждая, раздражая, нервируя.

У Дорис, казалось, вот-вот иссякнет терпение.

Выручил звонок в дверь.

— Хэй, Тед, — приветствовала своего избавителя расстроенная мать. Он выглядел неотразимо в джинсах и тесно обтягивающей сильные плечи и грудь майке. Дорис хотелось броситься к нему на шею, обнять или просто прикоснуться. Желание было таким сильным, что она быстро сунула руки в карманы своих брючек. — Заходи, Кэт в гостиной.

— Она прошла медицинский осмотр?

— Да. Ей сделали снимок руки и сказали, что все хорошо.

Тед заглянул через широкую дверь в гостиную. Развалившись на диване и положив ноги на кофейный столик, его дочь, задрав голову, уставилась в громко орущий телевизор. На девочке была напяленная до глаз ненавистная матери старая бейсбольная кепка.

— Она устраивает тебе веселую жизнь?

Дорис попыталась улыбнуться, но губы не слушались ее.

— Она приспосабливается.

— Медленно?

— Пожалуй, лет через двадцать справится.

— Я поговорю с ней…

— Не надо, — возразила она, тронутая его предложением, но уверенная, что от этого будет только хуже. Сейчас Кэт вымещает свои обиды и злость на ней. Если Тед вмешается, то и ему может достаться. — Позаботься о своих собственных взаимоотношениях с ней. Обо мне не беспокойся.

Отведя от нее глаза, он вспомнил, что захватил кое-что из почтового ящика.

— Вот твоя почта и газета.

— Спасибо. — Положив газету на столик в холле, Дорис стала перебирать небольшую пачку конвертов. Там оказалось уведомление от страховой компании — несомненно, по поводу руки дочери, один счет, пустяковые письма от неведомых обществ, рекламные открытки. Взгляд замер на знакомом желтом конверте, выглядевшим немного потрепанно после того, он побывал во Флоренсвилле и вернулся обратно.

Она не плакала уже три дня и думала, что совсем выплакалась, но моментально навернувшиеся слезы предупреждали, что все еще впереди. Трясущимися руками Дорис положила почту на столик, резко повернулась и пошла по коридору на кухню. Она уперлась руками в разделочный стол и прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать готовый вырваться из нее стон обиды и горечи. Рядом остановился Тед, держа в руке расстроивший ее конверт.

Он молчал. Не было нужды спрашивать что-либо — все объясняли адрес ее родителей и пометка, видимо, сделанная аккуратным почерком матери: "Вернуть отправителю". Вполне понятно, что это означает.

Прежде чем он успел что-то сказать, торопливо заговорила Дорис:

— Хочу попросить тебя об одном одолжении. Родители пригласили Кэт к себе на несколько дней. Я думаю, пусть едет, только я… я не могу ее отвезти. Ты не сделаешь это сегодня?

— Почему бы тебе не пообедать с нами и не поехать вместе?

Как ни приятно было это приглашение, Дорис покачала головой:

— Я не могу.

Кэт будет в ярости, если она отправится с ними, а мать — если она появится в родительском доме. А их ярости ей уже достаточно на сегодня. Больше просто не выдержать.

Дорис взяла несколько тарелок с разделочного столика и начала споласкивать их. Когда в третий раз подряд одно и то же блюдце упало на дно раковины, Тед завернул кран, вытер дрожавшие рука хозяйки полотенцем и повернул ее лицом к себе.

— В конверте поздравительная открытка родителям, — всхлипнула она. — В пятницу тридцать вторая годовщина их свадьбы.

Тед обнял ее, поглаживая по спине и успокаивая вдруг вырвавшимися словами нежности:

— Все пройдет, милая… — Но ласкал он не любимую женщину, а униженную и оскорбленную дочь Джеймсонов.

— Нет, Тед, — прошептала она, пытаясь высвободиться из его рук, хотя жаждала нежности. Ей так хотелось опереться на него, положиться на его силу, забыть все плохое и продлить наслаждение этим мигом.

Но в том-то и дело, что мигом. Было бы восхитительно чувствовать постоянно его тепло, прикосновение его рук, губ, быть в интимной близости с ним. Но мгновение не продлится, он отпустит ее и она окажется такой же одинокой, как всегда, почувствует еще большую опустошенность, чем когда-либо.

А Тед не выпускал ее из объятий, несмотря на легкий протест. Обнимая ее, согревая своим теплом, он чувствовал, как оттаивает сам. Как он может быть таким неумолимым, так сердиться и сочувствовать, искренне сострадать? Так ненавидеть, и так жаждать близости с ней?

Он приподнял ее голову, чтобы видеть лицо. В женских глазах боль, печаль, раскаяние и… любовь. Мог бы увидеть это и раньше.

Любовь.

— Дори, милая, я…

Тед поднял ее руку со своей груди, поднес к губам, поцеловал в ладонь и… опустил. Нет, его душа еще не оттаяла.

— Приготовь вещи Кэт, — мягко проговорил он. — Я отвезу дочку.

— Почему вы сердитесь?

Вопрос Кэт нарушил молчание, царившее, пока они не отъехали от дома достаточно далеко. Порывшись в брошенной на заднее сидение сумке, девочка достала новенькую бейсбольную кепку и, сорвав с себя "любимую" мамину, надела обновку, лихо сдвинув на затылок. Теперь отец мог видеть глаза дочери. Как никогда похожие на материнские — темные, выразительные, уязвленные.

— Почему ты решила, что я сержусь?

— Вы почти ничего не говорили, пока были у нас. Чем ближе мы подъезжаем к дому бабушки, тем быстрее вы едете и сильнее сжимаете руль. Если вы не хотели везти меня, мы могли подождать тетю Кэрол, и она захватила бы меня. Вы сердитесь, потому что я не сказала маме "до свиданья"?

Дорис просила его не лезть в ее родительские дела, но будь он проклят — разве Кэт ему не дочь? Он вправе вмешаться.

— Ты собираешься злиться на нее всегда?

— Может быть.

— Почему ты хочешь сделать ей больно, Кэт?

Девочка отвернулась, уставившись в боковое окошко.

— Она обманула меня, все испортила. У меня были две бабушки и два дедушки, и все любили меня, а теперь все рассердились.

— Все продолжают любить тебя, детка.

— А бабушка Эванджелин? — спросила она. — А дедушка Тейлор? Дядя Джим и дядя Стив? Я уже им не внучка и не племянница. Я даже не Тейлор. И никакая им не родственница. Боюсь, они уже не захотят меня видеть. Я знаю, что они возненавидели маму и могут возненавидеть меня тоже.

Притормозив, Тед свернул с дороги в первом подходящем месте. На автостоянке небольшого магазинчика остановил машину и повернулся лицом к дочери.

— Никто не будет ненавидеть тебя, Кэтти, — сказал он, снимая с нее кепку и проводя рукой по волосам. Таким мягким, гладким, шелковистым. Как у ее матери. — Никто ни в чем тебя не винит. Не знаю, как все изменится, детка. Думаю, ты это поймешь, пока будешь находиться в гостях. Никто и не вздумает вдруг разлюбить тебя.

— Если они возненавидят меня, я никогда не перестану ненавидеть ее, — упрямо заявила девочка. — Я лучше останусь с остальными родными, чем с мамой.

Ее слова только усугубили боль, пронзившую его, когда он увидел, как Кэт пытается сдержать слезы.

— Неужели ты такая злопамятная? — Тед взял ее руку и стал перебирать пальчики. — Я бы предпочел твою маму всем своим родственникам.

Высвободив руку и расстегнув ремень безопасности, она поднялась на колени на сиденье лицом к отцу.

— Нет, Тед, не говорите так. Вы же должны сердиться на нее, как и все остальные.

— Не получается что-то, золотце. Если я рассержусь на тебя, это же не значит, что я должен и возненавидеть, а? Что же, по-твоему, если ты сделала что-то не так, я уже не могу больше любить тебя?

— Но она солгала, Тед!

— Каждый может совершить ошибку, Кэт. Мама была очень молода, моложе твоей тети Софи, и ошиблась. Она ведь не собиралась причинить боль стольким людям. И не намеревалась сделать больно тебе. — Или ему самому, подумал он. Женщина была одна. Думала, что он уже никогда не вернется. И выбрала не лучший выход. Какую бы боль ни причинила всем, она ведь этого не хотела. — Послушай, солнышко, — продолжил он, притягивая дочь к себе. — Я не прошу тебя забыть обо всем и не надеюсь, что ты сделаешь вид, будто ничего не случилось. Понимаю, ты обижена, сердита и это естественно. Мы все в подобном положении. Просто помни: что бы мама ни сделала, она очень тебя любит. Помни, что и ей больно. И не зловредничай, чтобы досадить ей еще больше.

Обиженная упрямица долго выдерживала ласково требовательный отцовский взгляд, потом наконец кивнула и уселась как следует на сиденье. Подождав, пока он выедет на шоссе, она неожиданно выпалила:

— И вы сами тоже?

— Что тоже?

— Вы сказали, если я сделаю что-нибудь плохое, это не значит, что перестанете любить меня. Так вы любите меня?

Он бросил на дочь взгляд — она пялилась на свой грязно-зеленый гипс, как на самую важную для нее в данный момент вещь, — и улыбнулся. Девчонка чертовски нравится ему, признался он как-то Дорис. И привязался к ней, наслаждался, когда она рядом, и все это было чистой правдой. Но чем больше времени он проводил с Кэт, чем теснее становились отношения между ними, тем большую глубину приобретали его чувства к ней. Семейные узы, отцовская любовь гораздо больше, нежели привязанность и симпатия.

Дочь бросила на отца нетерпеливый взгляд и нахмурила брови.

— Так что? — требовательно спросила она.

— Трудно любить такую сердитую физиономию, — поддразнил он и, засмеявшись, приподнял ее подбородок. Кэт нахмурилась еще больше.

— Так любите?

Согнав с лица веселость, он серьезно ответил:

— Да, моя хорошая, и думаю, что очень.

Насупленная детская мордашка растаяла в улыбке.

— Конечно, любите. Я ваш единственный ребенок. Вы просто обязаны любить меня.

…Элиза Джеймсон вышла из дома, услышав шум машины, и Кэт бросилась к бабушке вприпрыжку, пока Тед доставал вещи дочери. Девочка пробудет в гостях до воскресного вечера, сказала Дорис, провожая их. Конечно, Кэт нуждалась в такой целительной разлуке, чтобы легче было простить свою мать, прочувствовав, как многого в жизни без нее не хватает.

Через четыре дня и четыре ночи в строгом доме миссис Джеймсон она начнет скучать по материнской ласке.

Обнявшись и поцеловавшись с бабушкой, Кэт обернулась и крикнула:

— Спасибо, что привезли, Тед! Увидимся в воскресенье.

Она побежала в дом, а Элиза осталась, чтобы забрать вещи.

Женщина была вежливой в первый раз, когда они познакомились, холодной и равнодушной — во второй. Сегодня вечером она даже не пыталась скрыть своей неприязни.

— Благодарю, что привезли мою внучку, — холодно проронила она.

Тед поставил сумки на покрытую ракушечником дорожку.

— Я привез ее потому, что ваша дочь не рассчитывает здесь на радушный прием.

Щеки миссис чуть порозовели.

— Отношения между Дорис и нами — это семейное дело, мистер Хэмфри. Вас оно не касается.

— Кэт моя дочь. Дорис — мать моей дочери. Что затрагивает ее, касается и меня.

Она вскинула голову, и от этого движения стала выглядеть еще холоднее и надменнее.

— Наша семья переживает трудное время, и я не хочу обсуждать трудности с чужаком.

Тед сухо улыбнулся. Если бы он вырос в одной из таких фешенебельных вилл, как эта, а не в трущобах Балтимора, то вполне мог посчитать невежливым продолжение разговора в таком духе. Но раз дело касалось Дорис и Кэт, ему наплевать на обходительность.

— Думаю, трудно Тейлорам, а не вам. Это они потеряли внучку. Это они узнали, что в Кэт не живет частичка их погибшего сына. Вы же не потеряли ничего.

— А, понятно. Мы ничего не потеряли. А как насчет нашей гордости, мистер Хэмфри? Как насчет нашей веры? Всю свою жизнь Эванджелин Тейлор была моей лучшей подругой, а я уже не могу смотреть ей в глаза. Дорис обманула нас. Опозорила в глазах наших лучших друзей. Она обманывала нашу семью и семью Грега на протяжении десяти лет ради своего благополучия. Она скрасила их потерю внучкой, которую они любят и помогают воспитывать, а потом так жестоко отобрала.

Тед нетерпеливо повторил умудренной опытом немолодой женщине слова, кажется, понятые даже ее маленькой внучкой.

— Дорис совершила ошибку.

— Это уж точно. Ее ошибка в том, что она связалась с вами. — Холодная миссис наклонилась, чтобы взять вещи Кэт, но внезапно выпрямилась и посмотрела мужчине в глаза. — Вы можете себе представить, каково нам было услышать, что она неверна Грегу? Мы не любили бы его больше, будь он нашим собственным сыном. Всю жизнь они были вместе. Этого хотели они сами, этого хотели все мы. Они прекрасно подходили друг другу. Такая радость охватила наши семьи, когда они стали супругами, и такой шок поразил, когда он погиб. Смерть Грега потрясла нас. Нам помогло выжить только известие, что Дорис носит его ребенка. И вот, десять лет спустя, она заявляется сюда и объявляет: "Эй, вы, я обманула вас. Кэт вовсе не дочь Грега. Ее отец — один морской пехотинец, с которым я гульнула ночку — ошибочка вышла. Вы уж извините". Воображаете, что мы почувствовали в тот момент? Вы хоть можете себе представить наш позор?

Он поразился, как это ей удалось, как она ухитрилась сделать из слов "морской пехотинец" ругательство. В ее устах они прозвучали так, словно Дорис прыгнула в койку с первым попавшимся, а не отдала свою истинную любовь тому, кто так любил и любит самую прекрасную на свете женщину. А эта чопорная дама превращает их волшебную ночь в… И морской пехотинец ругнулся про себя.

— Чего именно вы стыдитесь, миссис Джеймсон? — сдержанно спросил оскорбленный Тед. — Кэт остается все тем же человеком. Тот факт, что она моя дочь, а не Грега, этого не меняет.

— Я стыжусь своей дочери. Она обманула человека, которого любила, — холодно ответила Джеймсон. — Она предала наших лучших друзей, которые любили ее, как дочь. Она насмеялась над брачным обетом, над нашей любовью к ней.

— Значит, ваша любовь к ней зависела от ее верности Грегу, от вашего представления о подходящей для нее партии. — Он с отвращением покачал головой. — Так вот, Тейлор не был совершенством, миссис Джеймсон, во всяком случае не для нее. Вы сказали, что едва ли любили бы его больше, будь он вашим сыном. Именно так и любила его Дорис — как брата. Она не была влюблена в него и поняла бы это, пока не стало поздно из-за столь поспешного бракосочетания. Если бы только ей дали время. Если бы не внушали, что она обязана выйти замуж именно за этого человека, как будто она не имела права, повзрослев, сделать свой выбор.

Легкий румянец на щеках женщины багровел по мере того, как Тед говорил. Дама была в ярости и одновременно казалась… немного смущенной. Почему? Потому что стала меньше любить свою дочь из-за ее неверности Грегу? Или потому что знала, что оказала на Дорис давление, чтобы она вступила в брак, к которому не была готова, с человеком, которого не любила.

На чашу весов справедливости Тед продолжал бросать свои доводы.

— Вы ведь знали, что дочь не была влюблена в жениха!

Смущение Джеймсон стало заметнее.

— Вы знали, но подталкивали ее к браку. Вам так нетерпелось соединить свою семью с семьей вашей лучшей подруги, что было совершенно наплевать, будут ли ваши дети счастливы.

— Они были прекрасными друзьями, — заговорила женщина, тщательно подбирая каждое слово и с нотками сомнения в голосе. — Они обожали друг друга. Это гораздо важнее той любви, о которой вы рассуждаете.

— Я говорю как раз о той любви, которая приводит к настоящему супружеству. Ваши семьи добились своего, миссис Джеймсон. Вы заставили своих неискушенных детей сочетаться браком. Но вы не могли бы заставить их остаться вместе. Если бы Грег не погиб, их брак не дожил бы и до рождения Кэт. Они не были влюблены друг в друга, и дружба с детства не спасла бы их.

— А вы, значит, мистер Хэмфри, и Дорис влюблены друг в друга! — сделала неуверенный выпад уязвленная мать. — Она ведь обманула и вас. Она лишала вас любви вашей дочери на протяжении девяти лет. Предпочла дать ребенку фамилию своего мужа, а не вашу. Воспитывала Кэт без вас, не дав вам быть ее отцом. Как вы справитесь с этим? Или ваша "любовь" достаточно крепка, чтобы обзавестись семьей?

Теперь и у Теда начало гореть лицо, и его охватило чувство вины и стыда, которое он испытывал и без посторонних нравоучений. Услышав голоса, он оглянулся и увидел Кэт и ее дедушку, выходящих из дома. Они держались за руки и оживленно, со смехом о чем-то разговаривали, направляясь к беседующим.

Поборов смущение, непрошенный в этом доме гость бестрепетно встретил выжидательный взгляд хозяйки.

— Прекрасный вопрос, миссис Джеймсон. Думаю, жизнь скоро даст на него ответ.

Оставив бодро вышагивающего деда, Кэт пронеслась пулей по подъездной дорожке и, подскочив к Теду, повисла у него на плече.

— Хорошо, что вы еще здесь, — выдохнула она. — О чем это вы разговариваете?

— О том, какой ты любопытный отпрыск, — заулыбался Тед.

— Хэллоу, Тед, — мистер Джеймсон протягивал навстречу гостю руку. — Рад видеть вас снова. Спасибо, что привезли внучку. Я говорил ей, что Кэрол или я сам заедем за ней после обеда, но она оказалась слишком нетерпеливой.

— Ничего особенного. К тому же я хотел доставить вам кое-что еще. — Тед поспешил к машине и достал через окошко желтый конверт. Элиза Джеймсон протянула свою дрожащую руку, но он вручил письмо ее мужу.

На лице старика любопытство сменилось недоумением. Он бросил суровый взгляд на жену и, повернувшись к гостю, негромко сказал:

— Передайте Дорис, я позвоню ей позже. Скажите, что мне будет очень приятно видеть ее у нас на юбилее в субботу.

Тед кивнул, опустился на корточки перед Кэт и открыл было рот, чтобы заговорить, но она обвила рукой его шею и, хихикнув, опередила:

— Знаю: "Будь хорошей, слушайся всех, в том числе и тетю Софи, и не намочи гипс".

— Ты забыла сказать "чисти зубы", — напомнил отец. — На самом деле я собирался пожелать тебе хорошо провести время и улучшить настроение к воскресенью. Надеюсь, ты найдешь здесь ответы на некоторые из твоих вопросов.

Дочь наклонилась к отцу и положила ладошку на его щеку.

— Трудно любить такую сердитую физиономию, — передразнила она его, прижалась к плечам и прошептала: — Но я люблю.

XIII

Дорис сидела в кресле-качалке на веранде и, подобрав одну ногу под себя и опустив другую на пол, отталкивалась время от времени. Наступил воскресный вечер, еще один тихий вечер, но на этот раз тишина никак не была связана с надвигающейся грозой. Безмолвие замерло внутри нее.

Последние четыре дня были самыми одинокими в ее жизни. В среду она не могла дождаться, пока Тед увез дочь, чтобы получить хоть немного покоя. Но в момент, когда они отъезжали, она хотела позвать их и упросить дочь остаться дома.

Позже позвонил Тед, передал, что юбиляр приглашает ее на уже вчерашнее празднование и признался без извинения, что отдал желтый конверт отцу. Она не была против того, что он взял письмо, не спросив разрешения, ее даже тронул этот жест, хотя и вызвал, вероятно, спор между родителями. Но ей был неприятен тот бесстрастный тон, которым он сообщил ей об этом.

Больше она его не слышала и не видела, как и кого-либо еще. Несмотря на отцовское приглашение, она не поехала на юбилей. Ее присутствие, убедила она себя, вызовет только проблемы, к тому же это была годовщина совместная и мама вправе исключить кого пожелает из своего праздника.

А Кэт так ни разу и не позвонила, чтобы пожелать ей спокойной ночи. В первую ночь, не дождавшись звонка, она долго пролежала без сна, хотя ждала и надеялась. Ждала и ночью в четверг. В пятницу не отрывала глаз от телефона, умоляя его зазвонить, а вчера задолго до сна уже оставила всякую надежду.

Но скоро Кэт будет дома. Ее должен привезти Тед.

Но даже когда они приедут, она, скорее всего, останется такой же забытой и одинокой.

Дорис снова взяла книгу, которую уже пыталась читать, и раскрыла на коленях. На веранде, несмотря на вечер, было жарко, но она предпочла жару гнетущему холодному безмолвию в доме. К тому же могло так случиться, что Тед проводит дочь до порога и уедет. Если так и произойдет, можно хоть взглянуть на него.

Она прочитала страничку или две, не поняв хоть что-нибудь из прочитанного, когда услышала шум спортивной машины. Не разбираясь в механике, удивилась тому, что уловила негромкий рокот двигателя и узнала его прежде, чем появилась машина Теда.

Он завернул на подъездную дорожку и заглушил мотор. Кэт выбралась из машины, оставив свои вещи, чтобы кто-то другой позаботился о них, как всегда.

— Можно, я зайду к Сэму? — спросила она, уже шагая в сторону от дома.

— Сначала спроси маму, — последовал строгий ответ.

— Вы сами можете разрешить мне.

— Но ты же знаешь, что я здесь не командую.

Вздохнув, Дорис подошла к верхней ступеньке крыльца. Две недели назад, с грустью подумала она, после четырехдневного отсутствия дочь стремглав кинулась бы на веранду, перепрыгивая через ступеньки, и бросилась бы к ней с объятиями, торопливо сообщая при этом, что она делала все это время и как сильно соскучилась.

Сегодня же, получив отказ Теда, она остановилась недалеко от крыльца и спросила:

— Могу я сбегать к дружку?

— Хорошо, но только на минутку.

Крутанувшись на месте, Кэт припустила через двор, а Тед поднялся по ступенькам, поставил сумки девочки у двери и присел на кресло.

— Мне бы хоть половину ее кипучей энергии…

На лице Дорис мелькнула усталая улыбка.

— Да уж. Бурливость дочери захлестывает меня.

— Зато у тебя были четыре дня умиротворяющего покоя?

— Я бы сказала — омертвляющего. — Она закрыла книжку и, скрестив на ней руки, прижала к груди. — А ты что поделывал? — Ей хотелось знать, чем он заполнил время, проведенное без нее и Кэт, испытывал ли ощущение пустоты, скучал ли по ней.

Хотел ли он еще ее, готов ли простить?

— Ничего особенного. Кэт сказала, что ты так и не появилась вчера на празднике своих родителей.

— Нет, — прошептала она. — Я предпочла побыть дома одна, чем явиться туда, где меня не желают видеть.

— Твой отец хотел, чтобы ты приехала.

— Но мать-то не хотела. — Дорис замялась, ненавидя свою стесненность в отношениях с Тедом и понимая, что сама дала повод для их натянутости. — Кэт довольна поездкой?

— Говорит, что повеселилась там. Уверяет, что родители Грега относятся к ней по-прежнему, любят и никто ни в чем не винит ни ее, ни тебя. — Тед пристально посмотрел на нее. — Тейлоры сказали ей, что она может и дальше называть их бабушкой и дедушкой, если мы не будем возражать. Я ответил, что не против, во всяком случае — со своей стороны.

— Это очень приятно. Ей было бы тяжело потерять людей, которых она всегда считала своими родными.

— А ты волновалась по этому поводу?

— Не особенно. Я была уверена, что и Тейлоры, и мои родители понимают, что ребенок тут ни при чем. Им проще винить меня…

— Ты не боялась потерять свою семью?

Грустно улыбнувшись, она ответила со всей откровенностью:

— Мне не до этого — страшнее было потерять тебя и Кэт.

— Ты думаешь, что такое может случиться? — Лицо Теда стало серьезным, посуровело и ей захотелось навсегда разгладить складки на его лице, но как это сделать? Разве что вернуться на десять лет назад и начать жизнь сначала, чтобы никогда уже не допустить их появления.

С надеждой в голосе Дорис сказала:

— Надеюсь, Кэт со временем переживет случившееся. Конечно, еще долго она не будет доверять мне, но однажды все же простит и будет любить, как прежде.

— А я?

Никто, кроме Кэт, не трогал так ощутимо сердце женщины, как этот мужчина…

— Не знаю, Тед, — прошептала она. — Ты сам должен ответить на этот вопрос.

— Ты же понимаешь, мы не можем продолжать в том же духе.

Ей хотелось услышать другие слова, а эти прозвучали так безысходно. Как последнее прости. А я могу, упрямо подумала она, отгоняя тревогу. Хочу видеть его, быть с ним, любить. Нельзя разрушать то, что было самым чудесным в ее жизни. Но как больно, если уже ничего не исправить.

Останется только одно — сохранить добрые отношения ради дочери. Быть вежливой и равнодушной. Видеть его, только когда он заезжает за Кэт и привозит назад. Передавать ему послания с дочерью, иногда говорить, но не прикасаться, не целовать, не…

— Нам придется принять решение, Дорис, — продолжил он. — Мы должны…

Голос Кэт с улицы прервал его.

— Ты специально это сделал, Майк! Как всегда! — прокричала она со слезами в голосе. — Я тебя отколочу как-нибудь и ты еще пожалеешь! — Она поспешно пересекла двор, бережно придерживая правую руку.

— Ну, нет! Только не это! — вскрикнула Дорис.

Кэт с шумом поднялась по ступенькам.

— Посмотрите на мою руку! — потребовала она, выставляя рану напоказ.

Мать кинулась к дочери. До перелома в этот раз вроде не дошло, но ссадина от локтя до кисти кровоточила.

— Майк опять толкнул тебя на камни?

— Да, и сделал это специально! — Вызов в детских глазах постепенно уступал место слезам. — Когда придет время снимать гипс, я разобью его о башку дурака.

— Майк? Это не тот паренек, который помог тебе сломать руку? — поинтересовался Тед.

— Да. Он просто здоровый хулиган, и я ненавижу его!

— Хочешь, я потолкую с ним? — Мягкое подтрунивание в голосе отца тронуло Дорис, но Кэт помрачнела еще больше.

— Нельзя. Он ябеда и все расскажет своему папаше.

— Мне ли бояться его…

— Он большой, в нем целых семь футов и у него мускулы вот такие, — обеими руками девочка изобразила в воздухе что-то похожее на поднос. — Он может раздавить вас, как жука. Однажды он накричал на маму. Ему ничего не стоит поднять ее одной рукой, но мама накричала на него в ответ.

Хоть раз, подумала Дорис с горькой усмешкой, дочь не преувеличивала. Отец Майка действительно мог бы сделать это, и сын продолжал вытворять все, что заблагорассудится. Но ребятишки продолжали играть с задирой, а с ними — и Кэт.

Дорис подхватила дочь под руку.

— Тебе надо промыть рану. Покажи Теду, где у нас антисептические средства.

Отец и дочь обменялись понимающими взглядами, и Кэт еле слышно спросила:

— Ма, а ты сама не можешь сделать это? — Глядя на родительницу любящим взглядом, бедолага добавила: — Пожалуйста, мамуля…

У Дорис радостно екнуло сердце. Кто бы поверил, что однажды она испытает такой трепет, когда дочь по-будничному — просто, доверчиво обратится к ней, как обращаются за помощью к самому близкому человеку. Это было лучшим, что случилось за последние десять дней.

— Разумеется, — мягко согласилась она. — Пошли на кухню.

Мать тщательно вымыла руки, а Тед усадил дочь на столик. Вытерпев под любящим взглядом родителей свои мучения, озорница воскликнула:

— Ну, Майк, берегись! Ты еще пожалеешь, что связался со мной.

Рассмеявшись, Тед опустил ее на пол.

— Тебе не приходило в голову, что ты нравишься этому задире и он просто не знает, как тебе это показать?

Кэт невозмутимо посмотрела на него.

— Скажете тоже. Я-то не стану любить мальчиков, пока мне не будет столько лет, сколько маме сейчас. Так вернее.

— Это уж точно, — подхватила Дорис намек дочери и суетливо занялась уборкой кухни.

Она тянет время, подумал Тед, наблюдая за женщиной. Не хочет продолжать прерванный разговор. Нет, ей придется выслушать все, что он собирался сказать. Они не могут продолжать в том же духе. Он неприкаян, Дорис несчастна, а Кэт… Слава Богу, хоть она начинает справляться со всем, что обрушилось на детскую душу. Но девочке было бы легче, если бы его отношения с матерью…

Дорис остановилась посреди кухни лицом к нему и еле слышно проронила:

— Пожалуй, мы можем продолжить наш разговор.

Он никак не решался сказать ей то, что пора бы уже сказать. Но и молчать больше не в силах.

— Я решил…

В ее глазах промелькнул страх.

— И что же ты решил?

Тед замешкался. Вот сейчас он наконец все скажет и в ответ услышит: нет! Ну что же, это короткое слово преследовало его десять лет. Но нельзя же терять последней надежды.

— Я хочу жениться, Дорис.

Ее лицо побледнело.

— Жениться? — еле слышно спросила она.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Хочу быть законным отцом и мужем.

Дорис замерла и несмело улыбнулась.

— Тед, ты хочешь сказать, что…

— Что я люблю тебя, Дорис!

Мемориал героев расположен в тенистой аллее вдали от шумной улицы. Обычно тихое и печально-торжественное священное место было в то утро многолюдным, благодаря богослужению в память погибших, большому почетному караулу, присутствию родных и близких тех, чьи имена выбиты на гранитной стене.

Стоя рядом с мужем, Дорис то и дело поглядывала на него. Тед был красив как никогда в парадной форме. Он выглядел серьезным, суровым, пока не посмотрел на нее нежным и любящим взглядом. О, таким любящим взглядом! Супруг взял ее руку в свою. У него была грубая ладонь, мозолистые пальцы. На четвертом красовалось обручальное кольцо.

Их дочь стояла перед ними в скромном платьице. В этом же наряде она присутствовала шесть недель назад на венчании Дорис и Теда. Никаких оборочек для этого сорванца. Уже с утра она вела себя так тихо, как только может вести заскучавшая девятилетняя девочка в платье и туфлях, которые изобретены как наказание.

Последние несколько месяцев оказались нелегкими для Кэт, покаянно размышляла мать. Дела пошли лучше, значительно лучше, после того как Тед переехал в их дом после свадьбы. Еще случалось, что непокорная дочь огрызалась на нее, еще бывало, когда юная мисс Хэмфри не довольствовалась одним лишь родительским словом, продолжала называть отца по имени. Тед не давил на нее, но ведь понятно, что ему больно от этого, что он хочет быть для нее просто папочкой и чтобы Грег полностью ушел из ее жизни. Но отец не настаивал на своем. Он давал ей время.

Время. Всему нужно время. Миссис Джеймсон все еще натянуто разговаривала с дочерью, отказывалась признать Теда членом своей семьи. Родители пришли на их скромное венчание в часовне на базе, но лишь отец посчитал нужным присутствовать на свадебном обеде.

Софи тоже продолжала возмущаться. Дорис подозревала, что сестра заметила слишком очевидное сходство судеб: она просто боялась, что ее любовь к Стиву не сулит того безоблачного счастья, которого жаждала. Не представляла, что в один прекрасный день поддастся искушению полюбить другого. Дорис подумывала поговорить с ней по душам, но так и не осуществила своего намерения. Сестре придется учиться на собственных ошибках, как и ей…

Веял легкий бриз. Дорис почувствовала аромат хвои, смешанный с запахами безбрежного океана. Океана жизни. А этот Мемориал — лишь горькая память о прошлом…

Служба закончилась и Тед повернулся к ней.

— Вон стоят твои и Тейлоры. Хочешь поздороваться с ними?

— А нужно ли?

Он с упреком взглянул на нее.

— Иди-иди. Я пока посмотрю имена погибших.

Она-таки подошла, поздоровалась с родными. Мистер Тейлор был холоден, ее мать просто отвернулась. Ни Софи, ни Стив, ни Джим не стали разговаривать с ней. Только отец и миссис Тейлор были искренне рады видеть ее.

Переживем, с обидой подумала Дорис, направляясь к мужу. Ну что ж, она отдаст предпочтение ему и Кэт, готова отказаться от всего на свете, лишь бы с ней были дочь и муж.

Тед обнял жену, вглядываясь в ее лицо, пытаясь угадать, как прошла мимолетная встреча с семьями. Как и раньше, понял он. Но будучи человеком терпеливым, он верил, что в один прекрасный день они простят ее и снова радушно примут в свой тесный круг. И он постарается изо всех сил, чтобы она не страдала от отсутствия любви.

Медленно его взгляд вернулся к Кэт, водившей одним пальцем по выбитой на граните фамилии Грега. Девочка казалась необычно торжественной, притрагивалась к камню осторожно, словно он мог разрушиться. Приложив к камню всю ладошку, она тяжело вздохнула и повернулась к родителям.

— Можно мне не ходить сегодня в школу? — обратилась она к Теду. — Контрольную я могу написать и завтра. Пожалуйста, папочка!

Папочка! Он ни разу не просил ее называть себя так, никогда не настаивал на этом, но ему, черт побери, было больно каждый раз, когда она называла его Тедом. И вот, совершенно неожиданно она произнесла заветное слово.

Было ли это связано со сценой у гранитной плиты? Да, она попрощалась с человеком, под чьим именем выросла, чтобы освободить место для того, с кем живет сейчас.

Отец тесно прижал дочь к себе.

— Милая ты моя! — хрипло пробормотал он, и тут же по-родительски непреклонно бросил: — Все равно пойдешь в школу, когда переоденешься.

— Ну, с тобой каши не сваришь, — обиженно надула губы Кэт.

— Лично я, моя милая, считаю, что с этим человеком можно сварить отличную кашу, — с восхитительной улыбкой объявила мать.

— А все потому, что любишь меня, — хитровато заметил Тед.

Прижавшись к нему, Дорис прошептала:

— Как ты посмотришь, если мы сразу отвезем ее в школу и быстренько поедем домой?

— Соблазнительное предложение…

По дороге домой Тед нежно поглядывал на жену. Дорис любит его, Кэт признала отцом. Они стали наконец семьей.

КОНЕЦ

Внимание!

Данный текст предназначен только для ознакомления. После ознакомления его следует незамедлительно удалить. Сохраняя этот текст, Вы несете ответственность, предусмотренную действующим законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме ознакомления запрещено. Публикация этого текста не преследует никакой коммерческой выгоды. Данный текст является рекламой соответствующих бумажных изданий. Все права на исходный материал принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

Примечания

1

бесстрастное, каменное лицо.

2

бифштекс по-техасски с запеченными на углях овощами.

3

Во многих странах замужние и женатые носят обручальное кольцо на левой руке, а вдовы и вдовцы — на правой.

4

военно-морская база США на Кубе.

5

День независимости США.

Content

Лора Мэрфи
Найди свое счастье

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Примечания