Энн Карсон

Автобиография красного

AUTOBIOGRAPHY OF RED

ANNE CARSON

KNOPF DOUBLEDAY PUBLISHING GROUP

© 1998 by Anne Carson

© Юлия Серебренникова, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

* * *

УИЛЛУ

Красное мясо: что сделал Стесихор?

Мне нравится, когда слова делают то, что они хотят делать и что должны делать.

ГЕРТРУДА СТАЙН

ОН ПИСАЛ после Гомера и до Гертруды Стайн, сложный период для поэта. Стесихор родился около 650 года до н. э. на северном побережье Сицилии в городе Гимера и жил среди беженцев, говоривших на смеси халкидского и дорийского. Беженцы жадны до языка и готовы к тому, что случиться может всё что угодно. Слова скачут туда-сюда. Слова, если им позволить, делают то, что они хотят делать и что должны делать. Слова Стесихора были собраны в двадцати шести книгах, от которых нам остались только дюжина заглавий и несколько собраний фрагментов. Мало что известно о его карьере (за исключением знаменитой истории о том, что он был ослеплен Еленой; см. Приложение А, Приложение Б и Приложение В). Похоже, он был любимцем публики. Как отзывались о нем критики? Много хвалебных отзывов написано о нем в древности. «Самый гомеровский из лирических поэтов», – говорит о нем Лонгин. «Старые истории звучат у него по-новому», – сообщает нам «Суда». «Неутолимая жажда перемен», – пишет Дионисий Галикарнасский. «Сладкоголосый гений прилагательных!», – вторит им Гермоген. Тут мы подходим к сути вопроса «Что сделал Стесихор?». Воспользуемся сравнением. Когда Гертруде Стайн понадобилось емко определить Пикассо, она сказала: «Этот работал». О Стесихоре можно сказать: «Этот делал прилагательные».

Что такое прилагательное? Существительные называют мир. Глаголы приводят названия в действие. Прилагательные приходят откуда-то еще. Слово прилагательное (греческое epitheton) само является прилагательным и означает «поставленный сверху», «добавленный», «приложенный», «привезенный», «чуждый». Прилагательные кажутся довольно невинными добавлениями, но присмотритесь получше. Эти маленькие привезенные откуда-то механизмы прикрепляют каждую вещь в мире к определенному месту. Они – защелки бытия.

Конечно, быть можно по-разному. В мире гомеровского эпоса, например, бытие стабильно и определения прочно закреплены в традиции. Если Гомер упоминает кровь, кровь черная. Когда появляются женщины, они прекраснолодыжные и быстроглазые. У Посейдона всегда синие брови Посейдона. Смех богов неугасимый. Море немолчношумящее. Ноги людей быстрые. Смерть злая. Печень трусов белая. Эпитеты Гомера – это фиксированный способ говорить, с помощью которого он прикрепляет каждую субстанцию в мире к самому подходящему свойству и удерживает их на месте для эпического потребления. В этом есть страсть, но какого рода эта страсть? «Потребление – это не страсть к субстанциям, это страсть к коду», – пишет Бодрийяр.

В эту неподвижную поверхность кода и родился Стесихор. И он изучал ее с одержимостью. Она уклонялась от него. Он подходил ближе. Она останавливалась. «Страсть к субстанциям» кажется подходящим описанием для этого момента. По какой-то никому не известной причине Стесихор начал открывать защелки.

Стесихор высвободил бытие. Все субстанции в мире оказались парящими в воздухе. Внезапно не стало препятствий для того, чтобы лошади были с копытами полыми. Или река – корнем серебряной. Или ребенок – без царапинки. Или ад – таким же глубоким, как высóко солнце. Или Геракл – невзгодно могучим. Или планета – посреди ночи застывшей. Или страдающий бессонницей – изгнанным из радости. Или убийства – сливочно-черными. С некоторыми субстанциями оказалось сложнее. К Елене Троянской, например, была прикреплена традиция использования определенных прилагательных, связанных с блудом, которая уже во времена Гомера была стара как мир. Когда Стесихор отстегнул от Елены ее эпитет, излился такой свет, что он и правда мог на мгновение ослепнуть. Это большой вопрос, вопрос ослепления Стесихора Еленой (см. Приложение А, Приложение Б), на который, впрочем, как принято считать, невозможно ответить (но см. Приложение В).

Более удобный пример – Герион. Герион – это персонаж греческой мифологии, о котором Стесихор написал очень длинную лирическую поэму в дактило-эпитрическом размере и с триадической структурой. До нас дошло около сорока восьми фрагментов папируса и полдюжины цитат, которые в академических изданиях называются «Герионидой» («История Гериона»). В них рассказывается о странном красном чудовище с крыльями, которое жило на острове Эрифия (прилагательное, которое означает просто «Красное Место») и мирно пасло стадо волшебных красных коров, пока однажды из-за моря не приплыл герой Геракл и не убил Гериона, чтобы забрать его стадо. Такую историю можно было бы рассказать множеством разных способов. Геракл был важным греческим героем и в уничтожении Гериона заключался один из его прославленных Подвигов. Если бы Стесихор был более традиционным поэтом, он мог бы изложить эту историю с точки зрения Геракла, оформив всё как захватывающий рассказ о победе культуры над чудовищным. Однако вместо этого сохранившиеся фрагменты поэмы Стесихора предлагают нам обрекающий на танталовы муки срез эпизодов, величественных и печальных, из жизни самого Гериона. Мы видим его красное детство и его маленькую собаку. Сцену отчаянной мольбы, с которой обращается к нему мать (сцена обрывается). Разбросанные тут и там кадры с Гераклом, приближающимся из-за моря. Вспышку, в которой боги указывают с неба на Гериона, обрекая его на гибель. Саму схватку. Момент, в который всё вдруг замедляется и стрела Геракла раскалывает череп Гериона. Мы видим Геракла, убивающего маленькую собаку своей знаменитой дубиной.

Но для проэмия сказано достаточно. Вы можете сами ответить на вопрос «Что сделал Стесихор?», обратившись к его шедевру. Ниже приведены некоторые из основных его фрагментов. Если текст покажется вам сложным, вы не одиноки. Время не пощадило Стесихора. В самой обширной дошедшей до нас цитате всего тридцать строк, а обрывки папируса (которые продолжают находить: новейшие фрагменты были извлечены из картонажа египетской мумии в 1977 году) сообщают не больше, чем утаивают. На сегодняшний день полный корпус фрагментов Стесихора на греческом языке публиковался в разных редакциях тринадцать раз, начиная с публикации Бергка в 1882 году. Все издания отличаются друг от друга набором фрагментов и их порядком. Бергк пишет, что история текста похожа на долгую ласку. Как бы там ни было, фрагменты «Гериониды» читаются так, как будто Стесихор написал большую поэму, потом порвал ее на кусочки и закопал в коробке вместе с текстами песен, заметками к лекциям и мясными обрезками. Номера фрагментов обозначают примерный порядок, в котором они выпали из коробки. Но вы, конечно, можете еще ее потрясти. «Насчет мяса и меня самой можете мне верить», – как говорит Гертруда Стайн. Вот. Трясите.

Красное мясо: фрагменты Стесихора

I. Герион

Герион был чудовищем всё в нем было красным

Высунул рыльце из-под одеяла утро было красным

Как суров красный край где коровы его трутся

О путы на красном ветру

Зарылся в красное рассветное желе Герионова

Сна

Герионов сон начался красным выскользнул из чана и помчался

В паруса рассеребрился выстрелил вверх из корней Гериона как щенок

Тайный щенок На пороге еще одного красного дня

II. Тем временем появился он

За солеными буграми это был Он

Знал о золоте дома

Увидел красный дым над красными верхушками

III. Родители Гериона

Если ты и дальше собираешься сидеть за столом в маске

Что ж Тогда Спокойной Ночи сказали они и погнали его наверх

По кровоточащим ступеням в жаркие сухие Руки

В красное такси инкуба уже включившего счетчик

Не хочу туда хочу остаться Внизу и читать

IV. Начинается смерть Гериона

Герион прошел свой красный ум из конца в конец и ответил Нет

Это было убийство И разрываемый зрелищем полегшего стада

Все мои дорогие сказал Герион И вот теперь я

V. Обратимая судьба Гериона

Его мать почувствовала таковы матери

Поверь мне сказала она Инженер его мягкости

Тебе не обязательно решать прямо сейчас

Герион видел как за ее красной правой щекой

Раскаляется спираль электрической плитки

VI. Тем временем на небесах

Афина смотрела вниз через дно

Стекляннодонной лодки Афина указала

Зевс посмотрел Он

VII. Выходные Гериона

Потом ну потом они ушли из бара вернулись к кентавру

У кентавра был кубок из черепа В него помещалось три

Меры вина Поместив его в руку он пил Иди сюда можешь

Взять с собой свое вино если один боишься Кентавр

Похлопал по дивану Красновато-желтый маленький живой зверек

Не пчела устремился вверх по позвоночнику Гериона внутри

VIII. Отец Гериона

И тихий корень может закричать Ему нравилось

Обсасывать слова Вот это мощное говорил он

Простояв много дней в дверном проеме

НОЧЕСЕМЕКОРОБОЧКОХРАПЛЫЙ

IX. Послужной список Гериона

Герион лежал на земле закрыв ладонями уши Ржание

Лошадей как будто заживо сжигают розы

X. Учеба

В те дни полиция была слаба Семья сильна

Рука в руке в первый день мать Гериона отвела его в

Школу Она поправила его маленькие красные крылья и

Подтолкнула внутрь

XI. Прав

Много ли маленьких мальчиков которые думают что они

Чудовища? Но в моем случае я прав сказал Герион

Псу они сидели на утесе Пес смотрел на него

Радостно

XII. Крылья

Шагает с поцарапанного мартовского неба и погружается

Вверх в слепое атлантическое утро Маленький

Красный щенок скачет по пляжу внизу до него мили и мили

Как освобожденная тень

XIII. Разящая дубина Геракла

Маленький красный щенок не видел ее он почувствовал Всё

идет своим чередом кроме одного

XIV. Стрела Геракла

Стрела означает убийство Она разделила череп Гериона как расческа

Склонила шею мальчика набок Под странным медленным углом Так

Цветок мака бесчестится под плетью Нагого ветра

XV. Всё что известно о Герионе

Он любил вспышки молний Он жил на острове Его мать была

Нимфой реки впадавшей в море Его отец был золотым

Режущим инструментом В схолиях говорится что у Стесихора говорится что

У Гериона было шесть рук и шесть ног и крылья Он был красным и

Его диковинное красное стадо возбуждало зависть Геракл приплыл и

Убил его из-за его стада

Пса тоже

XVI. Смерть Гериона

Красный мир И соответствующие красные ветра

Продолжились Герион нет

Приложение А

СВИДЕТЕЛЬСТВА ПО ВОПРОСУ ОСЛЕПЛЕНИЯ СТЕСИХОРА ЕЛЕНОЙ

«Суда», статья palinodia: «Обратная песнь» или «говорить противоположное тому, что было сказано прежде». Напр., опорочив в своих стихах Елену, Стесихор был поражен слепотой, тогда он посвятил Елене энкомий и вернул себе зрение. Этот энкомий явился ему во сне и называется «Палинодия».

Исократ, «Елена», 64: Желая показать свое могущество, Елена сделала это на примере поэта Стесихора. Известно, что он начал свою поэму «Елена» чем-то оскорбительным. Но, поднявшись с места, обнаружил, что лишился зрения. Сразу поняв, в чем дело, он сочинил так называемую «Палинодию», и Елена возвратила ему здоровье.

Платон, «Федр», 243 a: В преданиях описан древний способ очищения для преступников, которого не знал Гомер, но знал Стесихор. Когда Стесихор обнаружил, что ослеплен за клевету, возведенную на Елену, он (в отличие от Гомера) не растерялся – нет! напротив. Стесихор был интеллектуалом. Он понял причину и сразу же сел сочинять [свою «Палинодию»]…

Приложение Б

«ПАЛИНОДИЯ СТЕСИХОРА» СТЕСИХОР (POETAE MELIKI GRAECI ФРАГМЕНТ 192)

Нет, всё это не правда.

Нет, не плыла ты на кораблях многовеслых.

Нет, никогда не бывала ты в Трое.

Приложение В

ПРОЯСНЕНИЕ ВОПРОСА ОБ ОСЛЕПЛЕНИИ СТЕСИХОРА ЕЛЕНОЙ

1. Стесихор либо был слеп, либо не был.

2. Если Стесихор был слеп, его слепота была либо временной, либо постоянной.

3. Если слепота Стесихора была временной, у этого либо была случайная причина, либо не было.

4. Если у слепоты была случайная причина, то этой причиной была либо Елена, либо не Елена.

5. Если причиной была Елена, у нее либо были основания, либо не было.

6. Если у Елены были основания, они возникли либо в связи с неким замечанием Стесихора, либо нет.

7. Если основания, которые были у Елены, возникли в связи с неким замечанием Стесихора, то либо это было резкое замечание о сексуальном поведении Елены (не говоря уже о его неприятных последствиях в виде Падения Трои), либо нет.

8. Если это было резкое замечание о сексуальном поведении Елены (не говоря уже о его неприятных последствиях в виде Падения Трои), оно либо было ложью, либо не было.

9. Если оно не было ложью, то либо мы теперь движемся в обратную сторону и, продолжая рассуждать подобным образом, скорее всего, вернемся к началу вопроса об ослеплении Стесихора, либо нет.

10. Если мы теперь движемся в обратную сторону и, продолжая рассуждать подобным образом, скорее всего, вернемся к началу вопроса об ослеплении Стесихора, то либо мы будем продвигаться без происшествий, либо повстречаем на обратном пути Стесихора.

11. Если мы повстречаем на обратном пути Стесихора, мы либо промолчим, либо посмотрим ему в глаза и спросим, что он думает о Елене.

12. Если мы посмотрим Стесихору в глаза и спросим, что он думает о Елене, он либо скажет правду, либо солжет.

13. Если Стесихор солжет, мы либо сразу поймем, что он лжет, либо он нас одурачит, потому что теперь, когда мы движемся в обратную сторону, всё вокруг как будто вывернуто наизнанку.

14. Если он нас одурачит, потому что теперь когда, мы движемся в обратную сторону, всё вокруг как будто вывернуто наизнанку, мы либо обнаружим, что у нас с собой ни цента, либо позвоним Елене, чтобы ее обрадовать.

15. Если мы позвоним Елене, она либо будет сидеть с бокалом вермута и не станет подходить к телефону, либо она ответит.

16. Если она ответит, мы либо решим, что (как говорится) лучшее враг хорошего, либо дадим трубку Стесихору.

17. Если мы дадим трубку Стесихору, он либо скажет, что теперь видит ясно как никогда, что она шлюха, либо признает, что лгал.

18. Если Стесихор признает, что лгал, мы либо растворимся в толпе, либо останемся посмотреть, как отреагирует Елена.

19. Если мы останемся посмотреть, как отреагирует Елена, мы либо окажемся приятно удивлены ее диалектическими способностями, либо нас отвезут в полицейский участок для дачи показаний.

20. Если нас отвезут в полицейский участок для дачи показаний, то либо для того, чтобы мы (как очевидцы) окончательного прояснили вопрос о том, был ли Стесихор слеп, либо нет.

21. Если Стесихор был слеп, мы либо солжем, либо, если нет, нет.

Автобиография красного

Роман

Как сдержанно таит в себе –

Не выдает вулкан

Багрянец замыслов своих –

Недремлющий свой план.

Зачем же – люди – нужен нам

Слушатель случайный –

Когда природа в тишине

Вынашивает тайны?

Ее молчания укор

Болтливых не проймет –

Но и они хранят секрет:

Бессмертие свое[1].

ЭМИЛИ ДИКИНСОН, № 1748

I. Справедливость

Герион довольно рано узнал от своего брата, что такое справедливость.

Они ходили в школу вместе. Брат Гериона был больше и старше,

он шел впереди,

иногда пускаясь бежать или припадая на одно колено, чтобы поднять камень.

Камни делают моего брата счастливым,

думал Герион и разглядывал камни, стараясь не отставать.

Так много разных камней:

неприметные и загадочные лежат бок о бок в красной земле.

Остановиться и вообразить себе жизнь каждого из них!

И вот они рассекают воздух, запущенные счастливой человеческой рукой,

что за судьба. Герион прибавил шагу.

Школьный двор. Герион изо всех сил сосредоточился на своих ботинках и шагах.

Он оказался в потоке детей,

и нестерпимый красный натиск травы и запах травы отовсюду

тянул его к ней,

как бурное море. Он чувствовал, как его глаза высовываются из глазниц

на тоненьких перемычках.

Добраться до двери. Не упустить брата из виду.

Эти две вещи.

Школа была в длинном кирпичном здании, ориентированном с юга на север. Юг: Главный вход,

все мальчики и девочки должны заходить через него.

Север: Детский сад с большими круглыми окнами на лес

и живую изгородь из кустов калины.

От Главного входа до Детского сада шел коридор. Для Гериона это были

сотни тысяч километров

грохочущих тоннелей и неонового неба, распахнутые великанами.

Рука в руке, в первый учебный день

Герион пересек эту незнакомую местность вместе с мамой. А потом это стало

каждодневной обязанностью его брата.

Но заканчивался сентябрь, начинался октябрь, и беспокойство его брата росло.

Герион всегда был тупым,

но теперь от его взгляда становилось не по себе.

Ну всего еще один раз теперь я точно запомню,

говорил Герион. Глаза – ужасные дыры. Тупой, сказал брат Гериона

и ушел.

Герион не сомневался, что тупой – правильное слово. Но когда вершится справедливость,

земля уходит из-под ног.

Он стоял на своей маленькой красной тени и думал, что делать дальше.

Перед ним высились двери Главного входа. Может –

всматриваясь изо всех сил, Герион пробрался сквозь пожары в своей голове туда,

где должна была быть карта.

На месте карты школьного коридора оказалась глубокая светящаяся пустота.

Гериона охватила ярость.

Пустота вспыхнула и сгорела до основания. Герион побежал.

После этого Герион стал ходить в школу один.

К Главному входу он даже не подходил. Справедливость абсолютна. Он шел

в обход вдоль длинной кирпичной стены

мимо окон седьмого класса, четвертого, второго и туалета для мальчиков

к северному концу здания

и вставал в кустах перед Детским садом. Там он стоял

неподвижно,

пока кто-нибудь внутри не замечал его и не выходил, чтобы его проводить.

Он не махал.

Не стучал в стекло. Он ждал. Маленький, красный, стоял прямо и ждал,

в одной руке крепко держа

свой новый портфель, другой трогая счастливый пенни в кармане пальто,

а первый снег

опускался ему на ресницы, укрывал ветки кустов, и весь мир

исчезал в тишине.

II. Каждый

Сладок как мед сон праведника.

Когда Герион был маленьким, он любил спать, но еще больше он любил просыпаться.

Он выбегал из дома в пижаме.

Сильный утренний ветер носил по небу стрелы жизни, каждая – такая синяя,

что с нее мог бы начаться новый мир.

Слово каждый подлетело к Гериону и рассыпалось на ветру. У него всегда были

трудности с этим: такие слова как каждый,

когда он всматривался в них, распадались на отдельные буквы и исчезали.

Место для значения оставалось, но там было пусто.

Буквы можно было найти висящими на деревьях или на мебели неподалеку.

Что значит каждый?

спросил Герион у матери. Она никогда его не обманывала. Она объясняла ему значение слова,

и это значение оставалось навсегда.

Она ответила, Каждый это как у вас с братом у каждого своя комната.

Он облачился в это сильное слово каждый.

Он написал его на школьной доске (без единой ошибки) кусочком красного шелкового мела.

Он тихонько думал

о других словах, которые мог бы всегда носить с собой, например пляждный и дважды. А потом

Гериона переселили в комнату к брату.

Несчастный для всех случай: бабушка приехала их навестить и, выходя из автобуса, упала.

Врачи собрали ее назад с помощью

большой серебряной спицы. А потом она и ее спица должны были лежать в комнате Гериона

много месяцев. Так началась ночная жизнь Гериона.

До этого Герион не жил ночи, только дни, их красные интервалы.

Чем это пахнет у тебя в комнате? спросил Герион.

Герион и его брат лежали в темноте на двухэтажной кровати, Герион наверху.

Когда Герион шевелил рукой или ногой,

пружины издавали приятное ДЗЫНЬ В-Ж В-Ж ДЗЫНЬ, отгораживая его от того, что внизу,

как толстый чистый эластичный бинт.

Ничем у меня в комнате не пахнет, ответил брат Гериона. Может это твои носки,

или лягушка ты

принес лягушку сюда? сказал Герион. Что здесь пахнет так это ты Герион.

Герион смолк.

Он уважал факты. Возможно, это был факт. Потом он услышал снизу

другой звук.

В-Ж В-Ж ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ

ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ ДЗЫНЬ.

Его брат дергал свой член, он почти каждую ночь делал это перед сном.

Зачем ты дергаешь свой член?

спросил Герион. Не твое дело покажи лучше свой, сказал брат.

Нет.

Спорим у тебя его нет. Герион проверил. Есть.

Ты такой урод спорим он у тебя отвалился.

Герион молчал. Он понимал разницу между фактами и братской ненавистью.

Покажи свой

я дам тебе что-нибудь хорошее, сказал брат Гериона.

Нет.

Дам тебе «кошачий глаз».

Не дашь.

Дам.

Не верю.

Честное слово.

Гериону очень хотелось «кошачий глаз». У него никогда не получалось его выиграть, когда он,

стоя на холодных коленках,

играл в подвале в «марблз» с братом и его друзьями.

«Кошачий глаз»,

ценнее него только «стальной». Так установились отношения обмена: секс

за «кошачьи глаза».

Дерганье члена делает моего брата счастливым, думал Герион. Маме не говори,

сказал ему брат.

Путешествия в гнилую рубиновость ночи превратились в борьбу свободы

и ошибочной логики.

Давай Герион.

Нет.

Ты мне должен.

Нет.

Ненавижу тебя. Мне всё равно. Я расскажу маме. Что расскажешь?

Что тебя не любят в школе.

Герион замолкал. В темноте факты кажутся больше. Иногда после этого он спускался

на нижнюю кровать

и позволял брату делать то, что ему хотелось, или оставался между, лицо вдавлено

в край матраса,

холодные пальцы ног пытаются удержаться на нижней койке. Когда всё заканчивалось,

голос у брата становился очень ласковый.

Ты такой хороший Герион мы с тобой пойдем завтра плавать договорились?

Герион забирался наверх,

натягивал обратно пижамные штаны и ложился на спину. Он лежал весь выпрямившись

в фантастических температурах

красной пульсации, и, пока она убывала, думал, чем отличается

внешнее от внутреннего.

Внутреннее – мое, думал он. На следующий день Герион и его брат

пошли на пляж.

Они плавали, упражнялись в рыгании и ели на пледе песочное печенье с джемом и песком.

Брат Гериона нашел американский бумажный доллар

и отдал его Гериону. Герион нашел осколок старой военной каски и спрятал.

Также в тот день

он начал писать свою автобиографию. В этом труде Герион описал всё внутреннее,

в особенности свой героизм

и раннюю смерть, повергшую народ в отчаяние. Он равнодушно опустил

всё внешнее.

III. Стразы

Герион выпрямился и быстро убрал руки под стол, недостаточно быстро.

Не ковыряй Герион занесешь инфекцию. Не трогай дай зажить,

сказала мама,

просверкав мимо него к двери. Этим вечером вся ее грудь была при ней.

Герион смотрел на мать в изумлении.

Она выглядела такой смелой. Он мог бы смотреть на нее вечно. Но вот она уже у двери,

и вот ее нет.

Герион почувствовал, как сжались стены кухни, когда большая часть воздуха

вихрем вылетела вслед за мамой.

Он не мог дышать. Он знал, что ему нельзя плакать. Знал, что звук

закрывающейся двери

нельзя подпускать к себе. Герион перевел всё внимание на свой внутренний мир.

В этот момент в кухню вошел его брат.

Побороться хочешь?

Нет, ответил Герион.

Почему? Просто не хочу. Ой хорош ну. Брат Гериона взял

со стола пустую металлическую

миску для фруктов и надел ее Гериону на голову.

Сколько сейчас времени?

Из-под миски голос Гериона звучал глухо. Не знаю, ответил брат.

Ну пожалуйста.

Сам посмотри. Не хочу. В смысле не можешь.

Миска не шелохнулась.

Такой тупой что время посмотреть не можешь что нет? Сколько тебе лет вообще? Придурок.

Шнурки-то хоть умеешь завязывать?

Миска помедлила. Правда была в том, что Герион умел завязывать узлы, но не умел бантики.

Он решил пренебречь этим различием.

Да.

Внезапно брат оказался у него за спиной и схватил его за шею.

Это бесшумный смертельный захват,

Герион, на войне так снимают часовых. Одним неожиданным поворотом

я могу сломать тебе шею.

Послышались шаги няни, и брат Гериона быстро отошел от него.

Герион опять куксится?

спросила няня, заходя на кухню. Нет, ответила миска для фруктов.

Гериону очень не хотелось

подпускать к себе голос няни. На самом деле он предпочел бы

вовсе ее не знать,

но ему необходимо было получить кое-какую информацию.

Сколько сейчас времени?

услышал он свой вопрос. Без пятнадцати восемь, ответила она. А во сколько вернется мама?

О ну не раньше чем через несколько часов,

в одиннадцать может. Герион ощутил как всё, что было в комнате, отшвырнуло

прочь от него

на край света. А няня продолжала говорить:

Тебе пора бы готовиться ко сну Герион.

Она сняла миску у него с головы и направилась к раковине.

Хочешь я тебе почитаю?

Твоя мама говорит что ты плохо засыпаешь. Что тебе почитать?

Фрагменты слов проплывали мимо сознания Гериона как пепел.

Он знал, что придется позволить няне читать ему своим неправильным голосом.

Она стояла перед ним,

усиленно улыбаясь и рыская глазами по его лицу. Почитайте про гагар, сказал он.

Это была уловка.

Книга про гагар была просто руководством по приманиванию гагар. По крайней мере

это оградит от ее неправильного голоса

слова, которые принадлежат его маме. Няня радостно пошла

искать книгу о гагарах.

Чуть позже, когда няня и Герион сидели на верхней койке и приманивали гагар,

в комнату вошел брат Гериона

и бухнулся на нижнюю койку, подбросив их до потолка.

Герион отодвинулся назад

к стене и поджал колени, когда перед ним появилась голова брата,

а потом и всё остальное.

Он забрался наверх и сел рядом с Герионом. Между большим и указательным пальцами

у него была натянута

тугая резинка, он хлестнул Гериона по ноге. Какое у тебя любимое оружие?

У меня – катапульта БАМ –

он снова хлестнул Гериона – катапультами можно весь город разбомбить

если напасть неожиданно БАМ –

и всем конец или еще можно сделать зажигательные снаряды как Александр Македонский он

изобрел катапульту

сам лично изобрел БАМ – Прекрати,

сказала няня

и попыталась выхватить резинку. Промахнулась. Поправляя очки

на носу, она сказала: Гаррота.

Мне нравится гаррота. Чисто и аккуратно. Ее изобрели итальянцы насколько я знаю

хотя само слово французское.

Что такое гаррота? спросил брат Гериона. Она сняла резинку у него с пальца,

засунула в карман рубашки и ответила:

Небольшой шнур обычно шелковый с петлей на конце. Накидываешь ее

на шею со спины

и затягиваешь. Перекрывает кислород. Быстрая но мучительная смерть.

Тихо без крови

в кармане не видно. Их используют убийцы в поездах.

Брат Гериона слушал ее, прикрыв один глаз, – как всегда, когда его что-то очень интересовало.

А ты Герион

какое у тебя любимое оружие? Клетка, ответил Герион из-за коленок.

Клетка? переспросил брат.

Клетка не оружие идиот. Оружие должно что-то делать.

Должно уничтожать врага.

Как раз в этот момент внизу послышался шум. Внутри у Гериона что-то вспыхнуло.

Он спрыгнул на пол и побежал. Мама!

IV. Вторник

Вторники были лучше всего.

Зимой каждый второй вторник отец и брат Гериона уходили на хоккейную тренировку.

Герион с мамой ужинали вдвоем.

Они улыбались друг другу во весь рот, а на берег взбиралась ночь. Они включали свет везде,

даже в тех комнатах, которыми не пользовались.

Мать Гериона готовила их любимое блюдо – консервированные персики и тосты,

нарезанные полосками, чтобы макать.

Так много масла на тостах, что на сиропе появляется тонкая пленка.

Они брали подносы и шли в гостиную.

Мать Гериона сидела на ковре – с журналами, сигаретами и телефоном.

Герион работал рядом, под лампой.

Приклеивал сигарету к помидору. Не трогай губу Герион дай зажить.

Она выдохнула дым через нос

и набрала номер. Мария? Это я можешь говорить? Ну что он сказал?

….

Так прямо и сказал?

….

Подонок

….

Это не свобода это безразличие

….

Как наркоман

….

Я бы этого бездельника из дома вышвырнула

….

Ты драматизируешь – она с силой затушила окурок – почему бы тебе не полежать в ванной

….

Да дорогая я знаю что теперь уже всё равно

….

Герион? хорошо он тут рядом со мной работает над своей автобиографией

….

Нет это скульптура он еще не умеет писать

….

Ой из всякой всячины которую он нашел на улице Герион вечно что-нибудь находит

да Герион?

Она подмигнула ему из-за трубки. Он тоже подмигнул, обоими глазами,

и вернулся к работе.

Он оторвал несколько кусочков хрустящей бумажки, которую нашел у нее в сумке, – на волосы,

и теперь приклеивал их на верхнюю часть помидора.

Снаружи черный январский ветер обрушился с неба и, расстилаясь по земле,

со всей силы ударил в окна.

Лампа мигнула. Очень красиво Герион, сказала мама, вешая трубку.

Красивая скульптура.

Она рассматривала помидор, положив руку на маленькую светящуюся голову Гериона.

И наклонилась, и поцеловала его по очереди в оба глаза,

потом взяла с подноса свою миску с персиками и передала Гериону его миску.

Может в следующий раз тебе попробовать

сделать волосы из одного доллара а не из десяти, сказала она, и они стали есть.

V. ДВЕРЬ С МОСКИТНОЙ СЕТКОЙ

Мать стояла за гладильной доской и, прикуривая сигарету, наблюдала за Герионом.

Темно-розовый воздух снаружи

уже стал горячим и наполнился голосами. Тебе пора в школу, сказала она в третий раз.

Ее прохладный голос пролетел

над стопкой чистых полотенец, через темную кухню, туда, где Герион стоял

перед дверью с москитной сеткой.

Когда ему будет уже за сорок, он будет помнить пыльный, почти средневековый запах

этой сетки, которая

прижимала свое плетение к его лицу. Теперь мама стояла за ним. Это было бы трудно

если бы ты был слабым

а ты не слабый, сказала она, поправила маленькие красные крылья и подтолкнула его

наружу.

VI. Идеи

Со временем Герион научился писать.

Подруга его матери, Мария, подарила ему красивую записную книжку из Японии,

с неоновой обложкой.

На обложке Герион написал Автобиография. Внутри он изложил факты.

Все факты о Герионе которые нам известны.

Герион был чудовищем всё в нем было красным. Герион жил

на Красном острове в Атлантическом океане. Мать Гериона

была рекой впадающей в море река Красная радость отец Гериона

был золотым. Некоторые говорят у Гериона было шесть рук

шесть ног некоторые говорят крылья. Герион был красным

красным было и его диковинное стадо. Однажды появился Геракл

убил Гериона увел стадо.

После Фактов шли Вопросы и ответы.

ВОПРОСЫ Почему Геракл убил Гериона?

1. Простая жестокость.

2. Он должен был это один из его подвигов (десятый).

3. Из-за идеи что Герион это Смерть и что так он сможет жить вечно.

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

У Гериона был маленький красный пес Геракл убил и его тоже.

Откуда у него эти идеи, спросил учитель. В школе был день встречи с родителями.

Сидели рядом, за крошечными партами.

Герион смотрел, как его мама снимает с языка кусочек табака, потом она сказала:

То что он пишет вообще когда-нибудь заканчивается хорошо?

Герион помедлил.

Потом он потянулся и аккуратно высвободил сочинение

из пальцев учителя.

Направился в конец класса, сел за свою обычную парту и достал карандаш.

Новый конец.

И во всем мире продолжили дуть красивые красные ветра рука

в руке.

VII. Перемена

Каким-то образом Герион дотянул до подросткового возраста.

А потом он встретил Геракла и все царства его жизни сместились на несколько ступеней вниз.

Они были как два лучших угря

на дне аквариума, и они заметили друг друга, как курсив.

Герион шел на автовокзал

в пятницу, в три часа ночи, чтобы разменять деньги и позвонить домой. Геракл сходил с

автобуса из Нью-Мексико, а Герион

как раз появился из-за угла, это было одно из тех мгновений,

которые противоположны слепоте.

Мир пролился от глаз одного к глазам другого, туда и обратно, раз или два. Люди,

спешащие сойти с автобуса из Нью-Мексико,

столпились позади Геракла, который остановился на подножке,

держа в одной руке чемодан,

а другой пытаясь заправить рубашку в брюки. Доллар не разменяешь?

услышал Герион вопрос Гериона.

Нет. Геракл смотрел Гериону прямо в глаза. Но я дам тебе четвертак просто так.

С чего бы это?

Надо делать людям добро. Спустя несколько часов они стояли

на железнодорожных путях

совсем близко друг к другу, перед семафором. Огромная ночь двигалась у них над головами,

рассыпая капли самой себя.

Ты замерз, сказал вдруг Геракл, у тебя руки холодные. Вот.

Он спрятал руки Гериона себе под рубашку.

VIII. Щёлк

Так что это за парень с которым ты теперь всё время пропадаешь?

Мать Гериона повернулась стряхнуть пепел в раковину и снова посмотрела на Гериона.

Он сидел за кухонным столом

с фотоаппаратом у лица и наводил фокус. Он ничего не ответил.

С недавнего времени он отказался от речи.

Мать Гериона продолжила: Я слышала он не ходит в школу, он старше?

Герион фокусировал камеру на ее горле.

Здесь он не появляется, это правда что он живет в трейлерном парке – это туда ты

ходишь по ночам?

Герион передвинул кольцо фокусировки с трех на три с половиной метра.

Давай я тогда просто продолжу говорить

и если я скажу что-нибудь умное можешь это сфотографировать. Она затянулась.

Я не доверяю людям которые

выходят из дома только по ночам. Выдохнула. Но я доверяю тебе. Я лежу в кровати и думаю,

Почему я не

научила парня чему-нибудь полезному. Хотя – она сделала еще одну затяжку –

ты наверное знаешь о сексе

больше чем я – и повернулась затушить окурок в раковине, когда Герион щелкнул затвором.

У нее вырвался смешок.

Герион снова начал наводить фокус, на ее губы. Она молча стояла прислонившись к раковине

несколько секунд,

смотрела по линии его взгляда в объектив. Забавно когда ты был совсем маленький

ты часто не мог заснуть

помнишь? Я заходила к тебе в комнату ночью а ты

лежишь там в своей кроватке на спине

с открытыми глазами. Смотришь в темноту. Ты никогда не плакал просто смотрел.

Ты мог лежать так часами

но стоило взять тебя в гостиную к телевизору ты засыпал через пять минут – фотоаппарат

Гериона повернулся влево –

в кухню вошел его брат. Я в центр хочешь со мной? Возьми

деньги –

сказал он на ходу, с силой толкнул дверь с москитной сеткой и вышел, слова попадали на пол.

Герион медленно встал,

блокируя кнопку спуска и убирая камеру в карман куртки. Крышечку для объектива не забыл?

сказала она, когда он проходил мимо.

IX. Пространство и время

Лицом к лицу с другим человеком осознаешь свой образ действий.

Герион сам себя удивлял. Он виделся с Гераклом почти каждый день.

Мгновение природы,

творящееся между ними, высосало всё до капли из стен его жизни,

оставив лишь призраков, шелестящих,

как старая карта. Ему нечего было сказать. Он чувствовал себя свободным и блестящим.

В присутствии матери он пылал.

Я тебя теперь совсем не знаю, она стояла в дверях его комнаты, прислонившись к косяку.

Во время ужина внезапно пошел дождь,

и теперь закат застал врасплох капли на окне. Затхлый уют детских приготовлений ко сну

наполнил комнату. Любовь не

делает меня ни мягким, ни добрым, думал Герион, – они с матерью смотрели друг на друга

с разных берегов закатного света.

Он клал в карманы деньги, ключи, пленку. Она постучала сигаретой

о тыльную сторону ладони.

Я сегодня положила тебе в верхний ящик несколько чистых футболок.

Ее голос описал круг

вокруг всех тех лет, что он провел в этой комнате. Герион посмотрел на себя.

Это чистая, сказал он,

она должна так выглядеть. Футболка была дырявая.

БОГ ЛЮБИТ ЛОЛУ красными буквами.

Хорошо, что она спину не видит, подумал он, надевая куртку и засовывая

в карман фотоаппарат.

Во сколько ты будешь дома? спросила она. Не очень поздно, ответил он.

Его наполнило чистое, отчетливое желание уйти.

Так что тебе нравится в этом парне в Геракле можешь мне рассказать?

Могу ли я тебе рассказать, подумал Герион.

Тысячи вещей, о которых он не мог рассказать, нахлынули на него. Геракл разбирается

в искусстве. С ним интересно разговаривать.

Она смотрела не на него, а мимо него, засовывая так и не зажженную сигарету

в нагрудный карман рубашки.

«Как выглядит расстояние?» – это простой прямой вопрос. Оно тянется от безмерного

внутри к границе

того, что можно любить. Зависит от освещения. Зажечь тебе? спросил он,

вытаскивая спички

из кармана джинсов и подходя к ней. Нет спасибо милый. Она повернулась, чтобы уйти.

Мне правда пора перестать.

X. Вопрос секса

Это вопрос?

Мне пора домой.

Хорошо.

Они продолжили сидеть, как сидели. В машине на обочине шоссе, далеко от города.

Холодный ночной запах

проникал в окна. Молодой месяц, белый как ребро, плыл по кромке неба.

Наверное я из тех кому никогда не получить удовлетворения,

сказал Геракл. Герион ощутил, как все его нервы подступили к поверхности тела.

В каком смысле удовлетворения?

Ну просто – удовлетворения. Не знаю. Откуда-то издалека, дальше по дороге, донесся звук

рыболовных крючков, скребущих дно мироздания.

Ну знаешь. Удовлетворения. Герион думал изо всех сил. Сквозь него проносились языки пламени.

Он осторожно искал, как подступиться

к вопросу секса. Почему это вопрос? Он понимал,

что людям нужны

друг от друга проявления внимания, так ли важно, какие именно?

Ему было четырнадцать.

Секс – это способ узнать другого человека,

сказал однажды Геракл. Ему было шестнадцать. Горячие неупорядоченные части вопроса

пробивались наружу из каждой трещины в Герионе,

он бил по ним, чтобы загасить, у него вырывался нервный смех. Геракл посмотрел на него.

Внезапно спокойный.

Всё в порядке, сказал Геракл. Его голос омыл

и раскрыл Гериона.

Скажи, начал Герион, он собирался спросить: Люди, которым нравится секс,

тоже задаются вопросом о нем? –

но слова вышли не те: Люди правда думают о сексе каждый день?

Тело Геракла напряглось.

Это не вопрос это обвинение. Что-то черное и тяжелое опустилось

между ними, как запах бархата.

Геракл повернул ключ зажигания, и они запрыгнули на спину ночи.

Не касаясь друг друга,

но соединенные изумлением, как два параллельных пореза в одной плоти.

XI. Аид

Иногда путешествие становится необходимостью.

ДУХ ТАЙНО ПРАВИТ В ОДИНОЧКУ ТЕЛО НИЧЕГО НЕ ДОСТИГАЕТ –

это то, что ты инстинктивно

знаешь в четырнадцать и всё еще помнишь, несмотря на ад в голове,

в шестнадцать. Они написали эту истину

на длинной стене здания старшей школы в ночь перед отъездом в Аид.

Аид, родной город Геракла,

находился на другом конце острова, в четырех часах езды на машине, город

небольшой и незначительный,

не считая одной вещи. Ты когда-нибудь видел вулкан? спросил Геракл.

Герион посмотрел на него, чувствуя, как в боку

зашевелилась душа. Он написал матери полную лжи записку

и прикрепил ее на холодильник.

Они сели в машину Геракла и отправились на запад. Холодная зеленая летняя ночь.

Активный?

Вулкан? Да последний раз извергался в 23-м. Выбросил в воздух

сто восемьдесят кубокилометров породы

вся округа была в огне шестнадцать кораблей перевернулось в бухте.

Бабушка говорит

воздух в городе раскалился до семисот градусов по Цельсию.

Бочки

с виски и ромом взрывались на главной улице.

Она видела извержение?

Смотрела с крыши. Сделала фотографию – три часа дня а как будто полночь.

А что стало с городом?

Поджарился. Был один выживший – заключенный в местной тюрьме.

Интересно что стало с ним.

Спросишь об этом у моей бабушки. Это ее любимая история –

Лавамен.

Лавамен? Геракл широко улыбнулся Гериону, они вылетели на автостраду.

Тебе понравится моя семья.

XII. Лава

Он не знал, сколько проспал.

Черная невентилируемая ночь. Было жарко, он лежал неподвижно, в том смысле, что движение

стало воспоминанием, которое он не мог отыскать

(как и другие) на дне огромной слепой кухни, где он был погребен.

Он чувствовал дом полный спящих людей,

лежащих как хлеба на полках. Слышал ровный торопливый шум,

наверное, вентилятор дальше по коридору,

обрывок чьего-то голоса вырвался и пролетел мимо, – казалось,

уже давно, – неся за собой

дурную пыль своего сна, она коснулась кожи Гериона. Он думал о женщинах.

Каково это, быть женщиной

и вслушиваться в темноте? Черная мантия тишины простирается между ними,

как геотермальное давление.

Движение насильника вверх по лестнице кажется медленным как лава. Она вслушивается

в пустое пространство, где

находится его сознание, движущееся к ней. Лава может двигаться очень медленно,

за девять часов – дюйм.

Цвет и текучесть меняются в зависимости от температуры: от темно-красной и твердой лавы

(менее 1800 градусов по Цельсию)

до ярко-желтой и абсолютно жидкой (выше 1950 градусов по Цельсию).

Она думает,

вслушивается ли он. Ужас ситуации в том, что, вслушиваясь, она засыпает.

XIII. Сомнамбула

Герион проснулся слишком быстро и почувствовал, как его гортань сжалась.

Утро под горячим давлением. Дом, полный натыкающихся друг на друга людей и их наречий.

Где я?

Откуда-то доносились голоса. Он сипло стек по лестнице

и прошел через дом

к заднему крыльцу, огромному и тенистому, как сцена, обращенная к сверкающему дню.

Герион прищурился.

Трава плыла к нему и отплывала обратно. Тут и там радостные стайки насекомых

с двойными крыльями

пикировали как боевые бипланы в горячем белом ветре. От света

Герион стал терять равновесие,

он быстро опустился на верхнюю ступеньку. Увидел Геракла, который вытянулся на траве

и сонно говорил о чем-то.

В моем мире сейчас всё очень медленно, говорил Геракл. Его бабушка

сидела за столом для пикника,

ела тост и рассуждала о смерти. Она рассказывала о своем брате, он был в сознании

до самого конца, но не мог разговаривать.

Он смотрел на трубки, когда их вставляли и вынимали, так что

про каждую ему объясняли, что это.

Сейчас мы вводим вам сок царицы ночи вы почувствуете пощипывание

потом черный поток, сказал Геракл

сонным голосом, который никто не слушал. Большая красная бабочка

пролетела мимо верхом на маленькой черной.

Как хорошо, сказал Герион, он ему помогает. Геракл открыл один глаз и посмотрел.

Он его трахает.

Геракл! сказала бабушка. Геракл закрыл глаза.

Сердце болит когда делаю что-то плохое.

Потом он посмотрел на Гериона и улыбнулся. Могу я показать тебе наш вулкан?

XIV. Красное терпение

Герион не знал, почему от этой фотографии ему становилось не по себе.

Она сделала ее сама, стоя на крыше этого дома в тот день в 1923 году

с бокс-камерой. «Красное терпение».

Пятнадцатиминутная выдержка позволила запечатлеть общие очертания вулкана

с его окрестностями (лучше смотреть днем)

и дождь из раскаленных вулканических бомб, выброшенных в воздух и катящихся по склону

(хорошо видны в темноте).

Бомбы вылетали из жерла со скоростью больше трехсот километров

в час, сказала она ему. Конус вулкана

поднялся на тысячу метров над тем, что раньше было кукурузным полем, и за первые месяцы

выбросил миллион тонн пепла, шлака и бомб.

Лава текла еще двадцать девять месяцев. Вдоль нижнего края фотографии

Герион разглядел скелеты сосен,

уничтоженных падавшим на них пеплом. «Красное терпение». Фотография,

на неподвижной поверхности которой

спрессованы пятнадцать разных моментов времени, девятьсот секунд летящих вверх бомб,

и падающего вниз пепла

и гибнущих сосен. Герион не знал, почему

он смотрел на нее снова и снова.

Не то чтобы она казалась ему особенно приятной.

Не то чтобы он

не понимал, как сделана эта фотография.

Он смотрел на нее снова и снова.

Что если бы вы сняли на пятнадцатиминутной выдержке мужчину в тюрьме, скажем, когда лава

как раз подобралась к его окну?

спросил он. Мне кажется ты путаешь субъект и объект, сказала она.

Вполне вероятно, ответил Герион.

XV. Пара

В эти дни Герион чувствовал боль, которой не чувствовал с детства.

Он не мог унять крылья. Они царапали одно другое, как два маленьких глупых

красных зверя у него на лопатках.

Герион нашел в подвале дощечку, сделал корсет для спины

и туго стянул крылья.

И снова надел куртку. Ты сегодня как будто не в духе Герион что-то не так?

сказал Геракл, увидев Гериона, который поднимался из подвала.

В голосе Геракла слышалось напряжение. Ему нравилось видеть Гериона счастливым.

Герион почувствовал, как крылья заворачиваются внутрь, внутрь, внутрь.

Нет всё нормально. Герион изо всех сил улыбнулся половиной лица. Итак завтра Герион.

Завтра?

Завтра мы с тобой возьмем машину и поедем к вулкану тебе понравится.

Да.

Пофотографируешь. Герион резко сел. А сегодня вечером – Герион? Ты в порядке?

В порядке, я слушаю. Сегодня вечером –?

Зачем ты натянул куртку на голову?

……………….

Я не слышу тебя Герион. Куртка сдвинулась. Герион выглянул наружу. Я говорю иногда

мне нужно немного побыть одному.

Геракл посмотрел на него, взгляд неподвижный как вода в пруду. Они смотрели друг на друга,

эта странная пара.

XVI. Ухаживание

Как в детстве живем мы, носясь под самым небом, и вот, какой рассвет.

Геракл лежит как обрывок шелка в синей жаре, он говорит,

Герион пожалуйста. Его голос дрогнул,

и Герион почему-то вспомнил, как входишь в амбар

ранним утром

и как солнечный свет падает на кипы свежего сена, еще влажного после ночи.

Возьми его в рот Герион пожалуйста.

Герион взял. Довольно сладкий вкус. Я многое узнаю в этот год своей жизни,

подумал Герион. Очень молодой вкус.

Герион почувствовал себя ясным и сильным – не каким-нибудь раненым ангелом,

а притягательной личностью вроде Матисса

или Чарли Паркера! После они долго лежали и целовались, а потом

играли в горилл. Проголодались.

И вот они сидели на диванчике в кафе на автовокзале и ждали еду.

Они начали репетировать

свою песню («Радуйся, мир»), и тут Геракл притянул голову Гериона

себе на колени и стал искать у него

вошек. Ворчание горилл смешивалось со звуками завтрака в переполненном зале.

Пришла официантка

с двумя тарелками яичницы. Герион посмотрел на нее из-под руки Геракла.

Молодожены? спросила она.

XVII. Стены

Вечером они поехали рисовать.

Герион сразу сделал краснокрылую надпись РАБ ЛЮБВИ на гараже священника,

рядом с католической церковью.

Потом, проезжая по Мейн-стрит, они увидели жирные белые буквы (свежие)

на стене почты. КАПИТАЛИЗМ СОСЕТ.

Геракл с сомнением посмотрел на запас краски. Ну хорошо. Он припарковал машину в переулке.

Аккуратно зачеркнув белые буквы

плотной черной полосой, он заключил ее в легкое красное облако

курсива.

ОТРЕЗАТЬ ЗДЕСЬ. Когда они садились обратно в машину, он молчал.

Потом они поехали к тоннелю,

за которым был выезд на автостраду. Гериону стало скучно, он сказал, что не видит,

где еще можно что-то нарисовать,

достал фотоаппарат и пошел на шум автомобилей. Наверху, на эстакаде,

ночь была распахнута настежь

и гнала вперед фары как море. Он встал против ветра и позволил ему снять с себя

шелуху.

Тем временем в тоннеле Геракл закончил наносить на стены семь своих личных заповедей,

в столбик, черным и красным, поверх выцветшего

трафаретного ОСТАВЬТЕ СТЕНЫ В ПОКОЕ, он стоял на одном колене и очищал

кисть о край жестяной банки.

Он не посмотрел на Гериона, но сказал, Осталось немного краски – еще РАБА ЛЮБВИ? – нет

давай сделаем что-нибудь повеселее.

У тебя всё о несвободе, меня это угнетает.

Герион смотрел на макушку Геракла

и чувствовал, что его пределы возвращаются. Ему нечего сказать. Нечего. Он отметил этот факт

со спокойным удивлением. Однажды,

когда он был маленький, собака съела его мороженое. Остался только пустой рожок

в выразительном красном кулачке.

Геракл встал. Нет? Тогда поехали. На обратном пути они попробовали спеть «Радуйся, мир»,

но слишком устали. Дорога показалась долгой.

XVIII. Она

Когда они вернулись, во всем доме было темно, только на заднем крыльце горел свет.

Геракл пошел посмотреть. Герион решил позвонить домой и побежал наверх.

Можешь позвонить из маминой комнаты

вверх по лестнице и налево, крикнул Геракл ему в след. Но у самой комнаты

он остановился: ночь вдруг стала сплошной.

Кто я? Он уже бывал здесь, на лестнице, в темноте, выставив руки перед собой,

искал выключатель – он попал по нему,

и комната налетела на него как бушующий прибой, неукратимо полный

бутылок из-под женского алкоголя, он увидел комбинацию

упавший журнал расчески присыпку стопку телефонных книжек мисочку с жемчугом

чашку с водой себя

в зеркале жестокого как яркая помада – он снова хлопнул по выключателю.

Он уже бывал здесь, болтался

внутри слова она как побрякушка на ремне. Красные спицы прозвенели под его веками

в черноте.

Спускаясь по лестнице, Герион слышал голос бабушки Геракла.

Она сидела на качелях на крыльце,

положив руки на колени и болтая своими маленькими ножками. Прямоугольник света

падал на крыльцо через открытую дверь кухни

и едва касался ее подола. Геракл лежал на спине на столике для пикника,

скрестив руки на лице.

Бабушка смотрела, как Герион пересекает крыльцо и садится между ними

в шезлонг,

она продолжала говорить – это представление что легкие взорвутся

если ты не выплывешь на поверхность –

легкие не взрываются без кислорода они сминаются я знаю об этом из-за Вирджинии Вульф

которая кстати однажды заговорила со мной на вечеринке не о том конечно

каково это тонуть она об этом еще понятия не имела – я уже рассказывала эту историю?

помню небо за ней было всё фиолетовое она

подошла ко мне и сказала Что это вы здесь одна в этом огромном пустом саду

как кусочек электричества? Электричества?

Может она сказала эклеры и чай правда мы пили джин и время для чая

давно прошло но она была весьма оригинальной женщиной

я думала Господи надеюсь она сказала эклеры и чай тогда я расскажу ей забавную историю

про Буэнос-Айрес эти аргентинцы

обожают чай каждый день в пять часов маленькие чашечки но она уже уплыла маленькие

почти прозрачные чашечки как кости представляешь

в Буэнос-Айресе у меня был маленький песик но я вижу по твоему лицу что уже заговариваюсь.

Герион подскочил. Нет мэм, крикнул он,

шезлонг вытолкнул его из себя. Подарок Фрейда но это уже другая история.

Мэм?

Он утонул не Фрейд песик и Фрейд пошутил что-то несмешное

про незавершенный перенос не припомню

немецкое выражение зато немецкую погоду я помню отлично.

Какая там была погода мэм?

Холодно и лунно. Вы виделись с Фрейдом ночью? Только летом.

Зазвонил телефон, и Геракл

скатился со стола и побежал отвечать. Июльские тени в лунном свете неподвижно лежали

на траве. Герион смотрел,

как из них сочится присутствие. О чем я говорила? Ах да Фрейд реальность

это паутина любил говорить Фрейд –

Мэм? Да. Можно вас кое о чем спросить? Конечно. Я хотел бы узнать о Лавамене.

А.

Какой он был? Его сильно обожгло. Но он не умер?

Не в тюрьме.

А что было потом? А потом он попал к Барнуму знаешь Цирк Барнума

он ездил по всей Америке заработал много

денег я видела их представление в Мехико когда мне было двенадцать. Интересно было?

Очень даже Фрейд назвал бы это

бессознательной метафизикой но в двенадцать я не была циничной и хорошо провела время.

Что он делал? Он раздавал

кусочки пемзы и показывал где его коснулся жар

я капля золота говорил он

я расплавленная материя я вернулся из центра земли чтобы рассказать вам что там внутри –

Смотрите! он прокалывал большой палец

и выдавливал капли цвета охры которые шипели когда падали на пластину –

Вулканическая кровь! Он утверждал

что температура тела у него всегда 55 градусов и разрешал

потрогать свою кожу за 75 центов

в задней части шатра. И вы потрогали его? Она остановилась. Скажем так –

тут из дома выскочил Геракл.

Это твоя мама. Она уже закончила кричать на меня и теперь хочет поговорить с тобой.

XIX. От архаического к быстрому себе

Реальность – это звучание, нужно настроиться на него, а не кричать.

Резко очнувшись от громкого, дикого сна, который тут же улетучился, он лежал и прислушивался

к великолепным, едва слышным лощинам Аида,

где усердные рассветные обезьяны ласкались и гоняли друг друга

вверх и вниз по веткам махогони.

Их крики оставляли в нем маленькие щербинки. В такие моменты Гериону нравилось продумывать

свою автобиографию, в этом смутном состоянии

между сном и явью, когда слишком много впускных клапанов открыто в душе.

Подобно земной коре,

которая в пропорции в десять раз тоньше яичной скорлупы, оболочка души –

это чудо взаимных давлений.

Миллионы килограммов силы, пробивающейся наружу из центра земли навстречу

холодному воздуху мира и останавливающейся,

так же как мы, ровно тогда, когда нужно. Автобиография,

над которой Герион работал в возрасте с пяти до сорока четырех лет,

недавно приняла форму

фотографического эссе. Теперь, когда у меня переходный этап, думал Герион,

используя выражение, которое он узнал из –

дверь ударилась о стену: Геракл открыл ее ногой, в руках у него был поднос,

на котором он нес две чашки и три банана.

Обслуживание номеров, сказал Геракл, ища глазами, куда поставить поднос.

Герион отодвинул всю мебель

к стене. О отлично, сказал Герион. Кофе.

Это чай, сказал Геракл.

Бабушка сегодня опять в Аргентине. Он протянул Гериону банан.

Она сейчас рассказывала мне об электриках.

В Буэнос-Айресе чтобы вступить в профсоюз нужно сдать экзамен

но все вопросы там

про конституцию. В смысле про телосложение?

Нет конституцию Аргентины

кроме последнего. Пункта конституции? Нет вопроса на экзамене –

угадай о чем он ни за что не угадаешь. Угадай.

Нет.

Ну давай.

Ненавижу угадывать. Ну давай попробуй Герион одну попытку.

В котором часу произошло извержение Кракатау?

Отличный вопрос но нет. Он подождал. Сдаешься? Герион посмотрел на него.

Что есть Святой Дух?

Такой вопрос? Такой вопрос. Что есть Святой Дух – поистине электрический вопрос!

как говорит бабушка.

Геракл сидел на полу рядом с кроватью. Он выпил свой чай

и внимательно смотрел на Гериона.

Так в котором часу произошло извержение Кракатау? В четыре часа ночи, ответил Герион,

натягивая лоскутное одеяло под подбородок.

Шум разбудил людей в Австралии в трех тысячах километров оттуда.

Ничего себе откуда ты это знаешь?

Герион нашел в подвале энциклопедию «Британника» (издание 1911 года)

и прочел в ней статью о вулканах.

Признаться? Да. Из энциклопедии. Геракл очистил банан.

Он как будто о чем-то задумался.

Твоя мама очень злилась вчера. Герион сказал Да. Геракл съел

половину банана. Потом вторую.

И что думаешь? В смысле что думаю? Геракл положил

кожуру на поднос

и аккуратно расправил. Думаешь тебе пора возвращаться?

Герион жевал,

у него был полный рот банана и он не расслышал. Это важная для тебя фраза,

сказал тихий голосок внутри.

Что? Я говорю отсюда каждое утро ходит автобус в девять или около того. Герион старался

дышать, но красная стена

разре́зала воздух пополам. А ты? Ну я останусь здесь

кажется бабушка хочет

чтобы кто-нибудь покрасил дом сказала заплатит мне позову наверное помочь

пару ребят из города.

Герион думал изо всех сил. Языки пламени поползли по половицам у него внутри.

Я кстати отличный маляр, сказал он.

Но слово отличный раскололось пополам. Геракл смотрел на него. Герион ты же знаешь

мы всегда будем друзьями.

Сердце и легкие Гериона превратились в черную корку. Внезапно ему жутко захотелось

уснуть. Геракл поднялся на ноги

ловко как обезьяна. Давай вставай и одевайся Герион сегодня тебя ждет

вулкан я буду

на крыльце бабушка тоже хочет поехать.

В автобиографии Гериона

на этой странице фотография красного кроличьего смеха, перевязанная белой ленточкой.

И подпись: «Завидую своим маленьким переживаниям».

XX. АА

По дороге к вулкану Герион засыпал семь или восемь раз.

Геракл с бабушкой говорили о феминизме, о жизни в Аиде, о нестабильном битуме,

или это из «Британники»? Все

предложения перемешались в сонном плывущем уме Гериона мужчин

нужно было научить

ненавидеть женщин массаж стоп пемза и балласт на железной дороге конечно

они знают как происходит

извержение его мелкие примитивные любезности выстреливают изо рта как язык но

как мне разговаривать

с людьми которые не имеют представления о Европе – в этот момент

проснувшийся от толчка Герион

посмотрел в окно. Мир вспучился и почернел. Блестящие волны застывшей лавы

вздымались и падали со всех сторон

от их остановившейся машины. В основном вулканическая порода – это базальт.

Если он темный и глыбистый, это говорит о том,

что в составе породы очень мало кварца (энциклопедия «Британника»).

В составе породы очень мало кварца,

сказал Герион, выбираясь из машины. А потом камень заставил его замолчать.

Он чернел как смоль куда ни посмотри,

абсолютно пустой, не считая безумной черноватой единицы внутриплитового света,

которая скакала с камня на камень,

как будто искала потерянную родню. Герион выставил ногу, чтобы сделать шаг.

Лава стеклянно

затрещала, Герион подпрыгнул. Осторожно, сказала бабушка Геракла.

Геракл помог ей вылезти с заднего сиденья,

она стояла, опираясь на его руку. Лавовый купол здесь больше чем на девяносто процентов

состоит из стекла – это риолитовый обсидиан. Мне кажется

очень красиво. Смотришь и он как будто пульсирует. Бабушка, позвякивая,

пошла вперед

по черным волнам. Говорят что все эти глыбы и обломки это результат деформации

которая происходит когда стекло

так быстро остывает. Она издала какой-то тихий звук. Напоминает мне мой брак. Тут она

споткнулась, и Герион подхватил ее

под вторую руку, она была как пригоршня осени. Он показался себе огромным и неправильным.

В какой момент будет вежливо отпустить руку,

которую ты схватил?

На секунду, стараясь не упасть на стекловидной поверхности, он уснул и проснулся,

всё еще сжимая ее руку, Геракл говорил

…в кроссвордах. Это название для глыбовой лавы в гавайском языке.

Как это пишется?

Так и пишется – аа. Герион отключился, проснулся, они уже сидели в машине

и оставляли позади

ужасные камни. Спереди Геракл и его бабушка затянули

«Радуйся, мир!» стройно и в лад.

XXI. Обжечься воспоминанием

Геракл с Герионом сходили в видеопрокат.

Полная луна гонит быстрые облака по холодному небу. Они вернулись,

споря.

Тебе не по себе не от снимка а от того что ты не понимаешь что такое фотография.

От фотографии в принципе не по себе, сказал Герион.

Фотография – это игра с отношениями восприятий.

Да именно.

Но это и без фотоаппарата происходит. Вот например звезды.

Хочешь сказать

что никаких звезд на самом деле нет? Некоторые есть а некоторые погасли

десять тысяч лет назад.

Я в это не верю.

Как это не веришь, это общеизвестный факт. Но я же их вижу. Ты видишь воспоминания.

Мы об этом уже говорили да?

Герион пошел на заднее крыльцо вслед за Гераклом. Они сели на разные концы дивана.

Ты знаешь как далеко от нас некоторые звезды?

Я просто не верю. Пускай кто-нибудь дотронется до звезды и не обожжется.

Покажет палец и скажет, Просто воспоминанием обжегся!

вот тогда я поверю. Ладно забудь о звездах а звук, ты же видел как лесорубы валят лес.

Я не хожу в лес смотреть на лесорубов.

Всё я сдаюсь. Это было бы очень холодно. Что? Было бы очень холодно, повторила

бабушка, сидевшая на качелях.

Смотреть на лесорубов? Ожог памяти. А. Она права. Да она права она

однажды обожгла легкие

и это было холодно и не говори обо мне в третьем лице когда я здесь.

Прости.

Вы обожгли легкие в Аиде? Нет я обожгла легкие в Пиренеях я

ездила в Сент-Круа фотографировать лыжников

это получается была зимняя Олимпиада 1936 года там выступал Грушенк ты знаешь

Грушенка? В общем неважно он был очень быстрый

фотографию на которой он в этих своих невероятных ярко-красных штанах

журнал «Лайф» купил у меня за тысячу долларов.

В 36-м это были большие деньги. Очень мило с твоей стороны но это и сейчас большие деньги –

за фотографию. Отец Геракла

(она махнула рукой в сторону дивана, но Геракл уже вернулся в дом)

не заплатил мне и половины этого за «Красное терпение» –

ты ведь видел «Красное терпение» да? Зря он повесил его в кухне

там слишком темно

все конечно думают что это черно-белая фотография сейчас уже никто не умеет

смотреть на фотографии.

Нет я видел лаву, это же лава? Конечно да ты имеешь в виду в верхней части вулкана.

Нет я имею в виду в нижней части

фотографии на стволе одной из сосен маленькие красные капельки как кровь.

А да молодец красные капельки

моя подпись. От этой фотографии становится не по себе. Да. Но почему?

«Весельем этим страх преображен».

Кто это? Йейтс.

Где Йейтс увидел вулкан? Думаю он говорил о политике. Нет

мне кажется это не то что я имею в виду.

Ты имеешь в виду тишину? Но все фотографии беззвучны. Не глупи это

как сказать что все матери

женщины. А разве не так? Конечно но это ничего тебе не дает. Вопрос

в том как они это используют – учитывая

ограничения которые накладывает форма – Твоя мама живет здесь на острове? Я не хочу

говорить о моей маме.

Ну что ж. Значит тишина. Геракл появился из двери в кухню.

Перелез через спинку дивана

и, опустившись на него, вытянулся во всю длину. Твоя бабушка объясняла мне

как важна тишина, сказал Герион.

Не сомневаюсь, ответил Геракл и повернулся к ней. Уже поздно ба хочешь лечь?

Не могу уснуть ангел мой.

Нога болит? Могу помассировать тебе лодыжки. Давай отнесу тебя.

Геракл стоял перед ней,

он поднял ее на руки, как снег. Герион увидел, что ноги у нее разной длины,

одна была направлена вверх, другая вниз и назад.

Спокойной ночи дети, громко сказала она своим голосом, похожим на старые угли.

Пусть Господь пошлет вам сны.

XXII. Миска для фруктов

Герион открыл дверь с москитной сеткой и увидел маму за кухонным столом.

Он вернулся из Аида на автобусе. Семь часов в дороге. Большую часть пути он проплакал.

Хотел пойти прямиком в свою комнату

и закрыть дверь, но увидел маму и сел. Руки в карманах куртки.

Какое-то время она молча курила,

потом подперла голову рукой. Глаза – на его груди. Милая футболка, сказала она.

На нем была красная майка с белой

надписью ФИЛЕ. Геракл подарил – Герион рассчитывал

спокойно упомянуть это имя,

но его душу наполнило такое облако страдания, что он забыл,

о чем говорил.

Он наклонился вперед. Она выдохнула дым. Она смотрела на его руки, он разжал пальцы,

отпустил край

стола и стал медленно вращать миску для фруктов. Он вращал ее по часовой стрелке.

Против. По.

Почему здесь всегда стоит эта миска для фруктов? Он перестал ее вертеть и взял за ободок.

Она всегда здесь стоит и в ней никогда

нет фруктов. Сколько себя помню она здесь и я ни разу не видел чтобы в ней были фрукты. Тебя

это не смущает? Откуда мы вообще

знаем что это миска для фруктов? Она смотрела на него сквозь дым. Как думаешь каково это

расти в доме полном

пустых мисок для фруктов? Голос у него стал тонким. Они встретились глазами и

расхохотались. Они смеялись,

пока у них не потекли слезы. А потом сидели молча. Каждый отхлынул

к своей стене.

Они еще немного поговорили, о стирке, о том, что брат Гериона употребляет наркотики,

о лампочке в ванной.

В какой-то момент она достала сигарету, посмотрела на нее, убрала обратно. Герион опустил

голову на руки.

Он очень хотел спать, наконец они встали и разошлись в разные стороны. Миска для фруктов

осталась стоять там же. Да, пустая.

XXIII. Вода

Вода! Из стыка двух склонившихся масс мира выскочило слово.

Его лицо было мокрым от дождя. На секунду он забыл, что он теперь разбитое сердце,

а потом вспомнил. Бессильное падение,

вниз, к Гериону, застрявшему в собственном гнилом яблоке. Каждое утро – шок

возвращения в рассеченную душу.

Сделав усилие, он сел на край кровати и уставился в монотонную обширность дождя.

Ведра воды выплескивались с неба

на крышу на карниз на подоконник. Он смотрел, как капли падают ему на ноги

и собираются в лужу.

Он слышал обрывки речи,

льющиеся вниз по водосточной трубе – Надо делать людям добро –

Он захлопнул окно.

Внизу в гостиной всё было неподвижно. Шторы задернуты, стулья спят.

Воздух набит огромными комками тишины.

Он искал глазами собаку, а потом понял, что у них уже много лет нет собаки. Часы

в кухне показывали без пятнадцати шесть.

Он стоял и смотрел на них, не давая себе моргнуть, пока большая стрелка не прыгнет, щелкнув,

на следующую минуту. Прошли годы,

из его глаз текла вода, на него наскакивали сотни мыслей – Если сейчас

наступит конец света я буду свободен и

Если сейчас наступит конец света никто не увидит моей автобиографии – наконец она щелкнула.

В памяти мелькнул спящий дом Геракла,

он отодвинул это воспоминание. Достал банку с кофе, открыл кран и заплакал.

За окном природный мир наслаждался

моментом абсолютной силы. Ветер носился над землей как море и разбивался

об углы домов,

мусорные баки катились по улице вдогонку за своими душами.

Гигантские ребра дождя раздвинулись

на вспышке света и с треском сомкнулись снова, отчего часы на кухне

защелкали как сумасшедшие. Где-то хлопнула дверь.

Листья мчались мимо окна. Слабый как муха, Герион согнулся опершись на раковину

и заткнул кулаком рот,

крылья повисли над сушилкой для посуды. Хлеставший по окну дождь пустил

еще одну фразу Геракла

носиться в его голове. Фотография это просто свет,

упавший на пластину. Герион вытер лицо

крыльями и пошел в гостиную искать фотоаппарат.

Когда он вышел на заднее крыльцо,

дождь стекал с крыши, утро было темно как ночь.

Фотоаппарат он обернул

толстовкой. Фотография называется «Если уснул, то выздоровеет».

На ней муха плавает в ведре с водой –

она утонула, но вокруг крыльев видно странное волнение света. Герион снимал

на пятнадцатиминутной выдержке.

Когда он открыл затвор, муха, кажется, еще была жива.

XXIV. Свобода

Жизнь Гериона вошла в онемелый период, застыла между языком и вкусом.

Он устроился в местную библиотеку расставлять по полкам государственные документы. Было

приятно работать в подвале,

гудящем люминесцентными лампами и холодном как каменное море. В документах

была суровость оставленности,

высокие и тихие, они стояли шеренгами, как ветераны позабытой войны. Каждый раз,

когда он слышал гулкие шаги библиотекаря, идущего

вниз по железной лестнице с розовой карточкой в руке,

Герион исчезал в книгохранилище.

Маленькая кнопка в конце каждого ряда зажигала наверху люминесцентную дорожку.

Пожелтевшая каталожная карточка 13 × 18,

приклеенная скотчем под каждой кнопкой, напоминала НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ГАСИТЬ СВЕТ.

Герион мерцал

между рядами как шарик ртути и щелкал выключателями.

В библиотеке его считали

одаренным парнем со своими секретами. Однажды вечером, за ужином, мама

спросила его

о коллегах, и Герион не смог вспомнить, мужчины они

или женщины. Он сделал довольно много

аккуратных снимков, но на них были лишь ботинки и носки каждого из библиотекарей.

Кажется в основном это мужские ботинки,

сказала мама, склоняясь над фотографиями, которые он разложил на кухонном столе.

Кроме – а это кто?

На фотографии, снятой с уровня пола, была чья-то босая нога на выдвинутом

ящике железного шкафчика с картотекой.

Под ним на полу лежал грязный красный «конверс».

Это сестра заместителя заведующего.

Он пододвинул фотографию скрещенных ног в плотных белых носках

и темных лоферах: заместитель заведующего.

Она иногда приходит в пять и они вместе едут домой. Мама

наклонилась посмотреть поближе. Чем она занимается?

Работает в «Данкин Донатс» кажется. Милая девушка? Нет. Да. Не знаю.

Герион сверкнул глазами. Мама протянула

руку, чтобы дотронуться до его головы, но он увернулся и стал собирать

фотографии. Зазвонил телефон.

Возьмешь трубку? спросила она, поворачиваясь к раковине. Герион пошел в гостиную.

Он стоял и смотрел на телефон,

пока тот звонил третий раз, четвертый. Алло? Герион? Привет это я. У тебя

странный голос ты что спал?

Голос Геракла проскакал по нутру Гериона на горячих золотых пружинах.

А. Нет. Не спал.

Ну как дела? Чем занимаешься? А – Герион резко сел на ковер,

огонь не давал ему дышать –

ничего особенного. А ты? Ну всё как обычно одно другое неплохо порисовали

вчера ночью с Эрцем. Сердцем?

Ты наверное не пересекся с Эрцем когда был здесь он прилетел с

материка в прошлую субботу

или в пятницу нет в субботу Эрц боксер он говорит что мог бы натаскать меня чтобы я был

его секундантом. Вот как.

Он говорит от секунданта многое зависит.

Да?

У Мухаммеда Али был секундант которого звали Мистер Коппс они с ним стояли опершись

на канаты и сочиняли стихи

между раундами. Стихи. Но я не для этого тебе позвонил Герион

я позвонил чтобы рассказать тебе

свой сон ты мне приснился вчера ночью. Приснился. Да ты был

старым индейцем ты стоял на заднем крыльце

там было ведро с водой на ступеньке и там утонула птица –

большая желтая птица прямо огромная такая

она плавала там с раскинутыми крыльями и ты наклонился над ней и сказал Давай-ка

вылезай оттуда – и поднял ее

за крыло а потом просто взял и подбросил ее в воздух ВЖУХ она ожила

и улетела.

Желтая? спросил Герион, он думал: Желтая! Желтая! Даже во сне

он совсем меня не знает! Желтая!

Чего ты говоришь Герион?

Ничего.

Это сон о свободе Герион.

Ага.

Свобода это то чего я хочу для тебя Герион мы же с тобой настоящие друзья и поэтому

я хочу чтобы ты был свободным.

Не хочу быть свободным хочу быть с тобой. Разбитый, но бдительный, Герион направил все

свои внутренние силы на то, чтобы сдержаться и не сказать этого вслух.

Слушай мне пора заканчивать Герион бабушка злится когда из-за меня приходят

огромные счета но я был очень рад

слышать твой голос…………………………………………………………..

Герион? Я заберу у тебя телефон ты договорил? Мне нужно позвонить Марии. Мама

стояла в дверном проеме.

А да конечно. Герион положил трубку. Извини. Всё в порядке? Да. Он поднялся

на ноги. Я пошел.

Куда? спросила она, когда он скользнул мимо.

На пляж.

Может куртку возьмешь – Дверь с москитной сеткой со стуком закрылась. Когда

он вернулся,

было далеко за полночь. В доме было темно. Он поднялся в свою комнату.

Раздевшись он стоял

перед зеркалом и безучастно наблюдал свое отражение. Свобода! Пухлые коленки

нелепый красный запах тоскливый вид.

Он погрузился в кровать и лежал на спине. Слезы стекали ему в уши,

потом слезы кончились.

Он коснулся дна. Чувствуя себя побитым, но чистым, он погасил свет.

И тут же уснул.

Красный дурак, в три часа ночи злость вышибла его из сна он старался дышать каждый раз

когда он поднимал голову злость снова била его

как комок водорослей о твердый черный берег. Герион резко сел.

Простыня была насквозь мокрая.

Он зажег свет. Сидел и смотрел на секундную стрелку электрических часов,

стоящих на комоде. Их тихое сухое гудение

расческой проходилось по его нервам. Он заставил себя отвести взгляд. Дверной проем

зиял перед ним черный, как замочная скважина.

Ум Гериона проскакивал кадры как сломанный диапроектор. Он видел дверной проем

дом ночь мир и

где-то на другом конце мира Геракла который смеялся пил садился

в машину и всё тело Гериона

согнулось в дугу плача – направленную к неправильной любви,

которая знакома всем людям.

XXV. Тоннель

Когда зазвонил телефон, Герион собирал вещи.

Он знал, кто это, хотя теперь, когда ему было двадцать два и он жил

на материке, они с ней

обычно разговаривали по субботам утром. Он перелез через чемодан и потянулся

к трубке, опрокинув в раковину

«Путеводитель Фодорс по Южной Америке» и шесть коробочек с цветной пленкой ISO 100.

Маленькая комната.

Привет мам вот скоро выхожу

….

Нет я взял место у окна

….

Семнадцать но у нас с Буэнос-Айресом разница в три часа

….

Нет послушай я позвонил –

….

Я позвонил в консульство Аргентины никакие прививки не нужны

….

Мам остановись Полет в Рио сняли в 33-м году и там про Бразилию

….

Как когда мы поехали во Флориду и папу всего раздуло

….

Да хорошо

….

Ну знаешь как гаучо говорят

….

Что-то про то чтобы смело ехать в ничто

….

Скорее как будто в тоннеле

….

Ладно я позвоню как только доберусь до отеля – мам? Мне нужно идти такси

приехало ты там не кури слишком много

….

Я тоже

….

Пока

XXVI. Самолет

Там наверху всегда зима.

Самолет летел над замерзшей белой равниной из облаков. Герион оставлял

позади свою жизнь, как неудачный сезон.

Однажды он видел бешеную собаку. Она скакала туда-сюда, как механическая игрушка,

и опрокидывалась на спину,

всё это рывками, как будто ее дергали за лески. Когда хозяин подошел и приставил ружье

ей к виску, Герион ушел.

Теперь, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть в продолговатое окошко, через которое его глаза

сверлил ледяной свет облаков,

он жалел, что не остался и не увидел освобождения.

Герион хотел есть.

Он открыл «Путеводитель Фодорс» и начал читать «Интересные факты об Аргентине».

«Самые крепкие гарпуны делают

из костей, добываемых из черепов китов, которые выбрасываются на берег Огненной земли.

Внутри черепа находится canalita,

а вдоль него две кости. Гарпуны, сделанные из челюсти, не такие крепкие».

В салоне витал аромат

жарящегося тюленьего мяса. Герион поднял голову. Впереди, через много рядов от него,

слуги подавали обед

с тележки. Герион очень хотел есть. Он заставил себя уставиться в

маленькое холодное окошко и досчитать до ста,

прежде чем снова поднять голову. Тележка не сдвинулась с места. Он задумался

о гарпунах. Бывает ли человек с гарпуном

голоден. Даже гарпун из челюсти пробил бы тележку с такого расстояния.

Как люди обретают власть друг над другом,

это загадка. Он опустил глаза и стал читать «Путеводитель Фодорс». «Одним из

племен, населявших Огненную землю,

были Ямана, что как существительное означает „люди, не животные“, а как глагол –

„жить, дышать, быть счастливым, излечиваться

от болезней, обретать ясность“. Если же прибавить это слово как суффикс к слову „рука“,

получится „дружба“».

Гериону привезли обед. Он развернул и съел всё, что в нем было, жадно ища

запах, который он почувствовал

несколько минут назад, – но тщетно. Ямана тоже, прочел он, исчезли с лица земли

к началу двадцатого века –

их выкосила корь, которой они заразились от детей английских миссионеров.

Ночная темнота скользила по миру за окном,

и пространство внутри самолета становилось всё меньше и холоднее. Неоновые дорожки

на потолке погасли.

Герион закрыл глаза и слушал двигатели, вибрирующие глубоко в залитых луной

каналах его мозга. Любое движение

приводило его колени в жесткий контакт с наказанием.

Он снова открыл глаза.

В начале салона висел видеомонитор. Южная Америка светилась на нем

как авокадо. Прирастающая красная линия

показывала движение самолета. Он смотрел, как она маленькими шажками продвигается

от Майами

к Пуэрто-Рико со скоростью 972 километра в час. Мужчина, сидевший перед Герионом,

тихонько прислонил видеокамеру

к голове своей спящей жены и снимал на видео видеомонитор,

который теперь

помимо Велосидад показывал Температуру экстерьор (-50 градусов C°)

и Альтуру (10 670 метров).

«У Ямана, которых проплывавший мимо на „Бигле“ Дарвин из-за их грязи и бедности

посчитал обезьянолюдьми, не стоящими

изучения, было пятнадцать слов для обозначения облаков и более пятидесяти для различной

родни. Среди вариантов глагола

„кусать“ у них было слово, означавшее „внезапно наткнуться на что-то твердое,

когда ешь мягкое, например

на жемчужину в мидии“». Герион съехал вниз, потом сел повыше в кресле,

пытаясь ослабить

узлы боли в позвоночнике. Попробовал сесть немного боком, но не нашел, куда деть левую руку.

Снова подался вперед,

при этом случайно погасив лампочку и уронив на пол книгу.

Женщина на соседнем сиденьи застонала

и повалилась на подлокотник как раненый тюлень. Он сидел в онемелой темноте.

Снова голодный.

Экран показывал местное (Бермудское) время – без десяти два.

Из чего состоит время?

Герион чувствовал, как оно собирается вокруг него, видел как его большие балластные глыбы

ложатся плотно одна к другой

от самых Бермуд до Буэнос-Айреса – слишком плотно. Легкие у него сжались.

Им овладел страх времени. Время

сдавливало его как меха аккордеона. Он наклонил голову, чтобы посмотреть в

маленький холодный черный глаз окна.

Снаружи надкусанная луна мчалась над снежным плато. Вглядываясь в огромный черный

с серебряным немир, который непостижимом образом двигался

и вместе с тем не двигался мимо болтающегося фрагмента человечества,

Герион чувствовал, как безразличие ревет снаружи

его черепной коробки. Мысль остекленела вдоль стенки черепа, скользнула

в канал под крыльями

и исчезла. Человек движется сквозь время. Это не значит ничего, кроме того, что он,

как брошенный гарпун, однажды достигнет цели.

Герион прислонился лбом к холодному твердому гудению двойного стекла и уснул.

На полу у него в ногах

лежал открытый «Путеводитель Фодорс». ГАУЧО ПРЕОДОЛЕВАЛ ВЕРХОМ БОЛЬШИЕ

РАССТОЯНИЯ ПО РАВНИННОЙ МЕСТНОСТИ И В ЭТОМ

ПРОСТОМ ДЕЙСТВИИ ПРИОБРЕТАЛ НЕСКОЛЬКО ПРЕУВЕЛИЧЕННОЕ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ВЛАСТИ НАД СВОЕЙ СУДЬБОЙ.

XXVII. Митвельт

Нет человека без мира.

Красное чудовище сидело за угловым столиком в кафе «Митвельт» и писало на приобретенных открытках

цитаты из Хайдеггера.

Sie sind das was betreiben

в Буэнос-Айресе много

немцев и все они

футболисты погода чудесная

тебе бы здесь понравилось

ГЕРИОН

написал он брату, который теперь работал спортивным комментатором на материке.

Герион увидел, как в другом конце зала, у барной стойки,

рядом с бутылками виски, один официант говорит что-то другому на ухо.

Он подумал, что его,

наверное, скоро вышвырнут. Могли ли они по наклону его тела, по тому,

как двигалась его рука, понять, что он

пишет на немецком, а не на испанском? Скорее всего, это было незаконно. Последние три года

Герион изучал в университете

немецкую философию, официанты без сомнения знали и об этом. Он двинул мышцами

спины, поплотнее прижимая

крылья под огромным пальто, и перевернул следующую открытку.

Zum verlorenen Horen

В Буэнос-Айресе

много немцев и все

они психоаналитики

погода чудесная вам бы

здесь понравилось

ГЕРИОН

написал он своему преподавателю по философии. Но тут он заметил, что один из официантов

направился в его сторону. Легкие Гериона обдало

холодными брызгами страха. Он отчаянно рылся внутри себя в поисках испанских выражений.

Пожалуйста не вызывайте полицию –

как звучит испанский? он не мог вспомнить ни единого слова.

Немецкие неправильные глаголы

маршировали у него в голове, когда официант подошел к его столику и встал

со сверкающим белым полотенцем,

наброшенным на руку, слегка наклонившись к Гериону. Aufwarts abwarts

ruckwarts vorwarts auswarts einwarts

плавали безумными кругами друг вокруг друга, пока Герион смотрел, как официант

плавным движением извлекает чашку

из-под открыточных завалов и поправляет полотенце,

интересуясь на безупречном английском

Не желает ли джентельмен еще эспрессо? но Герион уже неловко вставал

из-за стола с открытками

в руке, монетки падали на скатерть, он с грохотом вышел вон.

Он не боялся, что над ним будут смеяться,

к этому жизнь крылатого красного чудовища приучила Гериона еще в детстве,

его привело в отчаяние то,

что собственный ум бросил его с пустотой. Возможно, он сумасшедший. В седьмом классе

он сделал проект на тему этой своей тревоги.

В тот год его начал интересовать шум, который производят цвета. Розы с храпом

неслись на него из другого конца сада.

Ночью он лежал в кровати и слушал как серебряный свет звезд разбивается о

москитную сетку на окне. Большинство

из тех, кого он опрашивал для проекта, вынуждены были признать, что не слышат,

как кричат розы,

заживо горящие в полуденном солнце. Как лошади, подсказывал Герион,

как лошади на войне. Нет, говорили они, мотая головой.

Почему говорят что у растений стрелки? спрашивал он. Не из-за того ли как они щелкают.

Они внимательно смотрели на него. Тебе нужно

опрашивать розы а не людей, сказал ему учитель. Гериону понравилась эта идея.

На последней странице его проекта

была фотография розового куста, который мама посадила под окном кухни.

Четыре розы пылали.

Они стояли прямые и чистые, вцепляясь в темноту как пророки,

и, завывая, извергали колоссальные откровенности

из расплавленных гортаней. А твоя мама не была против –

Синьор! Что-то твердое ударилось

ему в спину. Герион стоял посреди тротуара

в Буэнос-Айресе, люди лились

потоком со всех сторон его большого пальто. Люди, подумал Герион,

для которых жизнь –

удивительное приключение. Он двинулся вперед, в трагикомедию толпы.

XXVIII. Скептицизм

На красном небе над гаванью распутывалась паста голубого облака.

Буэнос-Айрес расплывался рассветом. Герион уже час бродил

по потным черным мостовым

и ждал, когда кончится ночь. Мимо грохотали машины. Он закрыл

рукой рот и нос, когда пять старых автобусов,

кренясь, вывернули из-за угла и резко остановились один за другим,

изрыгая копоть. Пассажиры хлынули в них

как насекомые – в коробки с лампочками, и весь эксперимент с ревом унесся прочь.

Таща за собой свое тело,

как мокрый матрас, Герион с трудом поднимался в гору. В кафе «Митвельт» было много народу.

Он нашел столик в углу

и подписывал открытку для мамы:

Die Angst offenbart das Nichts

В Буэнос-Айресе много

немцев и все они

девушки продающие сигареты погода

чу –

когда кто-то решительно стукнул по его ботинку, упертому в стул напротив.

Не возражаете если я к вам присоединюсь?

Желтая борода уже отодвигал стул. Герион убрал ногу.

Людно сегодня,

сказал желтая борода, поворачиваясь, чтобы подозвать официанта – Por favor hombre!

Герион вернулся к открытке.

Подписываете открытки своим подружкам? Посреди желтой бороды

виднелся маленький, как сосок, розовый рот. Нет.

Вы говорите как американец я угадал? Вы из Штатов?

Нет.

Официант принес хлеб и джем, и желтая борода склонился над едой.

Вы приехали на конференцию? Нет.

Большая конференция в эти выходные в университете. Философия. Скептицизм.

Античный или новый? не удержался

Герион. Ну как, сказал желтая борода, подняв голову,

тут всех собрали и античных

и новых. Оплатили мне перелёт из Ирвайна. Мой доклад в три.

А какая тема? спросил Герион,

стараясь не смотреть на сосок. Бесстрастность. Сосок сморщился.

То что в античности называли

атараксией. Невозмутимость, сказал Герион. Совершенно верно. Вы знаете древнегреческий?

Нет но я читал скептиков. Так вы

преподаете в Ирвайне. Это Калифорния? Да Южная Калифорния – но в следующем году

я буду в ЭмАйТи получил грант на исследование.

Герион смотрел, как маленький красный язык слизывает с соска джем. Меня интересует эротизм

сомнения. Почему? спросил Герион.

Желтая борода отодвинулся на стуле – Как предпосылка – и замахал

официантам через весь зал –

настоящего поиска истины. При условии что вы готовы отказаться – он встал – от

фундаментальной человеческой особенности –

он поднял руки, как бы предупреждая об опасности корабль в море, – желания знать. Он сел.

Думаю я готов, сказал Герион.

Извините? Ничего. Проходивший мимо официант нашлепнул счет на маленький металлический

штырь на столике.

Снаружи грохотали автомобили. Рассвет поблек. Газово-белое зимнее небо

опустилось на Буэнос-Айрес как кляп.

Вы не хотели бы послушать мой доклад? Мы могли бы вместе поехать на такси.

Ничего если я пофотографирую?

XXIX. Склоны

Герион, хоть и чудовище, умел быть приятным собеседником.

Он попытался, когда они с шумом мчались по Буэнос-Айресу в маленьком такси.

Оба ехали сзади,

вдавленные в спинку сиденья, с коленями у груди,

и Герион с неудовольствием

ощущал бедром подпрыгивающее бедро желтой бороды и чувствовал дыхание из соска.

Он усиленно смотрел прямо перед собой.

Водитель высунулся в окно и изливал поток ругани на пешеходов,

пролетая мимо них на красный.

Он радостно ударил по приборной панели и зажег новую сигарету, вильнув влево

и подрезав велосипедиста

(тот отскочил на тротуар и нырнул в переулок),

потом перестроился перед

тремя автобусами и резко встал, подрагивая, за другим такси. БИИИИИИИИИИИИИИП.

Гудки аргентинских автомобилей мычат как коровы.

В окно полетели новые проклятья. Желтая борода тихонько посмеивался.

Как у вас с испанским? спросил он у Гериона.

Не очень хорошо а у вас?

Я довольно бегло на нем говорю. Год жил в Испании работал над исследованием.

Бесстрастности?

Нет сводов законов. Изучал социологию древних кодексов.

Вас интересует справедливость?

Мне интересно как люди решают что звучит как закон.

И какой у вас любимый свод законов?

Хаммурапи. Почему? Четкость. Например? Например:

«Тот кого поймали на

воровстве во время пожара должен быть брошен в огонь». Хорошо правда? – если бы

справедливость существовала

она должна была бы звучать так – компактно. Чисто. Ритмично.

Как мальчик-слуга.

Извините? Ничего. Они подъехали к Университету Буэнос-Айреса.

Желтая борода и таксист

немного поругали друг друга, после чего гроши, о которых шел спор, были уплачены,

и такси, гремя, укатило прочь.

Что это за место? спросил Герион, когда они поднимались по ступеням белого

бетонного склада, изрисованного граффити.

Внутри было холоднее, чем на зимней улице. Изо рта шел пар.

Заброшенная сигаретная фабрика, ответил желтая борода.

Почему здесь так холодно?

У них нет денег на отопление. Университет на мели. В напоминавшем пещеру пространстве

повсюду были развешены транспаранты.

Герион сфотографировал желтую бороду под транспарантом, на котором было написано

NIGHT ES SELBST ES

TALLER AUTOGESTIVO

JUEVES 18-21 HS

Потом они поднялись в пустой зал, который назывался

Преподавательская. Ни одного стула. На длинном прибитом к стене куске оберточной бумаги

ручкой и карандашом были написаны имена.

ВЕДЕМ СПИСОК АРЕСТОВАННЫХ И ПРОПАВШИХ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ, прочел желтая борода.

Muy impressivo, сказал он стоявшему рядом

молодому человеку, тот только посмотрел на него. Герион старался не

задерживаться взглядом ни на одном из имен.

Вдруг это имя кого-то живого. В комнате или в муках или ждущего смерти.

Однажды в четвертом классе

их водили посмотреть на пару белух, которых только что выловили

у верхних порогов реки Черчилль.

После этого по ночам он лежал в постели с открытыми глазами и думал

о китах в безлунной

воде аквариума, где их хвосты касаются стен, – такие же живые, как и он,

на своей стороне

ужасных склонов времени. Из чего состоит время? спросил Герион, внезапно

поворачиваясь к желтой бороде,

тот посмотрел на него с удивлением. Время ни из чего не состоит. Это абстракция.

Просто значение которое

мы сообщаем движению. Но я вижу – он посмотрел на часы – к чему вы.

Не хотелось бы опоздать

на собственную лекцию правда? Пойдемте.

Зимой закат начинается рано, притупляется кромка света. Герион

поспешил за желтой бородой

по тускнеющим коридорам мимо студентов, которые обсуждали что-то, стоя группками, тушили

сигареты подошвами ботинок

и не смотрели на него, в аудиторию с кирпичными стенами и беспорядком крошечных парт.

Одна свободная сзади. Герион

с трудом поместился за ней в своем пальто. Положить ногу на ногу он не смог. Присутствия

темнели ссутулившись за другими партами.

Над ними плыли облака сигаретного дыма, пол был покрыт толстым слоем окурков.

Гериону не нравились классы без рядов.

Его мозг пробегал туда-сюда по беспорядку парт, пытаясь обнаружить

прямые линии. Каждый раз когда он доходил

до парты, которая выбивалась, его заклинивало и он начинал заново. Герион старался слушать.

Un poco misterioso, говорил

желтая борода. С потолка ярко светили семнадцать неоновых ламп. Я вижу ужасающие

пространства вселенной которые меня обступают…

желтая борода процитировал Паскаля и принялся громоздить слова вокруг его ужаса,

так что в конце концов он почти совсем скрылся из виду –

Герион перестал слушать и увидел, как склоны времени завертелись вспять и остановились.

Он стоял рядом с матерью

у окна, был зимний вечер. Тот час, когда снег становится голубым,

и зажигаются фонари, и на границе леса может

вдруг застыть заяц, неподвижный, как слово в книге. Этот час они с матерью

проводили вместе. Они не

включали свет, а молча стояли и смотрели, как на них волной накатывает

ночь. Видели, как

она приближается, касается их, движется дальше и исчезает. Мамина сигарета тлела в темноте.

Желтая борода тем временем перешел

от Паскаля к Лейбницу и теперь писал на доске формулу:

[НЕОБХ] = А \'7d Б

которую он разъяснил с помощью предложения «Если Фабиан белый, то Тома такой же белый».

Почему Лейбница должна была заботить

относительная бледность Фабиана и Тома, Герион не понял,

хоть и заставлял себя

слушать монотонный голос. Он заметил, что слово necesariamente повторилось четыре раза,

потом пять, потом примеры

вывернулись наизнанку и теперь Фабиан и Тома соревновались в чернокожести.

Если Фабиан черный, то Тома такой же черный.

Вот, значит, что такое скептицизм, думал Герион. Белое это черное. Черное это белое.

Так я, может, и о красном что-то новое узнаю.

Но примеры иссякли и перешли в la consecuencia, которая становилась всё громче и громче,

пока желтая борода ходил взад-вперед

по своему королевству серьезности, огороженному вескими словами, и отстаивал убеждение

в изначальном величии человека –

или он с ним спорил? Герион мог пропустить отрицательное наречие, – и закончил

Аристотелем, который

сравнивал философов-скептиков с овощами и чудовищами. Так пуста и

странна была бы жизнь человека,

который попытался бы жить без убеждения в возможности убежденности. Аристотель, господа.

Лекция завершилась

негромкими Muchas gracias из разных концов комнаты. Потом кто-то задал вопрос

и желтая борода

снова начал говорить. Все закурили еще по сигарете и согнулись за партами.

Герион смотрел, как завихряется дым.

Снаружи уже село солнце. Зарешеченное окошко было черным. Герион сидел завернувшись

сам в себя. Этот день когда-нибудь кончится?

Его взгляд переместился на часы над доской, и он нырнул

в свой любимый вопрос.

XXX. Расстояния

«Из чего состоит время?» – этот вопрос давно волновал Гериона.

Где бы он ни оказался, он спрашивал об этом. Как вчера в университете.

Время это абстракция – просто значение

которое мы сообщаем движению. Герион думает об этом ответе, стоя на коленях

перед ванной в номере отеля

и окуная снимки в проявитель. Он достает

один из отпечатков и цепляет прищепкой

на бельевую веревку, натянутую между телевизором и дверью. На фотографии

несколько человек сидят за партами

в аудитории. Парты выглядят слишком маленькими для них – но Гериона не интересует,

удобно ли людям. Гораздо правдивее

время, которое забредает на фотографии и останавливается. Высоко на стене висят белые

электрические часы. На них без пяти шесть.

В шесть ноль пять философы покинули аудиторию

и отправились в бар неподалеку,

который назывался «Герра Сивиль». Желтая борода гордо плыл впереди,

как гаучо, ведущий свою инфернальную банду

через пампасы. Гаучо – хозяин мира, который его окружает, думал Герион,

сжимая фотоаппарат и держась позади всех.

«Герра Сивиль» оказался комнатой с белыми оштукатуренными стенами и трапезным столом.

Когда Герион вошел, остальные

уже были увлечены разговором. Он сел за стол напротив мужчины

в круглых очках.

Ты что будешь Лазер? спросил того кто-то из соседей слева.

М-м дай подумать здесь хороший капучино

мне капучино пожалуйста побольше корицы и – он поправил очки –

тарелку оливок.

Он посмотрел через стол. Вас зовут Лазарь? спросил Герион.

Нет Лазер. Как лазерный луч – вы

будете что-то заказывать? Герион посмотрел на официанта. Кофе пожалуйста.

И снова повернулся к Лазеру. Необычное имя.

Не очень на самом деле. Меня назвали в честь дедушки. Элеазар довольно распространенное

еврейское имя. Но мои родители

были атеисты так что – он развел руками – небольшая аккомодация. Он улыбнулся.

Вы тоже атеист? спросил Герион.

Я скептик. Сомневаетесь в существовании бога? Ну скорее я верю что у бога

хватает здравого смысла сомневаться во мне.

Что такое смертность как не божественное сомнение мелькающее над нами? Бог на секунду

приостанавливает суждение и ОП! мы исчезаем.

Со мной это часто происходит. Вы исчезаете? Да а потом возвращаюсь.

Я называю это мгновения смерти. Оливку?

добавил он – между ними мелькнула рука официанта с тарелкой.

Спасибо, сказал Герион

и впился в оливку. Пимиенто обжег и оживил его рот как внезапный закат.

Он был очень голоден и съел еще семь,

быстро. Лазер наблюдал за ним с легкой улыбкой. Вы едите как моя дочь. С некоторой

как бы это сказать ясностью.

Сколько лет вашей дочери? спросил Герион. Четыре – еще не вполне человек. Или возможно

немного больше чем человек. Это

из-за нее я начал замечать мгновения смерти. Дети заставляют тебя увидеть расстояния.

Какие «расстояния»?

Лазер замолчал и взял с тарелки оливку. Он медленно покрутил ее на зубочистке.

Ну вот например сегодня утром

я сидел за письменным столом и смотрел на акации которые растут рядом

с нашим балконом красивые деревья очень высокие

и со мной была моя дочь ей нравится стоять рядом и рисовать пока

я пишу в дневнике. Сегодня

утром было очень солнечно неожиданно ясное небо как летом и я посмотрел наверх

и увидел тень птицы промелькнувшую

по листве акации как будто это была проекция на экране и мне показалось что я

стою на холме. Я забрался

на вершину холма, и вот я здесь у меня ушло полжизни на то чтобы здесь оказаться

а дальше склон идет вниз.

Где-то позади оборачиваясь я видел свою дочь как она начинает карабкаться вверх

быстро так что руки мелькают как маленький золотой

зверек в свете утреннего солнца. Вот кто мы. Создания движущиеся по холму.

На разных расстояниях друг от друга, сказал Герион.

На постоянно меняющихся расстояниях. Мы не можем друг другу помочь или даже

крикнуть что-то – и что бы я ей сказал,

«Не торопись так»? За спиной у Лазера прошел официант. Он двигался слегка под наклоном.

Черный воздух улицы тяжело ударился

в окна. Лазер посмотрел на часы. Я должен идти, сказал он

и стал наматывать на шею свой желтый шарф,

поднимаясь из-за стола. О, не уходи, думал Герион, чувствуя, что начинает

соскальзывать с поверхности комнаты,

как оливка с тарелки. Когда угол наклона достигнет тридцати градусов,

он исчезнет в собственной пустоте.

Но потом его взгляд поймал взгляд Лазера. Было приятно с вами поговорить, сказал Лазер.

Да, ответил Герион. Спасибо.

Они мягко пожали руки. Лазер слегка поклонился, повернулся и вышел. Порыв ночи

ворвался в дверь,

и все внутри качнулись, как колосья в поле, а потом продолжили говорить.

Герион погрузился в свое пальто, позволив

теплому, как ванна, разговору течь над собой. На мгновение он почувствовал себя цельным

и неделимым. Философы

шутили про сигареты, испанские банки и Лейбница, потом про политику.

Один из них рассказывал о том, как

губернатор Пуэрто-Рико недавно заявил, что несправедливо исключать

граждан из демократического процесса

на том лишь основании, что они безумны. Оборудование для голосования привезли

в психиатрическую больницу. И в самом деле,

сумасшедшие показали себя ответственными и творческими избирателями. Многие улучшили бюллетени,

вписав имена кандидатов,

которые, по их мнению, могли бы помочь стране. Чаще всех упоминались

Эйзенхауэр, Моцарт и Хуан де ла Крус. Следующим

заговорил желтая борода, он рассказывал об Испании. Франко тоже понимал,

что от сумасшедших может быть польза.

Он имел привычку автобусами свозить сторонников на свои выступления.

Однажды с этой целью были опустошены

местные сумасшедшие дома. На следующий день газеты радостно сообщали:

СЛАБОУМНЫЕ С ТОБОЙ ДО КОНЦА, ФРАНКО!

У Гериона скулы болели, так он улыбался. Он осушил свой стакан с водой и жевал

кусочки льда, потом взял

стакан Лазера. Он умирал от голода. Стараться не думать о еде. Ужина

не видать часов до десяти.

Он заставил себя переключить внимание обратно на разговор, который теперь шел о хвостах.

Мало кто знает,

говорил желтая борода, что двенадцать процентов детей рождаются

с хвостами. Врачи замалчивают эту информацию.

Они отрезают хвост чтобы не пугать родителей. Интересно сколько процентов

рождаются с крыльями, сказал Герион

в воротник пальто. Потом они стали обсуждать природу скуки

и закончили длинной шуткой про монахов

и суп, которую Герион не мог понять, хотя ему объясняли ее дважды.

Соль была

в испанском выражении, означающем скисшее молоко, которое заставляло философов ронять

головы на стол, обессилев от смеха.

Шутки делают их счастливыми, думал Герион, наблюдая за ними. А потом явилось чудо

в виде тарелки с сэндвичами.

Герион взял три и зарылся ртом во вкуснейший квадрат белого хлеба

с помидорами, маслом и солью.

Он думал о том, как это вкусно, о том, как он любит скользкую еду, о том, что

скользкость бывает разных типов.

Я философ сэндвичей, решил он. Философ вещей, которые хороши внутри.

Ему хотелось бы обсудить это с кем-нибудь.

На мгновение нежнейшие листья жизни укутали его в растущее счастье.

Вернувшись в номер,

он установил фотоаппарат на подоконнике, включил таймер, и лег

на кровать.

На черно-белой фотографии обнаженный юноша лежит в позе эмбриона.

Он назвал ее «Никакого хвоста!».

Причудливое плетение его крыльев раскинуто на кровати словно черная кружевная

карта Южной Америки.

XXXI. Танго

Под швами течет боль.

Паника набросилась на Гериона в три часа ночи. Он стоял у окна в номере отеля.

Пустая улица внизу ничем не отвечала на его взгляд.

Машины гнездились в своих тенях вдоль тротуара. Дома отклонились назад.

Прошумел легкий ветерок.

Луны нет. Небо сомкнулось. Ночь проникла глубоко. Где-то (думал Герион) под

этой полоской спящей брусчатки

вертится громадный сплошной шар – поршни стучат, лава течет

с уступа на уступ, свидетельства и время

древеснеют, превращаясь в свои следы. В какой момент о человеке можно сказать,

что он перестал быть реален?

Герион крепче обнял свое пальто и попытался восстановить в памяти,

что Хайдеггер писал о пользе настроений.

Мы считали бы себя единым целым с миром, если бы не имели настроений.

Именно наше расположение открывает нам

(утверждает Хайдеггер), что мы существа, брошенные во что-то иное.

Иное, чем что?

Герион прислонился горячим лбом к оконному стеклу и заплакал.

Иное чем этот отель,

услышал он свои слова и через несколько секунд уже мчался вдоль сухих водосточных канавок

Авенида Боливар. Машины ездили редко.

Он двигался мимо закрытых киосков и пустых окон. Улицы становились уже, темнее.

Всё круче шли под уклон.

Он видел темный блеск гавани. Булыжники мостовой стали скользкими. Воздух покрылся

налетом из запаха соленой рыбы и отхожих мест.

Герион поднял воротник и пошел на запад. Грязная река плескала рядом о стену канала.

Трое солдат наблюдали за ним, стоя на крыльце.

За темным воздухом что-то капало – голос. Герион огляделся.

Дальше по набережной он увидел

тусклый квадрат света, как будто кафе или магазин. Но здесь не было кафе.

И какой магазин будет работать в четыре утра?

Гериону преградил путь крупный мужчина и встал, поправляя полотенце

на руке. Танго? сказал он

и отступил назад с театральным поклоном. Герион прочел над дверью название «Каминито»,

светившееся белым неоном, и неловко шагнул вниз

в сырое черное помещение (как он потом понял) последнего настоящего

танго-бара в Буэнос-Айресе.

Сквозь сумрак он увидел очень старые бетонные стены с рядами бутылок и поставленные кругом

маленькие красные столики.

Между ними бегал гном в фартуке и разносил всем один и тот же

оранжеватый напиток в высоком стакане

похожем на пробирку. Невысокую сцену в передней части зала освещал луч прожектора.

На ней ссутулились три древних музыканта –

фортепиано, гитара, аккордеон. Всем им было не меньше семидесяти,

аккордеонист казался таким хрупким,

что каждый раз, как он обводил плечами угол мелодии, Герион боялся,

что аккордеон раздавит его насмерть.

Постепенно становилось понятно, что ничто не смогло бы его раздавить. Почти не смотря

друг на друга, эти трое играли

как один человек, в состоянии чистого открытия. Отрывались друг от друга, сцеплялись,

соединялись, разъединялись, их брови

взмывали и падали. Они клонились друг к другу и отклонялись в стороны, они взлетали выше,

уносились вперед, преследовали

друг друга, забирались под облака и снова опускались на волны. Герион не мог

отвести от них глаз

и даже разозлился, когда какой-то мужчина, нет, женщина, раздвинула занавес

и вышла на сцену.

На ней был смокинг и черный галстук. Она сняла микрофон откуда-то из луча прожектора

и стала петь.

Это было типичное танго, и в горле у нее было полно иголок, как и полагается.

Песни танго ужасны –

Люби меня или я умру! – и звучат все одинаково. Герион аплодировал, когда

все аплодировали, потом

начиналась новая песня, потом все они стали расплываться и превратились в поток, льющийся

по земляному полу,

а потом он спал, пылал, желал, забылся, лился, спал.

Проснулся, скребя скулой стену.

Непонимающе огляделся. Музыканты куда-то делись. За столиками никого. Свет погасили. Певица

склонилась над бокалом, гном

подметал пол под ее ногами. Герион снова начал засыпать, когда увидел, что она встает

и поворачивается к нему.

Его вытолкнуло из сна. Он выпрямил тело внутри пальто и постарался непринужденно

устроить руки перед собой.

Их как будто было слишком много. На самом деле их было три, потому что он,

как обычно, проснулся с эрекцией,

а брюк на нем сегодня не было (почему, этого он не мог сразу припомнить), но

времени беспокоиться об этом не оставалось,

она уже пододвигала стул к его столику. Buen’ dia, сказала она.

Привет, сказал Герион.

Американец? Нет. Англичанин? Нет. Немец? Нет. Шпион? Да. Она улыбнулась.

Он смотрел, как она

достает сигарету и закуривает. Она больше ничего не говорила. Герион испугался. Что если

она ждет, пока он

скажет что-нибудь о ее выступлении. Соврать? Убежать? Постараться ее заговорить?

Вы поете – начал он и остановился.

Она подняла на него глаза. Танго – музыка не для всех, сказала она. Герион ее не слышал.

Холодное давление бетонной стены

на спину опрокинуло его в воспоминание. Он был на субботних танцах

в старшей школе. Сетки баскетбольных корзин отбрасывали

эластичные тени высоко на стены спортзала. Несколько часов музыки обрушилось

ему в уши, пока он стоял

у стены, прижавшись спиной к холодному бетону. Толчки со стороны сцены

бросали сквозь темноту освещенные

полоски человеческих конечностей. Жара цвела. Черное ночное небо беззвездно давило на окна.

Герион стоял выпрямившись

внутри вискозных плоскостей пиджака своего брата. Пот и желание стекали

вниз по его телу и собирались

в паху и под коленками. Он уже три с половиной часа стоял у стены

в непринужденной позе.

Его глаза болели от того, что он старался всё видеть, но ни на что не смотреть.

Другие парни стояли рядом с ним

по стенке. Лепестки их одеколонов раскрывались вокруг них в легком ужасе.

А музыка колотилась

по сердцам, открывая все клапаны для отчаянной драмы бытия

я в песне.

Ну? сказал ему брат, когда он вошел домой и проходил через кухню в пять минут первого.

Как прошло? С кем танцевал? Травки покурил?

Герион помедлил. Брат накладывал слои майонеза, болонской колбасы и горчицы на

шесть кусков хлеба, разложенных

на столешнице рядом с раковиной. Верхний свет на кухне был ярким и зеленовато-желтым.

Колбаса казалась фиолетовой.

У Гериона перед глазами всё еще скакали картинки из спортзала. А ну в этот раз я

скорее решил просто посмотреть.

Голос Гериона звучал громко в слишком освещенной комнате. Брат глянул на него

и продолжил складывать

башню из сэндвичей. Он рассек ее по диагонали хлебным ножом

и сложил всё на тарелку.

В упаковке оставался кусочек колбасы, он на ходу сунул его в рот,

забирая тарелку

и направляясь к лестнице вниз, в комнату с телевизором. Хорошо смотришься в пиджаке,

сказал он с набитым ртом, когда проходил мимо.

Показывают фильм с Клинтом Иствудом захвати мне плед когда пойдешь.

Герион немного постоял в раздумьи.

Потом закрыл банки с майонезом и горчицей и убрал всё

в холодильник. Выбросил упаковку от колбасы

в мусорное ведро. Взял губку и аккуратно смахнул крошки со столешницы

в раковину, открыл кран и лил воду,

пока они не исчезли. Из нержавеющей стали чайника на него смотрел маленький красный кто-то

в большом пиджаке.

Потанцуем? сказал ему Герион – СКРРИИП – Герион внезапно очнулся

в жестком дневном свете танго-бара.

Гном переворачивал стулья и с грохотом ставил их на красные столики. Герион не

сразу вспомнил, кто она,

эта женщина, сидящая напротив, постукивающая сигаретой о край стола

и говорящая: Танго – музыка не для всех.

Она оглядела пустой зал. Гном сметал окурки в кучку. Настоящий

дневной свет понемногу

сочился в щели между маленькими красными занавесками, висевшими на окнах.

Она смотрела на свет. Он

пытался вспомнить строчку из стихотворения. Nacht steight ans Ufer…

Что вы сказали? – спросила она.

Ничего. Он очень устал. Женщина молча курила. Вы когда-нибудь

думаете о белухах?

спросил Герион. Ее брови поползли вверх, как два насекомых.

Это исчезающий вид?

Нет в смысле о пойманных которые плавают в аквариумах.

Нет – что вы имеете в виду?

О чем они думают? Пока плавают там. Всю ночь.

Ни о чем.

Так не может быть.

Почему?

Ты не можешь быть живым и ни о чем не думать. Вы не можете но вы и не кит.

Почему должна быть разница?

Почему ее не должно быть? Но я же смотрю им в глаза и вижу что они думают.

Ерунда. Вы видите себя – это чувство вины.

Вины? Почему мне чувствовать вину из-за китов? Это не из-за меня они в аквариуме.

Правильно. Так почему вы чувствуете вину – в чьем

вы аквариуме? Герион рассердился. У вас что отец был психоаналитик?

Она улыбнулась. Нет это я психоаналитик.

Он внимательно на нее посмотрел. Она не шутила. Не делайте такое удивленное лицо.

Мне нужно платить за квартиру и это не что-то аморальное –

ну то есть не совсем уж аморальное. А как же пение? Ха! Она стряхнула пепел

на пол. Зарабатывать на жизнь исполнением танго?

Сколько людей вы видели здесь сегодня? Герион подумал, человек пять-шесть, сказал он.

Вот именно. Те же пять-шесть человек

которые ходят сюда каждый день. В выходные бывает девять-десять – и то если

по телевизору не показывают футбол. Иногда к нам заходит

делегация политиков из Чили или туристы из Штатов. Но это факт.

Танго – ископаемое.

Как и психоанализ, заметил Герион.

Несколько секунд она изучала его взглядом, а потом медленно сказала – но тут гном

шваркнул пианино о стену

и Герион еле услышал – Кого чудовищу винить что красен он?

Что? сказал Герион, подаваясь вперед.

Я говорю вам похоже пора поспать в это время прекрасный сон, повторила она, вставая

и убирая сигареты в карман.

Приходите еще, сказала она вслед большому пальто Гериона в дверном проеме, но он

не оглянулся.

XXXII. Поцелуй

Здоровый вулкан – это постоянное упражнение в использовании давления.

Герион сидел на кровати в номере отеля и размышлял о щелях и трещинах

своей внутренней жизни. Случается,

что выход из жерла вулкана блокирует каменная пробка, тогда

расплавленное вещество вытекает через

боковые трещины, вулканологи называют их огненными губами. И всё же Гериону не хотелось

превратиться в одного из тех,

кто только и думает что о своих складах боли. Сидя на коленях, он согнулся над книгой.

«Проблемы философии».

«… Я никогда не узнаю, как вы видите красный, и вы никогда не узнаете, как его вижу я.

Но эта разъединенность сознания

познается только после неудавшейся коммуникации, первый же наш импульс –

предполагать единство нашего бытия».

Герион читал и чувствовал, как что-то похожее на тонны черной магмы поднимается, закипая,

из глубинных областей его я.

Он вернулся взглядом к началу страницы и прочел еще раз.

«Отрицать существование красного –

значит отрицать существование тайны. Отрицающий в конце концов сойдет с ума».

Колокольный звон раздался над страницей

и час шести вечера волной прокатился по отелю. Включился свет

и бросились в глаза белые покрывала,

вода побежала в стенах, лифт загрохотал как мастодонт внутри своей пустой клетки.

Это не я тут сумасшедший,

сказал Герион, закрывая книгу. Он надел пальто, затянул пояс и пошел на улицу.

Снаружи его встретил субботний вечер

в Буэнос-Айресе. Стайки блистающих молодых людей размыкались и смыкались у него за спиной.

Груды романтики за стеклами витрин

заливали мостовую яркой дымкой. Он помедлил у китайского ресторанчика,

чтобы рассмотреть витрину, в которой

сорок четыре консервных банки с личи были составлены в башню с него высотой. Он налетел

на нищенку,

сидевшую на бордюре с двумя детьми, погруженными в ее юбки. Он

остановился у газетного киоска

и прочел все заголовки. Потом обошел его и стал рассматривать журналы.

Архитектура, геология, серфинг, вязание,

тяжелая атлетика, политика, секс. Ему бросился в глаза «Секс сзади»

(целый журнал про это?

номер за номером? год за годом?), но покупать его было слишком неловко.

Он двинулся дальше. Зашел в книжный.

Пробежал глазами полки с философией и подошел к стенду КНИГИ НА АНГЛИЙСКОМ РАЗНОЕ.

Под башней из Агаты Кристи

виднелся один Элмор Леонард («Киллер», ее Герион читал) и «Уолт Уитмен. Стихотворения»

в билингвальном издании.

Не только на вас падают темные тени,

И на меня извечная тьма бросала тени свои,

Мне лучшее, что сотворил я, казалось пустым, сомнительным,

Не вам одним известно, что значит зло[2].

…tu solo quien sabe lo que es ser perverso. Герион вернул злого Уолта Уитмена на место

и открыл книгу по самопомощи, название которой

(«Забвение – цена психического здоровья?») взволновало его готовое надеяться сердце.

«Депрессия – одна из непознанных форм бытия.

Нет слов, чтобы описать мир без я, мир, увиденный с безличной ясностью.

Всё, что может отразить язык, – это медленный возврат

к забвению, которое мы называем здоровьем: воображение автоматически раскрашивает пейзаж,

привычка замутняет восприятие, а язык принимается

за свои обычные завитушки». Он собирался перевернуть страницу и получить еще немного помощи,

но тут его привлек звук.

Как поцелуй. Он огляделся. Работник магазина стоял на приставной лестнице

с той стороны витрины.

Какая-то темная птица налетала на него снова и снова, и каждый раз, когда она приближалась,

мужчина издавал ртом чмокающий звук –

птица кувыркалась и взлетала вверх и снова ныряла вниз выпятив грудь и с криком.

Поцелуи делают их счастливыми, подумал Герион,

и его пронзило чувство собственной бесполезности. Он развернулся, чтобы уйти, и врезался

в плечо человека,

стоявшего рядом – Ой! Старый черный вкус кожи наполнил его нос и рот.

Извините –

сердце Гериона остановилось. Это был Геракл. Спустя все эти годы – он выбирает

день, когда у меня опухшее лицо!

XXXIII. Перемотка вперед

Это было потрясно, согласились они позже за чашкой кофе в кафе «Митвельт».

Герион не мог решить, что было более странно –

что напротив сидит взрослый Геракл или что он, Герион, использует

слова вроде «потрясно».

И что это за парень с черными бровями сидит слева от Геракла.

У них есть свой язык, говорил Анкаш.

Перед этим Геракл рассказал, что они с Анкашем вместе путешествуют по Южной Америке

и записывают звуки вулканов.

Это для фильма, добавил Геракл. О природе? Не совсем. Для документального

об Эмили Дикинсон.

А, конечно, сказал Герион. Он пытался соединить этого Геракла и того, которого он знал.

«Вулкан мой весь оброс травой»[3],

продолжал Геракл. У нее есть такое стихотворение. Знаю, сказал Герион, мне оно нравится.

Мне нравится как она

отказывается рифмовать отлог и Бог. Анкаш в это время доставал из кармана

диктофон.

Он вставил кассету и протянул Гериону наушники. Вот, послушай, сказал он.

Это вулкан Пинатубо на Филиппинах.

Мы были там прошлой зимой. Герион надел наушники. И услышал, как из горла

какого-то охрипшего животного выливается боль.

Потом тяжелый, неритмичный грохот, как будто тракторные шины катятся с холма.

Геракл наблюдал за ним.

Слышишь дождь? спросил он. Дождь? Герион поправил наушники. Звук

был горячий, как цвет внутри.

Это был сезон дождей, сказал Геракл, пепел и огонь в воздухе мешались

с водой. Мы видели как жители деревни

бежали вниз по склону а за ними черную стену горячей грязи в двадцать метров высотой,

вот что ты слышишь.

Она как будто шуршит когда движется потому что там внутри полно кипящих каменных глыб.

Герион слушал кипящие камни.

Еще он слышал сломанные звуки, похожие на треск стекла, про которые он понял, что это

крики людей, а потом выстрелы.

Выстрелы? спросил он. Им пришлось отправить туда армию, ответил Геракл. Даже когда

по склону потекла лава со скоростью

девяносто километров в час некоторые всё равно не захотели оставлять свои дома –

О подожди, перебил его Анкаш.

Он перемотал кассету вперед и снова включил. Послушай вот это. Герион стал слушать.

Снова услышал, как ревет взрослое животное.

А потом начались глухие удары, как будто дыни падали на землю. Он посмотрел на Анкаша.

Воздух наверху становится таким горячим что опаляет

крылья птицам – и они просто падают. Анкаш остановился. Они с Герионом смотрели

друг другу прямо в глаза.

На слове крылья что-то пробежало между ними, как вибрация.

Анкаш снова мотал вперед.

Где-то здесь – да, вот – запись из Японии. Послушай, это цунами –

от гребня до гребня была сотня километров

когда волна ударила о берег. Мы видели рыбацкие лодки которые донесло до следующей деревни.

Герион слушал, как вода уничтожает

пляж в Японии. Анкаш рассказывал про литосферные плиты. Хуже всего по краям

океанских впадин там где

одна литосферная плита уходит под другую. Потом еще несколько лет может иногда трясти.

Я знаю, сказал Герион. Взгляд Геракла

был как золотой язык. Поднимающаяся магма. Извини что? переспросил Анкаш.

Но Герион уже снимал наушники

и нащупывал пояс пальто. Надо идти. Усилие, которое потребовалось ему, чтобы высвободиться

из-под взгляда Геракла,

можно было оценить по шкале Рихтера. Звони

мы в «Сити-отеле», сказал Геракл.

В шкале Рихтера нет ни минимума, ни максимума.

Всё зависит от

чувствительности сейсмографа. Обязательно, ответил Герион и кинулся

к выходу.

XXXIV. Хэрродс

Герион сидел на краю кровати в номере отеля, уставившись в пустой экран телевизора.

Было семь часов утра. Им владело беспокойство. Он сдерживался и не звонил Гераклу

уже два дня. Даже сейчас он не

смотрел на телефон (который убрал на дно ящика с носками).

Он не

думал о тех двоих в номере отеля на другой стороне Плаза-де-Майо.

Он не

вспоминал, как Гераклу нравилось заниматься любовью рано утром: он был как сонный медведь,

снимающий крышку с банки меда, –

Герион резко встал и пошел в ванную. Снял пальто и включил

душ. Постоял полторы минуты

под холодной водой, в голове у него крутился фрагмент стихотворения Эмили Дикинсон.

Я никогда еще

не держала

в Руке

персик так близко

к концу Года…

Почему персик? думал он, когда из глубины носочной пещеры зазвенел

телефон. Герион нырнул за трубкой.

Герион? Это ты? Голоден? спросил голос Геракла. И через час Герион

сидел напротив Анкаша

посреди утреннего карнавала в кафе «Митвельт». Геракл пошел за газетой.

Анкаш сидел очень прямо,

человек, красивый, как живое перо. Твое имя – что оно означает, оно испанское?

Нет это кечуа. Кечуа?

На кечуа говорят в Андах. Это один из старейших языков Перу.

Ты из Перу?

Из Уараса. Где это? В горах к северу от Лимы.

Ты там родился?

Нет, моя мать оттуда. А я родился в Лиме. Мой отец был священником

и хотел стать епископом так что

мать увезла меня обратно в горы. Анкаш улыбнулся. Как сказал бы Геракл,

Такова жизнь в тропиках.

Геракл вернулся и, проходя мимо Гериона, потрепал его по волосам. Кто, я?

спросил он, садясь за столик.

Но Герион смотрел на Анкаша. А твоя мать она до сих пор там в Уарасе?

Нет. Прошлой зимой террористы взрывали

автомобили и телестанции в той части гор. Ее это разозлило.

Смерть – это глупо, сказала она и уехала обратно в Лиму.

Ей нравится Лима? Никому не нравится Лима. Но как она там живет? Она там одна?

Не совсем. Пять дней в неделю

она готовит для пары богачей – для гринго-антрополога из Штатов

и его жены.

Он платит ей за то что она учит его кечуа. И разрешает ей жить у них на крыше.

На крыше? В Лиме используют всё что есть.

Кечуа? Я немного знаю кечуа, радостно перебил их Геракл. Анкаш резко посмотрел на него.

Геракл продолжал,

Это песня но я не знаю мотива только слова музыку сам попробую придумать.

Он стал петь. Его голос по-детски взлетал

и падал, пропевая непонятные слоги. Герион смотрел на него с беспокойством.

Голос лился как аромат,

раскрывшийся под дождем.

Купи чека купи чека

варми ин йана йаку

купи чека купи чека

апачета руна сапан

купи чека

ин анкаш пуру

купи чек

ин силлутамбо

купи чека

купи чека

Закончив петь, Геракл широко улыбнулся Гериону и сказал: Это песня «купи чека».

Анкаш меня научил.

Рассказать о чем она? Герион едва кивнул. Купи чека,

начал Геракл,

значит правой левой правой левой – стул Анкаша, стоявший на

задних ножках, с грохотом опустился на пол.

Давай мы поучим кечуа как-нибудь в другой раз, я хочу оказаться на почте до двенадцати.

Вскоре они уже были на улице

и быстро шагали по Авенида Боливар, сильный ветер бил по струнам их тел,

а Геракл скакал впереди как пес,

ко всему принюхиваясь и то и дело показывая на что-нибудь в витрине. Анкаш и Герион

шли позади.

Тебе не холодно? спросил Герион у Анкаша, который был без пальто. Нет, ответил Анкаш.

Потом краем глаза посмотрел на Гериона.

Вообще если честно холодно. Он улыбнулся. Гериону хотелось закутать этого человека-перо

в свое пальто. Они шли,

согнувшись против ветра. Зимнее солнце разбросало по небу суровые плоды своего ремесла,

прохожие,

казалось, были ослеплены. Две женщины в шубах шли им навстречу, покачиваясь на каблуках,

как большие золотые лисы. Нет –

это мужчины, понял Герион, когда они проходили мимо. Анкаш тоже уставился на них. Лисы

исчезли в толпе.

Анкаш и Герион пошли дальше. Теперь вместе с ними шел голод. Эта песня

которую пел Геракл, сказал Герион,

Там в середине было твое имя – ин анкаш пуру – мне не показалось?

У тебя хороший слух, сказал Анкаш.

Что оно означает? спросил Герион. Анкаш помедлил. Трудно перевести. Анкаш –

это что-то вроде –

Но тут Геракл резко повернулся к ним и замахал руками. Сюда! закричал он, показывая

на очень большой магазин

с темно-красными навесами. «Хэрродс Лондон» гласили латунные буквы над входом.

Геракл уже

исчез за вращающейся дверью. Герион и Анкаш последовали за ним. И встали.

Внутри «Хэрродса» жизнь остановилась.

В онемелых серых сумерках, словно выжившие после кораблекрушения, плавали продавщицы.

Покупателей не было. В проходах пахло чаем.

В глубине витрин лежало несколько холодных предметов, которые вынесло на пыльный сатин.

Ломти английского воздуха поднимались

из жестянок с печеньем и бесцельно летали по залу, возникая тут и там слабыми пятнами.

В одной ярко освещенной витрине стояли и лежали

разные часы, все они яростно тикали, все показывали пятнадцать минут седьмого.

Герион увидел голову, движущуюся

вверх по эскалатору. Пойдем, сказал он Анкашу. Он всегда знает где

туалеты. Анкаш кивнул.

Поднявшись на эскалаторе и обойдя пирамиду из заливных языков

и резиновых сапог, они увидели Геракла,

который оживленно махал им из другого конца этажа. Идите сюда! Покажу кое-что!

Они еще много дней будут обсуждать то,

что увидели тогда у дальней стены на втором этаже универмага «Хэрродс».

Если не считать языков и сапог,

второй этаж практически пуст. Но там, в тени, парит присутствие:

цирковая карусель с шестью деревянными животными

в натуральную величину, пристегнутыми к золотым и серебряным шестам на обитой сукном

покосившейся рулетке. Лев и белый пони всё еще

в вертикальном положении, несутся все в мыле вперед. Зебра, слон, тигр и бурый мишка лежат,

выпав из упряжи, обратив глаза к небу.

Это детская, сказал Геракл. Это этимология Аргентины, сказал Анкаш.

Герион опустился на колени рядом с зеброй.

Что попробуем украсть тигра? Кажется он плохо закреплен, сказал Геракл.

Ему никто не ответил.

Анкаш наблюдал за Герионом. Он тоже опустился на колени. Герион старался запомнить

зебру, чтобы потом

сделать фотографию. «Таймлапс». Он коснулся пальцами шелка

ресниц, каждая посажена в

свой отдельный деревянный зубчик на раскрашенном веке над горящим глазом.

Могу поспорить сделано в Германии, сказал Анкаш,

посмотри какая работа.

Герион повернулся к нему, как будто пытаясь вспомнить. Можно я тебя потом сфотографирую?

сказал Герион.

В этот момент в уставившемся на них стекле глаза появился крошечный преломленный Геракл.

Он встал над ними,

Анкаш я хочу привезти этого тигра твоей маме. Тем более что мы летим

к ней на день рождения –

это идеальный подарок! Как на кечуа будет тигр? Ты мне как-то говорил но я не помню.

Теска, сказал Анкаш, вставая.

Теска точно бог-тигр. Но у него есть еще какое-то имя да?

Много имен –

Геракл что ты делаешь? Геракл приподнимал тигра.

Он достал складной нож и стал перерезать

толстые кожаные поводья, которые всё еще связывали тигра с его цирковой жизнью.

Ладно Геракл предположим мы

вынесем его из магазина – рассудительно сказал Анкаш – а что в аэропорту?

Тебе не приходило в голову что «Аэроперу»

может быть против огромного деревянного животного на борту самолета?

Прояви уважение, пропыхтел Геракл,

это не деревянное животное это Теска бог-тигр. Он может лететь как багаж.

Багаж?

Мы завернем его в чехол для оружия куча людей берет с собой в Перу оружие.

Анкаш сел на краешек карусели

и сложил руки на коленях. Анкаш наблюдал за Гераклом.

Герион наблюдал за Анкашем.

Внутри он был в ярости – Значит, они улетают в Перу и вот так просто

оставляют меня здесь – дрожащий звук

оборвался глухим лязгом. «Хэрродс» погрузился во тьму. Герион услышал,

как тихий голос сказал, Он всегда знает где щиток.

Во всем универмаге отключилась сигнализация, примчался Геракл, они все вместе

подняли тигра ему на плечи

и побежали к эскалатору. Vamos hombres! крикнул Геракл. А потом

они втроем полетели в Перу.

XXXV. Глэдис

Он не только был очень голоден, но что гораздо более унизительно –

на высоте 12 000 метров над горами, отделяющими Аргентину от Чили,

красный песчаник которых, изрезанный белыми впадинами,

напоминал пирог с безе, – Герион почувствовал, что возбуждается.

Он сидел между Гераклом и Анкашем.

В самолете было холодно, и они все втроем были накрыты

пледом «Аэроперу». Герион пытался читать.

Только застряв в нем высоко над Андами на полпути к Лиме,

он понял, что роман, купленный им

в аэропорту Буэнос-Айреса, был порнографическим. Он злился на себя за то, что

что-то шевелилось в нем из-за глупых предложений вроде

Глэдис скользнула рукой под ночную сорочку и стала ласкать свои бедра. Глэдис!

Ему было противно это имя. Но его бедра

под пледом «Аэроперу» стали очень теплыми. Он щелкнул выключателем

и засунул книгу подальше

в карман впередистоящего кресла. Откинулся на спинку в темноте. Слева от него во сне

шевелился Геракл. Справа

неподвижно спал Анкаш. Герион попробовал положить ногу на ногу, но не смог, подвинулся

влево. Притвориться спящим

и положить голову на плечо Гераклу. Запах кожаной куртки

у лица и сильное давление

руки Геракла из-под кожи вызвали в Герионе волну желания, яркую как цвет.

Она взорвалась у него внизу живота.

Потом плед шевельнулся. Он почувствовал на бедре руку Геракла, и голова

Гериона отклонилась назад, как цветок мака на ветру,

губы Геракла опустились на его, и внутрь пролилась чернота. Рука Геракла

была на его ширинке. Герион отдался

удовольствию, а самолет летел сквозь облака со скоростью 978 километров в час,

регистрируя температуру -57 градусов по Цельсию.

Две женщины с зубными щетками проковыляли по проходу в красноватой рассветной темноте.

Какие хорошие все эти пассажиры,

мечтательно думал Герион, опускаясь вместе с самолетом на подлете к Лиме. Он наполнился

нежностью, заметив у многих

на щеках красноватые отпечатки в тех местах, которыми они

прижимались во сне к подушкам кресел. Глэдис!

XXXVI. Крыша

Грязно-белое субботнее утро в Лиме.

Небо низкое и темное, как перед дождем, только дождей в Лиме не было с 1940 года.

На крыше дома стоял Герион

и смотрел на море. Со всех сторон его окружали трубы и веревки с бельем.

Было непривычно тихо.

На соседней крыше, наверху лестницы, показался мужчина в черном шелковом кимоно.

Придерживая кимоно,

он вышел на крышу и неподвижно встал перед большой ржавой бочкой.

Он долго смотрел на нее, потом поднял

кирпич, который прижимал крышку, и заглянул внутрь. Положил кирпич обратно. Вернулся

на лестницу и стал спускаться. Герион повернулся

и увидел Анкаша, лезущего на крышу. Buenos dias, сказал Анкаш. Привет, ответил Герион.

Их взгляды не встретились.

Хорошо спал? спросил Анкаш. Да спасибо. Они все трое спали на крыше

в спальниках, позаимствованных у

живущего внизу американца. Мать Анкаша разделила крышу на зоны для жизни,

для сна и для сада.

За бочкой с водой было место для гостей. Рядом находилась «комната Анкаша»,

с одной стороны отделенная бельевой веревкой,

на которой Анкаш аккуратно развесил на вешалках свои футболки, а с другой –

щербатым комодом со вставками из перламутра.

Рядом с комодом была библиотека. Здесь стояли два дивана и книжный шкаф, забитый

книгами. На письменном столе лежали

стопки бумаг, придавленные жестянками с табаком, и стояла лампа с гнущейся шеей,

подключенная к треснувшему удлинителю,

провод которого тянулся через стол, дальше по крыше и вниз в кухню.

Анкаш сделал над библиотекой

навес из пальмовых листьев. На ветру они шевелились и щелкали, словно деревянные языки.

Рядом с библиотекой было приземистое сооружение

из толстого прозрачного пластика и нескольких частей телефонной будки.

Там мать Анкаша выращивала марихуанну

на продажу и травы для готовки. Она называла этот уголок Фестино («Маленький праздник»)

и говорила, что это ее самое любимое место

на земле. Гипсовые фигурки Святого Франциска и Святой Розы Лимской

ободряюще стояли среди растений.

Сама она спала рядом с Маленьким праздником на раскладушке, заваленной цветными одеялами.

Не замерз ночью? спросил Анкаш.

Нет было отлично, ответил Герион. На самом деле он в жизни так не мерз, как этой ночью

под тусклыми красными звездами зимней Лимы.

Анкаш подошел к краю крыши и встал рядом с Герионом, внимательно смотря

на улицы внизу и на море.

Герион тоже стоял и смотрел. Через белый воздух до них доносились звуки. Редкий и

глухой стук молотка. Неясная музыка, похожая

на звук труб, когда включают и выключают воду. Многослойный шум дороги. Потрескивание

горящего мусора. Сухой вой собак. Звуки были

маленькими, когда проникали в Гериона, но постепенно они заполняли его сознание. Улицы

все-таки не были пустыми. Двое мужчин сидели на корточках

перед наполовину сложенной стеной и на лопате вынимали из каменной печки кирпичи.

Мальчик мел ступени церкви

пальмовым листом, размером с него самого. Мужчина и женщина ели завтрак

из пластмассовых контейнеров и смотрели

каждый в свой конец улицы. На капоте их машины

примостились термос и две чашки.

Не спеша прошли пятеро полицейских с карабинами. На пляже тренировалась

футбольная команда, а дальше

бился о берег грязный Тихий океан. Здесь не так как в Аргентине, сказал Герион.

В каком смысле?

Никто не торопится. Анкаш улыбнулся, но ничего не сказал. Все двигаются так плавно,

добавил Герион. Он наблюдал за футболистами,

в движениях которых была округлая томность сна. Ветер носил запах гари.

Собаки неторопливо

обнюхивали мусор и бархатцы, растущие вдоль береговой дамбы. Ты прав аргентинцы

гораздо быстрее. Всё время куда-то бегут.

Герион видел множество маленьких перуанцев, бродивших по дамбе. Они то и дело

останавливались и смотрели – непонятно на что.

Все как-будто ждут, сказал Герион. Ждут чего? спросил Анкаш.

Да ждут чего, сказал Герион.

Вдруг что-то громко зашипело. Удлинитель, провод которого тянулся

у них под ногами, взорвался светлыми искрами.

Проклятье, сказал Анкаш. Когда она поменяет удлинитель. Каждый раз когда кто-то включает

чайник на кухне у нас тут авария.

На лестнице появилась голова Геракла. Hombres! Он вылез на крышу.

В руке у него был большой кусок папайи, он помахал им Гериону.

Герион ты должен это попробовать! Как будто солнце ешь! Геракл впился

в папайю и широко улыбнулся.

Сок стекал по его подбородку на голый торс. Герион смотрел, как капля солнца

скользит мимо соска, вниз по животу

и исчезает в джинсах. Он отвел глаза. Ты видел попугаев?

спросил Геракл.

Попугаев? переспросил Герион. Ага у нее в доме целая комната для попугаев.

Их там штук пятьдесят наверное.

Фиолетовые зеленые оранжевые синие желтые это как взрыв и еще там есть один огромный

гад весь золотой. Она говорит

ей придется избавиться от него. Почему? спросил Герион. Убивает всё что меньше

него. На прошлой неделе вот убил кошку.

Это не доказано, вмешался Анкаш. Никто не видел как он убивал кошку. Чью кошку?

Герион совсем потерялся.

Маргерит, ответил Анкаш. Жены американца снизу

помнишь она давала нам спальники

вчера? А, сказал Герион, женщина с холодными руками. Он с трудом мог припомнить

знакомство на темной кухне в четыре часа утра.

Но кому еще могло понадобиться убивать кошку? настаивал Геракл. Герилья например,

сказал Анкаш. Прошлой зимой они в один день убили

всех кошек в Уарасе. Зачем? Это был жест, ответил Анкаш.

Жест чего? спросил Герион.

Это было после выступления президента которое транслировали из гостиной в его доме.

Он сидел в кресле с кошкой на коленях

и рассказывал как успешно полиция контролирует ситуацию с террористами.

На следующий день – ни одной кошки.

Хорошо что у него не жена на коленях была, сказал Геракл, облизывая подбородок.

Удлинитель снова заискрил.

Над ним поднялся черный дымок. Хочешь я починю? спросил Геракл,

вытирая руки о джинсы.

Давай, сказал Анкаш, мама будет признательна. Есть изолента? спросил Геракл.

Не знаю пойдем посмотрим на кухне.

Они полезли вниз. Герион секунду постоял с закрытыми глазами, плотнее

кутаясь в пальто.

Ветер переменился, теперь он дул с моря и приносил резкий запах.

Гериону было холодно. Он хотел есть. Его тело

казалось ему закрытой коробкой. В Лиме ужасно, думал он, что я здесь делаю? Небо

над его головой тоже ждало.

XXXVII. Очевидцы

Бело продолжалась суббота.

Герион брел по дамбе. Мимо ждущих компаний

и мимо ждущих одиночек.

Не чувствовалось ни возбуждения, ни отсутствия возбуждения. Собаки ждали.

Полицейские ждали, прислонив карабины

к припаркованной машине. Футболисты ушли с пляжа ждать

на веранде с видом на дамбу.

В основном люди ждали, не отрываясь глядя на море или туда, куда уходила улица. Некоторые

пинали камушки. Герион пошел в сторону

дома. Он за квартал услышал попугаев. Дома никого не было.

Он поднялся на крышу, сел на свою раскладушку

и стал думать, как сфотографировать Лиму. Но голова у него была такая же пустая,

как невыразительное небо над ним.

Он снова пошел бродить. По дамбе. Мимо множества маленьких домиков с закрытыми

окнами. По мощеным улочкам, над которыми

висели сгустки жгучего морского тумана. Через потрепанный парк, где две ламы

паслись на привязи возле огромной бронзовой головы,

с открытым в форме буквы О ртом, как будто она умирала от смеха. Герион сидел во рту,

болтал ногами и жевал банан,

рядом ламы пощипывали редкую травку. У психических состояний вроде тревоги или горя

есть разные степени, думал он, но у скуки

степеней нет. Я никогда ничего не добьюсь, сказал он ламам.

Они на него даже не посмотрели.

Герион бросил им оставшуюся половинку банана. Они потыкали ее носами

и продолжили щипать траву.

Герион увидел, что приближается ночь. Он вылез изо рта и пошел.

Обратно по дамбе в сторону дома,

в окне которого за проволочной сеткой пятьдесят красных попугаев, слетая вниз, ревут,

словно мыслящий водопад. Это было бы

хорошее название для фотографии, думал Герион, пока шел. Ночью он всегда

оживлялся.

Много часов спустя Герион сидел на своей раскладушке и думал о том, чтобы поспать, но

он слишком замерз, чтобы двигаться. На лестнице показался

Анкаш со своими одеялами в руках. Он сложил их на пол рядом с Герионом.

Сейчас покажу тебе как не замерзнуть

зимней ночью в Лиме, сказал Анкаш. Это очень просто самое главное

не надо ли тебе в туалет?

Потому что когда я тебя замотаю тебе придется оставаться так до утра.

Нет я в порядке но –

Хорошо тогда иди сюда и снимай пальто.

Снимай что? – спросил Геракл, спрыгивая

с лестницы. У вас тут

вечеринка а меня не позвали?

Анкаш расправлял одеяло.

Я показываю Гериону как не замерзнуть ночью, сказал он. Геракл подошел

к ним, широко улыбаясь.

Я мог бы показать ему пару способов не замерзнуть ночью. Герион застыл, как заяц

в свете фар.

Анкаш шагнул вперед. Давай мы сами разберемся, сказал он Гераклу.

Повисла напряженная тишина.

Геракл отвернулся, пожав плечами. Ладно, сказал он. Пойду вниз покурю травки

с твоей мамой.

Мама не курит травку она ее только продает, ответил Анкаш.

И бесплатно она ее тебе не даст.

Посмотрим, сказал Геракл и исчез. Анкаш взглянул на Гериона.

Сложный человек, сказал он.

Анкаш держал расправленное одеяло. Герион только онемело смотрел.

Ладно теперь снимай пальто

и держи вот этот конец а я буду тебя обматывать, сказал Анкаш,

протягивая ему одеяло.

Это чистая шерсть она удержит всё твое тепло если правильно тебя замотать давай Герион

тебе нужно будет поднять –

Послушай Анкаш, прервал его Герион, это здорово я правда очень благодарен но

будет лучше если ты просто

оставишь мне одеяла и я сам всё сделаю –

Герион не глупи

как ты собираешься это сделать? Нужно полностью обернуть его вокруг тебя два или три раза

потом ты ляжешь и я накрою тебя сверху остальными –

Нет Анкаш правда я не –

Иногда ты испытываешь мое терпение Герион просто сделай это ладно? Просто доверься

мне у меня и так был тяжелый день.

Анкаш шагнул к Гериону, снял пальто у него с плечей

и потянул вниз. Пальто упало на пол.

Потом он сунул Гериону одеяло и повернул его спиной к себе,

чтобы начать обматывать.

И вдруг ночь стала чашей, полной тишины. Иисус Мария Иосиф,

негромко сказал Анкаш.

И тихонько присвистнул. До этого Анкаш не видел крыльев Гериона.

Они шелестели из разрезов

в футболке, немного опустившись на ночном ветру.

Анкаш медленно провел пальцами

по красным опорам в основании каждого крыла. Герион дрожал.

Он боялся, что потеряет сознание.

Йаскамак, прошептал Анкаш. Он взял Гериона за плечи и развернул

лицом к себе. Что прости? спросил Герион

рассеянно. Так садись надо поговорить. Анкаш усадил Гериона

на раскладушку. Потом поднял с пола

одеяло, набросил его Гериону на плечи и сел рядом.

Спасибо, пробормотал Герион,

натягивая одеяло на голову. А теперь слушай,

начал Анкаш,

в горах к северу от Уараса есть деревня она называется Джуку люди в Джуку

верят во всякие странные вещи.

Они живут возле вулкана. Сейчас он спит. В старые времена они поклонялись

вулкану как богу и даже

бросали в него людей. Жертвоприношения? спросил Герион, голова которого показалась

из одеяла.

Не совсем. Скорее это было испытание. Они искали тех

кто пришел изнутри. Мудрецов.

У вас бы наверное сказали святых. На кечуа это называется Йаскол Йаскамак что значит

Те Кто Ушел и Видел и Вернулся –

Антропологи кажется говорят очевидцы. Они действительно существовали.

О них до сих пор рассказывают.

Очевидцы, сказал Герион.

Да. Те кто видел вулкан изнутри.

И вернулся.

Да.

А как они возвращались?

Крылья.

Крылья? Да так рассказывают – Йаскамак возвращаются в образе красных крылатых людей,

все их слабости остались в огне –

как и их смертность. Герион что с тобой? Герион яростно чесался.

Кто-то меня кусает, сказал он.

Черт хотел бы я знать где побывало это одеяло. Так – Анкаш потянул одеяло –

давай его сюда. Скорее всего

блохи с попугаев эти птицы – Hombres! крикнул Геракл, взбираясь по лестнице.

Знаете что? Мы едем в Уарас!

Твоя мама хочет показать мне город! Анкаш молча уставился на Геракла,

тот ничего не заметил и

упал на раскладушку рядом с Герионом. Побываем высоко в Андах Герион!

Завтра прямо с утра

возьму в прокате машину и поедем. Она говорит будем там до темноты. Маргерит

на день отпустит твою маму, сказал он,

поворачиваясь к Анкашу, мы сможем пробыть там выходные и вернемся в воскресенье вечером –

что думаешь?

Он широко улыбнулся Анкашу. Ловко ты всё устроил вот что я думаю.

Ага! Геракл захохотал

и сдернул с Гериона одеяло. Я же укротитель чудовищ правильно я говорю?

Он схватил Гериона

и повалил его на раскладушку. Отвали Геракл, из-под руки Геракла

голос Гериона звучал глухо.

Но тут Геракл вскочил – Надо позвонить в прокат – и бросился к лестнице.

Анкаш молча смотрел, как Герион

собрался, подвинулся к краю раскладушки, медленно сел и выпрямился.

Герион в Уарасе тебе нужно быть осторожным.

Там до сих пор есть люди которые ищут очевидцев. Если заметишь что кто-то

разглядывает твою тень

сразу скажи мне хорошо? Он улыбнулся. Хорошо. Почти улыбнулся Герион.

Анкаш помедлил.

Если будешь мерзнуть сегодня можешь поспать со мной. Он посмотрел Гериону в глаза:

Просто поспать. Анкаш ушел.

Герион сидел и смотрел в темноту над крышами. Тихий океан ночью становится красным,

над ним поднимается копоть желания.

Через каждую дюжину метров или вроде того вдоль воды виднелись сплетенные парочки.

Они были похожи на кукол.

Герион хотел бы им позавидовать, но не завидовал. Нужно выбираться отсюда,

подумал он. Бессмертным или нет.

Он забрался в спальник и неподвижно проспал до самого рассвета.

XXXVIII. Машина

Герион сидел на заднем сидении и наблюдал за краем лица Геракла.

Ночью ему снились шипы. Целый лес коричнево-черных колючих деревьев,

существа, похожие

на молодых динозавров (но странным образом красивые), ломились

по нему через подлесок, обдирая

шкуры, роняя их за собой длинными красными полосами. Он назвал бы

эту фотографию «Человеческие валентинки».

Геракл, сидевший на переднем сидении, опустил стекло, чтобы купить тамале.

Они ехали

по центру Лимы. На каждом светофоре вокруг машины

роились дети,

продающие еду, кассеты, распятия, американские доллары и «Инка-колу».

Vamos! крикнул Геракл,

выталкивая руки нескольких детей из машины, мать Анкаша

переключила передачу, и машина рванула вперед.

Яркий запах тамале наполнил машину. Анкаш снова погрузился в сон,

его голова упиралась

в большой узел из засаленной тряпки, которой была заткнута одна из дыр в боку машины.

С кондиционером взял!

широко улыбаясь объявил Геракл, когда вернулся из проката.

Мать Анкаша, как обычно,

ничего не сказала, но жестом согнала его с водительского кресла. Потом она

села за руль и они отправились в путь.

Они ехали и ехали через грязное белое месиво окраин Лимы,

вместо домов были груды мешков с цементом

под крышами из картона или круги из покрышек с горящей покрышкой в центре.

Герион смотрел,

как из этих картонных домиков возникают

дети в безупречно чистой форме

с острыми белыми воротничками и идут вдоль шоссе, смеясь, прыгая и высоко

держа свои ранцы. Потом Лима закончилась.

Машину сжал плотный кулак тумана. Они ехали вслепую. Никаких признаков

дороги или океана. Небо потемнело.

И так же внезапно туман закончился и они выехали на пустынное плато, а

по обе стороны от машины выросли

отвесные зеленые стены сахарного тростника. Тростник закончился. Они поднимались всё выше

и выше и выше и выше

по серпантину, высеченному прямо в скале, вверх и вверх, и так целый день.

Им встретились еще одна или две машины,

а потом они остались один на один с небом, которое поднимало их к себе.

Анкаш спал.

Его мать молчала. Геракл странно притих. О чем он думает?

спрашивал себя Герион.

Герион смотрел, как проносятся за окном доисторические скалы, и размышлял о мыслях.

Даже когда они были вместе,

он никогда не знал, о чем думает Геракл. Иногда он спрашивал,

О чем ты думаешь?

И это всегда оказывалось что-нибудь странное, вроде наклейки на бампере или блюда,

которое Геракл ел в китайском ресторане много лет назад.

О чем думает Герион, Геракл никогда не спрашивал. В пространстве между ними

образовалось опасное облако.

Герион знал, что ему нельзя обратно в это облако. Желание – это не шутки.

Он видел, как поблескивают черные пятна

на шипах. Геракл как-то рассказал ему о своей фантазии,

в которой какой-то мужчина привязывает

его руки к двери и занимается с ним сексом в машине. Возможно, об этом он сейчас и думает,

подумал Герион, глядя

сбоку на его лицо. Внезапно машина подлетела в воздух и с грохотом

рухнула обратно на дорогу.

Мадонна! вырвалось у матери Анкаша. Она переключила скорость, и они потряслись дальше.

На протяжении всего подъема дорога постепенно

становилась всё более каменистой и теперь превратилась в тропу, усыпанную

булыжниками. Казалось,

что опустилась темнота, но потом дорога снова повернула, и небо

распахнулось перед ними –

золотая чаша, в которой взрывались последние мгновения заката, – потом еще поворот,

и всё погасло в черноте.

Я бы сейчас не отказался от гамбургера, объявил Геракл.

Анкаш застонал во сне.

Мать Анкаша ничего не сказала. Машина проехала мимо цементного домика без крыши.

Мимо еще одного. Потом мимо группы

женщин, которые сидели на корточках и курили в ярком свете луны.

Уарас, сказал Герион.

XXXIX. Уарас

В Уарасе вода кипит при семидесяти градусах.

Очень высоко. На такой высоте сердце начинает выпрыгивать из груди. Город окружают

голые горы из песчаника,

только на севере вдруг высится угловатый снежный кулак. Анды! закричал Геракл,

войдя в обеденный зал.

Они ночевали в «Отеле Тури́стико». Окна обеденного зала выходили на север,

и зал был настолько темным по сравнению

с утренним светом снаружи, что все они на мгновение ослепли. Они сели.

Кажется мы тут

единственные постояльцы, сказал Герион, обводя взглядом пустые столы. Анкаш кивнул.

В Перу больше нет туристов.

Иностранцы сюда не приезжают? Ни иностранцы ни перуанцы. Никто не заезжает

севернее Лимы. Почему? спросил Герион.

Страх, ответил Анкаш. Странный вкус у этого кофе, сказал Геракл. Анкаш налил себе кофе,

попробовал, потом спросил что-то у мамы на кечуа.

Она говорит в него добавлена кровь. В смысле кровь? Коровья, это местный

рецепт. Для укрепления сердца.

Анкаш наклонился к матери и сказал ей что-то, от чего она рассмеялась.

Но Геракл уже уставился в окно.

Потрясающий свет! сказал он. Как будто телевизор! Он стал надевать куртку.

Кто со мной на разведку?

Вскоре они уже продвигались вверх по главной улице Уараса. Она поднимается, резко

освещенная, к снежному кулаку.

По обеим сторонам выстроились деревянные столики, на которых можно обнаружить

жвачку «Чиклетс», карманные калькуляторы, носки,

горячий круглый хлеб, телевизоры, отрезы кожи, «Инка-колу», надгробия,

бананы, авокадо, аспирин,

мыло, мизинчиковые батарейки, кокосы, фары, хозяйственные щетки, американские романы,

американские доллары. За столами торгуют

женщины, мужественные и маленькие, как ковбои, в многослойных юбках

и черных федорах. Мужчины

в пыльных черных костюмах и федорах стоят группками и разговаривают. Дети,

одни в голубой школьной форме,

другие в спортивных костюмах, и федорах, носятся вокруг столов. Несколько улыбок,

много сломанных зубов, никакой злобы.

Анкаш с матерью теперь всё время говорили на кечуа и иногда на испанском

с Гераклом. Герион шел

с фотоаппаратом в руке и мало говорил. Я исчезаю, подумал он,

но фотографии того стоили.

Вулкан – это не просто гора. Направляя на что-то фотоаппарат, невозможно просчитать,

к каким последствиям это может привести.

XL. Фотографии: происхождение времени

На этой фотографии четыре человека сидят за столом, положив руки перед собой.

Огонек курительной трубки рдеет на глиняной

миске в центре стола. Рядом стоит керосиновая лампа. На стенах вспыхивают чудовищные прямоугольники.

Назову ее «Происхождение времени»,

подумал Герион, откуда-то повеяло ужасным холодом.

Он уже очень долго

устанавливал фотоаппарат. Огромные бассейны момента распахивались вокруг его рук,

когда он пытался ими пошевелить.

Холод стачивал его зрение по краям, оставляя только узкий канал, по которому

шок – Герион резко

сел на пол. Никогда в жизни он так не накуривался. Я слишком голый,

подумал он. Эта мысль казалась глубокой.

И еще я хочу любить. Это тоже его пробрало. Всё неправильно.

Неправильность явилась как палец,

рассекающий воздух, Герион пригнулся. Что это было? спросил кто-то,

поворачиваясь к нему много веков спустя.

XLI. Фотографии: Джейтс

На этой фотографии – левая штанина Гериона чуть ниже колена.

Положив фотоаппарат, Герион через заднее стекло автомобиля смотрит, как дорога

позади них падает в такой сверкающий свет,

что он кажется и холодным и горячим одновременно.

Машина, гремя,

почти вертикально едет по гравию и камням крутой горной дороги, ведущей к Иччантикас.

От путешествий на машине у некоторых людей начинается геморрой.

Каждый раз, когда машина подскакивает, у Гериона вырывается маленький красный крик.

Его никто не слышит.

Спереди Геракл и Анкаш обсуждают (на английском) Йейтса, которого

Анкаш называет Джейтсом.

Не Джейтс. Йейтс, говорит Геракл. Что? Йейтс а не Джейтс. Звучит одинаково.

Это как «Джелл-О» и йеллоу.

Джеллоу?

Геракл вздыхает.

Сраный английский, неожиданно говорит мать Анкаша, сидящая сзади,

на этом вопрос закрыт –

Анкаш дает по тормозам и машина резко останавливается. Раскаленное яблоко пронзает

Гериона болью от ануса вверх до самого позвоночника,

в то время как из ниоткуда появляются четыре солдата и окружают машину. Герион направляет

фотоаппарат на их автоматы,

но левая рука матери Анкаша накрывает кнопку и мягко опускает фотоаппарат

между колен Гериона.

XXLII. Фотографии: кроткие

На этой фотографии два ослика щиплют колючую траву на скошенном поле.

Что в осликах такого?

думает Герион. Кроме осликов, из окна машины смотреть особо не на что,

они с матерью Анкаша сидят

на заднем сиденьи и ждут. Полицейские увели Анкаша и Геракла

и исчезли с ними в маленькой глиняной хижине.

Ослики ищут и жуют, их длинные шелковистые уши вздернуты к горячему небу.

От их шей и коленей шишечками

Гериону становится грустно. Нет, это не грусть, решает он, но что? Мать Анкаша бросает в окно

несколько коротких жестких слов

на испанском. Похоже сегодня она, не стесняясь, говорит, что думает, может

и ему попробовать.

Что в осликах такого? произносит он вслух. Наверное они ждут когда унаследуют землю,

отвечает она на английском

с резким смешком, о котором он потом думает весь день.

XLIII. Фотографии: я зверь

На этой фотографии – морская свинка, лежащая в тарелке на правом боку.

Вокруг нее салат из капусты и большие круглые куски ямса.

Два безупречных белых зубика

выступают над почерневшей нижней губой. Ее плоть еще шипит после печи

и горячо рдеет, а левый глаз

смотрит прямо на Гериона. Он пару раз смущенно тычет вилкой ей в бок,

потом кладет вилку

и ждет, когда обед закончится. Геракл, Анкаш, мать

и четверо солдат

(которые пригласили их на обед) с аппетитом режут и жуют. Герион

разглядывает комнату. Полуденные тени

опускаются от отверстия для света в потолке. Большая черная чугунная печь еще потрескивает.

На полу лежат циновки

из пальмовых листьев, возле печи резвятся несколько выживших морских свинок.

На трех ящиках из-под «Инка-колы» напротив стола

стоит телевизор. На экране «Опасность!», почти без звука. У двери – четыре автомата.

Иччантикас действующий да

(говорит Гераклу один из солдат) сами увидите когда приедете в Джуку.

Город врос в склон

вулкана – там в стене есть отверстия через которые видно огонь.

В них пекут хлеб.

Не верю, говорит Геракл. Солдат пожимает плечами. Мать Анкаша поднимает голову.

Нет это правда. Лавовый хлеб.

Делает страстным. Сальная ухмылка пробегает по лицам солдат.

Что значит это слово, Иччантикас? спрашивает Герион.

Анкаш смотрит на мать. Она говорит что-то на кечуа. Анкаш поворачивается к Гериону,

но тут один из солдат

быстро говорит что-то на испанском матери Анкаша. Она какое-то время смотрит на солдата,

потом резко отодвигает свой стул.

Muchas gracias hombres, говорит она. Мы идем. В остывающем левом глазу морской свинки

все встают, отраженные,

отодвигают стулья, жмут руки. Глаз пустеет.

XLIV. Фотографии: старые времена

На этой фотографии голая мужская спина, длинная и голубоватая.

Геракл стоит у окна, всматриваясь в предрассветную темноту.

Когда они занимались любовью,

Гериону нравилось медленно, по очереди, дотрагиваться до каждой косточки на спине Геракла,

аркой уходящей от него в

кто знает какую темную мечту, он проводил обеими руками

от основания шеи вниз

до конца позвоночника, который он мог заставить дрожать как корень под дождем.

Геракл издает

низкий звук и поворачивает голову на подушке, медленно открывает глаза.

Он начинает.

Герион что не так? Господи ненавижу когда ты плачешь. В чем дело?

Герион думает изо всех сил.

Когда-то я тебя любил, теперь я тебя даже не знаю. Он не говорит этого.

Я думал о времени – он нащупывает –

как отделены друг от друга люди во времени вместе и в то же время отдельно – останавливается.

Геракл одной рукой вытирает слезы с лица Гериона.

Ты не можешь просто трахаться и не о чем не думать? Геракл встает с кровати

и идет в ванную.

Потом возвращается и долго стоит у окна. К тому времени как он ложится

обратно, начинает светать.

Ну что Герион еще одно субботнее утро я смеюсь ты плачешь,

говорит он, забираясь в кровать.

Герион смотрит, как он натягивает одеяло до подбородка. Прямо как в старые времена.

Прямо как в старые времена, повторяет Герион.

XLV. Фотографии: похоже и непохоже

Эта фотография была прямо как в старые времена. Или нет?

Он быстро выскользнул из постели. Повсюду шипы, черные и блестящие, но

он прошел через них невредимым

и вышел из номера, на ходу надевая пальто. Коридор был пуст, только в конце

красная табличка с надписью ВЫХОД.

Он с силой толкнул дверь и вышел в кроваво-красный рассвет.

Не на парковку. Он оказался среди руин

сада. Остатки роз всех сортов надменно застыли на своих стеблях.

Сухие стрелки зимнего фенхеля пощелкивали

на холодном ветру и наклонялись низко к земле, роняя перистые золотые частички.

Что это за запах?

думал Герион, а потом он увидел Анкаша. В глубине сада, на скамейке,

вросшей в большую сосну. Он сидел

неподвижно, положив подбородок на колени и обхватив колени руками. И не отрываясь смотрел

на Гериона, тот прошел через сад,

немного поколебался и сел на землю перед скамейкой. ’Dia, сказал Герион.

Анкаш молча смотрел на него.

Ты как будто совсем не спал, сказал Герион.

…………

Холодновато тут тебе не холодно вот так сидеть?

…………

Может пойдем позавтракаем.

…………

Или просто дойдем до центра ты наверняка хочешь кофе

…………

Герион какое-то время разглядывал землю перед собой. Нарисовал пальцем

маленькую диаграмму.

Поднял голову. Они с Анкашем встретились глазами, одновременно встали, и Анкаш

со всей силы ударил Гериона

ладонью по лицу. Герион отшатнулся назад, и Анкаш ударил его снова,

другой рукой,

Герион упал на колени. Амбидекстер! восхищенно подумал он,

с трудом поднимаясь на ноги и мотаясь

из стороны в сторону. Он ударил бы по сосне и сломал бы руку,

если бы Анкаш его не схватил.

Они покачнулись и встали ровно. Анкаш расплел свои руки и отступил назад.

Полой рубашки

он вытер сопли и кровь с лица Гериона. Садись, сказал он, усаживая Гериона на скамейку.

Откинь голову назад.

Герион сел и оперся головой о ствол дерева.

Не глотай, сказал Анкаш.

Герион посмотрел сквозь ветви сосны вверх, на Венеру. Всё равно, думал он, хочется

кого-нибудь ударить.

Ну и, сказал Анкаш, промакивая ярко-фиолетовую отметину на правой скуле Гериона.

Герион подождал.

Ты любишь его? Герион подумал. Во снах да. Во снах?

О старых временах.

Когда ты только узнал его? Да, когда я – знал его.

А сейчас?

Да – нет – я не знаю. Герион прижал ладони к лицу, потом уронил их.

Нет теперь ничего не осталось.

Прошло довольно много времени, прежде чем Анкаш сказал, Ну и.

Герион подождал.

Ну и каково это – Анкаш остановился. Начал снова. Ну и каково это трахаться с ним теперь?

Унизительно, без паузы

ответил Герион и увидел, как Анкаш отпрянул.

Прости я не должен был так говорить,

сказал Герион, но Анкаш уже шел через сад. У двери он обернулся.

Герион?

Да.

Сделай для меня одну вещь.

Говори, какую.

Хочу увидеть твои крылья в действии.

Тишина упала на высокие золотые головы фенхеля между ними.

В эту тишину ворвался Геракл.

Conchitas! крикнул он, выходя из отеля. Buen’ dia! Потом увидел лицо Анкаша,

посмотрел на Гериона и помедлил.

А, сказал он. Герион нащупывал что-то на дне огромного кармана пальто. Анкаш оттолкнул

Геракла и прошел мимо. Исчез в отеле.

Геракл посмотрел на Гериона. Время для вулкана? сказал он. На фотографии лицо

у Геракла белое. Это лицо

старика. На этой фотографии будущее, подумал Герион несколько месяцев спустя,

стоя в комнате для проявки,

глядя в ванночку с кислотой и наблюдая, как из костей на ощупь выбирается сходство.

XLVI. Фотографии: № 1748

Этой фотографии он не делал, никто здесь ее не делал.

Герион стоит в пальто рядом с кроватью и смотрит, как Анкаш с трудом просыпается.

У Гериона в руке диктофон.

Когда он видит, что глаза Анкаша открылись, он говорит: На сколько у него хватает батареек?

Где-то часа на три, сонно отвечает Анкаш

с подушки. А что? Что ты задумал? И вообще сколько времени?

Где-то полпятого, говорит Герион, спи.

Анкаш что-то бурчит и соскальзывает обратно, укрываясь сном. Хочу чтобы у тебя осталось

что-то на память обо мне,

шепчет Герион, закрывая за собой дверь. Он не летал уже много лет, но почему не

стать

черным пятнышком, пробирающимся к кратеру Иччантикас на ледяных возможностях,

почему не развернуть

бесчеловечные Анды под личным углом и не отступить, когда они завертятся – если завертятся,

а если нет, получить в награду

порывы ветра как деревянные пощечины и горькое красное биение крыла –

он нажимает на «запись».

Это для Анкаша, кричит он удаляющейся земле. Это память о нашей

красоте. Вглядываясь

в земное сердце Иччантикас, который выбрасывает все свои фотоны из древнего глаза, он

улыбается

в объектив: «Но и они хранят секрет».

XLVII. Вспышки, в которых человек обретает себя

Мука висит в воздухе и оседает у них на руках, на глазах, на волосах.

Один мужчина укладывает тесто,

двое других отправляют его на лопатах с длинными ручками в полное пламени

квадратное отверстие в дальней стене.

Геракл, Анкаш и Герион остановились перед пекарней, чтобы посмотреть

на огненную дыру.

Весь день они ссорились, а теперь вышли пройтись по темным улочкам Джуку.

Беззвездная, безветренная полночь.

Сверлящий холод от древних камней под ногами. Герион идет позади.

Его рот то и дело обжигают

струйки кислоты из-за двух тамале, съеденных впопыхах несколько часов назад.

Они идут вдоль частокола.

Вниз по переулку, за угол, и вот он. Вулкан в стене.

Вы видите? спрашивает Анкаш.

Красота, выдыхает Геракл. Он смотрит на мужчин.

Я об огне, говорит Анкаш.

Геракл широко улыбается в темноте. Анкаш смотрит на пламя.

Мы удивительные существа,

думает Герион. Мы соседи огня.

И вот время несется на них,

а они стоят рядом, их руки касаются, на лицах бессмертие,

за спиной ночь.

Интервью

(СТЕСИХОР)

И: Один критик пишет о своего рода драме умолчания в ваших произведениях каком-то особом интересе к тому чтобы выяснить что или как ведут себя люди когда знают что от них скрывается важная информация это может быть связано с эстетикой слепоты или даже стремлением к слепоте если это не тавтология

С: Я расскажу о слепоте

И: Давайте

С: Сначала нужно сказать о зрении

И: Хорошо

С: До 1907 года меня серьезно интересовало зрение я изучал и практиковал его наслаждался им

И: До 1907-го

С: Я расскажу про 1907-й

И: Очень интересно

С: Сначала я должен рассказать о том что я видел

И: Так

С: Все стены до самого потолка были увешаны картинами освещение в мастерской тогда было газовое и всё светилось как догма но это не то что я видел

И: Не то

С: Естественно я видел то что видел

И: Естественно

С: Я видел всё что все видели

И: Конечно

С: Нет я имею в виду что всё что все видели они видели потому что это видел я

И: Вот как

С: Я (очень упрощая) отвечал за то чтобы видеть за весь мир в конце концов зрение это просто вещество

И: Откуда вы знаете

С: Я это видел

И: Где

С: Везде куда я смотрел оно лилось из моих глаз я отвечал за видимость каждого это было огромное удовольствие оно возрастало с каждым днем

И: Значит удовольствие

С: Конечно у этого была и неприятная сторона я не мог моргать иначе мир бы ослеп

И: И вы не моргали

С: Ни разу с 1907 года

И: И до

С: И до начала войны тогда я забыл

И: А мир

С: Мир жил дальше примерно как раньше давайте поговорим о чем-нибудь другом

И: Описания давайте поговорим об описаниях

С: В чем разница между вулканом и морской свинкой это не описание почему всё такое какое оно есть вот что такое описание

И: Если я правильно понимаю вы говорите о форме но что с содержанием

С: Никакой разницы

И: А что насчет вашего маленького героя Гериона

С: Вот именно мне нравится красный и там есть связь между геологией и персонажем

И: Какая же

С: Я часто задавал себе этот вопрос

И: Идентичность память вечность ваши постоянные темы

С: И еще как сожаление может алеть и может ли

И: Это подводит нас к разговору о Елене

С: Нет никакой Елены

И: Кажется наше время подошло к концу

С: Спасибо вам за это и за всё

И: Это вам спасибо

С: Я так рад что вы не стали спрашивать про маленького красного пса

И: В следующий раз

С: Итого три

Сноски

1

Перевод В. Марковой.

2

Перевод В. Левика.

3

Перевод Г. Кружкова.

Content

Энн Карсон
Автобиография красного

Красное мясо: что сделал Стесихор?

Красное мясо: фрагменты Стесихора

I. Герион

II. Тем временем появился он

III. Родители Гериона

IV. Начинается смерть Гериона

V. Обратимая судьба Гериона

VI. Тем временем на небесах

VII. Выходные Гериона

VIII. Отец Гериона

IX. Послужной список Гериона

X. Учеба

XI. Прав

XII. Крылья

XIII. Разящая дубина Геракла

XIV. Стрела Геракла

XV. Всё что известно о Герионе

XVI. Смерть Гериона

Приложение А

Приложение Б

Приложение В

Автобиография красного Роман

I. Справедливость

II. Каждый

III. Стразы

IV. Вторник

V. ДВЕРЬ С МОСКИТНОЙ СЕТКОЙ

VI. Идеи

VII. Перемена

VIII. Щёлк

IX. Пространство и время

X. Вопрос секса

XI. Аид

XII. Лава

XIII. Сомнамбула

XIV. Красное терпение

XV. Пара

XVI. Ухаживание

XVII. Стены

XVIII. Она

XIX. От архаического к быстрому себе

XX. АА

XXI. Обжечься воспоминанием

XXII. Миска для фруктов

XXIII. Вода

XXIV. Свобода

XXV. Тоннель

XXVI. Самолет

XXVII. Митвельт

XXVIII. Скептицизм

XXIX. Склоны

XXX. Расстояния

XXXI. Танго

XXXII. Поцелуй

XXXIII. Перемотка вперед

XXXIV. Хэрродс

XXXV. Глэдис

XXXVI. Крыша

XXXVII. Очевидцы

XXXVIII. Машина

XXXIX. Уарас

XL. Фотографии: происхождение времени

XLI. Фотографии: Джейтс

XXLII. Фотографии: кроткие

XLIII. Фотографии: я зверь

XLIV. Фотографии: старые времена

XLV. Фотографии: похоже и непохоже

XLVI. Фотографии: № 1748

XLVII. Вспышки, в которых человек обретает себя

Интервью

Сноски