Захар Прилепин

Собаки и другие люди

Памяти

Саши «Злого» Шубина,

ангела нашей семьи.

© Захар Прилепин, текст

© Вадим Солодкий, иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ»

Праздники святого Бернара

Отряхивая налипший снег и притоптывая, раскрыл дверь в свою городскую квартиру – и тут же увидел его.

Он жил у нас третий день.

Меня носило по городам, и семья умолчала о появлении нового жильца – щенка сенбернара, который не имел ещё тогда имени: оно пока не приходило.

Щенок лежал посреди квадратной, с высокими потолками, прихожей.

Он уже пересчитал всех домашних и обжился, а тут я – большой, пахнущий холодом, накрутивший на свою шубу сорок дорог.

Заскользив и расползаясь в стороны неловкими ещё лапами, он поспешно отбежал в угол, где, усевшись спиной к стене, уставился на меня: «Ты кто?».

– Это что ещё за шмель? – спросил я, не сдержав улыбки.

Он был пушистый и чуть нелепый, как шмель: рыжий, летний, безобидный.

Я полюбил его с первого взгляда.

– Шмель! – закричали дети. – Шмель!

Так у него появилось имя.

* * *

Вскоре мы приняли волевое решенье: отправиться жить в деревню, где у нас имелся двухэтажный, насупленный, скрипучий домик на покосившемся фундаменте – зато с настоящей печью.

Шмель, помнится, лежал поверх огромных тюков и сумок в багажнике нашей большой вездеходной машины, растерянно глядя в затылки детям и ожидая, когда к нему обернутся: я видел зовущее выражение его глаз в зеркале заднего вида. Время от времени он предпринимал решительную попытку перебраться к людям на задние сиденья, но его весело загоняли детскими ладошками на место.

Добравшись, мы долго таскали эти тюки, наполняя старые шкафы новой жизнью, а Шмель носился туда-сюда, громко топоча по полу и ликуя обилию застарелых, добрых, терпких запахов.

На следующее по приезде утро, усадив детей в машину, взметая снега и разноголосо крича на ухабах, мы прорвались вглубь сияющего, как накрытый для самого долгожданного гостя стол, леса.

Раскрыли багажник и вынесли его, нетерпеливого и оглушённого счастьем. Даже щенком он был увесистым парнем.

Небосвод обрушился на него всей своей торжественной благодатью.

Я бережно поставил его в снег – и он тут же, вшибаясь грудью в сугробы, неистово устремился вперёд. Прыгая, всякий раз утопал до самого носа. Это удивляло его – но, собравшись, он тут же делал новый рывок.

Так выглядит счастье: маленький Шмель на лесной поляне под хохот детей пытается преодолеть сопротивление ослепительно снежного мироздания.

* * *

Наискосок от нас жил старый пчельник.

Когда-то, лет сорок назад, он, рано постаревший мужик на шестом десятке, вдовец, имевший приёмную дочь и двух внуков, смертельно заболел – и решил умереть в лесной тишине, подальше от города.

Он был совсем слаб – и его дочь, молодая ещё баба, оставив двух сыновей на мужа и бросив работу, перебралась за ним вослед.

Все думали: дед протянет месяц, ну, два – больше врачи ему не давали от всех щедрот, – и тогда б его дочка вернулась к детям и восстановилась на работе.

Но дед тянул да тянул.

Вытянул три месяца, потом целый год – хотя всё ещё казался слабым, вдыхающим предпоследнее своё дыханье.

Всякий раз, когда дочь порывалась уехать, дед с ней прощался навсегда и ложился на печь, прося натопить как следует: «Во сне и отойду – хоть не сразу окоченею».

«Ну, ещё одну весну», – решила дочка, прожив так вторую весну, второе лето, вторую осень, а потом и очередную зиму.

В третью весну под присмотром деда она засадила огород.

Ел дед теперь только капусту и свёклу.

Тогда же старший сын его приёмной дочери закончил школу, и дочка задумала остаться насовсем. Пообвыкнувшись существовать со стариком посреди густого леса, решила: некуда теперь спешить – младший уж как-нибудь доучится.

На следующий год оживший дед решил развести пчёл.

С тех прошли несчётные годы.

Иногда пчельник, опираясь на крепкую, древнюю почти как он сам суковатую палку, проходил по деревне. Ни на кого не глядя, резким голосом дед вдруг почти выкрикивал отдельные фразы, как бы вырванные из обширной, но неизвестной нам речи.

Быть может, он говорил со своим прошлым.

В ту зиму, когда в деревне появился Шмель, умерла его приёмная дочь.

Дед остался жить дальше. Ему было примерно девяносто пять лет, и уже полвека дед никуда не спешил.

Время от времени сталкиваясь с ним на улице, я так и не смог рассмотреть его толком: с тем же успехом можно было попытаться запомнить рисунок древесной коры.

Почерневший, но с всклокоченными белыми бровями, дед был преисполнен временем.

Лицо его пересекали несколько чёрных вен, похожих на удары плетью. Рот был завален внутрь. Уши, напоминавшие волглые осенние грибы, мохнатились в раковинах серебрившейся на солнце паутиной.

* * *

Помимо пчельника, нашу малолюдную, затерянную в глухих лесах местность населяли следующие граждане.

Ближайшим соседом был Никанор Никифорович: наши дворовые постройки примыкали к его забору, но мы почти не виделись – зато слышали друг друга каждый день.

Лет ему было не менее пятидесяти, он был в меру пузат, несколько кривоног, держал собак и пропадал на охотах. Рыбачить тоже любил: ловил и на сеть, и на удочку, и многими иными хитрыми приспособлениями, но всегда один.

Раз видел, как он тащит два мешка рыбы: хмурый и торопливый, как тать.

Смотрел Никанор Никифорович всё время словно искоса, прищуренным взглядом, с пол-оборота, отчего возникало ощущение, что у него флюс, который он прячет.

При разговоре жестикулировал, как южный человек. Если что-то ему приходилось не по нраву, сразу повышал голос, и кричал как контуженый – будто сам себя не слыша.

Порой я становился невольным свидетелем, как он, то ли с кем-то, невидимым мне за его забором, то ли, скорей, сам с собой обсуждает соседей. Все соседи были, на взгляд Никанора Никифоровича, не вполне хороши.

Любую пойманную соседями рыбу он воспринимал как свою, уворованную у него. Всякая новая соседская постройка тяготила ему взгляд.

Молодых, в соку, женщин не выносил на дух, почти клокоча от раздражения: «…туда идёт, жопу несёт свою! Сюда идёт! Жопу несёт!». Это звучало так, словно женщина носила туда-сюда лукошко, полное яблок из его, опять же, сада.

В сущности, он был хороший мужик – если с ним не связываться.

Большинство деревенских держались от него подальше.

Никанор Никифорович имел жену. Жена наезжала к нему раз в месяц, а то и в три.

Через дорогу от Никанора Никифоровича проживала с двумя душевнобольными дочерьми Екатерина Елисеевна – удивительной доброты бабушка, которой неизвестно за что выдали скорбную судьбу. Сама она была совершенно нормальна: молельщица и труженица, безропотно несшая свой крест. Дочки унаследовали болезнь по линии её мужа – при том, что и он был вменяем, только молчалив. Однако мужнин, что ли, прадед в стародавние времена страдал манией, лечился, не выправился и через поколение перекинул свой недуг.

Дочки были дебелые, заинтересовавшись чем-то – смотрели, пристыв, птичьими глазами, не любили громких звуков, летом пили во дворе чай, зимой, случалось, катали снежную бабу, потом громко ссорились из-за пустяка, и бабу побивали на куски. В конце концов одна из дочерей падала на снег и начинала рыдать, как маленькая, вызывая из дома Екатерину Елисеевну.

На краю деревни жил двадцатипятилетний пьяница Алёшка со своей матерью, лежачей больной, которой я никогда не видел.

Несмотря на свой возраст, вид Алёшка имел опойный и жалкий. Печень его уже не справлялась со всей той самогонкой и прочей отравой, что он при всякой возможности заливал в себя. С утра и вечером, весной и осенью Алёшкино лицо было безобразно распухшим.

В соседней деревне располагался сельмаг – единственный на весь наш, в сотню вдоль и наискосок вёрст, лес. Ежеутренне, не имея ни рубля в кармане, Алёшка шёл туда и неутомимо побирался, докучая очереди. Время от времени его били, и он возвращался с окончательно заплывшим глазом, или надорванным ухом, или волоча за собой куртку с единственным рукавом, а второй остался у магазина, и его таскали с места на место собаки.

Через три пустых старых дома от Алёшки жили муж с женой по прозвищу Слепцы.

На самом деле слепым в их паре был только отец семейства, а жена – вполне себе зрячей, однако деревенские определили их так в том числе и потому, что Слепцы всегда ходили вместе, а порознь их никто не встречал.

Лет десять назад муж начал катастрофически быстро терять зрение, и они решили съехать сюда, чтоб не слишком тяготиться трудным недугом среди многочисленных людей. Завели себе коз, и зажили крепкой, но очень тихой жизнью. Казалось, что вместе с мужниным зрением они оба утеряли и голоса. На уличное приветствие жена отвечала глубоким кивком, а муж как гусь вытягивал шею и поворачивал голову из стороны в сторону, словно надеясь почувствовать запах встречного человека.

В сельмаге жена указывала на необходимые продукты, не называя их, а муж традиционно стоял рядом, очень прямой, и словно бы смотрящий поверх людей. Сильными руками он крепко сжимал свой посох: несмотря на то, что жена водила его под руку, он всегда еле-еле простукивал посохом пространство впереди.

Самым новым жителем нашей деревни был отставной прокурор – в одно лето он отстроил себе двухэтажный кирпичный дом и зажил обособленной жизнью со своей супругой.

У прокурора имелось шесть собак, из них четыре охотничьих. Охотничьи сидели на привязи, и лаяли иной раз часами. Две другие его собаки, какой-то кудрявой породы, похожие на весёлых баранов, бегали по деревне. Я поинтересовался как-то у всезнающего Алёшки, отчего прокурор не держит собак во дворе. Алёшка поделился знанием:

– Прокурор сказал: этой породе положено расти на воле.

– Прокурору видней, – согласился я. – Кого на привязи держать, кого на воле.

У нас была хорошая деревня, хоть все названные и не слишком дружили друг с другом.

Остальные её жители наезжали время от времени, чаще всего летом и на большие праздники. Мы же тут находились всегда.

Лес вокруг нас стоял сосновый, строгий, тёмный.

В лесу жили звери. Зверей было много больше, чем нас.

Мы были уверены, что живём на краю заповедника. В свою очередь, звери могли думать, что обитатели заповедника – это мы.

Чёрными вечерами большой лось выходил на другой берег маленькой лесной речки, протекающей по самому краю нашей деревни, и смотрел, как подрагивают редкие огоньки в нескольких окнах.

* * *

За год Шмель вымахал в огромного пса, а к двум был выше всякой встречной собаки самых крупных пород.

Шмель любил всё живое вокруг, даже котов.

К другим собакам у него не имелось никаких претензий, а при случае он был не прочь подурачиться с ними.

Но более всего его тянуло к людям.

Он источал нежность, изнемогая от желания познакомиться или возобновить прежнюю мимолётную дружбу. Все без исключения деревенские обитатели были для него желанными товарищами.

Под самый конец декабря в том году на небе как мешок развязался: снег валил лохматыми хлопьями.

В первое январское утро я едва смог открыть дверь. Крыльцо, перила, двор, крыши построек были пышно укутаны.

Шмель беспробудно спал посреди двора – вольера для него у нас ещё не было.

Сам он, однако, был жарок настолько, что снег на нём истаивал, и лишь слабая изморозь тлела на щеках, а бока припорошённо серебрились.

Мы вытоптали с детьми несколько необходимых нам тропок. Загнав сыновей на крышу сарая, я скомандовал хоть немного разгрести там – а то крыша не выдержит тяжести.

Но только они вошли в раж – снег с утроенной силой посыпал снова: рукой махнёшь в воздухе – и по пути готовый и крепкий снежок набираешь.

– Отбой, – скомандовал я.

Шмель продолжал спать.

Видно, решили мы, в новогоднюю ночь было слишком шумно. Нахватавшийся впечатлений пёс видел во сне звёзды, бегущие врассыпную от весёлого грохота, и еле заметно трепетал хвостом.

…На другое утро я застал Шмеля в том же виде. Пёс безмятежно похрапывал, но я всё равно растолкал его, чтобы проверить, в порядке ли он. Шмель тут же принялся целовать меня, а следом и всех остальных.

Но третий день он тоже, в целом, проспал.

А потом – четвёртый и пятый. И на шестой тоже едва нёс на прогулке огромную башку.

Разгадку его беспробудной январской неги нам ещё предстояло узнать.

* * *

Как только закрывали двери и тушили свет, Шмель по огромному сугробу взбирался на крышу сарая, а оттуда спрыгивал в такой же сугроб – на улицу.

Деревня манила и ждала его, стелясь запахами, зазывая звоном посуды и голосами людей.

Уверенной трусцой он двигался по деревне, чувствуя себя сусальным ангелом с ёлки, хоть и подросшим.

Разбираться с дверями и засовами Шмель обучился ещё в детстве. При встрече с любой преградой он попеременно использовал уже привычные ему навыки: надавить лапой ручку, поддеть приоткрывшуюся дверь когтями, а затем – носом. Либо, не слишком разбегаясь, а просто на ходу, боднуть дверь головой. Мягкий удар этот, при всей, казалось бы, неспешности Шмеля, обладал восхитительной силой.

Первым на его пути оказался дом Екатерины Елисеевны; в окнах его слышался женский смех, а пахло так, что у Шмеля закружилась голова.

…Сначала раздался стук калитки на улице – «…кто это? – спросила удивлённо бабушка Екатерина. – Алёшка, что ли?..», – затем скрип раскрываемой двери…

…Несчастные дочки Екатерины Елисеевны, не разобравшись в полутьме, вскочили на стулья и заверещали. Сама бабушка сидела к дверям спиною. Привыкнув к шумной дурости дочерей, она ожидала увидеть Алёшку в дурацком наряде, и никакого иного зла не ждала – что ещё могло быть злей её обрушенной жизни…

Но увидела – огромную снежную башку зверя.

Мощным хвостом Шмель сбивал подвернувшегося ребёнка с ног – что́ ему в тот вечер были предметы обихода, совки и метёлки, а также стоящие по лавкам вёдра и салатницы? Всё это шумно посыпалось и отчасти разбилось.

– …да боже мой, – всплеснула мягкими руками Екатерина Елисеевна, разглядев, наконец, гостя. – Это ж соседский пёс.

– Пёс! – повторили эхом её перепуганные великовозрастные дети. – Пёс!

…Через минуту все успокоились.

Дочери постепенно, будто сходя в горячую воду, спустились со стульев.

Екатерина Елисеевна протянула зверю блинок. Блинок исчез в благодарной пасти.

Дочери, чуть дребезжа, засмеялись. Каждая, не сводя со зверя глаз, потянула с праздничной тарелки ещё по блинку.

…Как его кормили!

С рук. Со сковороды. Из чугунка. Из салатницы. Из кастрюли. С пола.

Наконец, со снежного наста во дворе, куда ему выносили, сгребая с тарелок и плошек вперемешку жаркое, салаты и выпечку.

Шмель ел, как и положено отличному мужику: с яростью, не забывая при этом поднимать голову и благодарить ласковым взглядом из-под набрякших век и чуть торопливым полувзмахом хвоста.

Он явился к несчастным девушкам – как жених, которого они не чаяли увидеть.

И он был от них в совершенном восхищении. От их рук. Их причёсок. Их нарядов. Их обихода. Он целовал их то всех сразу, то по очереди.

Бабушка Екатерина Елисеевна давно отчаялась мечтать о внуке – а он взял и пришёл.

Причём так, как правильные мужчины возвращаются из походов и дальних командировок: в ночи, в снегу, нежданный, нежный и очень голодный.

Подперев лицо рукой, Екатерина Елисеевна любовалась на него.

В ночи, при всесторонней поддержке Шмеля, раскрасневшиеся девушки наконец-то доделали снеговика, и в этот раз – не поругались.

* * *

Отставной прокурор забрался в непроходимые леса потому, что хотел на старости лет избежать встреч с теми, кого ему довелось всерьёз обидеть при исполнении своих суровых обязанностей.

Он давно привык не сходиться ни с кем и лишней дружбы не искать. С местными жителями здоровался издалека.

Всегда задёрнутые о́кна в прокурорском доме даже формой были похожи на бойницы. В доме он держал несколько ружей.

Пока его псарня не слишком надрывалась, мне даже нравилось, что прокурор не слишком старается согласовать свой быт с жизнью соседей.

«…да, – будто говорил он, – я живу как живу, мои собаки брешут во все стороны, но они лают – в моём дворе, и ваши собаки имеют все основания лаять в ответ».

За несколько лет я так и не узнал, как прокурор выглядит вблизи. Супругу его я тоже видел только мельком.

Никто из деревенских с ними не общался. Гостей они не принимали.

В новогоднюю ночь прокурорская чета устроила у себя во дворе фейерверк на двоих. Удовлетворённые, они отправились выпить шампанского, на радостях забыв запереть дверь, которая в остальные дни и ночи была неизменно закрыта.

Менее всего ждали они в ночи гостей.

Дом их, словно бы на случай наводнения, имел высокий фундамент. Войдя, нужно было подниматься по высокой лестнице, которая приводила сразу в кухню. Кухня соединялась с залом. Посреди зала лежал огромный и дорогой ковёр.

Прокурор и его супруга сидели вдвоём за скромным столиком – два бокала, две красивые тарелки, ничего лишнего, – когда почувствовали, как по ногам пошёл явственный сквозняк.

– Дверь, – сказала супруга. – Дверь. Открылась.

Она всё ещё надеялась на разыгравшийся зимний ветер, хотя помнила, что никакого ветра на улице нет, – и прямо сейчас видела, как за окном, не кружа и не качаясь, валил тяжёлый снег.

Так долго готовившийся к этому дню, прокурор вздохнул и понял, что все его старанья оказалась тщетны. Он не обнаружил в себе ни малейших сил, чтоб подняться и взять ружьё.

На лестнице раздались быстрые шаги – видимо, шло сразу несколько человек. Входную дверь гости не закрыли.

Никакой сосед, зашедший даже без приглашения в новогоднюю ночь, не стал бы так делать.

Напротив, соседи, как бы заглушая своё стесненье, наверняка б уже прокричали бы снизу: «Хозяева! Это мы! На минутку!».

Эти же намеревались совершить короткий визит – и сразу уйти. Они знали: если дверь захлопнуть – придётся с ней на обратном пути возиться, теряя время. Опытные люди!

Прокурор вытянул свои длинные ноги и кивнул супруге.

«Прости, милая, но вот так. Я не смог тебя защитить. Однако мы прожили хорошую жизнь. Несмотря на то, что все эти годы я едва уделял тебе внимание. Была надежда исправить прежние ошибки, поселившись в новом доме. Но…»

Гости двигались молча и убеждённо. Шаги звучали всё ближе.

Супруга перевела умоляющий взгляд на мужа.

Он тихо положил рядом со своей тарелкой вилку, менее всего желая выглядеть в такую минуту нелепым.

На кухне грохнул кухонный столик с уже вымытой посудой.

«Какие всё-таки хамы…» – с лёгкой тошнотой подумал прокурор.

Взгляд его поплыл. Он почувствовал томительный приступ усталости, словно только что присел сто раз.

«Только бы не упасть в обморок, – попросил он самого себя. – Недолго осталось».

В проёме дверей показалась огромная башка.

«Зачем им собака? – была первая его мысль. – Что за маскарад?»

Но собака была одна, и с необычайной амплитудой размахивала хвостом.

Супруга приподнялась. Она улыбалась, держась при этом за сердце.

– …сейчас… разобьёт… вазу, – словно бы извиняясь, сказала она мужу, кивая на пса.

…Спустя полчаса Шмель, как всегда, не ожидая от мира ни подвоха, ни упрёка, спал, похрапывая, посреди богатого ковра.

Прокурорская чета целовалась на тахте.

* * *

Алёшка имел трепетное сердце, биение которого казалось ему чем дальше, тем неуместней.

Он воспринимал своё бытие как недоразумение.

Сердце его саднило, и он топил его, будто щенка. Но тот всё не тонул – и каждое утро выползал из мертвящей воды на сушу. И начинал ныть так тягостно, что Алёшка немедленно приступал к поиску новой воды, чтоб щенок наконец захлебнулся.

Матушка заболела более десяти лет назад. Алёшке тогда было немногим за десять.

Отца своего Алёшка не видел ни разу, образования не имел, любви, помимо материнской, не знал, а дружбы ему водить было не с кем.

Сколько Алёшка себя помнил, он всегда был пьян или с похмелья, хотя денег для поддержания подобного состояния почти не имел – разве что в день получения материнской пенсии и смехотворного пособия по уходу за ней.

Однако как заключённый всегда обманет тюремщика, оттого что думает о побеге каждый день, так и Алёшка непрестанно находил прорехи в мироздании, чтоб наконец покинуть его.

…Что до Алёшкиной матери – она ждала врача.

Ближайшие, в ста километрах от нас обитавшие врачи решили для себя, что нашей деревни нет в природе, с тех пор как по пути сюда развалились на части одна за другой три машины «Скорой помощи». Борт с красным крестом не первый год украшал нашу просёлочную, в нереальных ямах и удивительных колдобинах дорогу. Весной и осенью её покрывали огромные лужи, глубина которых познавалась только опытным путём. Зимой дорога была завалена снегом, и сугробы по обочинам доходили до лобового стекла автомобиля.

Летом же Алёшкиной матери становилось лучше – и о враче она забывала, потому что солила огурцы и помидоры, которые откуда-то приносил Алёшка, уверяя, что его угостили.

Но с приходом холодов Алёшкина мать снова начинала ждать лекаря.

Лёжа на кровати, изо дня в день она репетировала рассказ о том, что, как и когда у неё болит, а потом пыталась вообразить, сколько красивых, новых и необычных лекарств ей выпишет молодой и отзывчивый врач, часть которых он сразу же привезёт в огромной ароматной аптечке.

…Шмель не смог открыть дверь в Алёшкин дом по той простой причине, что ручки у неё не было, да и петель тоже.

Выходя, Алёшка приподнимал дверь и выносил её немного в сторону, а затем возвращал на место.

Некоторое время Шмель ходил вокруг этого, самого бедного в деревне дома.

Несколько раз он с глухом стуком прислонял нос к густо замороженному стеклу – в надежде, что его заметят изнутри.

Алёшка давно уже крепко спал, сидя за столом.

Мать его дремала под треск радиоточки, пока настойчивый шум во дворе не разбудил её.

– Врач, – сказала она вмиг посветлевшим голосом.

– Ночная новогодняя смена, – пояснила она спящему Алёшке совершенно серьёзно.

Лежавшим возле кровати костылём она растолкала сына.

– Сынок, сынок, сынок, – повторяла она торопливо. – Врач приехал.

Чертыхаясь и шаря руками на ощупь, забыв, где заснул, Алёшка поднялся и некоторое время стоял, растопырив руки.

Сообразив, наконец, куда надо сделать шаг, чтоб включить единственную на их дом лампочку, он ещё с минуту перетаптывался в слабом свете, слушая жалобное щебетанье матери.

Наконец, вынес дверь – и во тьме увидел щенка, которого так долго топил; только щенок этот вырос и стал огромен.

Шмель пихнул мохнатой башкой Алёшку – и тот упал, как скошенный.

Торопясь войти, Шмель наступил Алёшке на живот, на голову, и ещё куда-то.

Преодолев досадное препятствие, Шмель не раздумывая запрыгнул к Алёшкиной матери на старый диван, снеся по дороге табуретку с просроченными лекарствами.

Заняв место у стены, он смотрел на Алёшкину мать в упор.

Мощный его хвост мерно ударял о стену.

Она вдруг засмеялась.

Отирая с лица снег, Алёшка сел – и вдруг вспомнил, что последний раз мать так смеялась, когда ему было двенадцать лет. Ягоды с ней собирали.

* * *

Разводившие коз Слепцы всю вторую половину декабря ждали пополнения – козляток.

Каждый приплод, тем более новогодний, был в радость. Козлята рождались шёлковые на ощупь. Они доверяли миру, пахли теплотой и потешно крутили хвостиками, присасываясь к материнскому вымени.

В предновогодний вечер жена несколько раз выбегала проверить, как там дела. Коза волновалась, смотрела прямым, стыдящим взглядом, бока её бугрились, – но до полуночи так и не разродилась.

Глубокой ночью услышали в котухе шум.

– Родила! – убеждённо сказала жена шёпотом. – Наша-то девонька.

Взяв переносной фонарь, чуть разгорячённые выпитой настойкой, они поспешили к роженице.

У них имелись ещё две козочки, два козлёнка и взрослый бодучий козёл.

Муж по звуку топотанья отличал всю свою животину, и, подходя, отчётливо понял: перебегающий из угла в угол по загону старший козёл не просто возбуждён, но сильно напуган.

Жена распахнула дверь и вскрикнула. Тусклый фонарь едва не выпал из её рук.

Впервые в жизни она сумела подумать одновременно о трёх вещах: коза родила кого-то не того, настойка оказалась слишком крепкой, надо перекреститься, но мешает фонарь.

Муж, в силу отсутствия зрения, не имел возможности испугаться столь же сильно.

Несмотря на слепоту, он знал расположение всего надлежащего в своём хозяйстве. Ровным движением безошибочно нашёл включатель и щёлкнул им. Загорелся свет.

Вслушиваясь, муж понимал: ничего настолько страшного не происходит – дышали все звери, и значит, смертоубийства не случилось; остальное же казалось ему поправимым.

– Что там? – спросил он спокойно.

Жена выдохнула и сказала:

– Господи… Собака. Огромная. Как она сюда попала?.. И козлята родились… Подойти бы к ним теперь…

Шмель возлежал на свалявшемся сене посреди коз.

Они уже свыклись с ним, и не ощущали в его присутствии угрозы. Поначалу козёл пытался его забодать, но Шмеля это не тронуло и не смутило. Спустя некоторое время козы улеглись с псом рядом.

Шмель обожал, когда возле него лежит и дышит кто-нибудь тёплый.

К тому же тут прекрасно пахло: молоком, навозом, новой жизнью.

Завидев хозяев, он приподнял голову и дважды, чуть вопросительно, взмахнул хвостом.

«Я ведь не мешаю?.. – примерно так можно было разгадать его взмахи. – …Не о чем беспокоиться, я за всем присмотрел…»

При всяком движении скользящий по дну котуха хвост возносил ворох грязной соломы.

* * *

Внуки, пусть и неродные по крови, на всякий большой праздник искренне хотели вывезти в город одинокого древнего деда. Он отказывался наотрез.

В последний декабрьский день дед с утра топил печь. Ближе к вечеру пил отвар на летних травах. Долго и старательно облизывал деревянную ложку с пристывшим намертво мёдом. Смотрел в окно, помня, что где-то там появляется сейчас первая, уже невидимая ему звезда.

Забирался на печку и ждал смерть.

В течение года смерть так и не явилась, но, быть может, она блюла календарь – и теперь обходила тех, чья документация в общем реестре обветшала или утерялась.

До ноября дед спал с открытым окном и холода не боялся, а в новогоднюю ночь, чтоб смерть не встретила преград, оставил дверь приоткрытой, воображая себе, какой она предстанет.

В старуху с косой дед не верил. Он сам был старик – и чем, спрашивается, могла его напугать старуха, если он пережил их на своём веку несчётно?

Полвека назад тут в каждой избе жило по старухе, и всех их дед перехоронил. У старух были дочери, и многих из них он тоже схоронил. Теперь пришла пора внучек, но им дед счёта уже не вёл.

Даже если все они соберутся – какой от них страх?..

Смерть явилась в ночи и оказалась медведем.

Старый пчельник был единственным жителем в деревне, никогда не видевшим Шмеля прежде, и распознать его по слабости зрения не мог. Тем более, что таких больших собак встречать ему не доводилось.

Медведь обнюхал пол вокруг печи и поискал кого-нибудь живого.

Живая душа, чувствовал Шмель, здесь имелась, хоть и едва теплилась.

Дед пошамкал впалым ртом и произнёс:

– Я тут.

Медведь возликовал и, конечно же, на радостях сшиб со стола все наставленные там черпаки и чашки.

«Ишь ты, – довольно подумал дед. – Обрадовалась».

* * *

Под утро Никанор Никифорович вышел покурить.

Ему давно уже не было скучно одному. Люди его тяготили.

Случалось, в зимние вечера Никанор Никифорович вдруг испытывал к своей близкой и дальней родне щемящий порыв нежности. Но, поразмыслив и вспомнив этих людей во всей полноте их характеров, он столь же резко, безо всякого перехода, начинал сердиться.

Сегодня, немного выпив, он только под утро заскучал по собеседнику. Не то чтоб Никанор Никифорович был мучим желанием излить душу – нет. Ему нужна была живая натура минут, скажем, на семь: один перекур, и достаточно.

Мучимый бессонницей, Никанор Никифорович точно не надеялся встретить кого-то на рассвете, но в этот раз ошибся.

Шмель сидел у него на крыльце и смотрел, как падает снег.

– О, – сказал Никанор Никифорович, не удивившись: всё-таки он был охотник, и не раз оказывался со зверем лицом к лицу.

– Погоди, я рюмочку вынесу, – предложил он.

Через минуту Никанор Никифорович вернулся с рюмкой и сальцем, щедро порезанным на доске вперемешку с луком.

– Лук ты не будешь, – резонно предположил он, – а я буду. Ну, с Новым годом, как там тебя… Шмель… Назовут же собаку. Держи вот. Эх, ну и пасть.

…Тем же, которым покинул двор, путём наш пёс возвратился домой – и тут же уснул.

В том январе выяснилось: Шмель обладал завидным качеством лучших праздников – вовремя и без непоправимых разрушений уходил.

Но более того: он ещё и возвращался – что лучшим праздникам, вообще говоря, не свойственно.

…Он снова обошёл всю деревню в ночь с первое на второе января.

В этот раз его уже ждали – и кормили ещё изобретательней.

В последующие дни он повторял свои обходы, а если где-то уже было заперто и все спали, Шмель не слишком огорчался, обещая вернуться назавтра.

* * *

В первое воскресенье января Алёшка вывез свою матушку в самую середину деревни, где сходились три наши кривые улочки и висела тяжёлая красная рында.

Мать восседала на удивительной каталке: к старому, утеплённому меховым цветастым одеялом креслу были приделаны снизу широкие полозья, а к спинке – крепкие рукояти.

Это Никанор Никифорович постарался и смастерил такой вездеход, хотя ранее ни для кого в деревне ничего подобного не делал.

По случайному совпадению, наше семейство в ту минуту вывело Шмеля на прогулку.

Удивившись нежданному явлению Алёшкиной матери – молодой, в сущности, женщины, которая не просто улыбалась, но ещё и махнула нам рукой в разноцветной варежке, – мы остановились.

Алёшка был слегка поддат, но ловко управлялся с поставленным на лыжи креслом. Он громко отдавал себе команды, и тут же сам отвечал.

С другой стороны деревни показалась тепло одетая прокурорская пара. Было очевидно, что и они движутся к нам.

Из леса, по крепко натоптанной тропке, с нарочитой степенностью, одёргивая одна другую, шли дочери Екатерины Елисеевны.

Спустя полминуты мы увидели и её саму. Бабушка торопилась, оправляя сбившийся платок на вспотевшем лице. Вид у неё был такой, словно всем нам предстоял серьёзный разговор.

Мы почувствовали себя несколько неуютно, хотя вины за собой не знали.

– Это мы со Шмелём натоптали тропку! – сообщила нам ещё издалека одна из дочерей Екатерины Елисеевны.

– Шмель первый, а мы следом, и тропку натоптали, – подтвердила вторая.

Я улыбнулся одной стороной лица и посмотрел на жену.

Жена пожала плечами: «Ну вот так. Бедная Екатерина Елисеевна».

Нужно было уходить, пока не слишком завязался разговор, но здесь в поле зрения появились ещё и Слепцы, направлявшиеся сюда же.

– Шмель съел все мои лекарства, – весело поделилась Алёшкина мать, подъехавшая наконец к нам почти в упор на очередном, выполненном Алёшкой, развороте.

– Без них мне гораздо лучше, – добавила она.

Моя жена улыбнулась одной стороной лица и посмотрела на меня.

Я пожал плечами, как делает человек, когда ему что-то попадает за шиворот.

Подошедшая прокурорская пара тепло улыбалась собравшимся. Чуть замявшись, прокурор передал моей жене красивую, громыхнувшую словно бы леденцами баночку.

– Витамины, – сказал он. – В Лондоне купил. Для крупных собак. У нас настолько крупных нет. А Шмель, когда разоспится у нас на ковре, потом долго думает, с какой ноги вставать. Как бы его не начали суставы беспокоить.

– У вас на ковре? – переспросил я равнодушно.

– Да, на ковре, в зале, – дружелюбно поддержала разговор супруга прокурора. – Он всегда там спит. Индийский ковёр. Мы, знаете, никогда собак домой не пускали. Муж категорически против: шерсть, запах… А ваш пёс – словно в придачу к этому ковру явился. Даже не замечаем его порой – так привыкли!

Прокурор перевёл на свою супругу медленный и, как мне показалось, затуманившийся взгляд.

Подошедшие наконец Слепцы громко и едва ли не хором воскликнули:

– Поздравляем! Шмель стал крёстным отцом! Два козлёнка и козочка. Все в него.

«…а вот и пчельник…» – подумал я бесстрастно. Древний дед твёрдо двигался в нашем направлении.

Екатерина Елисеевна откуда-то из-под шубы – видимо, грела собой, – извлекла отекающий маслом и пышущий жаром свёрток:

– Блинцы. Его любимые, – и передала моей жене. – По сорок штук за раз может съесть, – добавила она и ласково кивнула мне.

Жена снова посмотрела на меня.

Я снова пожал плечами: да, люблю блины, что такого.

Дочери Екатерины Елисеевны привычно присели возле Шмеля с разных сторон, ожидая незримого фотографа, должного их запечатлеть.

Тем временем, словно бы в поисках кого-то, пчельник прошёл сквозь нас, как меж деревьев. Отдалившись на несколько шагов, вдруг остановился и громко, с удовольствием произнёс:

– Обманула! Мохнатая! Голова!

* * *

Никанор Никифорович накрыл прямо на капоте своей машины лёгкий зимний столик. Варёные яички, козий сыр, бутыль хреновухи, в которой, если её тряхнуть, возникал вихорь, и начинало зарождаться бытие.

Из вихря выбредали мы – те же, что в жизни, – но приобретшие более адекватные своей потайной сути формы.

Екатерина Елисеевна легко двигалась по кругу, как перекати-поле, – но, если ты сталкивался с ней совсем близко, доброе лицо её вдруг вспыхивало, как самый солнечный и масленый блинок.

За ней бежали два бестолковых и вечно перепуганных цыплока, оставляя на снежном насте нелепые следы.

Прокурор был очень длинен – он перемещался вровень с островерхими соснами, и, хотя жена была меньше его в несколько раз, это им не мешало прогуливаться.

Иногда он брал её на руки, перенося через сугробы.

Дед-пчельник, проламывая время, как скорлупу, то входил в нашу реальность, то выходил из неё, словно играл с кем-то в суровые прятки. Проломы, оставленные им, наскоро зарастали, и летящий вослед за пчельником снег слабо бился о возникшую преграду.

Спустя минуту дед возникал в другом месте.

Слепцы шли с огромными глазами, в которых протекали облака. Глаза были настолько велики, что остальное человеческое строение этих людей оказывалось и неразличимым, и неважным.

За ними шли козы, такие же большеглазые. При этом козы осмысленно пересмешничали над хозяевами, на удивление точно пародируя их очарованный вид. Когда хозяева оборачивались, козы делали вид, что жуют траву, хотя никакой травы вокруг не было: зима же.

Алёшка скатал свою неизбывную боль в снежный шар, и приделал ей нос чёрной свёколкой. Его матушка возила вокруг этого шара своё кресло, на котором важно сидел врач.

Шмель же, наподобие шмеля, кружил над деревней, то оставаясь лишь звуком, то неожиданно и полноценно фокусируясь, чтоб в человеке не утратилась вера в чудеса и прочие настойчивые откровения.

* * *

На следующий день мы вычистили снег во дворе, уверенные в том, что Шмель отныне утратит возможность сбегать ночами через крышу.

Не отчаявшись, пёс вырыл за ночь лаз под забором – и перебрался на ту сторону.

Глядя с утра в эту яму, я в очередной раз поразился его невероятной силе. Выбивая в промёрзшем грунте ход величиной в огромное кобелиное тело, он перемалывал в чёрную халву ледяную землю, которую и ломом было не раздробить.

В те годы мы ещё были бедны и не могли позволить себе каменный забор.

Пропитанье Шмеля – и то оставалось нагрузкой для нас.

Каждый день мы варили ему огромную кастрюлю съестного, забрасывая в масляный бульон картофельные очистки, несколько луковиц, морковку, немного крупы, а ещё макарон, и, быть может, яичко, и всякие объедки, и обязательно мяса – скажем, куриные потрошка, – в любом случае как бы отнятое у детей, которые и сами бы съели это.

Еда выносилась Шмелю в тазу, и он весело грохотал им во дворе, со скрежетом возя туда и сюда башкой, пока не вылизывал дочиста.

Но какой бы ни был он сытый, Шмель всё равно помнил, чем ещё богата наша деревня, – и, едва доев, задумывал новый побег.

Можно было б держать его дома, но там он начинал тосковать от жары.

Приходилось его выпускать, что неизменно оборачивалось очередной самовольной отлучкой.

До самой весны я имел ежедневную заботу и работу, закапывая то здесь, то там его лазы и проходы.

Делал поперечные закладки из выброшенной мебели. Ловко прилаживал в местах предполагаемого ухода старые грабли, переломанные лопаты, кривые вилы. Выставлял на пути Шмеля закопанные крест-накрест доски.

Однажды он, раздосадованный моими стараньями, с разбегу выбил дыру в дощатой хилой ограде. С тех пор там лежала поваленная на бок пружинистая кровать с заиндевелыми пружинами.

Со временем забор наш стал походить на передвижную авангардистскую крепость.

Ничто не могло остановить Шмеля. Он обыгрывал тщетные мои старанья с разгромным счётом. Его стремление к людям было неукротимо.

Двор обратился в поле битвы и разора.

Весной мы влезли в долги и наняли строителей, которых я доставил на место, преодолев грохочущий, льдистый разлив нашей лесной дороги.

Вокруг двора возник нерушимый забор. Во дворе образовался вольер. Вольер залили бетоном. Поверх бетона был насыпан густой слой щебня.

Разметав этот щебень в минуту, Шмель упёрся в преграду, которую не могли раскрошить даже его непобедимые лапы.

Несколько дней он не оставлял попыток преодолеть возникшие препятствия. Каждое утро мы обнаруживали нарытую гору щебня то в одном углу вольера, то в другом.

Но миновала неделя, вторая и, наконец, Шмель без малейших обид смирился с новым своим положением.

Это не удручило его и не привело к ностальгии – что делало пса в сравнении с человеком существом безусловно более совершенным.

* * *

В мае я обратил внимание, что прокурор теперь всегда держал дверь в дом открытой, а старик-пчельник, напротив, закрытой.

Дочки Екатерины Елисеевны непрестанно что-то готовили, и каждое утро наряжались, хотя идти им было особенно некуда. Выглядывая в окно, то с утра, то вечером, я видел, как они с таинственным видом бродят вдоль нашего нового забора.

Когда, разбуженный их шагами, Шмель издавал короткий беззлобный лай, они останавливались и, чуть присев, общались знаками, рисуя в майском воздухе таинственные фигуры.

Неизменно являлись к нашему двору козы Слепцов – хотя никаких трав здесь не росло. Мохнатая мать семейства приводила своих весёлых козлят, вздорного, но податливого мужа и меланхоличных сестёр прямо к новым воротам, напротив которых козье стадо обрело себе постоянное лежбище, усеивая всё вокруг чёрным симпатичным помётом. Старшая коза смотрела на ворота внимательно и осмысленно. Ожидание не утомляло её.

Привычно напивавшийся Алёшка имел привычку заходить в наш двор без спроса, и, усевшись на крыльцо бани, вести своеобразные одинокие диалоги, первым голосом изображая меня, а вторую партию оставляя за собой.

Отодвинув занавеску в окне второго этажа, я с интересом следил за ним и вслушивался в его занимательную речь.

Алёшка почти выкрикивал импровизированный текст:

– «А чего ты явился сюда, Алёшка? Ты знаешь, что это чужой двор?» А знаю. Явился и сижу тут. «А я вот как выйду и прогоню тебя. Вытащу тебя за шиворот! И валяйся там с козлами, а не лезь в чужие владения!» А вот выйди и вытащи! Что же ты не выходишь? «Оттого что, помимо тебя, дурака, есть у меня ещё и другие дела!» Конечно, у тебя есть другие дела! Есть другие важные дела! Один Алёшка у нас бездельник! «И не передразнивай меня!» И не передразниваю!

Свесив голову и обращаясь словно бы к земле, он мог так забавляться весьма долго. Изредка Алёшка молча возносил руки к небесам, не прося этим жестом ни участия, ни даже внимания, но как бы осмысленно переигрывая.

Затем голова его снова свисала, как плод на ветру, и он повторял по кругу всё то, что произносил минуту назад.

И вдруг, подняв трезвые глаза к моему окну на втором этаже, где я затаился, как мне казалось, невидимый снизу, Алёшка произносил совсем иным, чистым и прозрачным голосом:

– Дядя Захар, можно я посижу у Шмеля?

Дебрь

Было время, ко мне в деревню наезжали товарищи, и мы подолгу не могли расстаться, – хотя, казалось бы, не далее чем полгода назад сидели неделями на одних позициях, ночевали в стылых прифронтовых домах и грелись горьким чаем в блиндаже.

Теперь же мы колобродили в самом далёком тылу, преисполненные ощущением бессмертия.

Едва различимые для человеческого зрения, над нами парили птицы, и сверху видели даже сигареты в наших зубах.

Сразу после гусарского завтрака мы усаживались в большую машину и, распахнув о́кна, задорно неслись сквозь лес, сшибая ладонями листву.

Лес начинался у нас возле дома – и заканчивался в трёх днях пути.

* * *

Кружа с товарищами по лесным, давно позаросшим травою дорогам, хмельные и дурашливые, выехали однажды на круглую полянку, где путь вдруг обрывался.

Спешившись там, безо всякой осмысленной цели пошли мы по тропке.

Но и тропка завершилась посреди леса, никуда не приведя.

Одичавшие в своих городах, некоторое время мы бродили без смысла, трогая мхи, разглядывая папоротники и удивляясь огромным муравейникам.

Вдруг ополченец с позывным Злой закричал:

– Тут озеро!

Через несколько минут мы собрались у воды.

Озеро было тихое, как во сне.

Ошалевшие от жары, собратья мои поскидывали одежды, чтоб искупаться.

Не желая потом ехать в сырости, я остался на берегу и с улыбкой смотрел на пацанов.

Они поспешно вошли в недвижимую воду, но озеро оказалось слишком мелким, чтоб обрушиться в него сразу же.

Шли, гогоча и время от времени взмахивая, чтоб сохранить равновесие, сильными белыми руками. Вода едва доставала им до колен. Глубже всё никак не становилось.

Дно, догадался я, было мягким, илистым: товарищи мои с трудом поднимали ноги.

Голоса их удалялись.

Вскоре им надоело шуметь – и теперь они шли молча, ожидая, когда воды вокруг них станет больше.

Самый сильный из них, по имени Родион, отчаявшись идти дальше, с весёлым размахом рук упал на спину.

Поднявшись на берегу, я сумел разглядеть в сияющем солнечном свете, как его накрыло донной чернотой и водорослями.

Ополченец Злой, видя падение товарища, ловким и чуть забавным движением прикрыл лицо от брызг, и резко взял вправо, но вскоре тоже, белозубо смеясь, обрушился в тёмную воду.

* * *

Озеро это, не явившее никаких, помимо своего мелководья, тайн, часто вспоминалось мне, со временем приобретя странную загадочность.

Я всё вглядывался в дымку, висевшую в том июле над дальним берегом озера, надеясь что-то различить. Но, сколько я ни старался, память не могла тот берег приблизить, напротив, размывая его очертанья.

С тех пор я пересёк несколько самых горячих и самых холодных морей, перелетал океаны, а после купался в них, спускался на ледяных сквозняках к отдающим вековечной студёной силой рекам, бросал камни в заброшенные пруды неслыханных глухоманей, – а своё озеро навестить мне всё было недосуг.

Но однажды, лет семь спустя, я решился.

Стоял мягкий сентябрьский день.

Со мной был белоснежный Кай – русская псовая борзая, жизнерадостный и стремительный ангел, разгонявшийся в беге так, что казалось, вот-вот – и он преодолеет земное притяжение.

У него была поразительно большая, похожая на музыкальный инструмент грудная клетка. Представлялось, что она могла бы издавать оглушительный лай, – однако Кай почти не подавал голоса, и только когда с ним не гуляли слишком долго – протяжно выл.

Предназначение этой грудной клетки было иным: дать возможность собаке, набрав облако воздуха, лететь, едва касаясь земли тонкими красивыми ногами.

Примерно помня, где располагалось то озеро, я сразу взял хорошую скорость прогулки, намереваясь дойти быстро: за час или полтора.

Досаждали комары. Тихо ругаясь и шлёпая себя по щекам, я нарвал папоротника и, поместив внутрь колючую еловую ветвь, собрал хлёсткий букет. Неистово размахивая им и сладострастно ударяя себя то по спине, то по затылку, двинулся дальше.

Поначалу мысли мои были тяжелы, словно я нёс в голове путаный, в тромбах, нервический клубок.

Но, зацепившись за что-то, клубок начал неприметно разматываться.

Я шёл по прямой, Кай же тем временем двигался вокруг меня и наискосок, рисуя на моём пути зигзаги, треугольники и овалы. На каждые пройденные мной сто метров он пробегал в десять раз больше.

За строгими, стоящими навытяжку соснами то слева, то вдруг уже справа мелькало его воздушное, как бы пенящееся тело.

Он был одновременно вдохновенен и сосредоточен.

Трудные мысли оставили меня совсем, и голова стала легче, а мысленная речь – бессвязней: так бывает, когда засыпаешь; но тут возникло и захватило меня состояние ровно противоположное. Я не засыпал – я осыпался.

Спустя полчаса окончательно исчезло то первое чувство, когда мне показалось, что идти – скучно, и что телу тягостно это увязающее движенье по песку едва приметной лесной дороги. Идти стало весело.

«…так всякое дело пугает, пока не возьмёшься», – думал я легкомысленно, чуть прибавляя в скорости.

Ноги забыли о том, что они идут. И даже комары исчезли, словно им не хватило сил гнаться за мной.

* * *

Лай деревенских собак затих, и мы остались одни в тишине сентябрьского леса.

Кай, могло показаться, делая круги всё больше, терял меня из виду, но я точно знал, что это не так. Он слышал меня.

То тут, то там виднелись обрушенные деревья – словно кто-то огромный безжалостно поломал их. Я лениво размышлял над загадкой этих лесных бурь.

Когда здесь выламывались с корнями огромные сосны и рушилось вековое бытие – в деревне, где мы жили, стояла тишина. Ни одна буря никогда не заглядывала к обитающим совсем неподалёку людям.

Ветер, крушивший величественные деревья, запросто снёс бы крышу нашего дома, завалил бы его набок, разметал. Но отчего-то ветер этот возникал и заканчивался – здесь, в глуши.

Казни охватывали совсем малые участки: словно злой дух, вырываясь из земли, наугад, в знак устрашенья, убивал несколько деревьев – и тут же, удовлетворённый содеянным, возвращался назад, во тьму.

Сколько я ни ходил по лесу, мне так и не довелось ни разу застать даже последние дуновенья случившихся бурь. Зато очередные последствия расправ я встречал постоянно.

Быть может, деревья сражались друг с другом?

Быть может, мучимые чем-то, они, вырывая ноги, пытались бежать?

Я знал одно такое место, которое не переставало удивлять меня. Сосны там стояли, замыкая почти ровный круг, как бы обращённые лицами в центр хоровода.

В середине росла крепкая разросшаяся берёза.

Злобно настроенные к ней сосны обступали берёзу всё ближе. Оттого полная внутренней силы, но осознающая, что в этом окруженье ей не выжить, берёза начала обращаться в сосну. Она ещё не умела заменять свои лиственные ветви на колючие сосновые, однако белый её ствол – потемнел, побурел, и был почти неотличим от соснового.

Я всё представлял, как трудно она росла. Как по сей день страшно ей бывает ночами. Как мучит её проклятая белизна тела. Как снится ей берёзовая стая, переливающаяся на ветру и говорящая на одном струящемся языке.

Сосны всегда не в пример молчаливей берёз.

То озеро, куда я шёл, было с одной стороны сосновым. Сосны величаво отражались в недвижимой, свинцовой на вид воде.

Но на другой, дальней стороне – я помнил – стояли еле различимые берёзы, и оттуда исходил тихий берёзовый свет.

Словно бы сошлись когда-то два воинства – сосновое и берёзовое – лицом к лицу, но хлынувшее из недр земли озеро разделило их, и теперь они смотрели друг на друга издалека.

* * *

Дорога петляла, расходясь позаросшими колеями в разные стороны.

Тридцать лет назад здесь добывали торф: должно быть, часть этих путей осталась с прежних времён. Но работы давным-давно были прекращены. Тяжёлые грузовые машины поразъехались отсюда, а потом, надорвав моторы, заржавели. Конторы, считавшие прибыль, обанкротились навсегда.

Мы шли уже третий час, а озера всё не было; но я не слишком устал, и ни о чём не думал.

Иногда Кай прибегал ко мне, чтоб я мог почесать ему шею, и, удовлетворённый, отправлялся дальше.

Жадность его к запахам ещё не хоженного леса была почти удовлетворена, и теперь он куда чаще не стелился мордой по земле, а держал голову высоко, выискивая какие-то иные, сложно различимые интонации и оттенки.

Он, в который раз заметил я восхищённо, был совершенен.

Как и вся природа вокруг, Кай был идеален сам по себе, ни для кого. Его безупречность была лишена тщеславия и свидетельствовала лишь о точности творенья.

Между тем, солнечный свет начал подтаивать, и я почувствовал признаки наступления вечера.

Дорогу преградило павшее дерево, растопырившее у основания обсохшие, совсем короткие корни. Глубоко увязшее в дороге своим сучьём, оно дало мне понять, что здесь давно никто не проезжал.

Чертыхаясь, не слишком ловко я проскочил между высохших кривых суков, всё равно зацепившись полой куртки. Кай, не примеряясь, сделал следом легчайший, безупречный в исполнении прыжок, и потрусил дальше.

Та полянка, куда в стихийном круженье мы уткнулись с товарищами семь лет назад, никак не являлась мне.

«Дорога должна ведь привести куда-то…» – убеждал себя я, но тут же внутренне смеялся: большинство дорог в этом лесу, как тому и надлежало быть у русских людей, выглядели будто каракули. Не стоило искать в них смысла – если он и был, то давно иссяк.

Лес стал безмолвен, и даже дятел не подавал о себе весть.

Дорогу перебежал ёжик.

Я окликнул Кая. Он охотно явился, но, быстро обнюхав свернувшегося ежа, сразу потерял к нему интерес.

«…ну, ещё один поворот», – предложил себе я в который уже раз, глядя на темнеющую дорогу.

«…ещё до того дерева», – подумал спустя полчаса.

«…за той развилкой точно будет наша полянка», – убеждал я себя снова, и даже произнёс вслух, втягивая густой воздух:

– Я даже слышу запах воды.

…Всякий раз я обманывался.

За очередным поворотом я всё слабей различал, что́ там впереди, и вместо обнадёживающих примет видел теперь лишь слабые силуэты то ли выползшего прямо на дорогу кустарника, то ли торчащей из мшистой земли бесприютной трёхрогой коряги, – но на поверку представлявшееся мне всегда оказывалось не тем.

– Кай, – вдруг оборвав свой ход, сказал я строго. – Пора домой. Дочка ждёт. Мы должны выпить с ней вечернего чая.

* * *

Обратная дорога по пути уже пройденному – всегда проще.

Всё, что казалось незнакомым, теперь выглядело уже привычным.

Кай, уяснив все лесные мелодии, теперь больше держался дороги, которая по пути сюда была ему неинтересна.

…Павшее дерево я уже перешагивал – вот и обратно перешагну, тем более что со второй попытки это получилось у меня куда ловчей.

К своим немалым уже годам ни разу нигде не заблудившись, я без особых сомнений мысленно проложил маршрут, который обещал сократить мне дорогу домой минимум вдвое, но, скорей, даже втрое.

Сосновый лес был редок и скуп на другие деревья, оттого казался проходимым, а идти по мхам мне показалось не меньшим удовольствием, чем по старым колеям.

Я даже предположил, к чьему примерно двору приведёт меня дорожка.

«К доброй бабушке Екатерине Елисеевне и двум её душевнобольным дочерям!» – чему-то улыбался я. То-то они удивятся, когда в сгустившейся уже темноте увидят, как из лесу к их дому выходит человек.

Я решительно свернул с дороги в лес.

Мхи оказались мягкими даже чересчур, что немного затрудняло движение: ставя ногу, я привычно рассчитывал на (пусть и относительную) устойчивость, но ступня вдруг уходила по щиколотку, и приходилось ловить руками колкие ветви, чтоб не упасть.

Заранее подбирая свободный, казалось бы, путь, я всё равно спустя минуту утыкался в огромное дерево, будто нарочно вышедшее мне навстречу. Казавшаяся прямой линия движения часто прерывалась и шла зигзагами.

В нашем лесу водились и волки, и кабаны, и медведи – но едва ли стоило кого-то опасаться, тем более в компании с Каем. Мы источали уверенность, и всякий зверь держался от нас подальше, даже если и возносил чуткую морду вверх, удивлённый нашим явленьем. Вслушавшись и не находя запахов железа, звери успокаивались и вскоре забывали о нас: эти двое шли себе мимо, в сторону деревни.

Разгорячившись и чуть взмокнув, я снял капюшон – и, хотя вернулись комары, мне нравилось тихое ощущение вечерней прохлады. Я двигался всё быстрей, и комары почти не настигали меня.

Почувствовав щекотку на бритой своей голове, я привычно хлопнул по макушке ладонью – и тут же догадался, что это не комар, а совсем иной формы, твёрдое на ощупь, как гречневая крупа, насекомое.

«Клещ, что ли…» – подумал я неприязненно, и поднёс в щепотке к самому лицу то, что безуспешно пытался раздавить. Разглядеть насекомое в наступившей полутьме не вышло, и я просто отбросил его в сторону щелчком пальца.

Мхи сменили заросли папоротников.

Мы шли теперь шумно – и отчего-то радовались этому шороху. Кай выглядел заинтересованным.

На голове я снова почувствовал насекомое. Повторно, хоть и не без брезгливости, поймал и приблизил к глазам.

«Лосиные блохи…» – догадался я, наконец.

Мы вышли с Каем на лосиную тропу – и угодили в засаду блох!

Другая блоха, пустив вослед за собой тончайшую липкую паутинку, в тот же миг угодила мне на раскрытую шею, и ещё одна – на лоб.

«Да чёрт бы вас побрал!» – выругался я, поспешно обираясь.

Вернул капюшон на голову; тем более что, едва я остановился, комаров стало в разы больше, и жадный гул их покрывал даже шум раздвигаемых папоротников.

Спустя минуту капюшон пришлось поспешно снимать, оттого что очередная блоха пыталась закрепиться за ухом, а другая уместилась во впадинке под самым горлом.

Почти непрестанно я слышал, как они продолжают со всех сторон падать на мою одежду.

Извлекая очередную провалившуюся до самого живота блоху, я кружился волчком; справившись, начал оглядываться – вспоминая, откуда шёл.

Да, оттуда.

И – туда.

Лес становился гуще, и, что было даже огорчительно, – овражистей.

Угодив в усыпанные сырою листвой углубления, я скользил и, выбираясь наверх, падал, отчего снова смеялся над собой – пока ещё весёлым смехом.

«Тем радостней будет возвращение и слаще чай», – говорил себе я, и верил своим словам.

Идти теперь приходилось куда медленней. Кай, заметил я, стал держаться ближе ко мне, хотя по-прежнему был невозмутим и деятелен.

На следующем участке лес шёл под откос – и я всё чаще ловил ветви, чтоб не слишком разбегаться в трудных местах; «…а то подломлю ногу, и буду как дурак ковылять потом до самого утра…»

Остановившись, я попробовал прислушаться: в деревне нашей почти непрестанно лаяли собаки; но комариный гул заглушал всё.

Неисчислимое комарьё искало моего лица.

* * *

Вскоре лес в очередной раз сменил очертания – и на пути возникли огромные, почти до пояса, мясистые, неизвестные мне травы, а сосен, напротив, стало меньше.

Кай пересекал траву, как крупная рыба, – я видел только его спину.

Его нисколько не удивлял наш путь; он доверял мне.

Я шёл сквозь травы, едва касаясь их раскрытой ладонью, в другой же продолжал держать битый-перебитый букет.

Здесь перестала лепиться к лицу паутина лосиных блох; а о том, кто может таиться в этой траве, я не думал.

Змей у нас водилось предостаточно, но это ж надо было, чтоб судьба расстаралась и подгадала такую встречу; к тому же я был в плотных ботинках и в брюках из крепкой ткани.

– Ни добрые, ни злые люди, Кай, не ходили здесь очень давно, – поделился я громко. – Быть может, лет сто.

Кай мельком взглянул на меня, но, так как хвост его свисал вниз, я не увидел за травой, ответил ли он мне.

Густые травы постепенно сменил кустарник, и я убеждённо сказал себе, что знаю его на вид – те же дикие кусты росли за домом бабушки Екатерины Елисеевны.

«…остался последний рывок: ставь, дочка, чайник на плиту».

Кусты оказались упругими и привязчивыми. Раздвинуть их, чтоб сделать шаг, стоило некоторого труда.

В очередном поединке я бросил свой букет, и работал теперь уже двумя руками.

Потом, решив, что обходить эти кусты будет проще, я сдвигался то влево, то вправо. Кай тоже перебегал с места на место – он любил простор и полёт, а тут ему надо было подставлять бока и корябаться.

Усугубляло наше положение то, что в прогалах меж кустарником почва была кочковатой, как на болоте. И хотя земля между кочек не источала влагу, она всё равно была раздражающе мягкой – несколько раз я уходил вглубь по самое колено.

Некоторое время я перепрыгивал с кочки на кочку, уже не находя это смешным, но надеясь, что вскоре эту дурную местность сменит новая. Сердце уже тосковало по мшистым опушкам и зримому простору хотя б на дюжину уверенных шагов.

Однако кустарник становился всё гуще.

«Ничего, – повторял я себе. – Ничего… Скоро уже мелькнут меж кустов деревенские огоньки, и тогда…»

Обходить кустарник не было уже никакой возможности: он рос повсюду.

Я продирался сквозь него.

Сначала с ощущением упрямой убеждённости.

Затем с чувством порывистой ярости.

Понемногу оно сменялось остервенелым отчаяньем.

Кай, не порываясь искать путей самостоятельно, дожидался, пока я выломаю прогал, и поспешно продвигался вослед за мной, изгибаясь белым гибким телом.

Кустарник тут же смыкался за нами.

Я был всерьёз обозлён – но не ругался вслух, сберегая силы и бешенство.

Однако то, что казалось мне густым кустарником ещё минутой ранее, вскоре таковым уже считаться не могло. Если десять шагов назад мне приходилось выламывать суставы мстительным ветвям, чтоб сделать рывок вперёд, – то теперь я, опутанный несчётным количеством древесной поросли, росшей словно бы ниоткуда и сразу везде, предпринимал настоящие усилия, чтобы просто сдвинуться.

Это была недвижимая, навек застывшая и вместе с тем буйная древесная суматоха, пытающаяся меня спеленать и укротить.

Я раскачивался в этой паутине, выискивая её слабое место.

Влево!.. Вперёд!.. Вправо!.. Влево!.. Вперёд!..

– Зачем они так растут?.. Куда?.. – в сердцах воскликнул я, поймав себя на том, что голос мой прозвучал не победительно, а жалобно.

Наконец, я понял, что податливых мест впереди – не осталось.

Совершенно ослабив ноги, я без труда повис на обнимающих меня мягких сучьях и многочисленных побегах.

Оглянувшись назад, я увидел, что пройденный нами путь наглухо скрыт.

Преодолённые нами ветви не просто вернулись в привычное им положенье, но стремительно, пуще прежнего, переплелись и намертво склеились.

Даже звери сюда не ходили. Ты-то куда залез, человек?

* * *

Дебрь!

Я вспомнил слово, которое ещё час назад не означало для меня ничего.

И вот я встретился с ней, и забрался в неё.

На небе ещё теплился предзакатный последний свет, но вокруг меня лежала испещрённая чёрной вязью безропотная тьма.

«Что ж, как забрался сюда, так и выбирайся», – велел я себе.

Рванулся напролом в обратный путь. Распахал щёку веткой, но даже не стал отирать кровь, с каким-то тихим наслаждением чувствуя её потёки. Шепча ругательства, гнул ветви, продолжая свой бесноватый танец.

Меня удерживали за руки. Вязали каждый мой шаг. Спутывали колени. Коротко и зло били по спине и под рёбра. А потом ещё, с оттягом, по затылку.

Но ничего, кроме собственной глупости, обидным мне уже не казалось.

С трудом различая туманистый, кисло светящийся прогал, с утроенной силой я проламывался к нему.

Что угодно: огромные, как шкура подземного зверя, мхи, самые хищные и высокие травы, папоротники, достающие мне хоть до подбородка, – только бы не эта дебрь, дебрь, дебрь.

Почти уже рыча, я вывалился из плена.

Как же обрадовался теперь я этим кочкам, никак не сравнимым с тем бешеным хитросплетеньем, откуда я только что, не чая спасения, выбрался.

С кочки на кочку я поспешил – а бесконечно верящий мне Кай следом – к открытому пространству, которое пусть и непонятно куда вело, но привлекало хотя бы своей чистотой и открытостью.

…Мы одновременно рухнули в чёрную жижу.

Я, тяжёлый, по самый пояс, а Кай, сноровистый и ловкий, только передними лапами. Вывернувшись всем телом, он тут же извлёк себя и вернулся на твёрдую поверхность. Даже в полутьме я разглядел чёрные гольфы, появившиеся на нём.

Без особых усилий, в приступе невероятной брезгливости вытягивая себя, уцепившись руками за ветви, выбрался и я.

…Сырой, грязный дурак, угодивший в торфяное озеро, – я, будто горячую, сбивал, скатывал со своих ног ослизлую грязь и полуистлевшие растения. Всего этого на мне оказалось удивительно много.

Ботинки были полны грязью и хлюпающей водой.

Чавкая, я побрёл в обратную сторону – туда, где меж кочками пышно цвели мхи и расползался мелкий кустарник, самим своим видом говоривший о том, что под ним хотя бы имеется почва.

Присев на кочку, я снял ботинки, а затем и носки.

Выжав носки, положил их, разгладив, себе за шиворот, чтобы хоть немного высушить.

Вылил из ботинок жижу, а затем выскреб их руками и протёр нарванной тут же травой.

Лицо моё было в грязи и подсохшей крови.

– Кай! – позвал я спустя три минуты.

Он спокойно подошёл ко мне.

– Сидеть, – сказал я без нажима: просто шёпотом уронил слово.

Он сел.

– Дай лапу, – попросил я.

Он протянул лапу.

– Дай другую.

Он перебрал ногами, словно выбирая, какая из лап – другая, и выбрал верную.

Мир встал на место.

Кая не смущали ни темнота, ни наше здесь нахождение.

Ни тем более размышленья о том, зачем ему подавать лапу хозяину, пахнущему по́том и тиной, облепленному комарами, которых он уже не бил, а время от времени просто стирал ленивым движением, убивая сразу земляничную дюжину их.

Просить Кая найти наш дом не имело ни малейшего смысла: пока хозяин рядом, пёс доверяет выбор пути ему.

Если б я вдруг исчез – в нём, спустя некоторое время, сработала бы древняя животная сила. Доверяясь только своему чутью, делая странные, но неизбежно ведущие к цели круги, к утру он оказался бы возле наших ворот, и улёгся бы там, смирно дожидаясь, когда откроют.

С рассветом, чуть виноватясь, он заскочил бы в открытую дверь, а на вопрос – где этот, который был с тобой, – взмахнул бы хвостом.

«Не знаю, где. Я остался один».

* * *

Надо было возвращаться назад к той дороге, по которой мы шли в поисках озера.

Достаточно покружив, я всё равно верил, что помню сторону, откуда явился.

При всём желании я не смог бы здесь заблудиться насмерть – даже ухитрившись миновать искомую лесную дорогу. Спустя несколько часов, ну, в крайнем случае на рассвете, я бы всё равно вышел к реке, и вернулся б домой по руслу, исхоженному мной неоднократно.

Но сама эта история стыдила меня.

Если я не явлюсь вовремя, дочь, знавшая, что мы с Каем ушли в лес, начнёт волноваться. В полночь или чуть позже она пойдёт к соседям, и скажет, что пропал отец.

Люди у нас живут дельные, не склонные к сантиментам: они только пожмут плечами – чудак-человек, одна колгота с ним…

Выйти в ночи на крики и огни соседей, размахивающих фонарями: что могло быть унизительней!

…Двигаясь в окончательно сгустившейся темноте, я возвращал себе те пространства, что уже миновал. Вот огромная трава, сквозь которую я шёл, как через воду; Кай всё так же легко струился в этой траве. Вот трава закончилась и начался папоротник. И редкие сосны, стоящие посреди папоротника. Следом вернулся сосновый лес.

Понуро я шёл и шёл, доверясь уже только интуиции и не видя почти ничего, кроме чёрных остовов деревьев.

Дороги всё не было.

Неверными, косными движеньями я снимал с головы лосиных блох и думал о себе плохо.

Я зря поверил своему чутью.

Я шёл куда-то не туда.

Подняв глаза к небу, полному звёзд, я долго смотрел вверх: словно искал там подсказку.

Кай подошёл ко мне и почесался своей прекрасной длинной мордой о моё бедро. Спина собаки была сырая и тёплая.

Бездна над нами переливалась и мягко дрожала.

Вдруг осенённый, я понял, отчего здесь рушились огромные деревья, а бури никто и никогда не заставал.

Битва происходила под землёй! Там бурлили неразличимые для нас страсти, обрубающие корни вековечным соснам и надламывающие такую мощь, что могла бы простоять ещё многие века.

Это явленное мне ночное знание никак не могло помочь в поиске пути – зато я остро осознал, что стою на тонкой корке земли, под которой творится неслыханное.

В недрах её никогда не прекращается борение. Гниют корни тысячелетней длины. Сквозь прах и костную муку всех истлевших звериных пород пробивают дороги чёрные воды. В эти воды обваливаются новые кости. Разбухая, кости чернеют, пожирая воду. Вода сама обращается в тлен.

Сосны, что столпились на берегу озера, до которого я так и не дошёл, тянутся змеиными корнями под озёрною водой, под самым дном – к другой стороне. А та сторона затейливо вьётся берёзовыми корнями, пробиваясь к сосновому чёрному берегу. В исподней тьме корни стремятся друг к другу, прорастая всё дальше, и слыша – слухом, неведомым для нас, – неукротимое встречное движение. Однажды они встретятся – и посреди озера взовьётся чудовищный клубок, а по берегам, с левой стороны и правой, вдруг начнут валиться он неслыханного напряжения деревья.

– Лес, – сказал я внятно. – Хватит меня морочить. Не нужно мне твоё озеро. Я хочу к дочке.

Оглядевшись, я вдруг различил слева старую, сделанную много лет назад просеку.

Взвихрённый чувством, которое могло бы показаться паникой, рискуя, споткнувшись, сломать себе что-нибудь, – я побежал.

Кай припустил за мной, радостный любым затеям.

Через три минуты я оказался на дороге.

Это была не та дорога, по которой мы шли к озеру, – но сама её колея вызвала во мне тихое сердечное озарение. Дорога словно бы млечно светилась, хотя была черна.

Осталось догадаться, в какую сторону пойти, чтоб явиться всё-таки к дому, а не в очередной лесной тупик.

Я выбрал идти направо. Кай, обрадованный тем, что путь свободен, и больше не нужно лазить по кустам, поспешил впереди меня.

Дорога раздвоилась, и я снова выбрал правую сторону.

Вскоре мы оказались у перекрывшего дорогу дерева, возле которого несколько часов назад я решил скоротать путь к дому.

Получилось хотя бы не обмануться в поиске обратного пути к той точке, где была совершена ошибка. Чаще всего в человеческой жизни и это уже невозможно.

* * *

Тринадцатилетняя, старшая дочь ждала меня на кухне.

Последние часы она беспокоилась обо мне, но, когда я вошёл, не подала виду.

Половецкое, скуластое лицо её казалось непроницаемым и чуть, на самом дне, насмешливым: там таилась сила будущей жены и матери, способной дожидаться и время от времени прощать блудных мужчин, будь то муж или сын.

Развешивая мокрые вещи и собирая на себе лосиных блох, я нарочито громко делился с дочерью:

– Хотел дойти к озеру, знаешь. Однажды мы были там с товарищами, и я запомнил его. Всё мечтал туда вернуться. Но поздно вышел из дома – и не успел.

– А что Кай?

– Кай бесподобен. Обожаю его. Но озера мы не нашли.

– Я знаю дорогу, – сказала дочь спокойно. – Я покажу тебе завтра, если хочешь.

– Правда? Оно запомнилось мне очень большим. И там с одной стороны берега – сосны, а с другой…

– А с другой – берёзы, – закончила дочь, тихо засмеявшись. – Да.

– И оно совсем мелкое? Пацаны, помню, всё шли и шли, и…

– Озеро – глубокое. И очень холодное, – сказала дочь, разливая чай. – Там никто никогда не купается.

Она выставила на стол две тёмные чашки.

Чай, мягко раскачиваясь, отражал свет настольной лампы.

– Я с шишками тебе сделала, – сказала она. – Сосновыми.

Грехопаденье Шмеля

Шмель нам сразу достался бракованным.

Продавцы сказали: у вашего мальчика нет одного яичка, зато в остальном он всем хорош, – так что берите за полцены.

Нам и полцены по тем временам было – как месячный прокорм на всю семью. Но что за жизнь без собаки? Да и жизнь ли это.

Шмель вырастал стремительно.

Он спал в прихожей, чутко прислушиваясь: а не проснулись ли хозяева.

Начиная с шести утра он различал в другой комнате даже тишайший, на ухо, шёпот – и, с нескольких попыток вышибив лбом тяжёлую, крепко прикрытую деревянную дверь нараспашку, мчался к людям.

Пока был совсем щенком, его хватало только на то, чтоб уложить восторженную голову на край дивана: ну же, гладьте меня, затаскивайте меня к себе в одеялы, тискайте!

Но спустя совсем короткое время он подрос до той степени, чтоб закидывать на диван передние лапы. Бешено скользя по полу задними, словно под ним подгорал пол, он безрезультатно пытался забраться весь.

Минул месяц – и вот он уже забрасывал половину мощного тела без особых усилий, а затем, слегка поелозив, оказывался на диване целиком, тесня спящих людей.

Но и то пределом не оказалось.

Однажды случился тот день, когда дверь он открыл уже не с разбега, но легко толкнув могучим плечом, после чего царственно, без малейших усилий, взошёл на диван, улёгшись ровно поперёк хозяев, никак не сообразуясь с их на то желанием.

Даже выбраться из-под него было нешуточной задачей.

День ото дня Шмель становился всё огромней, но мы ещё не знали, до каких он дойдёт степеней.

Решив разделить наше восхищенье собственной собакой с остальным миром, мы отправились на соревнования сенбернаров.

Высокие и огромные залы кинологического центра встретили нас огнями и шумом.

По громкой связи звучали объявления. Отовсюду раздавался лай. Хозяева непрестанно отдавали своим собакам команды.

Проходя меж десятков представителей той же сенбернаровой породы, мы посмеивались: Шмель превосходил их зримо, очевидно, безоговорочно.

Однако победительная наша, хоть и затаённая, спесь была немедленно посрамлена.

На первом же осмотре – медицинском – ему отказали в участии.

– Среди сенбернаров, – пояснили нам, словно извиняясь, – он непростительный переросток. Мы не вправе допустить вашего пса даже к выставке: он превышает самые крупные образцы породы на тридцать сантиметров.

– Что за неудача с тобой, Шмель? – в шутку, но при том искренне огорчённая, пожаловалась жена. – И яичка у тебя нет, и рост твой неподходящий…

– Мадам желает, чтоб её собака имела три яичка? – спросил второй, до сих пор мрачно молчавший специалист, ставя в своём пухлом журнале неразборчивые пометки.

– Как? – не поняла жена.

– Я осмотрел вашего кобеля. Он безупречен во всех смыслах, – сказал специалист.

Так мы узнали, что Шмелиное яичко – выкатилось, и это послужило нам утешеньем.

Я подмигнул зашедшему вослед за нами зарубежному гостю – судя по всему, немцу, который торжественно вёл свою собаку, вырожденца с тупым взглядом и головой, напоминавшей германскую солдатскую каску.

– Не судьба, – сказала жена шёпотом сама себе. – Возвращаемся в лес.

Спустя три минуты нас, уже покидавших сияющие выставочные пространства, догнали представители всё той же немецкой делегации в сопровождении сорванных с какой-то другой встречи и оттого чуть переполошённых переводчиков.

– Господа из Германии хотят купить вашу собаку, – сообщил, отдуваясь и стоя на всякий случай подальше от Шмеля, один из переводчиков, переводя глаза с нас на пса, а затем на второго переводчика, который в свою очередь давал пояснения кивающему немцу.

– Ну ещё бы, – сказала жена, улыбаясь. – Но нет.

– Господа из Германии готовы обсудить ваши предложения, – тут же вступил в разговор второй.

Я поднял обе руки с раскрытыми ладонями и взмахнул ими, словно бы рисуя крест: извините, но мы не в силах вам помочь.

Тогда в дело вступил сам немец – и внятно, причём по-русски, произнёс цифру, превышающую стоимость нашей городской квартиры.

Шмель вскинул на него ленивые глаза.

– Друзьями не торгуем, – произнёс я немцу так же внятно и, для понимания, по слогам.

Жест, который почти неосмысленно я хотел показать при этом немцу, уловила жена – и прервала его, поймав меня за левую руку, готовившуюся как бы отрубить правую по локоть.

* * *

В деревне нашей сенбернаров не водилось, да и в ближайших городах их держали настолько редко, что за многие годы с тех пор мы так и не встретили ему подобных.

Шмелю шёл уже шестой год, но – перешагнувшему собачье сорокалетие – псу оставались неведомы любовные страсти.

Он был невинен во всех смыслах до такой степени, что даже лаял крайне редко, словно бы не понимая, зачем это ему.

Его не интересовали коты.

На других собак, пытавшихся его облаять, он смотрел долгим недвижимым взглядом, никак не умея разрешить для себя вопрос, в чём тут всё-таки дело.

Как-то, выйдя во двор, я застал Шмеля во всём его серафимоподобном благолепии: из таза, куда мы слили ему остатки молока, пил огромный и толстый уж, а возле клевали недоеденный куриный ошкурок сороки.

Шмель смотрел на птиц и змею из-под усталых век, ленясь поднять голову.

Даже оголодавший, он не был злобно жаден до еды, а уж сытый тем более делился со всеми, кто мог дотянуться.

При моём появлении сороки, предприняв тщетную попытку унести ошкурок, улетели, а следом и отяжелевший уж прополз мимо морды Шмеля в свою щель за конурой.

– Эх, Шмель… – только и сказал я.

…В другой раз кто-то из домашних забыл прикрыть дверь во двор, и к нам забежала соседская собака, кудрявая сука неизвестной мне породы, принадлежавшая вышедшему на пенсию прокурору.

Собаку эту он выпускал гулять на весь день, и она промышляла чем хотела.

Шмель не слишком заинтересовался её приходом – хотя обязан был, как нам думалось, присматривать за собственным участком.

Гостья обладала сметливым умом: сначала она долго жрала из поваленного набок мешка собачий корм – но когда поняла, что весь его съесть не сможет, решила унести.

Она выволокла тяжёлый мешок со двора! Она протащила его метров тридцать!

Выйдя из дома, я увидел дорожку из рассыпанного корма, и, озадаченный, двинулся вослед.

Но даже при виде человека сука не отчаялась – а, напротив, собравшись с силами, решила в один заход дотащить добычу, пока её не успели настигнуть. Вцепившись зубами в край мешка, пятясь и глядя при этом на меня презирающими глазами, она ещё быстрей потянула добычу.

Я опешил от этой наглости. Схватив первую попавшуюся палку, рванул за ней, крича что-то несусветное.

Когда, спустя минуту – и еле справляясь: в мешке было под тридцать килограмм – я затягивал корм во двор, Шмель встретил меня слабым помахиванием хвоста.

«Пришёл? – как бы спросил он. – Ну хорошо. А то я волновался…»

…Летом на пляже Шмель возлежал без поводка, и деревенским купальщикам в голову не приходило его бояться.

Он размахивал хвостом всякому встречному, как Франциск Ассизский. Больных и калечных, престарелых и неухоженных он обожал так же, как и здоровых, не различая в любви своей никого, и деля её поровну.

…Однажды явившийся в наш дом с целью возведения ряда пристроев грузинский строитель Виталий не сводил со Шмеля миндалевидных чёрных глаз: как вскоре выяснилось, он был обладателем сенбернарихи.

Виталий показывал нам её снимки, и так часто цокал языком, что отзывались лесные птицы. Ещё, казалось, мгновенье – и сам Виталий запоёт птицей.

Цветная рубашка Виталия обычно была расстёгнута сверху на шесть примерно пуговиц, но говоря о сенбернарихе, он начинал застёгиваться, словно вот-вот должна была появиться его жена. Потом, не замечая, он расстёгивался снова, потому что сердце его слишком колотилось.

Ему незачем было нас уговаривать! Мы сразу оказались согласны.

В тот заветный день, когда чёрный джип Виталия доставил течную невесту, я был в отъезде, и о случившемся узнал по рассказам.

Шмель был взволнован.

Сенбернариха оказалась ему под стать: пышных форм и тоже с некоторым превышением нормы роста.

Шмель так перенервничал, что в первый день не смог. Но во второй собрался – и всё получилось.

Виталий стоял за углом, совсем тихо цокая языком и качая головой.

…С того дня Шмель стал другим.

Поначалу мы не знали об этом; и сам он тоже не догадывался.

* * *

Виталия мы больше не видели, но не слишком печалились о том.

Кажется, и Шмель позабыл о своей мимолётной подруге.

Однако в голове его случилось необратимое: он стал отцом. Так он думал о себе, даже не увидев своих детей. Любовь его к миру не иссякла, но ответственность за ближних приобрела иные качества.

…Привычно неопрятной в наших краях весной, по грязному снегу, мы возвращались из леса с прогулки. Хотя свёрнутый поводок всегда лежал у меня в кармане куртки, я редко цеплял его за ошейник – в минувшие пять лет стало очевидным, что пёс не причинит никому вреда.

От леса до нашего двора было совсем близко – всего лишь миновать надёжно закрытый от любых досужих глаз дом нашего соседа, охотника и рыболова Никанора Никифоровича.

Но нынче случилось из ряда вон выходящее: Никанор Никифорович оставил приоткрытой дверь на свой двор. Едва мы с этой дверью поравнялись, оттуда, как из засады, вылетела в нашу сторону его охотничья собака – бело-рыжая легавая.

До сих пор я видел её только из окна второго этажа нашего дома – когда Никанор Никифорович выпускал свою собаку из клетки, чтобы погуляла по участку.

Шмель же встретился с ней впервые.

…Всё длилось не более трёх мгновений.

Шмель, который только что был возле меня, совершил стремительный бросок. Собаки с глухим ударом сшиблись – и тут же стало ясно, что легавая безоговорочно побеждена.

Она взвизгнула и, убегая, ударилась о крытую железным листом дверь, из которой только что выбежала. Раздался грохот: к несчастью для легавой, дверь открывалась наружу. Легавая отлетела прочь, и Шмель был уже готов броситься ей на хребет. Однако, срикошетив от удара, дверь чуть приоткрылась, и это спасло легавую: изогнувшись, она ворвалась в образовавшуюся щель на свой участок.

Несомая инерцией своего веса, дверь снова мягко прикрылась.

Я ничего не успел предпринять, и очнулся, только увидев Шмеля у этой закрытой двери: собранного, но взъярённого.

На снегу виднелись кровавые следы.

Я бросился к Шмелю – и, второпях осмотрев его, понял: это была не его кровь. Схватив пса за ошейник, поволок его домой, приговаривая:

– Шмель, как же так… А вдруг бы ты убил её…

Достаточно отойдя, я оглянулся: двор Никанора Никифоровича безмолвствовал. Легавая молча претерпевала боль и пораженье.

Усадив Шмеля на крыльце своего дома, я осмотрел его как следует.

Широкая белая грудь, мощные бело-рыжие лапы, рыжая спина. Трёхцветная морда: белые щёки, чёрные подглазья, рыжий лоб.

– Шмель, – повторял я шёпотом. – Ты что?.. Ты что делаешь?.. Ты же целую жизнь никого не обижал!

Шерсть на его загривке уже спа́ла. Выглядел он обычно и даже, показалось, рассеянно.

В семье мы решили, что произошла случайность. Однако впредь договорились быть предусмотрительней. С тех пор мы водили Шмеля по деревне в строгом ошейнике и на поводке.

Он, как и прежде, радовался людям и был приветлив со всеми.

Но всё-таки мы обманывались.

* * *

Тем летом, чтоб не докучать любвеобилием Шмеля людям, пришедшим на реку, мы уходили купаться то вверх, то вниз по руслу – подальше ото всех.

Время от времени вниз по течению шли байдарки.

Люди сплавлялись целыми разновозрастными компаниями, порой – семьями, случалось – ватагой бодрых, хоть и с лёгкого похмельного недосыпа мужиков.

Голоса их были слышны издалека: вода доносила беззаботные крики.

Это было отдельной забавой: поднимать Шмеля им навстречу.

– Шмель! Шмель… – шёпотом тормошили мы его, ленивого от жары. – Вставай! Кто там, Шмель? Чужие, Шмель!

Наконец, он начинал шевелить ушами, медленно выбираясь из своей дремоты – словно из-под камней. Посторонние звуки и незнакомые голоса достигали его очнувшегося сознания.

Он грозно поднимался и неспешным тяжёлым шагом двигался к воде. Это выглядело пугающе и величественно.

Из-за поворота выплывала первая байдарка – и вскоре раздавался неизбежный вскрик: восхищения или лёгкого, хоть и с примесью всё того же восхищения, ужаса.

– Ох! Господи! Посмотрите!

Мы знали, что он не бросится в реку: Шмель не любил купаться – ему было тяжело сплавлять своё огромное тело.

Но ради речных путешественников он делал исключение. Дождавшись, когда байдарка опасливо подходила к месту нашего лежбища, Шмель вдруг совершал необычайно убедительный заход в реку.

– Собака не перевернёт нас? – спрашивали люди, суетясь с вёслами.

Едва вода начинала касаться его вспенившихся на жаре брылей, Шмель как бы нехотя останавливался.

– Надеюсь, сегодня – нет… – отвечал я задумчиво, измеряя взглядом расстояние до лодки.

Памятуя о положенной ему роли, на реке Шмель никогда не выказывал к людям дружелюбия. Впрочем, не рычал, и тем более не лаял. Ему было достаточно явить себя.

– Здесь что, есть деревня? – спрашивали нас, чуть отплыв.

– Нет, только старое кладбище, – отвечал я бесстрастно.

Когда лодка удалялась, Шмель, разгоняя телом волны, возвращался на сушу и, двигаясь тяжёлой трусцой, мрачно сопровождал путешественников до ближайшего поворота.

Никто и никогда не решался выйти к нам на берег.

Порой у нас напоследок интересовались, куда мы прячем лодки тех, кого это чудовище всё-таки утопило.

…Мы ловили тепло, пока солнце не скроется за лесом, и только затем начинали собираться.

В тот раз мы шли к дому всей своей немалой семьёй.

В левой руке я держал маленькую ладошку младшей дочери, предупреждая её о всех превратностях лесной тропки, а в правой, накрутив на запястье, – поводок Шмеля.

Оставив в стороне пляж, где плескались деревенские жители и понаехавшие к ним гости, мы повернули к своему, ближайшему у реки, двору. До него оставалась минута пути.

Навстречу нам вышел голый по пояс, заметно хмельной, в бодром расположении духа мужчина. Поодаль кружила его собака – весёлая крупная лайка. Она была возбуждена новым местом, людскими криками, близостью реки. Стремительно перебегала от помеченного ещё с утра Шмелём придорожного дерева – к нашему забору, от забора – к большому придорожному камню.

Шмель не выказал никакого волнения, не натянул поводка, – но я всё равно остановился и приказал ему сесть.

– Будьте добры, – попросил я издалека незнакомого мне хозяина лайки. – Возьмите, пожалуйста, вашу собаку на поводок!

Мужчина сделал легкомысленный взмах рукой, означавший: это всё пустое.

Едва ли он хотел оскорбить нас. Просто у него было отличное настроение.

Шмель так и остался бы сидеть – но, завидев его, лайка тут же бросилась к нам.

Я поспешно подхватил дочку на руки и одновременно сбросил с запястья поводок, крепко взяв Шмеля за строгий ошейник. Стальные стержни ошейника вдавились ему в горло, чтоб он не задумал ничего такого…

Легчайшим, без малейшего усилия движением Шмель высвободился из моих крепко сжатых пальцев так, словно бы его держал не сорокалетний мужчина, который отжимается по утрам сто пятьдесят раз, а его крохотная дочка.

Лайка была гораздо меньше Шмеля, но с этой необычайно ловкой собакой охотятся на медведя: она бесстрашна и знает, что такое смертная драка.

Они бросились друг на друга и сразу сцепились всерьёз. Оцепенели даже люди у реки: всё стихло. Хозяин лайки застыл в ошарашенной позе.

У меня в руках была дочь, и я не мог её оставить.

Скорость движения псов была необъяснимой: ударившись оземь, они тут же, скрутившись в жгут, вознеслись в человеческий рост. Раскручиваясь обратно, сделали в июльском прожаренном воздухе несколько оборотов. Перекатились клубком – в котором невозможно было разобрать лап, хвостов, тел – сначала в одну, затем в обратную сторону. На миг отпрянули, с разгона сшиблись снова – но в этот раз лайка была отброшена назад с такой силой, словно её ударили в грудь железным ковшом.

Она упала замертво.

Я был уверен, что собаке пришёл конец.

Шмель бросился к ней – и та, вдруг ожив, кинулась спасаться.

…Глядя на это, возможно стало осознать, как убегают люди с поля боя: когда вмиг надламываются стать и сила, и не остаётся никакого выбора, кроме бегства…

Шмель, никогда не отличавшийся скоростью, тут в три огромных прыжка нагнал бегущую лайку и подмял её под себя.

Стоя четырьмя своими львиными лапами так, чтоб лайка не могла вывернуться из-под него, и придавив её грудью, он вознёс вверх свою огромную башку – и вдруг издал поразительной мощи, длинный рык.

Он славил свою победу! Он предвещал гибель побеждённому!

…Первой очнулась жена. Она подбежала к собакам и, понимая, что уже пошёл обратный отсчёт, сделала единственно верное: схватив Шмеля за хвост, резко рванула на себя. Он извернулся с ужасным оскалом, чтоб наказать того, кто посмел ему помешать, – и всякий наблюдавший был в тот миг уверен: сейчас он перекусит её надвое.

…Шмель успел понять, кто́ это. Человек, кормивший его с мягких рук и безжалостно обучавший первым командам. Зубы пса клацнули по воздуху впустую.

Этой заминки хватило на то, чтоб лайка вывернулась из-под Шмеля и, с удивительной силой вереща, скатилась в ближайший овраг.

Всё время, пока мы поспешно затаскивали Шмеля во двор, а следом заводили детей, собачий вопль не прекращался.

Истошно крича, лайка уходила всё дальше в лес, распугивая всё живое на своём пути. Если зверю с грудной клеткой, способной извлекать звуки, слышимые на много вёрст вокруг, доставили такую боль – какой же величины пасть и зубы у того, кто сделал это.

* * *

Новозаветный Шмель, ненаглядный наш! – плакал я всем сердцем.

Горячая июльская морда, источающая пастью жар жизни, как поданное зимнему путнику жаркое. Что стряслось, Шмель, что случилось?

Многие годы тебя возможно было обнимать, не предполагая обид и подвоха.

Что за тайная молния воссоединила твоё знание о любви и возможности потомства – с великим негодованием о всяком возможном зле?

Пока ты рос, взрастали и наши дети.

Все они лежали у твоей груди, будто у тёплой горы. Слушали твоё, мягкое к людям, как творог, и сильное, как горное течение, сердце.

Голосили тебе на все голоса в уши. Дули в огромный нос. Но ты всё сносил. И мёл хвостом так часто, что вымел бы начисто дорогу отсюда и до альпийских гор, откуда ты, говорят, родом.

Коты спали в твоей конуре. Ползучие гады могли пригреться под твоим животом, приведя выводок змеёнышей и не пугаясь, что ты передавишь их.

Собаки ели из твоего таза, не испрашивая разрешения, – и уходили, не благодаря, раздутые в боках и будучи не в силах облизать даже свои сальные морды.

Лошади склоняли к тебе нежные головы.

Коровы не опасались тебя, даже видя, что радость твоя от встречи с ними – чрезмерна.

И теперь ты рассеял все стада и стаи.

И птицы стали пугаться тебя не меньше, чем человека.

И змеи смотрят издалека на не допитое тобой молоко.

Умер ли ты в день грехопаденья – или, напротив, был рождён для иной, новой жизни?

И если твоё преображенье случилось во славу новой жизни – как же так вышло, что ты обратился духом своим во времена ветхозаветные, где месть была законной, а убийство – приемлемым?

Той несчастной лайке ты, как мы узнали после, раскромсал ногу и сломал два ребра, не считая бессчётных рваных ран на её теле. Раны те хотя бы объяснимы – но как же ты поломал ей рёбра? Разве для того ты был рождён, чтобы калечить чужую плоть?

Мы думали, что предназначенье твоё – мести хвостом дорогу к альпийским горам.

Скорбные вопросы, Шмель. Ах, отчего ты даже ухом не ведёшь.

…Шмель спал.

Ему снились щенки. Они взбирались по нему, и, забавно икая на перекатах, валились вниз.

Лезли снова и опять скатывались.

И это ему не мешало.

Вчерашний костёр на снегу

В новогоднюю ночь наши соседи жгли посреди деревни большой костёр.

Выходили к огню, вынося в карманах напитки, стаканы, снедь: кто яблочко, кто блинцы, кто пирожок.

Стол не накрывали – долго. Радость была – в этой спонтанности, в неустроенности. В перетаптывании на снегу возле разгорающегося костра.

Кто-то шумно подтащил лесных сучьев, кто-то захватил дровишек из собственного сарая, а кто-то плеснул из бутылки такого первача, что огонь сразу же взялся ловчей и жарче.

И вот уже огромный костёр с подвыванием рвётся в чёрное небо, и летят, кружась, искры. Кажется, что и сам костёр – ещё минута – и вознесётся, и, рывками набирая высоту, помчится, спутанно отмахиваясь драными крыльями.

Соседи смеются и рады друг другу; нас всего-то здесь живёт – по пальцам пересчитать; с одним поругаешься – в следующий год на треть себе общение сократишь, а если ещё и с другим – то эдак и говорить разучишься.

Здесь почти у каждого – по собаке, и собак тоже берут взглянуть на костёр, и они носятся по кругу, счастливые выше всякой собачьей меры, – тем более: то сухаря им отломят, то холодцом угостят.

Обычно, встретив Новый год, мы к часу уже ложились спать: привычки многодетной семьи. На другой день младшие дети всё равно проснутся рано, придётся подниматься с тяжёлой головой, – к чему это всё. Чинно отпраздновать можно и с утра: салаты станут только вкуснее.

Но здесь, глядя в окно на костёр, дети застрекотали наперебой: и мы хотим, и мы пойдём!

Ну, пойдём, раз хотим.

– А собак? Давайте возьмём собак! – клянчила младшая дочка.

Кто ж отказывает ребёнку в новогоднюю ночь.

* * *

В былые времена жил у нас сенбернар Шмель, ласковый до такой степени, что его обожала вся деревня.

Но Шмель в том году умер. Мы похоронили его в лесу на полянке, где он часто лежал при жизни, отдыхая в теньке.

Сквозняк, который оставил, уходя, огромный, вырастивший всех наших детей сенбернар, оказался столь силён, что, торопясь унять боль, мы завели сначала одну, потом вторую, потом ещё две собаки.

Так понемногу мы все заново учились улыбаться.

Ушедший Шмель не растворялся, как обычно случается, в сумраке памяти – но, напротив, становился всё солнечней, очерченней светом, и смотрел на всех умиротворяюще сверху: ни о чём не печальтесь, я тут.

Сами мы, уставшие взрослые люди, стали без него суше и проще, хоть виду старались не подавать. Но удивительным образом это сказалось на новых собаках: все они, приходившие в наш дом теперь, были к миру куда строже Шмеля.

Эпоха святого сенбернара закончилась, и наступили другие времена; в них надо было учиться жить.

Мы взяли на поводки своих собак – уже подросших, но ещё не достигших суровой зрелости щенков, кудлатых, гладкошёрстных, грозных, настороженных, – и тихо, в предвкушении праздника, пошли на сиянье костра и шум людских голосов.

Мы верили, что соседи будут нам рады, и смогут наконец поближе рассмотреть новых щенков – ведь и они тоже скучали по Шмелю.

Собаки тянули поводки, торопясь на свет, а дети наши, вдруг испугавшись праздничного неистовства и обилия длинных, ломких и мечущихся теней, напротив, раздумали спешить, идя всего на шаг впереди родителей.

Поначалу и нам казалось, что у костра собрались какие-то другие, чужие, не из нашей деревни люди.

Но, приближаясь, мы опознавали своих.

Вот Никанор Никифорович, ближайший наш сосед, одинокий рыбак и охотник.

Вот вышедший в отставку прокурор со своей женой.

Вот высокий слепец, ведомый супругой, в заячьей шапке на большой, обращённой в слух, внимательной голове.

Вот Галя – соседка прокурора, разбитная баба, бывающая тут наездами: то всё лето проживёт, то зиму, а потом снова пропадёт на полгода. Но, смотришь, и опять она здесь: шумная, всегда подвыпившая, при том хозяйственная – вечно прибирает у дома, чистит огромной лопатой снег с упорством хорошего мужика – не только у себя во дворе, но и вокруг участка тоже: с таким размахом, словно освобождает место для большой игры.

Она была из плеяды советских комсомолок, покорявших тайгу и поднимавших целину. Не боялась ни огня, ни холода, и сохраняла, многие годы спустя, самые древние дружбы. К ней иной раз наезжали сразу по дюжине мужиков, то с одной бабой, то с тремя: видно было, что с разных концов страны собирались, давно не видевшись; выпивали, шумели – но всё в меру; праздновали, как я понимал, какой-нибудь сороковой юбилей своей студенческой экспедиции на Командорские острова. Потом разъезжались. Потерявшая голос Галя маялась похмельем, но спустя несколько дней оживала. Вскоре я слышал её скандальный голос то здесь, то там: она вечно кого-то ругала и чем-то была недовольна.

Однажды я подвозил её в город – и узнал, что на самом деле она тихая, вдумчивая женщина, когда-то, в прошлой жизни, получившая высшее образование, обожавшая дочку и внучку. Но дочку её – как Галя горько, тихим голосом призналась мне – лишили родительских прав, и теперь лечили от пьянства. Внучку передоверили ей, но бабушка, случалось, тоже по две недели праздновала очередную встречу друзей, сорок пять лет назад познакомившихся на острове, скажем, Вайгач. В итоге внучку забрали и у неё, передав ребёнка в интернат.

– Раз в три месяца разрешают с ней свидания, – сказала Галя, машинально гладя своей правой рукой левую, словно это была не её рука, а внучкина. – Вот еду к ней, – добавила она и, чтоб поддержать разговор, спросила, что́ лучше подарить девочке на десятилетие, – но долгий ответ слушала рассеянно, задумавшись о чём-то другом.

* * *

Мы подходили к огню, улыбаясь шуму и соседям, которые признали нас издалека. Кто-то уже размахивал рукой с зажатой в ней варежкой, а кто-то лил в гранёный стакан мутную жидкость.

И здесь Галя, сделав три порывистых шага нам навстречу – так, что наши дети остановились, – закричала своим по-прежнему сильным голосом, которым когда-то могла на нужный миг перекрыть шум лесного пожара или водопада:

– Развели собак! Мало вам одной! Куда тащите их! Тут люди отдыхают!

Слова её были тем обидней, что вокруг неё вертелись сразу три собаки – одна прокурорская, две вообще непонятно чьи, – а с другой стороны костра взметали снег ещё несколько лохмачей.

– Так, – сказал я, одёрнув за поводки своих питомцев. – Дети. Домой.

Дети всё поняли, покорно развернулись, и мы пошли обратно, ничего не отвечая.

Галя, отчего-то раздосадовавшаяся ещё больше, продолжала кричать, выбирая слова пообидней, касавшиеся, впрочем, не столько нас, сколько собак, в каждой из которых она увидела свой изъян: один кобель, по её мнению, был похож на чёрта, другой на козла, а третий смотрел паучьими глазами.

Дома мы молча разделись и разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи.

…Утром я был почти благодарен Гале за своё ясное сознание. Тот, налитый всклень стакан самогона я б наверняка выпил – а сегодня вспомнил бы о нём без радости.

Дети ещё спали.

На улице стояла сизая полутьма.

Стараясь не шуметь, я спустился на кухню, где под ёлкой жена разложила бесчисленные, в десятках пакетов и коробочек детские подарки, которые начинала закупать ещё за полгода. Немного полюбовавшись на коробки, я попил воды, и решительно, как на сцену, вышел во двор.

Если мне и было больно – так это за собак. За детей почти нет – ведь им неизбежно придётся обвыкаться с человеческой злостью, и жить среди неё, как сейчас они живут в нежности и заботе.

Собаки не ждали меня в такую рань. Должно быть, шум праздника мешал им заснуть до самого утра, оттого они встретили меня с недоверием: неужели гулять?

…Ах, как люблю я утро 1 января. То утро, когда ты почти наверняка знаешь, что будешь идти по улице один – наедине с новым годом.

И всюду блаженный разор, ещё пахнущий дымом и вином.

Вот вчерашнее костровище посреди деревни – чёрная клякса, затоптанная сапогами тех людей, что стояли здесь до последнего, допивая принесённое за пазухой. Поначалу они разговаривали всё громче и громче, а потом – всё тише и тише, словно бы выгорая вместе с костром.

От костра в разные стороны расходились следы.

Я без труда различил их.

Тяжёлые, в огромных калошах, валенки слепца, впечатанные так, будто он на каждом плече нёс по мешку муки.

Неспешную проходку Никанора Никифоровича, совсем, как видно, не захмелевшего.

И косой, через снежный луг, минуя стёжку, Галин след. Несколько раз, как видно, она падала и долго возилась в снегу, оттого что ухватиться ей было не за что.

Собаки мои ошалели от обилия острых запахов.

Кроме того, соседские кобели пометили вокруг все столбы и заборы – а моим хотелось немедленно всё это перепометить.

Не опасаясь, что явятся на прогулку такие же ранние, как и я, сельчане, я отпустил собак.

Чертя прямую линию, словно разлиновывая новую школьную тетрадь, пролетела удивлённая сорока: она опоздала к праздничному завтраку на костровище, но не переживала, зная: сегодня будет сытый день. Оставалось выбрать наиболее предпочтительный и щедрый двор.

Спустя четверть часа я собрал удовлетворённых собак.

Мы двинулись дальше по улочке – одной из трёх в нашей деревне. Я точно знал, что даже в окошко никто не посмотрит в нашу сторону: настолько безмолвным было человеческое жильё.

Собаки норовили обойти все ворота и калитки по пути: ведь каждый дом вчера парил запахами самого разного съестного. Животные чувствовали не достигавшие моего обоняния вкусы: варёного яйца, картошки на сале, паштетов, курицы, обглоданных костей и сваренной, но не тронутой пока говядины… и, скорей, мешавших этому великолепию сладостей: сгущённого молока, суфле, малинового варенья, приторных коржей.

Не окликая собак, я вдыхал январский воздух, который только в это утро пах так особенно и счастливо. Больше такого вкуса у него не случается целый год, так что стоило надышаться впрок.

* * *

Я провёл трёх своих кобелей и одну суку до конца деревни, и мы вошли в лес.

Снег был глубок. Я, благоразумно надевший с утра высокие охотничьи сапоги, прорывался первым. Собаки же, после нескольких попыток догнать друг друга меж сугробов, расхотели играть в игры и покидать тропу. Гуськом они шли за мной, словно бы привязанные друг к другу, и несколько озадаченные тем, к чему их повели в лес от столь чудесно пахнущей деревни.

Мне же хотелось их нагулять, и я, уже уставший и взмокший, брёл дальше.

Сломал себе старый сук – и с новой силой пошёл, опираясь на палку. Затем сломал ещё один, и палок стало две.

Спустя некоторое время мы нашли заячью дорожку – но, к моему удивлению, изучив её, собаки остались равнодушны, не сделав ни малейшей попытки двинуться вослед. Заяц прошёл, должно быть, вчера, и догонять его было делом муторным и бесполезным.

– Эх, вы, – сказал я. – Одни б мослы суповые глодать вам.

Вытоптав себе место, я присел у дерева.

Несколько минут собаки норовили влезть преданными носами мне в самое лицо. Преисполненный нежности, я насмеялся вдоволь.

Потом они утомились и разлеглись поодаль.

Воцарилась тишина, и, чуть смежив глаза, я без мысли смотрел в лес.

Лес был безмолвный, чуть будто бы обветшавший, – и безмолвие это, и слабое движение воздуха напоминало закулисье старого нетопленого театра.

…По проторенной уже тропке мы двинулись назад.

Утоптанная человеком и четырьмя собаками, она стала куда проходимей, и обратная дорога, как водится, оказалась быстрей.

Когда мы вышли к деревне, собаки снова развеселились.

Я блаженно встал на опушке и поиграл мышцами взмокшей спины, чувствуя себя невесть кем, явившимся со стороны.

– Спите?.. – с лукавой угрозой сказал я вслух, вглядываясь в деревню.

Над ближним домом кружили воробьи – должно быть, кто-то, отмывая тарелки, плеснул в окно пшённые или гречневые остатки.

Я взял собак на поводки, и мы почти побежали по улице, предчувствуя разнообразные радости, которые ожидали всех нас дома.

Навстречу сыпал суетливый и мелкий снежок.

Путь наш несколько раз пересекли встревоженные сороки, но я не придал этому значенья.

С каждым шагом мы чувствовали, насколько, в сравнении с недвижимым лесом, обжита наша деревенька, как много тепла порождает слабый человек, который, в отличие от зверя, не выживет без шкуры и одну ледяную ночь в снегу.

Уже миновав Галин дом, но не дойдя ещё до чёрного костровища, я остановился, будто получив под ложечку тупой, отдавшийся в сердце удар.

Торопясь к дому, мы не заметили чёрное пятно на снегу у Галиного двора.

Оглядываться мне тут же расхотелось. Но и пройти мимо было нельзя.

В лёгкой беспомощности я прикинул, куда же деть собак.

Решив, что нацеплю их поводки на колья Галиного забора, двинулся к её двору, нарочно не глядя на то, что ещё могло оказаться старым, потерянным кем-то тулупом.

Уверенно подойдя к ограде, я неспешно и слишком старательно навешивал поводки – теша себя еле мерцающей надеждой, что Галя увидит меня из окна, и закричит: «…собак что ли негде своих привязать, обоссут сейчас всё, идите к своему дому!..»

Я бы засмеялся тогда от счастья.

Мне нравилась эта буйная женщина, и я, если попадались на чердаке старые советские иллюстрированные журналы, в каждой работнице, гордо озиравшей покорённый простор, видел молодую Галю.

«…Она не боялась труда… Ценила человеческую дружбу… – со странной торжественностью думал я, отступая от собак полубоком и следя за тем, чтоб ни одна из них не сорвала свой поводок с забора. – …По снегам, в которых мы сразу же утомились, она прошла страну вдоль и наискосок… Ей всё было нипочём… Кроме жизни».

Как будто кому-то здесь жизнь по силам.

Оставшись одни, все четыре мои собаки, скобля снег лапами, разом запросились ко мне, норовя выпростаться из ошейников и повизгивая. Я грозно погрозил им пальцем:

– Ну-ка! Ждите! Я тут. Никуда не ухожу.

Наконец, я решительно обернулся – и увидел лежащую на снегу Галю.

Подходя к ней ближе, и слыша свои, отчего-то ставшие слишком отчётливыми шаги, без труда представил, как всё было.

Ей стало плохо, и она вышла из дома подышать.

Хотела было закурить, но, скомкав сигарету в ещё сильной, не бабьей руке, убеждённо двинулась со двора. Надо было поскорей дойти к любым ближайшим соседям, а там что-нибудь придумается… «Скорую» вызовут… или лекарства какие найдутся…

Здесь её кто-то словно бы пихнул с ужасной силой в бок. Стараясь не думать о боли, она из последних сил заторопилась, – но, даже не вскинув рук, кулём упала набок, и тут же умерла.

Я присел возле Гали – и, потрогав её шею, ощутил тот холод, что был холоднее снега, воздуха, льда, камня.

Беспомощно оглянувшись на собак, словно они могли подсказать, как быть, я вдруг понял по непуганой беспутной суете, производимой ими, что питомцы мои не знают ни человеческой, ни чьей-либо ещё смерти, и запах её не страшит их.

Когда полчаса назад мы шли здесь, смерть, не желая заходить в старый дом, поджидала на улице – и наша компания пересекла её белую тень.

Я сразу догадался, на годы вперёд, что, сколько ни проживу, так и не осозна́ю до конца, к чему это утро мне выпало встретить здесь: положив руку на плечо человеку, чья прозрачная душа недвижимо застыла над нами, не чувствуя уже ни ветра, ни боли, ни времени.

Если то было случайностью – мне, признаюсь, легче.

А если нет – то к чему мне место слагаемого в этом уравнении? Как мне расплачиваться за это место?..

…С тех пор мы жили нелюдимо, и тем не тяготились.

Звериная ночь

Керженец неглубок. В жаркое лето не сразу найдёшь место, где тебя накроет с головой, – разве что на крутых поворотах, где течение сносит пески. Если там глубоко нырнуть – обожжёт ледяная вода на дне.

Весной река разливается втрое, а то и вчетверо от июльской своей ширины, безжалостно вымывая стоящие на высоких берегах деревья, чаще всего сосны, и затем унося их, насколько хватает сил, – пока те не зароются поломанными суками в песок, и не начнут, теряя кору и наполняясь влагой, чернеть, пугая купальщиков.

На место поваленных выходят к берегу из леса следующие, дождавшиеся своей очереди сосны, оказываясь на самом краю. Всё лето и осень смотрят они на своё уплывающее отражение. Половина их корней оказываются оголёнными. Сухо растопырившись и постепенно отмирая, ослепшие корни торчат из развороченного прошлым половодьем берега.

Ошеломлённую сосну, надрываясь от удвоившейся тяжести, держат теперь только те корни, что тянутся в лес.

Голодая и тоскуя, сосна слабеет. Томясь, подсыхает её крона.

Сосна прощается со своими сёстрами – на следующий год её бросят в реку, чтобы утопить.

Наступает зима.

Никогда я не заставал этих падений своими глазами – оттого, что сосны не рушатся разом.

Сначала, подпекаемый мартовским солнцем, расходится кое-где белый покров льда, и с берега становится слышно, как струится вода в полынье.

Обречённое дерево вдруг видит себя в аспидного цвета реке.

С каждым днём солнца становится всё больше и больше. Вода начинает понемногу подтачивать и крошить лёд. Весь лес счастлив этой суете, этому клокотанью. И лишь сосна чувствует, что каждый день у неё выкарябывают оставшиеся корешки, медленно подмывают землю, на которой она простояла целую жизнь.

Вскоре, нарушая законы равновесия и тяготенья, сосна зависнет над рекой, будто готовая взлететь стрела. Как же не хочется ей кормить речных мокриц и служить местом щучьих охот…

* * *

Ранней, ещё в снегах и во льду весной, звери волнуются и вслушиваются. Привыкшие к подморозившей время зиме, теперь они чувствуют тревогу.

Звериная ночь по-прежнему черна, но в черноте этой бродят, медленно отекая, тени.

Сороки, привычно рисующие в оцепенелом воздухе плавные линии полёта, вдруг резко ниспадают, удивлённые открывшейся прошлогодней перегнившей зеленью.

В берлогах ворочаются медведи.

Белка, сорвавшись с дерева, делает прыжок такой длины, который ещё вчера не рискнула бы совершить.

Деревья меняют речь, пробуя свои новые, ещё простуженные голоса.

Сугробы, по которым зверью возможно было бегать, уверенно чувствуя их каменистую крепость, вдруг уменьшаются за ночь вдвое.

Зверей и влечёт, и пугает река.

Всякий раз, когда мы возвращались с лесной прогулки, чёрный мастино наполетано Нигга останавливался у нашего двора и смотрел на меня с надеждой.

Находившись по лесу, я хотел домой. Дома жена готовила обед, и я, прилежный ученик своих собак, слышал его горячее скворченье даже с улицы – не слухом, а обонянием.

Жене помогал на кухне ополченец по кличке Злой.

Он приехал с войны за мной, своим вчерашним командиром, чтобы излечить пробитую, сулившую ему раннюю инвалидность ногу.

Злой был совсем ещё юн – ему не исполнилось и двадцати. Он был моложе нас с женой более чем вдвое. Несколько раз впопыхах ошибаясь, он окликал жену «мамой», а в конце концов так и сказал: я нашёл себе новую семью.

Впрочем, и с прежней у него было всё вроде в порядке. Он происходил с малороссийских земель, где у него оставалось семь братьев и сестёр. В многолюдной семье ему иной раз недоставало внимания: он смешно рассказывал, как ночами, совсем маленький, приходил к матери и спрашивал: «…можно, я здесь лягу? Я боюсь». На что мать отвечала: «Бояться надо меня». Её можно понять: пусти одного – все семеро придут.

…В ногах у жены и Злого путался рыжий кот по кличке Мур: уши с кисточками и огромный, как у хорошей лисы, хвост, стоявший торчком.

Поворочав свою тарелку в углу кухни, кот запрыгивал на кресло-качалку и, не засыпая, неустанно мурлыкал – из благодарности жаркому дому и близости людей.

На втором, мужском этаже дома играли, перебравшись в мою комнату из своих, младшие дети – сын и дочь. Завалив на бок мою гитару, они тянули, забирая в щепотку, её несчастные струны и голосили дурными голосами.

Всё это я тоже слышал, стоя с Ниггой у двора, и стремился домой, чтоб с нарочитой суровостью отобрать у детей гитару, которую я непременно сяду тут же настраивать. Гитара всегда должна быть настроенной, а автомат – начищен.

Но Нигга – он так смотрел…

– Хочешь к реке? – спрашивал я. – Она оживает? Хочешь напиться речной воды?

Нигга радостно вздрагивал мышцами красивой спины, различая мою, отозвавшуюся на его порыв, интонацию.

Чтоб я не передумал, он мягко натягивал поводок, обозначая движение вперёд – идём же скорей ко льду, чернеющему в прогалах ледяной и хрусткой на вкус водой.

Мы спускались к реке. Мягко ступая, он подходил к воде и принюхивался. Затем делал ещё несколько шагов и снова поводил носом.

Я трогал палкой лёд, проверяя его крепость, и гадая, отчего река так странно подтаивает – один надрез посередине, два у края, и вон ещё где-то сбоку: словно то здесь, то там пробиваются тёплые родники.

Вытягивая красивую чёрную шею, Нигга опускал морду к раскрытой воде, пробуя её на вкус.

* * *

Предвкушая удовольствие, он ещё раз переставил мощные лапы, выбирая удобное положение, и склонился всем телом…

Безо всякого хруста лёд под ним раскрылся, и он вдруг оказался в реке – причём сразу весь, словно там была звериная ловушка.

Напуганный, он тут же совершил слишком резкую попытку немедленно вырваться. Из создавшейся полыньи во все стороны, как от взрыва, полетела ледяная мелюзга. Полынья разом стала ещё больше. Он уже мог делать в ней полный, вокруг себя, оборот, неистово пытаясь найти место, где можно опереться лапами, чтоб вынести тело из этой ужасной воды.

Я знал наверняка, что там должно быть мелко, что прорубь образовалась в метре, ну, в полутора метрах от берега, – а там мне, как я помнил с прошлого года, даже не по пояс, а чуть выше колена.

И тем не менее, пёс ушёл в аспидную воду слишком глубоко, и, судя по размашистым движеньям его словно бы отвязавшейся головы, дна он не чувствовал.

Кинувшись к нему, я пал на колени, а затем на живот, и, толкаясь ногами по вязкому, липкому, только мешающему снегу, пополз вперёд, держа на вытянутой руке палку, пугаясь: «…не схватит ведь, не схватит, не догадается…»

«Придётся, – думал я, – так и встать в эту прорубь. Ну, пусть там по пояс будет, чёрт с ним. Вытащу его на руках…»

Пугало другое: а вдруг, если я обрушусь в полынью, она разом станет втрое больше, и пса поволочёт течением под лёд, – что тогда?

…Изо всех сил принуждая себя не торопиться, злясь на слишком тяжёлый полушубок, который лучше было б сразу снять, но теперь уже некогда, я сделал ещё рывок, и достал наконец палкой край проруби.

Нигга неустанно бил вокруг себя лапами и смотрел на меня, именно на меня.

Едва ли он догадался о предназначении этой палки – но, будто в остервенении, со зла, что я не делом занимаюсь, он хватанул её зубами, и этой доли секунды мне хватило, чтоб рвануть его на себя, а ему достало ума не разжать сразу же зубы.

Нигга оказался на берегу.

Отяжелевший словно бы втрое, пёс с видимым замедлением попытался отряхнуться – как будто сердце его и мышцы сковало, и, даже вышедший на берег, не обрёл он полного освобожденья.

Тяжёлая вода медленно отекала с него, и в этом струенье было что-то хищное, оскорблённое.

– Мразь такая! Всё мало тебе… – выругался я и бросил палкой в прорубь. – Жри!

* * *

Ниггу мы обтирали на кухне втроём – тремя махровыми полотенцами – возле тут же разведённой печи: Злой, жена, я.

Первую минуту от него шёл натуральный холод, словно температура его могучего тела упала до нуля, и только где-то в глубине билась последняя тёплая жилка.

Он благодарно и молча принимал заботу, осмысленно, хоть и чуть онемело поднимая лапы и задирая голову.

Но когда пространство тепла внутри его тела начало́ наконец расширяться, разгоняя ртутную кровь и оживляя мышцы, он вдруг обрёл голос.

Повернувшись к жене – главной его радетельнице и воспитательнице, – захлёбываясь и торопясь, пёс начал рассказ.

Это напоминало птичий курлык, или детскую прерывистую, пополам с плачем, речь, раздающуюся где-то за стеной.

Он свиристел, тонко подвывал, ныл, заплетая эти звуки то с низкой горловой нотой, то с подвизгиванием. Речь его была обильна, быстра, путана, словно он разом вспомнил весь собачий словарь и сыпал им.

Пёс словоохотливо жаловался жене – и тут же огорчался, что не всё, кажется, она понимает. Не понимает до конца, как темно и страшно было в той проруби!

Как тянула его, заглатывая, вода!

Как ломался, поддаваясь, лёд, который лишь с виду такой твёрдый, но на самом деле – как печенье!

Как из последних сил билось его сердце!

Как скоро истощались силы, которых хватило бы на любой смертельный поединок!

Как перехватило горло, и он не сумел даже залаять…

Мы отпрянули.

Мы смотрели на него неотрывно.

Он говорил! Говорил!..

Закончив рассказ, пёс тут же, будто забыв какую-то важную вещь, начал по новой, то высоко поднимая голову с запавшими от горя глазами, то тычась своей всё ещё холодной мордой прямо в лицо, в губы жене. Не умея сдержать слёз, она целовала его, повторяя:

– Нигга! Нигга! Я слышу! Слышу!

Пёс делился ужасным знаньем.

Он заглянул во тьму – и тьма эта хуже, чем тьма самого тёмного леса.

Хуже, чем тьма самого тёмного коридора.

Хуже, чем тьма старого подвала в брошенном доме.

Там нет ничего, кроме ночи. Там пахнет только льдом.

…Через несколько минут он умолк, и, поискав себе место, тревожно заснул возле печки.

Во сне он снова видел наплывающую на него реку – и, вздрагивая всем телом, просыпался. В печи пылал огонь; Нигга смотрел на него пристально, и языки пламени на минуту успокаивали его.

* * *

Накормив на ночь Ниггу куриным мясом и напоив тёплым молоком, мы оставили его ночевать на кухне. Холод проруби наконец покинул его, и спал он крепко.

Обычно я работал допоздна, и жена, не умевшая засыпать при включённой лампе, ложилась в большой комнате на первом этаже. Изначально то была выполненная из хорошего сруба изба, вокруг которой мы и выстроили остальной дом. В избе зимой тепло хранилось дольше всего, а летом, напротив, там было прохладно.

…За полночь я вышел на улицу и послушал реку: не двинулся ли лёд.

Но река таилась и ждала, и небо, напоминавшее твердь со вмёрзшей в ледяной ил рыбой, тоже казалось недвижимым.

Вослед за мной в дом юркнул рыжий кот, изгнанный на прогулку ещё когда мы обтирали Ниггу, – оттого что мешался и требовал, чтоб им тоже занялись.

Уже поднявшись к себе, я услышал, что Мур, поддев на удивление сильным когтем край двери той комнаты, где спала жена, уверенно пролез в образовавшуюся щель.

Даже со второго этажа я различил, как, вспрыгнув на кровать, он тут же блаженно замурчал. Потом тональность его мурчанья изменилась – видимо, жена перевернулась на другой бок, но не прогнала кота, а лишь отодвинула: он был в зимней изморози, и подтаивал.

Уже засыпая, я слышал, как проснувшийся Нигга цокал лапами по плитке, выложенной возле печи: видимо, ища себе не столь жаркое место. Полусонный, я даже приподнялся с кровати, готовый по первому его зову спуститься, чтоб успокоить пса, но звуки вскоре прекратились.

Спустя час меня разбудило топотанье детских ног: это был младший сын. «…напился на ночь лимонада», – догадался я.

Была уже глубокая ночь, когда вскрикнул ополченец Злой. Ему из раза в раз снился один и тот же сон: они уходили на легковой машине из села, куда уже заползала вражеская армия. Вослед им выехал танк. Предчувствуя выстрел, водитель легковой машины гнал, почти обезумев, но на повороте не справился – и машину занесло, а затем жестоко перевернуло. В тот же миг раздался выстрел – и вполне возможно, что танк попал бы, но авария их спасла. Окровавленный Злой вытащил водителя, слыша чудовищный гул приближающегося танка, и поволок потерявшего сознание сослуживца в ближайший овраг, радуясь, что снег уже растаял – и они не оставляют следов, но понимая вместе с тем, что, если на танке сидит пехота, – они их скоро найдут.

Когда звук приближающегося танка, нарастая, проникал в самую голову, наполняя черепную коробку, – Злой вскрикивал. …Разбуженный собственным криком, он вставал и, не включая свет, слепо трогая стены руками, шёл на кухню выпить воды.

* * *

Просыпался я всегда первым, немногим позже шести.

За окном тлела темнота, и, вглядываясь в неё, я опознавал силуэт леса на том берегу. Этим соснам предстояло выжить. Длинные их корни надёжно вросли в мёрзлую землю, а древесные тела знали свою силу и нерушимость.

С минуту я гадал, какое сейчас точное время. Это было моей ни к чему не обязывающей забавой. Я редко ошибался больше чем на несколько минут. Это подтверждало сказанное мне тридцать лет назад отцом: человек носит часы в себе.

Чем светлей становилось, тем лучше я различал надломленный силуэт той сосны, что росла у реки наискосок от нашего дома, и была этой весною обречена. В темноте сосна казалась виселицей.

Очнувшись окончательно, по не слишком объяснимым приметам я вдруг понял, что на втором этаже никого нет. Домочадцы, спавшие в соседних комнатах, отсутствовали.

Мур, обычно приходивший досыпать на второй этаж к детям, ещё ночью ушёл к жене, вспомнил я.

Но пропал не только Мур.

Полежав ещё несколько минут и убедившись в точности своих ощущений, я, взволнованный, поднялся.

Глянув в детскую, сына я не увидел. Да, он поднимался в ночи, но отчего-то не вернулся в кроватку.

Тихо подойдя и еле качнув приоткрытую дверь, я заглянул в комнату Злого. Лежанка его была всклокочена и пуста – причём, кажется, давно: воздух в комнате уже растерял приметы тёплого человека и его сна.

С трудом сдерживая себя, чтоб не топотать по деревянной лестнице, я спустился и заглянул на кухню, где специально для Нигги оставили ночной свет – чтоб не обжёгся о печь в темноте.

Но и Нигги не было возле печи.

Без всякой надежды я заглянул под большой кухонный стол, заранее зная: там тоже пусто.

Однако, выпрямляясь, я уже слышал многочисленное живое дыханье самого разного размера существ из большой комнаты.

Дверь туда была открыта на треть.

Вослед за котом, догадался я, следующим пришёл Нигга.

Видимо, очнувшись, он решил, что печь не успокаивает его больше: она холодела и пахла пеплом. Легко обнаружив по запаху место сна своей хозяйки, он явился туда и, совсем чуть-чуть посомневавшись, мягко запрыгнул к ней на кровать.

Кот, придавленный Ниггой, взмяукнул, но вырвался, и, перебравшись через жену, лёг с другой стороны.

Когда явился сын, ме́ста рядом с матерью для него уже не было, – и он притулился у неё в ногах. Одеяла ему тоже не хватило, и он лежал, свернувшись почти в ровный кружок.

Злой же, пришедший последним, лёг на полу, головой в ножках кровати, на звериную шкуру.

Он всегда там укладывался, когда вечерами мы смотрели всей компанией кино. Однако перебраться туда спать он решился впервые, ведомый той же самой смутной тревогой, что и все остальные.

Пять душ мерно дышали: четыре мужчины, пришедшие в звериную ночь к матери.

* * *

Спустя несколько дней льдиная оборона рухнула.

Воды шумно несли грязные, взмыленные обломки льда, кривые, рогатые сучья, целые выдранные кусты.

Всё это выглядело сумбурно и неопрятно – словно река торопилась избавиться от тяготившего её.

Ещё неделю спустя, сойдя с Ниггой по голой и грязной земле к воде, мы увидели посреди реки чёрный горб той самой сосны, что я ежеутренне наблюдал в окне.

Упав, она вскинула над рекой длинный сук, направив его в сторону солнца, которое светило белым, прохладным светом. Другие, невидимые нам сучья вонзились в ледяной песок дна.

Проходя по горбине сосны, вода бурлила и пузырилась.

Встав на край высокого берега, Нигга склонил лобастую свою голову к воде и несколько раз пролаял.

Чёрные слова его отдались эхом по теченью ниже, где с ветки вспорхнула птица и полетела вдоль реки, обгоняя воду.

Нигга

Сосед был крикливый, скандальный, но, если настроение хорошее, – приветливый.

Звали его Никанор Никифорович.

Хорошее настроение случалось редко; однако идёшь себе посреди тихой деревенской осени мимо его дома, а он вдруг – даже вздрогнешь иной раз – зовёт со своего двора резким голосом:

– …ничего не болит у тебя?

– Слава богу, нет, Никанор Никифорыч, – отвечаю.

– И печёнка не болит?

– Нет-нет.

– Молочка парного не хочешь?

Тут я останавливаюсь.

– Никак козу себе завёл, дядь Никанор?

Только теперь дверь во двор открывалась – и показывался сосед; до сих мы разговаривали через его высокий забор. Никанор Никифорович добрейше улыбался.

Вид у него в добром настроении был чуть всклокоченный и озорной.

В остальное время – начальственный и недовольный. Словно к нему вот-вот кто-нибудь обратится с просьбой – а он уже заранее всем отказал.

Серьёзную часть своей жизни он прослужил лесником, но, невзирая на это, непрестанно браконьерствовал.

Он жил один, оставив жену и дочь в городе.

Жена приезжала редко; первые часа три с их двора не раздавалось никаких звуков, а потом он вдруг, словно ему уронили кувалду на ногу, вскрикивал – и дальше начинал орать, пересыпая свою речь матерной руганью. Ругался он сноровисто, искренне, злобно.

Я не слишком пытался понять, чем именно он недоволен; думаю, что всем: дочерью, тратами, приездом жены, отъездом жены, нахлынувшими воспоминаниями, всяким поперечным словом.

Жена всегда говорила тихо, и, признаться, голоса её я не знал, хотя несколько раз мельком видел, здоровался, и она, кажется, отвечала.

Дочь не приезжала никогда.

Он умел управляться с хозяйством один.

…Приглашённый Никанором Никифоровичем, я зашёл к нему во двор.

Во дворе всё лежало на своих местах. Две охотничьи собаки вскинулись, но не залаяли.

На собак он никогда не повышал голоса.

Вослед за хозяином я шагнул в сарай. Там было начисто прибрано.

В углу стояла белая коза, выжидательно смотревшая на людей.

Никанор Никифорович подставил маленькую табуреточку и, протерев тряпкой вымя, начал доить.

– У тебя, я видел, новая собака? – спросил он, но, не дождавшись ответа, закричал куда-то в угол: – Сгинь! Сгинь, тварюга такая!

С необычайной ловкостью он снял калошу и тут же запустил ей в сторону мешков с пшеном.

Я успел увидеть только уносимый крысой хвост. Исчезал хвост медленно, словно бы нехотя. В движении этом было что-то нарочитое, дразнящее, почти человеческое.

– Завёл животину, а эти тут как тут… – пояснил он. – Мор привезу с города. Выморю всех.

* * *

Мы жили в соседнем, крайнем, у самой реки, домике – с чёрным псом по имени Нигга и двумя бассетами.

Нигга был черней кофейной гущи. Он был чёрный, как наш зимний лес в ночи. Если зажмуриться изо всех сил – вот такой он был чёрный. Моё сердце живёт в такой же черноте.

Морда его была ужасная и дьявольская. Шерсть он имел бархатную.

Но когда я подбирал на его груди словно бы на пару размеров больше выданную шкуру, то видел белую, небрежно прорисованную звезду. Знак избранности.

Он пах не псиной, а крепким псиным парнем, который не потеет, не преет и живёт ровно.

Складки кожи на лбу делали его мудрым. Щёки его свисали.

Нигга умел пускать слюни удивительной длины и липкости. Минутная ласка и лёгкий приступ сентиментальности неизменно пополняли таз возле стиральной машины всей той одеждой, в которой я рискнул его обнять.

Взгляд у него был прямой и внимательный, безо всякого подобострастия.

У него было самое доброе сердце в этом, вокруг нас, чёрном лесу, но мы держали этот секрет при себе.

* * *

Нигга родился зимой, выкатившись чёрной каплей из непроглядного сгустка февральских чернил.

Весной объявился в нашем доме – натуральный негритёнок, с ещё подобранными щеками, забавный и ласковый.

А в мае впервые явил свой характер.

Вчетвером – я, двое бассетов и щенок Нигга – мы вышли в лес, который щенок видел впервые.

Чуть опасливо он держался совсем рядом. Черные смородины его глаз вглядывались в звучащие сонмом запахов заросли – ему ещё предстояло все их разобрать на составляющие, а пока он старательно семенил, посекундно касаясь моей ноги тёплым и мягким своим бочком.

Мы вышли к дальней полянке, где я обычно делал привал, чтобы погреться на солнышке.

Уставшие бассеты улеглись дремать поодаль, а Нигга нашёл место совсем рядом – и всё смотрел, чтоб я не ушёл.

Отдохнув, я предложил собакам пройтись ещё немного – такая весна хорошая, как из песни, – и бассеты согласились.

Мы шли неспешно. Бассеты, заметно отставая, плелись следом, касаясь ушами травки. Нигга, сосредоточенно дыша, всё так же держался рядом.

Остановившись, чтоб дождаться бассетов, я залюбовался на высокую сосну, считая, сколько сучьев у неё до вершины, но всякий раз сбиваясь.

Когда шея уже затекла, я, улыбаясь чему-то, опустил глаза – и увидел вышедшего к нам из леса медвежонка.

Кажется, мы все пятеро заметили друг друга одновременно: подошедшие наконец бассеты, Нигга, я, он.

Я подумал: если сейчас выйдет мать – как быть?

Уже не мыслью, а, скорей, мгновенным уколом пронзённый, я определил, что́ стоит сделать в первую очередь: взять на руки Ниггу.

Но я не успел…

…медвежонок стоял, чуть озадаченный, отчего-то похожий на молодого чёрта, с замечательно круглыми ушами и внимательным носом…

…бассеты вжались в траву и не двигались…

…и только Нигга, взвизгнув, бросился в атаку, – но вскоре, на счастье, запутался в лесной пади и старых ветках, преградивших ему путь…

…я не помнил, как его настиг, и осознал себя лишь в тот миг, когда, обняв его двумя руками, рванулся назад, успев, впрочем, заметить, что медвежонок исчез, словно его и не было…

Отбежав, я остановился, чтоб убедиться: не преследуют ли нас? – оттого что в этом случае мы б далеко не убежали.

Нет, за нами никто не гнался.

Бассеты, осознав опасность, торопливо следовали за мной, и лишь Нигга лез ко мне куда-то на плечо – чтоб ещё раз увидеть.

Детская пасть его пахла травкой. Живот был мягок и беззащитен, как у теплокровного лягушонка.

* * *

К лету он впервые явил свой собачий ум на лесном пляже, куда мы уходили с ним в страстную июльскую жару.

Пляж был песчаный, белый, но поросший мать-и-мачехой, которую я, по детской ещё привычке, рвал – мне хотелось, чтобы пляж был чист и безупречен.

Нигга ходил за мной по пятам, пытаясь обнаружить смысл в этом странном занятии.

Выдранные, с длинными корнями, растения я кидал в реку, и они тихо плыли. Всякий раз, когда, замахиваясь, я совершал бросок, Нигга, задрав голову, бежал к воде – в надежде, что это полетела палка.

В конце концов я находил палку – и бросал. Он готовно рушился в реку. Со всхрапом брал её в зубы и нёс мне, тут же начиная внимательно следить чёрными глазами, когда я брошу её снова.

Ему никогда не надоедало это занятие. Я мог бросить сколько угодно раз – он яростно кидался за ней, и возвращался, сияющий как тюлень, переливаясь мышцами, молодостью, итальянской своей красотой – хотя, признаться, таких итальянцев я не видел никогда: он был Нигга, сын африканского отца и неведомой матери, подарившей ему белую звезду на грудь. Быть может, она была керженской русалкой. Быть может, февральской кометой.

Устав и нахохотавшись, я ложился на песок. Песок был необычайно горяч: в нём не только можно было бы, чуть прикопав, сварить яйцо, но, кажется, при некоторой сноровке, даже и пожарить яичницу.

Прошлый наш пёс и хранитель очага, сенбернар Шмель, в такие же июли, полежав рядом, вскоре уходил на поиски любой тени, и укладывался в ближайших кустах, томясь и вздыхая. Солнце медленно обращало его огромную голову в липкую выпечку.

Он прожил долгую жизнь, был на этом белом пляже сотни раз, и знал все кусты вокруг, которые хоть как-то спасали его.

Нигга оказался иным.

В первый же наш приход на пляж, когда я разобрался с мать-и-мачехой, накупался и затих в горячем песке, уткнувшись в него лицом, Нигга совершил своё личное открытие, которому его никто не учил – если только африканская прапамять вдруг дала о себе знать.

Поняв, что я больше не собираюсь бросать палку, а так и буду бесчувственно лежать, не способный ни к чему, он обошёл пляж по кругу и наискосок, обнюхал берег, вернулся обратно и сел у меня в ногах, раздумывая.

– Иди в кусты, Нигга, – посоветовал я ему. – Там тенёк.

Он даже не повёл глазом.

– Так и будешь сидеть, ниггер? – сжалился я спустя десять минут. – У тебя ж солнечный удар случится.

Нигга смолчал.

Я не обратил внимания, когда именно он поднялся и, безупречно выбрав место – чуть ниже моих ног, ближе к воде, – ловко и стремительно, мощными лапами начал рыть в песке яму.

Привлечённый звуками его работы, я с трудом поднял маревную голову, отряхнул песок с лица и уселся, не понимая, чего он там, в этом песке, мог найти.

Прищурившись от палящего солнца, я с интересом смотрел на собаку.

Пёс был сосредоточен и точно знал, что делает.

Так как место он выбрал неподалёку от воды, вскоре за раскалённым белым песком показался серый, а затем явила себя чуть влажная, прохладная глина.

Когда яма стала ровно того объёма, который ему требовался, Нигга, обойдя пару раз вокруг, спокойно вместил в создавшееся укрытие своё тело.

– Вот так да… – сказал я. – Нигга. Как ты догадался?

Пёс с наслаждением повозил мордой, пряча свои щёки глубже в глину, которую он нагрёб со дна ямы.

* * *

К следующей весне Нигга возмужал, уяснил семейные иерархии и нашёл там своё неукоснительное место.

Он оказался послушным и деятельным.

Нигга не был самой смелой собакой на свете, зато – точно самой ответственной. Он любил порядок.

Каждый день мы гуськом выходили по любимым своим тропкам на прогулку в лес – Нигга, бассеты и моя младшая дочка: неваляха в шести одёжках, детские глаза, полные слёз от ветра, восторга или всегда готовой детской обиды. Ей шёл пятый год.

До леса я вёл Ниггу, держа за ошейник, по левую от себя сторону, а бассетов на поводках – справа. Они, проявляя неожиданную, увлекающую в разную стороны силу, рвались нюхать заборы и кошачьи следы. Дочка плелась за спиной.

Зайдя поглубже в лес, я отпускал собак.

Нигга был неизменно взволнован: ему важно было, чтоб никто не разбредался.

Бассет Золька, в силу женской своей природы, беспечно бродила где-то позади, вдыхая томительные запахи начавшегося марта. Бассет Толька, трубно лая, уносился вперёд. Но, вскоре осознав, что потерял невесту, мчался обратно к Зольке, захлёбываясь от восторга и жизнелюбия.

Дочка моя также отличалась независимостью характера – и периодически отставала: то по делам, то с твёрдой целью дождаться, когда все отойдут, чтоб начать причитание о том, что её бросили одну.

У Нигги шла голова кругом.

За всё своё детство он не предпринял ни одной попытки убежать, как делают почти все собаки.

Даже повзрослев, держался рядом, отвлекаясь совсем ненадолго на то, чтоб пометить лесные наши пути, но никогда не отпуская меня далеко.

Если я, задумавшись, убредал вперёд, позабыв о Зольке и дочке, он, сопровождая меня, поминутно оглядывался, и, наконец, издавал рыдающий звук.

Он почти плакал от несовершенства мира! Это была душевная жалоба: как же вы так живёте – дети сюда, родители туда, собаки непонятно где… А вдруг медведь? Вдруг все эти щемящие и тревожные запахи обернутся кабаньим топотом, рухнувшим деревом, роем диких пчёл?

Тогда я останавливался.

– Ну Нигга, – говорил я, смеясь. – Ну что ты. Ну, гони сюда этих девчонок скорей.

Все гуляли, а он трудился.

С Ниггой у меня появилось то самое чувство, когда спустя год уже не можешь понять: как же ты жил без него до сих пор.

Порой казалось: если мне понадобится уехать, а оставить дочь будет не с кем, – ему можно довериться.

Ну, хотя бы на день.

* * *

Только когда мы доходили до небольшого, с чёрной водой лесного озера, и Нигга понимал, что здесь все пребывают в пределах видимости, он затеивался с любимым своим делом: драл старые корневища, кусты и сучья, торчавшие из воды неподалёку от берега.

Он дурел от этого занятия.

Ума не приложу, какой смысл Нигга вкладывал в свои действия, – но он тянул на себя корни, будто надеясь извлечь наружу сокровище, что пряталось в глубине, а иной раз, весь извозившись, вытягивал за торчащий сук на берег старое, обросшее водорослями, осклизлое дерево, поваленное когда-то бобрами.

Можно было сидеть у этого озера час – и он не утомлялся.

Я смотрел на него и время от времени спрашивал:

– Нигга, может, тебе стоит остаться здесь и прибиться к бобриной семье?.. У тебя точно нет родственников по этой линии?

Нигга не отличался злобным характером – видимо, природе доставало самого вида его дьявольской морды. Однако челюсти он имел удивительной силы: на обратном пути домой всякую палку Нигга без труда отнимал и у Зольки, и у Тольки, и, когда я проверял его силу сам, чувствовал: справиться с ним было почти нельзя; сук обламывался в его пасти – и я оставался с обломком в руке.

Едва я находил новую палку, он, ликуя, стремился ко мне – я отставлял её чуть в сторону, чтоб он ненароком не снёс меня. С хеканьем он цеплял очередной сук – и борьба начиналась по новой.

Время от времени, чтоб ему в голову не пришло, что он сильней меня, я приказывал ему сесть, и затем твёрдо говорил: «Дай» – засовывая пальцы прямо ему в щёки; пёс безропотно отдавал палку, провожая её чёрными смородинами глаз.

Однажды я решил изучить, как он себя поведёт в одиночестве.

Улучив редкую минуту, когда Нигга, заигравшись, побежал за Толькой, я спрятался за деревом.

Нигга появился спустя полминуты явно взволнованный: пропал хозяин. Весь вид его будто говорил: «Я так и думал. Так и думал. Ни на минуту нельзя оставить».

Он пронёсся назад – тем путём, которым мы шли. Взметя падь, развернулся и, ловя запах, промчался обратно – мимо моего дерева, но тут же встал.

«Боже мой, – чёрные его смородины являли натуральный ужас. – Это катастрофа».

Нигга словно бы обезумел от горя и потерял самообладание. Кажется, он совсем не верил в то, что я обладаю рассудком. Он стал носиться зигзагами взад, вперёд и наискосок, – и сердце моё не вынесло этого.

– Нигга! – сказал я, выходя из-за дерева. – Нигга. Я тут, мой ангел, чумазая твоя морда. Какой же ты дурак всё-таки.

* * *

Как-то в июле Никанор Никифорович явился ко мне в гости, чего не делал никогда. Весёлый и поддатый. Принёс только что закопчённых окуней, завёрнутых в газету.

По-хорошему удивлённый, я позвал его в дом.

Заходя, он рассказывал с середины неизвестную мне историю: как потчевал рыбой мою жену, ещё до того, как она стала моей женой, а была босоногой девчонкой, и бегала тут по деревне, а он, Никанор Никифорович, коптил рыбку, и угощал эту славную девчонку, и даже не то чтоб угощал, неправильное слово, а, можно сказать, кормил изо дня в день, причём не только будущую мою жену, но и её покойную маму, мою тёщу, и даже бабушку жены, тоже покойную, жаль, что эта традиция прервалась, но пора её возобновить, – вот об этом он рассказывал, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний и вытирая кистью руки набежавшую слезу.

Я предложил по этому поводу выпить – хотя пил всё реже и реже, а мучился выпитым всё больней и горче; но я и правда обрадовался.

«Странно, – подумал. – Жена никогда мне не рассказывала… А хороший какой мужик. Не общаемся ведь годами. А чего не общаемся? Соседи ж».

Я достал хороший напиток и разлил.

Никанор Никифорович заливался соловьём, стрекотал сорокой, скрежетал глухарём – он рассказывал сразу несколько историй, путая их начала и концы, – тем временем я наре́зал сыр и хлеб, а больше у меня ничего и не было, – но он предложил мне попробовать копчёного окуня, а моей жене, сказал он, накоптит ещё, – и я уже пробовал рыбу, и он вместе со мною, показывая, как ловчей её разделать, – и мы ели, а он всё говорил, замолкая только на тот миг, когда опрокидывал рюмку. Я слушал его с интересом и смеялся, вполне искренне любопытствуя к этому необычному человеку.

Спустя полчаса по его рассказам выходило, что у него не только с моей женой связаны давние воспоминания, но и у нас с ним, в сущности, огромная предыстория дружбы: совместные рыбалки (на которых, признаться, я никогда не был), общие шутки, которыми мы всякий раз обмениваемся при встрече (о чём я, впрочем, тоже не мог вспомнить, при всём и меня захватившем желании как-то разделить его спонтанный душевный настрой), а уж парным молочком Никанора Никифоровича я вылечил все свои болезни, что привёз из города, или, если точней, из всех тех городов, где я мыкался, пока не обрёл тут покой.

Да и самого его поносило по свету, рассказывал Никанор Никифорович, задирая рубаху и показывая жуткий шрам на боку. «…да ладно, чего тут вспоминать!» – говорил он, и подмигивал мне, а потом кивал на бутылку: давай ещё по одной.

Так мы и съели с ним, стоя у столешницы, всю рыбу; до чего ж вкусная она была.

Коптить он умел преотлично, а договорились мы на том, что вскоре Никанор Никифорович заглянет в гости с запечённым фазаном, – и уж тогда мы добеседуем и всё друг другу дорасскажем.

* * *

Поздней осенью деревня наша словно бы начинала понемногу отмирать.

Здесь и так жило считанное количество дворов, но если летом ещё наезжали ребятишки и гуляли козы, раздавались хриплые вопли Никанора Никифоровича и лаяли соседские псы, то надвигающаяся зима смиряла всякую жизнь.

Люди закупоривались в домах, как пауки, предпочитая не тратить силы на холод.

Исковерканная проливными дождями дорога становилось скользкой и чёрной, и лес чернел, и темнели заборы и крыши, и Нигга сливался с природой.

Не рискуя никого напугать, мы гуляли с Ниггой по трём нашим улочкам, считая деревенские дома. Домов было немногим более сорока (точную цифру я всякий раз забывал), а дымок поднимался едва ли над пятью крышами.

– Тут, Нигга, живёт Екатерина Елисеевна, с двумя сумасшедшими дочерями, святая бабушка… А здесь Фёдор-алкоголик жил, утонул на рыбалке: сидел с удочкой, клюнул носом – может, задремал, – так его течением и унесло… Сосед его – Алёшка, тоже несчастный пьяница, с матерью мыкается – мать лежачая больная… А там бабка-ягодница-грибница – Марфа Лукинична, позапрошлой осенью ушла по грибы и не вернулась; может, нашла какую полянку богатую, до сих пор… собирает… Ты посмотри, Нигга, а кто это у неё в домике?..

Из старой-престарой, ещё прошлой зимой потрескавшейся, летом рассохшейся, осенью отсыревшей избы – козырёк набок, окна вкривь, словно её удар хватил, – вышел молодой, но крупный, как буйвол, мужик и махнул мне с крыльца рукой, как знакомому.

Я посадил Ниггу. Он готовно исполнил команду.

На левой руке у меня был намотан его поводок – чтоб, если случится непредвиденное, осадить пса на место. Вид, впрочем, у Нигги был скучающий.

Мужик вышел ко мне и, не обращая внимания на собаку, подал руку. Сам он был на голову меня выше, а рукопожатие оказалось, сообразно его виду, обескураживающе крепким. Представился «Кольком» – и тут же рассказал:

– Бабкин дом. Был тут в детстве. Но давно уж. Лет двадцать пять не приезжал. А ты, не припомню?..

– Мы тут недавно, – признался я. – Когда все местные окончательно уехали – тогда и мы появились.

– А вон в том доме – кто живёт? – кивнул мужик сильным подбородком куда-то в сторону.

– Где? – переспросил я.

– Да вон… – он, кажется, излишне резко взмахнул сильной рукой – так получилось, что почти у моего виска, – и в ту же секунду поперёк пути его ладони с отчётливым лязгом сошлись челюсти Нигги.

Никто из нас даже не заметил, как он из сидячего своего положения вознёс вверх 70-килограммовое, налитое, полное перекрученных мышц тело: клацнул, раскромсав воздух, белыми зубами – и тут же, почти беззвучно, вернулся на место.

Опустив ошарашенные глаза, я увидел, что он сидит, как и сидел, не скалясь, никак не проявляя раздражения, всё с тем же взглядом чёрных бесстрастных смородин.

Коля очень медленно и очень бережно, словно уже чужую, поднёс к лицу свою большую розовую ладонь, глядя на неё неверящим взглядом.

– Извините, – сказал я.

Коля никак не находился с подходящим словом, и только вдыхал, не выдыхая, словно воздух вмиг стал ощутимо гуще.

– …а ведь состриг бы минимум три пальца, да? – спросил он почти восхищённо. И с уважением помял себе сначала безымянный, потом мизинец – будто пальцы у него уже отняли, но потом, смилостивившись, вернули обратно, и они замечательно скоро вросли на место.

* * *

Ближе к зиме Нигга удивил меня снова.

Ночью, в конце декабря, ударил мороз, и река по краям заледенела.

Мы вышли на прогулку по свежему снегу. Нигга с удивлением переступал через наметённые ночной замятью снежные хрусткие волны.

Снег скрыл все запахи, и они едва достигали нюха.

Подойдя к реке, Нигга обнаружил, что вода, которую он пил каждое утро, стала дальше, а идти к ней опасно: лёд ещё был шатким и ненадёжным.

Он бегал вдоль берега, принюхиваясь и раздумывая, как быть.

Без особой надежды на понимание, а скорей из хулиганства, я показал ему:

– Нигга, смотри, вот так, – и ударил каблуком по молодому льду.

Образовалась колкая воронка, и тут же выступила, заполнив её, тёмная вода.

– Вот так, – показал я ещё раз и выбил другую воронку.

Удивлению моему не было предела, когда, чуть отбежав в сторону, быть может, не слишком ловко, но уверенно Нигга ткнул лапой в лёд.

Воронка получилась не столь очевидной, как у меня, – тем не менее вода выступила. Он ещё раз несколько раз влез туда лапой и, удовлетворённый результатом, приник и начал лакать.

Полакав немного, ещё повозил лапой – и добыл себе новой воды.

– Подражательство! – вспомнил я слово из давнего учебника. – Нигга! Да ты гений. Ты обладаешь способностью к подражанию. Невероятно.

Нигга никак не откликался на мои восклицанья.

Я не знал, с кем мне поделиться этим открытием: ни одна из моих собак так себя не вела ни при каких условиях.

«Пойти, что ли, поделиться с Никанором Никифоровичем…» – подумал я. С того июльского дня мы ни разу не виделись, и даже, кажется, не здоровались: он снова исчез за своим забором, и голос его я слышал последний раз в августе, когда он пытался сжить со свету свою в очередной раз некстати приехавшую жену, которая, впрочем, на другой день пропала так же неприметно, как и появилась.

Когда Нигга напился, мы развернулись и неспешно пошли к дому.

Негаданное открытие кипятилось в моём сердце: а может быть, написать статью в научный журнал?.. Одного примера пока мало, но я научу Ниггу ещё чему-нибудь… Я смотрел по сторонам, разыскивая, каким знанием ещё возможно поделиться с удивительным моим псом, – и пропустил тот миг, когда навстречу нам, словно откуда-то из-за дерева, шагнул Никанор Никифорович.

Он был с ружьём. На одежде его виднелись потёки чужой, подсохшей крови. Ружьё он держал в руках стволом вниз, словно дичь была где-то неподалёку и он собирался её немедленно застрелить.

Никак не ожидавший этой встречи, я не успел взять Ниггу на поводок, и попытался прибавить шагу – но на отвердевшем снегу это было трудно: я скользил и размахивал руками.

Хотя Нигга не зарычал и не залаял, я неведомым образом догадался: сейчас случится что-то нехорошее.

– Никифорыч! – успел крикнуть я. – Ты бы это… Закинь ружьё на плечо, слышишь?..

Но Никанор Никифорович заворожённо смотрел на Ниггу.

Нигга, казалось, неспешно, но вместе с тем неумолимо шёл на него, как чёрная рыба, выплывшая из преисподней.

Я сделал ещё одну попытку нагнать свою собаку, но поскользнулся и больно упал на колени.

Когда я поднял глаза, Никанор Никифорович уже сжимал левой своей рукой правую, а ружьё его лежало на снегу.

– Порвал, – сообщил он мне спокойно. – Порвал руку.

Нигга сидел возле ружья, глядя на человека перед собой.

* * *

Я оплатил Никанору Никифоровичу врача, такси, лекарства и дал денег поверх того.

Он не казался рассерженным, но, напротив, поделился историей:

– Ко мне, помню, забегали ребятишки, с дочкой поиграть. Заигрались и выпустили собаку, гончую мою. Что-то ей не понравилось, она и тяпнула одного пацанёнка. Тоже за руку. Родители явились. Я говорю: ну а чего теперь? Это собака. Она кусается.

…Ниггу случившееся никак не изменило. Он по-прежнему удивлял меня своими полюбившимися качествами: добронравием, стремлением к порядку, сдержанной нежностью ко всей семье и беспрекословным послушанием.

Раз набрели на дальнюю охоту. Людей не видели, но услышали лай собак; бассеты рванули туда. «Стоять! Фу! Сидеть!» – рявкнул я так, что от испуга упала на снег дочка. Я побежал за бассетами. Толька, как обычно, послушался первым, Зольку пришлось уговаривать. Пару минут спустя я вернулся назад, ведя их на поводках, и только теперь увидел сидящего Ниггу. Он озадаченно поглядывал на дочку, которая до моего прихода делала вид, что не в состоянии подняться, но сам ничего не предпринимал.

– Да ты сидишь у меня всё это время! – всплеснул я руками. – Ниггушка, ангел, я ж не тебе приказывал… – Потом подумал и добавил: – Впрочем, и тебе тоже. Мало ли кто там снова явится с ружьём.

…В другой раз мы возвращались с прогулки в феврале, уже затемно, и здесь случилось то, чего прежде не было никогда: Нигга пропал.

Некоторое время я звал его, вглядываясь в саднящую взгляд тьму поздней зимы, где он растворился.

Наконец, рассмотрел слишком чёрное пятно за кустами, у самой реки.

Окликнул, но пятно не шевельнулось.

Пришлось лезть через эти кусты, по огромным, едва не до пояса, сугробам.

Нагрёб полные сапоги снега. Вытягивая себя за чёрные, корябистые ветви, исцарапал ладони. По лицу мне как следует нахлестало.

Вылез на берег весь потный.

Нигга сидел недвижимо и смотрел в сторону.

Со зла я отвесил ему подзатыльник, и ещё один.

– Да что с тобой! – выругался. – Я же зову тебя? Ну-ка, быстро домой.

Рванул его за ошейник.

Он поднялся, побрёл.

Двигался нехотя – и за это по пути ещё несколько раз огрёб от меня по хребту.

Я был глуп тогда. Я бил собак.

…Дома я разделся донага: весь был в мыле. Облился водой. Лёг спать, всё ещё раздосадованный.

Ночью кольнуло в сердце – и я вышел на улицу.

Истошно лаяла Золька.

Тронул Ниггу: он был холодный.

* * *

…Еле втащил его на задние сиденья. Он оказался свинцовым – как ночь, как февраль, как могила, как сгусток мясной бессмысленной тьмы.

Мне показалось, что я надорвал все жилы, затягивая его, как рыбак – свой последний, смертный улов.

Но веко его ещё подрагивало. Но сердце его ещё еле-еле стучало.

Гнал машину по ночному лесу.

Звал его, просил прощения, пел, рассказывал истории.

На ухабе просёлочной дороги Ниггу сбросило вниз. Он неловко, не в силах сопротивляться, застрял меж задними креслами и спинками передних сидений.

Остановил машину. Вылез, оставив открытой свою дверь, на улицу. Шёл косой снег.

Бесслёзно рыдая в голос, еле втащил его обратно. В темноте казалось, что он сломал передние лапы, и теперь они гнутся во все стороны. Живот, напротив, стал твёрдым, как лёд и земля. Отвердели даже его щёки!

В ночной ветеринарной приёмной меня уже дожидалась жена.

Она была собранной и невозмутимой. Я угадал этот её вид: всякий раз, когда у нас заболевали дети, она, в обычной жизни склонная к самым неожиданным эмоциям, вдруг обращалась в бесстрастный волевой механизм.

Дежурный врач записал всё, что я знаю. Я ничего не знал. Только возраст и кличку. Ничем особенным не кормил. Травм не было. Драк не было. Температуры не было. Жалоб не было.

Меня оставили в приёмной.

Спустя десять минут выглянула жена.

Я смотрел на неё остановившимся, как вода в стакане, взглядом.

– Езжай домой, – велела она. – Посмотри, как там другие собаки.

– Он жив?

– Он жив. Ему очень плохо.

* * *

Ещё в пути, пока не начался лес и ловила связь, жена перезвонила мне.

– Это, скорей всего, отравление, – сказала она. – Осмотри весь вольер. Весь двор.

Я приехал уже засветло.

Февральская ночь нехотя отступала. Подходя к дому, я невольно посмотрел на то место у реки, где вчера сидел мой пёс.

Ненаглядный мой, заботливый, верный, зачем я ударил тебя, что я наделал. Так я отплатил тебе за то, что ты шёл на ружьё, собирал моих детей в лесу и уже во младенчестве бросился на медведя?

…Что́ он думал, глядя на реку, проживший всего два года на земле, но успевший принести в наш дом ровно ту толику обожания и преданности, которой как раз и не хватало…

…Он и умирать ушёл к реке, чтоб меня не побеспокоить.

Бассеты дружно лаяли. Не приходилось сомневаться: они были совершенно здоровы.

Я всё равно выгнал их из вольера. Как обычно, они носились по двору, уверенные в скорой утренней прогулке.

Вольер делился на две части: конура Нигги и конура, где спали Толька и Золька. У бассетов были свои миски для пищи, у него – своя.

Воду зимой я им не наливал – она всё равно сразу замерзала. Собаки ели снег.

Я залез к Нигге в конуру. Она ещё сохранила его запах. Миска была пустой.

Ничего в конуре не нашлось: ни косточки, ни корки.

Выбрался наружу и отряхнул колени.

Подошёл к забору. Он был выше человеческого роста, но любой прохожий мог, проходя мимо, что-нибудь бросить собакам через забор.

Я был уверен, что ничего не найду – или, быть может, мне хотелось, чтоб ничего не нашлось.

Но мой ботинок стоял прямо возле комка слипшегося зерна.

Ничем подобным я собак не кормил.

* * *

– А это, судя по всему, как раз та отрава, что он съел, – сказал пожилой, говоривший со странным, словно бы немецким акцентом ветеринар, возвращая мне в пакете комок зерна. – Крысиный яд… Ну, ничего. Сильный мальчик. Любой другой бы умер сразу. Кто сразу не умер – умер бы по дороге, пока вы везли своего чёрного богатыря… Пришлось делать массаж сердца. У вашей жены, кстати, интересные в этом смысле навыки. У неё никто не умирал?

«Я», – захотелось ответить мне, но догадался смолчать.

Я взял пакетик в ладонь. Шёл с ним к машине, чуть, словно ядовитого паука, сдавливая.

Как забавно может выглядеть смерть: не коса, не яма, не ружейное дуло, не ядовитая змея, – а слипшиеся зёрна.

Позвонил жене, спросил, как он.

– Молока попил. Лежит. То вовсе не реагировал, а сейчас зашла – дрогнул хвостиком своим. Последние свои силы – и те тратит на улыбку. Хотел голову поднять, и… – Жена вдруг смолкла; собралась с духом, и досказала: – Я ему говорю: «Господи, да лежи ты».

По дороге я несколько раз грубо нарушил правила, игнорируя светофоры и минимум вдвое превышая скоростной режим.

Пакетик лежал на правом кресле.

Я хотел сразу, круто пришвартовавшись, встать возле его ворот – но когда я подъезжал, увидел там неизвестный мне минивэн, а со двора Никанора Никифоровича выходила незнакомая семья – то ли очень счастливая, то ли заплаканная, так сразу и не поймёшь. Пока я медленно двигался мимо, насчитал пять человек: красивая женщина в шубе, подвижная бабка – быть может, её мать, следом две девчонки, лет десяти-двенадцати, кажется, сёстры: закутанные, не в пример матери, в шарфы и шапки по самые глаза… и, наконец, последний – мой знакомец Коля, без шапки и даже в расстёгнутой на груди рубахе, пышущий жаром.

– Да что тут у вас такое, – прошептал я.

Поставил машину у своего двора и зашёл домой переждать.

Сидел за кухонным столом, смотрел на остывающий чай. Так и не притронулся.

Вскинулся: начинало вечереть. Надо было идти.

Дом Никанора Никифоровича лежал во мгле.

Я постучал ногой о ворота. Затем рукой. Мне показалось, что в окне мелькнула тень.

– Открой, слышь, – попросил я.

Никто не отозвался.

Недолго думая, схватился за край забора и перемахнул на ту сторону. Его собаки смолчали; кажется, он закрывал их на ночь в сарай, чтоб не лаяли попусту.

Поднялся на крыльцо, ещё раз постучал.

– Давай уже, – попросил я. – Впусти.

Голос мой раздавался на всю округу. Больше никаких звуков в деревне не слышалось.

Прошёл вдоль дома, утопая в сугробах и заглядывая в окна, но ничего, кроме своего мутного бесноватого лица, не видя.

– Ладно, – сказал. – Тогда так, – и направился к сараю.

Сарай был закрыт на защёлку.

Раскрыл дверь, шагнул внутрь. Запричитали куры, вскинулся гордо петух: а кто там, а кто там?..

– Где тут у вас свет? – вслух спросил я, словно кто-то мне мог подсказать. – Никанор Никифорыч хозяйственный, всё у него есть. Зерно есть. Мор есть. Свет тоже должен быть… Да вот он.

Вспыхнула голая лампочка у потолка. Белая коза подбежала к дощатой двери загона, разглядывая меня.

Толкнув её в морду, я вошёл к ней в загон, прикрыв за собой дверь на защёлку, и поискал табуретку, сидя на которой, Никанор Никифорыч доил козу.

– Вот и табуреточка, – сказал я и, прежде чем сесть, вынул захваченный дома длинный, страшный, кривой нож.

Сидел с этим ножом, смотрел на козу.

Коза подошла и понюхала мне правую руку.

Я переложил нож в левую и спрятал её за спину, показав козе пустую ладонь: ничего нет.

У меня ничего нет.

* * *

Отодвинув щеколду, я вышел со двора Никанора Никифоровича на улицу – и тут же столкнулся с пьяницей Алёшкой. Он снова был хорошо подвыпивший, но ещё ходячий.

– Тоже поздравил? – спросил он, обдав меня перегаром.

– С чем? – спросил я.

Алёшка хмыкнул.

– По-твоему, не с чем?

– Алёш, говори скорей, некогда.

– Некогда. Всегда тебе некогда. Куда ты опоздал?

– Скажешь, нет? – я двинулся, чтоб уйти.

– Погоди, – придержал меня за рукав Алёшка пьяной рукой. – Сейчас, всех соберу. Слушай. Приехал Коля, знаешь Колю?

– Да.

– Вот он приехал. Я рос мелким, он был тогда. Бил меня. Потом уехал. Теперь вернулся. На минивэне и с женой. Показать дом. Места. Лес. Реку. Чтоб дачу строить. На месте старого дома. Понял?

– Понял. Это всё?

– Нет. Пре-лю-ди-я, – выговорил Алёшка, словно выдавливая мокрым языком каждый слог изо рта. – Пока он пытался печь затопить, его девчонки ушли гулять. На реку. Играли там, и пошли по льду. Речка же маленькая. И пошли по льду.

– Ну? – я взял его за плечо.

– Вот, – сказал Алёшка, – Теперь развязка. Лёд… – он довольно умело изобразил подходящий звук, – …хрустнул, и младшая, хоп, по грудь ушла. Вторая к ней – и хоп, лёд тоже треснул. Она на лёд легла. А лёд под ней тоже начал трещиной расходиться. И она уже воду пила. И кричала. И та, которая в проруби, кричала.

– Ну? – повторил я.

– Ты чего? – удивился Алёша. – Это же рассказ. Он медленный, – Алёшка стряхнул мою руку с плеча и поднял вверх палец. – Кульминация! Шёл дядя Никанор. С охоты. С ружьём. Ружьё пригодилось. Он всё по уму. Подполз. По-пластунски. Вытащил – за ружьё – сначала одну. Потом другую. Отнёс их домой. Положил на печку. Отпоил горячим молоком. Накрыл одеялами. Сходил за Колей… Теперь титр.

* * *

Ниггу я привёз через две недели, уже в марте.

По дороге он с интересом смотрел в окно, понемногу угадывая родные места, а возле самого дома начал радоваться и бодать лобастой головой стекло.

Я выпустил его.

Он бросился обнюхивать столбы и стены, словно бы перелистывая давнюю книгу в поисках любимых стихов – и угадывая на каждой странице всё столь же удивительные, как и в юности, строчки.

Во дворе надрывалась сначала узнавшая звук мотора, а потом разгадавшая возвращение Нигги Золька. Ей подлаивал подкаблучник Толька.

Я усадил Ниггу в начисто прибранный вольер, и решительно, уже безо всякой злобы, пошёл навестить соседа. Просто поздороваться. В деревне разругаться на всю жизнь – себе дороже.

Шёл вдоль его забора, чтоб не упасть в подтаивающий грязный снег, и касался рукой досок.

За несколько метров от ворот услышал звук открываемой калитки.

Кажется, он решил взглянуть, моя ли это машина подъехала.

– Никанор Никифорыч! – окликнул я.

В тот же миг дверь громко захлопнулась и лязгнула щеколда.

– Вот же старый сыч, – громко засмеялся я. – Да погоди ты…

Но он уже вбежал по крыльцу и захлопнул входную дверь. Я услышал звук провёрнутого ключа.

Полминуты спустя он ещё и свет погасил в большой комнате. Словно без света он становился невидимым и недосягаемым.

Я недолго постоял.

Проблеяла коза. Прокричал петух.

…С тех пор мы не разговаривали год.

* * *

В следующем феврале, во второй уже половине, моя дочка явилась с прогулки загадочной.

– А знаешь, где я была? – протянула она.

– Где же? – спросил я.

– У Никанора, – твёрдо сказала она.

– У дяди Никанора Никифоровича, – машинально поправил я. – И чего ты там делала?

– К нему дочь приехала.

– Да что ты.

– Да. И позвала меня в гости.

– Она же старше тебя.

– Ненамного. Всего на десять лет.

– Действительно. И дядя Никанор Никифорович был дома?

– Нет, его не было. Но мы смотрели альбомы, где они с женой молодые. Они были красивые. И у неё фата была. А у него – медали.

– Какие ещё медали?

– Дочка сказала, что он был на войне. И был ранен. И попал в плен. И сидел… Забыла.

– В зиндане, – догадался я.

– Да. Не знаю, что это. Что это?

– Зиндан? Это… плохое место, – озадаченно ответил я.

– Потом он принёс нам молока.

– Его же не было дома.

– Сначала его не было. Потом он был.

* * *

Следующим утром, как обычно, мы шли мимо дома Никанора Никифоровича с Ниггой на прогулку.

Мы всегда ходили в одно и то же время – и, думаю, это помогало ему месяцами не встречаться со мной. Так я опытным путём выяснил, что люди могут бесконечно долго избегать друг друга, имея общий забор.

Жена к нему приезжала всё чаще, но, удивительно, он вовсе перестал кричать на неё, словно все громкие слова у него закончились, а остались совсем тихие, и тех было немного.

Я даже стал забывать, как он выглядел.

Давно уже было не до него, а вчера и вовсе всю страну настигло оглушительное известие.

Я думал об этом не переставая.

Нигга слышал мою задумчивость – и вёл себя с предельным тактом, словно это не я вёл его на прогулку, а он меня.

За спиной почти бесшумно раскрылась калитка – и, размахивая руками, будто бы выпал Никанор Никифорович.

Он, казалось, начал с того же места, на котором мы остановились в тот раз, доедая копчёного окуня.

– …случилось же! – говорил он, улыбаясь, и тут же смахивая слезу. – Сколько терпели, сколько мучились!.. Сколько душ загубили эти ироды!.. А ведь бывает и предел русскому терпению! И пошли колонны, и – да?.. Броня крепка, и танки наши… танки! Ой, что будет, господи прости. Что будет…

Он распахнул руки – и вдруг мы обнялись.

Нигга бесстрастно смотрел на нас.

Чёрные смородины его не двигались.

Дремучий Кержак

Заводчики тибетского мастифа проживали в дальнем провинциальном городке.

Домашние настроили меня сурово: щенки боятся автомобилей. Он будет скулить всю дорогу. Его непременно укачает и несколько раз стошнит. Он распсихуется и начнёт рваться наружу, развозя по сиденьям всё, что с ним уже случилось.

Поэтому как минимум не гони, а то разобьёшься и погубишь щенка, выговаривала мне жена.

Купи миску под воду – в машине жарко, и он захочет пить, сказала она.

Несколько раз остановись, пусть погуляет: щенок не выдержит такого длинного, в семь часов, переезда.

И устели всё огромными салфетками. Едва ли это поможет, всё равно потом машину отмывать, но всё-таки сам щенок не так угваздается.

Сделал всё как велели: закупил салфеток и марли. Железная миска блистала как тевтонский шлем. Заготовил канистру чистейшей воды. Купил несколько собачьих игрушек – ну, знаете, эти резиновые кости и всякая, издающая мерзкий писк, добыча. Прежние наши собаки обожали с этим возиться.

…Заводчики обретались на какой-то дальней, запутавшей мой навигатор улочке – я уже почти потерялся, но, остановив машину, чтоб спросить у прохожей бабушки, где это, – сразу осёкся.

О месте расположения питомника наверняка знала вся округа.

Наискосок от того места, где я притормозил, с обнесённого двухметровым глухим забором участка раздавался кромешный лай, казалось, ста собак одновременно.

– Мне туда, – весело сказал я прохожей бабушке, всё ещё ожидавшей моего вопроса, и указал кивком направление.

– Горите в аду, – пожелала мне она.

– Бабушка местная, – пояснил я сам себе вслух, поднимая стекло и чувствуя щекой ласковый майский ветерок.

* * *

Автоматические ворота мне открыли только после телефонного звонка – и сразу же, я едва успел заехать, начали закрывать.

Во дворе уже дожидались заводчики – муж и жена с контуженым выражением лиц. Они рассеянно улыбались.

Вокруг, показалось мне, лаяло всё – включая деревья, трубу на крыше, стоявшую вверх веником метлу и открытый капот их автомобиля.

Сквозь длинный коридор, навстречу нарастающему лаю – хотя предел, казалось, был достигнут ещё во дворе, – мы прошли в комнату, предназначавшуюся, судя по всему, для приёма покупателей.

Одновременно комната служила местом содержания ещё некоторого количества собак самых разных пород.

Разделяли собак – предметы мебели.

За диваном кружили трое довольно крупных бультерьеров – ещё не взрослых, но уже не щенков. Меня усадили как раз на этот диван, и, не слишком довольный соседством, я отодвинулся в самый дальний край.

С той стороны, куда я передвинулся, также весьма условно отделённый комодом, сидел французский бульдог и смотрел на меня пристально, словно на опознании.

Из-под стола явился йоркширский терьер и сел возле моих ног, подняв вопросительный нос.

Позади стола тоже кто-то, невидимый мне, суетился когтями по полу, издавая частый, с металлическим подвизгиванием лай.

Хозяева уселись напротив меня на довольно неудобные табуретки.

Муж по-прежнему вглядывался в меня с улыбкой, словно ожидая рассказа о том, как я добрался. Жена смотрела уже без улыбки, но будто с печальным пониманием того положения, в котором я оказался. О нём, судя по всему, мне ещё предстояло узнать.

«Сейчас они скажут, что щенка тибетского мастифа у них нет, и предложат мне двух бультерьеров по той же цене. И этого йоркширского гнома в придачу», – подумал я с лёгкой тоской.

Общаться мы решительно не могли: я уверенно предполагал, что сейчас мне придётся изо всех сил кричать.

Поэтому я добродушно развёл руками: «…ну, вот приехал».

Муж радостно кивнул: отлично, отлично!

Общение налаживается, понял я. Что бы ещё такое сообщить им.

Я посмотрел на свои руки: выручайте! Какое слово вы ещё выучили.

Явилась спонтанная мысль поднять в знак дополнительного приветствия раскрытую ладонь, но я тут же испугался, что меня поймут превратно: например, как желание приобрести сразу пять собак.

Наконец, я придумал, какое выражение возможно произнести громко, но так, чтоб это прозвучало учтиво.

Набрав воздуха, с неистовой, меня самого поразившей силой, я выкрикнул:

– К делу!

За миг до того случилось неизъяснимое, в сущности, чудо: вдруг смолкли все, ну, или, быть может, почти все собаки.

Мой одиноко прозвучавший вопль, на счастье, нисколько не удивил заводчиков; тем более что в ответ со двора, из-за дивана, из-под стола и даже, кажется, с потолка собаки залаяли с новой, неистовой страстью.

Стёкла окон подрагивали, словно бы мимо нас нёсся скорый поезд.

Муж решительно поднялся и, подойдя к огромному, покрытому чёрной тканью предмету, взглянул на меня, как бы приглашая разделить с ним радость от предстоящего фокуса. Кивнув, он артистически сорвал ткань, концом которой я чувствительно получил по лицу. Однако чувство ожога тут же забылось.

Ткань скрывала очень высокую клетку, располагавшуюся почему-то на столе.

Передо мною сидело чудовище, едва там помещавшееся.

Шерсть чудовища стояла дыбом не на загривке, как бывает у обозлённых собак, а на всём теле. Морда величиной с бычью упиралась в прутья, показавшиеся смехотворно тонкими.

Чудовище издало короткий рык, разом перекрывший лай в сотню голосов.

«Так звучит преисподняя…» – подумал я восхищённо, одновременно пытаясь обнаружить, где всё-таки эта клетка запирается, потому что никаких замков не наблюдалось.

Чудовище, впрочем, вопреки дыбившейся даже на лапах шерсти, не проявляло никакой озлобленности и глядело мимо меня.

– Впечатлён! – выкрикнул я, постаравшись совместить силу голоса и яркую эмоцию, но сразу почувствовал недостаток в развитии лёгких.

– Это его отец! – ответил хозяин хорошо поставленным баритоном, и взглянул мне в глаза, где обнаружил ровно то, что искал: обескураженность.

Чтоб подтвердить и так для него очевидное, я поднял вверх большой палец, но на этот раз смолчал, потому что всерьёз боялся сорвать голос.

Муж снова сел на табуретку.

Наконец, я догадался, чего от меня ждут.

Достав из кармана заготовленную пачку денег, я потряс ей в воздухе.

Жена тут же протянула руку. Я вложил в эту руку деньги.

Муж немедленно поднялся и, ловко обходя мебель, исчез в соседней комнате.

Спустя полминуты он вынес на руках щенка.

Щенок был невероятным: пузатая грелка с мёдом и весёлый хвост баранкой.

Заводчик хотел передать мне щенка из рук в руки, но я ещё опасался подобной ответственности. Знаками я вызвал хозяев за собой: пойдём, пойдём! к машине! – и почти побежал по коридору. Заводчики поспешили за мной.

Распахнув заднюю правую дверь своего автомобиля, я показал жестом: грузите.

Я ещё не застелил салфетками сиденья, решив, что сделаю это несколько позже.

Усевшись за руль, я готов был уехать немедленно, но мне подали документы: паспорт на щенка и квитанцию об оплате. На скорую руку расписавшись в указанных местах, я завёл машину.

Ворота открылись. Мы выкатились.

Лишь почувствовав, что лай стихает, я выбрал удобное место и припарковался.

Обернувшись к щенку, сказал:

– Привет, я твой папа. Теперь мы будем жить вместе.

Он внимательно посмотрел мне прямо в глаза. Он был очень серьёзен.

«Устелю там салфетками чуть позже, – решил я. – За городом. На трассе».

И, выворачивая на дорогу, медленно вдавил педаль газа. Щенок тут же скатился с задних сидений на пол.

– Ой, малыш!.. – воскликнул я, оглядываясь. – Прости, пожалуйста! Я забыл, что ты ещё не ездил на машине.

Он воспринял своё паденье без эмоций.

Даже не повозившись для удобства, щенок распластался на кожаном половике мягким медовым животом, уложив лохматую голову между лап.

…Время от времени я оглядывался к нему и говорил что-нибудь ободряющее. В ответ он поднимал на меня умные глаза. Взгляд был такой, словно бы он смотрел со дна колодца.

«Не слишком общительный», – предположил я.

Решив не тратить время на возню с салфетками, я успокоил себя тем, что щенок всё равно как-то себя проявит, когда затошнится или захочет сходить на травку.

Он недвижимо лежал, не засыпая ни на минуту. Не беспокоился и не возился.

Ничто не волновало его.

– Может, ты больной, парень? – спросил я вслух спустя час, и, дотянувшись, коснулся его носа. Нос был холодным. Он чуть сдвинул голову, но положения тела не изменил.

– Извини, – сказал я.

Следующий час он пребывал в прежнем положении.

Не шелохнулся и в третий час.

Я всё-таки остановился – и несколько нарочито, надеясь хоть на какую-то взаимность, воскликнул:

– А сейчас мы попьём! Ты же хочешь пить. Такую красивую миску тебе купил!

Обежав машину с правой стороны, я открыл его дверь, втайне надеясь, что он и сам уже подустал лежать.

Я бережно тронул его обеими руками за тёплые нежнейшие бока, надеясь, что щенок совершит встречное, пусть даже взволнованное движенье, – но напрасно. Бока мерно вздымались, словно щенок спал, хотя он явно бодрствовал.

– Ну ладно, – не настаивал я. – Попьёшь в машине. Попить ты наверняка хочешь.

Налив в миску чистой воды, я заявился к нему теперь уже с левой стороны.

– Давай пить? – предложил я ему, подставляя миску. – А то у нас ещё только середина пути… Ну?

Я побултыхал пальцами, привлекая его внимание. Щенок и ухом не повёл.

Вдруг я вспомнил: игрушки! Я же купил игрушки!

Забравшись в пакет, на ощупь выловил там, кажется, поросёнка – и с наслаждением выдавил из него отвратительный визг.

– Ты смотри!

Я успел вообразить себе, как моё новоприобретённое дитя начнёт сейчас грызть свой подарок, а я, поглаживая руль, буду наслаждаться потешной суматохой позади меня.

Щенок смотрел сквозь игрушку безучастно.

«Ещё минута – и он скажет мне: “Хозяин, прекрати это всё. Надо ехать”», – подумал я иронично.

«…Но это ещё хороший вариант. А если всё сложится куда хуже?.. Мы явимся домой, и мне придётся выносить это вялое существо на руках. Что решат тогда ближние мои?..»

С тоской я представлял, как, всё ещё недвижимого, я положу его в траву, и дети мои онемеют от огорчения.

«Может быть, он повредился рассудком, проживая в своём зверинце?.. – размышлял я. – Или, напротив, надо залаять – и это его оживит?»

Я даже перебрал губами, пытаясь настроиться на должное звукоизвлечение, но оборвал себя. Мало ли что он обо мне подумает, если я залаю в машине.

…Последние тяжкие километры мы двигались к нашему дому сквозь лес. Надрываясь, машина лезла через огромные ямы, ежеминутно подпрыгивая на вылезших из-под земли ископаемых корнях, пересекавших наш скорбный путь.

Почти всех наших прежних собак на той лесной дороге мутило.

– Эй, малыш, как ты? – ласково звал я и, разыскав щенячью голову, тихо гладил нежнейшую шёрстку.

Дорогу обступали деревья, оживавшие в свете фар и, казалось, чуть наклонявшиеся, чтоб рассмотреть, кто это едет в машине. Ни тряска, ни лес нисколько не потревожили и не взволновали щенка.

* * *

Близилось к полуночи, но вся семья, нетерпеливо ожидавшая щенка, вы́сыпала на улицу: жена, четверо детей, а также ополченец по кличке Злой, явившийся с украинских степей и оставшийся жить с нами.

Они стояли ровным полукругом у ворот в свете уличного фонаря, и лишь младшая дочка, шестилетняя девочка, нетерпеливо перебегала с места на место, пытаясь догадаться, как я припаркую машину, чтоб увидеть щенка первой.

Подпрыгивая, она смотрела на переднее сиденье, отчего-то уверенная, что щенок – там.

Волновавшийся больше всех, я поспешил выпустить его.

Подозрения мои сбывались: ухватив щенка под тёплый живот, я почувствовал, что он, обезволев, едва ли не растекался сквозь мои пальцы.

Кое-как собрав творожное туловище воедино – всё это время у меня за спиной подпрыгивала младшая дочка, выкрикивая: «щеночек! щеночек!», – я потянул его наружу.

Свисали ножки, свисали уши, свисал хвост, свисала бессмысленная голова, и детские брыльки тоже свисали…

«Ну что же ты…» – мелко дрожал я, бережно укладывая его на весеннюю землю и уже готовясь произнести: «Устал в дороге! Укачало…»

Но едва я выпрямился, он разом ожил.

Пружинисто вскочив на все четыре лапы сразу, щенок начал поочерёдно знакомиться со всеми, делая удивительные, как бы вставая на дыбы, прыжки.

Дети визжали и хохотали…

С разбегу он доверчиво тыкался каждому в ноги, затем – носом в раскрытые ладони, следом, в очередном порывистом прыжке, – куда-то в область живота.

Сделав три круга, щенок присел и наконец пописал.

…Через минуту мы, на все голоса подзывая его, повели щенка в дом. При этом он непрерывно крутил хвостом, будто извиняясь: «…я пока ещё немножко боюсь, не судите меня строго…»

Он был тёмно-бурого медвежьего окраса, в рыжих гольфах на ножках, с рыжей шеей, рыжими щеками, рыжими умильными бровками и рыжей подпалиной на хвосте.

Чернотой и рыжестью он был похож на осенний керженский лес, посреди которого стоял наш дом, посему тут же получил своё законное имя – Кержак.

* * *

Кержак оказался добродушным и открытым щенком.

Тихо спал. Без жадности и опрятно питался. Охотно играл с детьми, но если не звали – не лез вовсе.

Запахи семейных обедов не манили его – оставался лежать, где ему определили место.

Всякое предложенное ему лакомство, принимая в чуть раскрытую маленькую пасть, тут же, как бы роняя голову, сплёвывал. Обнюхав, чаще всего не съедал, но, подняв нос, словно интересовался: «Зачем вы мне это дали? Спасибо, конечно, но зачем?»

– Покушай, это вкусно! Нет? Не хочешь?

Он не хотел. Смысл еды Кержак понимал, только когда она лежала в миске.

…В полдень мы отправились с ним вдвоём на первую прогулку в лес.

Иных наших собак поначалу пугала огромность деревьев, дикое разнотравье, тяжёлые хвойные запахи.

Кержак, словно привязанный ко мне на очень короткую верёвочку, безмятежно вошёл в сумрак леса. Он забавно семенил ножками, изредка спотыкаясь, но тут же нагоняя меня.

За всю прогулку щенок ни разу ни к чему не принюхался. Разросшуюся траву пересекал, чуть торопясь, стараясь не задеть её носом и щеками.

Вид при этом у него был самый жизнерадостный: прогулка? Я никогда не гулял так далеко… Теперь мне нравятся прогулки!

Помимо Кержака, у нас уже имелись два бассета – Золька и Толька, щенок русской псовой борзой Кай и крупный кобель породы мастино наполетано по имени Нигга. Они жили в трёх конурах вольера.

Вернувшись с прогулки, я выпустил их во двор, чтоб они познакомились с Кержаком.

Бассеты, как самые любопытные, немедленно бросились к нему.

Он тут же, не теряя достоинства, уселся, и лишь поворачивал голову, время от времени пошатываясь от вездесущих носов Зольки и Тольки, доброжелательно изучавших его.

Опасливый тонконогий Кай скакал, дурачась, вокруг.

Нигга, сделав неспешный круг по двору и даже не посмотрев в сторону нового пушистого жильца, уселся поодаль. Несмотря на устрашающий свой вид, Нигга был добрый пёс.

* * *

На другой день нам спешно понадобилось отъехать в город.

Кержака отнесли к соседу – узбеку по имени Улугбек, которого мы, за отзывчивый характер, звали на славянский манер – Любек.

Любек был вхож к нам в дом, чинил всё, что ломалось, а если у нас случалась необходимость отбыть, присматривал за нашим зверьём. Его знали и безоговорочно принимали все домочадцы и питомцы.

– Посмотришь за щенком, Любек? – попросил я, впихивая Кержака на порог его избы.

– Какой пушистый, – сказал Любек, произносивший русские слова чуть замедленно и с очаровательной бережностью, словно они были вылеплены из пластилина.

Чтоб не длить прощание с Кержаком, я тут же шмыгнул за дверь, заперев его, рванувшегося было вослед.

«…Ласковый дурачок… Всё будет хорошо…» – без труда убедил себя я.

Когда мы, уже запоздно, вернулись, Любек курил на крыльце своего дома.

– Ну и зверь, – озадаченно сказал он и громко почесал круглую голову.

Оказалось: едва я с утра закрыл за собой дверь – щенок отбежал в угол. За десять часов он так и не тронулся с места, лишь хмуро следя за всеми передвижениями Любека.

Если Любек проходил мимо слишком близко, Кержак тихо рычал. На попытку погладить его – тут же ощетинивался и, вскочив, хоть и по-детски, но уже злобно лаял.

К предложенной Любеком еде – миску тот пододвинул на всякий случай шваброй – не притронулся.

– Кержа-а-ак, – протянул я, входя в избу. – Это что ещё такое?

Он тряхнул лобастой головой и, чуть вихляя неловким ещё телом, помчался мне навстречу.

– А если б мы уехали на два дня? – спрашивал я, с кряхтеньем поднимая его на руки. – На неделю? Ты что, с голода умер бы?..

Кержак уже привычно растёкся у меня в руках кисельной грелкой во все стороны, но, когда я проходил мимо озадаченно улыбающегося Любека, щенок, засуетившись задними лапами, мягко взрыкнул.

…Тогда это ещё казалось нам смешным.

* * *

На прогулках с другими собаками он определил себе личное место возле хозяина – и шёл согласно своим представлениям о порядке, не навязываясь старшим и никому не мешая.

Двигался с лёгким умилительным подскоком, будто внутри у него играла весёлая песенка.

В чужие игры не лез, хотя наблюдал с интересом.

Мачистый чёрный пёс Нигга обожал заниматься с палками: если ему бросить хороший сук, долго с ним возился, не отдавая бассетам, которые боролись за добычу парой.

Кай, хоть и опасавшийся Нигги, тоже принимал участие в собачьих догонялках и разделе сука.

Три дня миновало, когда, в очередной выгул, Кержак решительно подобрал себе совсем маленький, чуть длинней человеческого пальца сучок.

Счастливой рысцой, стараясь не выпускать палочки из пасти, он шёл всю прогулку. Изредка совсем ненадолго её сплёвывал, но тут же поднимал. Подскочившие было бассеты не могли уцепиться даже за её краешек – такой маленькой она была.

С этой палочкой полчаса спустя он и вернулся во двор.

Дети хохотали: ни одной нашей собаке подобное и в голову не приходило.

– «Все играют с палочками, и у меня палочка: взял и несу!» – заливалась младшая дочь.

С тех пор он делал так постоянно.

Неделю спустя я впервые пересадил его со двора к другим собакам за сетку вольера. Он должен был привыкать к своей конуре.

Оказавшись взаперти, Кержак не выказал испуга. Развернувшись к дверям человеческого дома, лёг, ткнувшись носом в клетку, и стал ждать, когда его выпустят обратно.

Под вечер полил тёплый июньский дождик.

Я смотрел, лёжа в своей комнате, как бегут капли по стёклам большого окна, – и вдруг меня кольнуло в сердце: а как там наш дуралей?

Выбежал – и увидел ровно то, чего боялся.

Нигга, Кай, Золька и Толька разошлись по конурам – Кержак же лежал у дверей вольера, не двигаясь. Он был совершенно сырой. Капли били по чёрному носику. Щенок разбух от влаги, как забытая телогрейка.

Подняв на меня глаза, которые показались заплаканными, он не взмахнул хвостом и ни о чём не попросил.

* * *

Несколько дней спустя к нам в гости заглянула соседка – супруга вышедшего в отставку прокурора. Жена угостила её наливкой, и вскоре они развеселились.

Из своей комнаты на втором этаже, не слишком прислушиваясь, я различал их то затихающие и удаляющиеся, то вдруг прибавляющие в громкости голоса: словно они кружили вокруг дома на карусели.

Потом, по особенной суете в коридоре, когда люди вдруг начинают говорить низкими голосами, оттого что нагибаются к появившемуся четвероногому, – я догадался: с улицы забрали Кержака.

Спустя несколько минут голоса вовсе на время пропали, и я снова определил, что́ происходит этажом ниже: под чутким руководством жены гостья кормила Кержака с рук, чтоб они подружились.

– Ну, Кержак, – смеялась жена. – Ну пожалуйста.

«Опять не ест», – усмехнулся и я. До такой степени равнодушного к пище зверя у нас ещё не было.

Вскоре, захватив Кержака, женщины ушли купаться.

Река протекала у нас прямо возле дома: поднявшись с кровати, я видел в большом окне её тихие воды и песчаные берега.

Теперь уже с реки доносилось, как женщины заходят в холодную ещё воду, зовут к себе щенка, плещутся водой и снова смеются.

К вечеру жена вернулась, но уже в одиночестве.

– …весь день она его тискала и гладила, – пересказала она историю знакомства Кержака с прокурорской женой. – Пока я была рядом, всё сносил. Искупались несколько раз, хотя Кержак воды сторонится и предпочитает ждать на берегу. Потом она вышла из воды первой, начала присаживаться на покрывало, где мы уже три часа пролежали все вместе, – так он бросился на неё!

– Не обиделась?

– Да нет. Я выбежала, его отогнала, отругала. Но… Вот существо, да?

Я озадаченно размышлял: он ведь родился и прожил первые месяцы среди своих братьев и сестёр. Кормили его чудом не оглохшие до сих пор заводчики. Он мог бы их воспринимать как своих хозяев. Вместо этого щенок сразу признал меня. Кто ему рассказал обо мне? Вдруг бы я вёз его не себе, а узбеку Любеку в подарок? Он же не знал, куда мы направляемся!..

Ну хорошо, я сказал ему, что теперь он мой ребёнок. Но как тогда щенок определил, что вся наша семья – это его семья? Ведь помимо жены и детей, у нас живёт прокуренный Злой, который даже говорит на свой хохляцкий манер. Вдруг Злой просто зашёл тем вечером к нам в гости – а Любек, напротив, мой, к примеру, тесть? А жена прокурора – родная сестра? Откуда ему ведомо, что эти люди – посторонние? Какие, помимо запахов, людские приметы он различает так безошибочно?..

Я вышел на улицу. Щенок лежал у порога дома.

– Кержак! – позвал я его тихо.

Без суеты и заискивающей торопливости, свойственной иным, даже крупным и взрослым собакам, он задрал мохнатую голову.

Глаза его смотрели не столько таинственно, сколько бесстрастно.

* * *

К зиме он уже выглядел медвежонком.

Когда он бежал, шерсть его словно вспыхивала, распушаясь при каждом прыжке и тут же пышно ниспадая.

Под огромной его шерстью скрывалось не самое крупное тело: он был немногим тяжелей бассета. Но сам Кержак безусловно верил в свою шерстяную огромность.

На очередной прогулке в ту первую зиму Кай неожиданно разыскал в снегу большую белую кость. Он был счастлив! В честь находки Кай исполнил великолепный танец, совершая прыжки на задних лапах так высоко, словно срывал зубами незримые яблоки с высоких веток. Издалека он казался похожим на огромное порхающее насекомое.

Подоспевшие бассеты заинтересовались находкой, но Кай, кружа, облетел их и упорхнул с костью чуть дальше.

Сбросив кость на снег, Кай улёгся – и то сладострастно схватывал её зубами, то, чуть отстранившись, любовался на неё, как художник на обнажённую натуру.

К подошедшему Нигге Кай стремительно развернулся спиной – и внятно прорычал.

Я догадался, что добродушный Нигга не станет обижать Кая, но, дождавшись, когда примчатся бассеты, воспользуется суетой – и всё-таки завладеет костью. И уже тогда не отдаст никому.

Кержак шёл последним – и, даже заметив происходящее, не прибавил шага.

Он прошёл мимо Нигги и промеж бассетов, словно все они вмиг стали неодушевлёнными.

Как бы не слыша усилившегося рычанья борзой, Кержак походя забрал кость у Кая и, пройдя ещё несколько шагов, лёг на снег.

Кай обескураженно оглянулся. Жалобные глаза его показались огромными.

Возникла тишайшая пауза. Я сначала услышал, и лишь потом увидел, как с высокой ели мягко осы́пался снег.

Необычайно резво Кай вскочил на ноги, надеясь немедленно всё исправить, ведь он имел безусловное преимущество – скорость.

Но бежать ему было незачем: даже не скосившись в его сторону, Кержак всё так же хмуро грыз его кость.

Напоминая идущих сквозь снег пресмыкающихся, вожделенно вытягивая длинные мясные шеи, бассеты приблизились к невозмутимому Кержаку.

Нигга, ведомый общей инерцией, тоже сделал шаг или два.

Но вокруг Кержака словно бы возник невидимый купол.

Коснувшийся длинным носом тончайшей границы этого купола, Кай вдруг услышал рык, которого до сих пор здесь не слышал никто.

Моё сердце сжалось: вот что испытывали, догадался я, первобытные люди.

Так рычать не умела ни одна из наших собак. Все они рычали, используя объём своих грудных клеток, – Кержак же рычал всем собою, обращённым в комок кромешной ненависти.

Он выказывал готовность к немедленному убийству.

Он не оставлял ни малейшей надежды на возможность игры.

Ещё не веря в случившееся, Золька, как бы увлекая мужчин, совершила короткий рывок – но верный ей во всём Толька даже не тронулся с места.

Кай обежал Кержака с другой стороны и, припав на грудь, вожделенно, с неизъяснимой тоской заглянул куда-то в пасть Кержаку, где искрилась эта сияющая кость.

Кержак чуть приподнял голову и зарычал повторно.

Его рык раздавался будто из-под земли. Из того позапрошлого мира, где не знали Христа. В том мире люди ещё не научились складывать понятия в слова, но уже запомнили наверняка, что они стремительно смертны.

Кай отпрянул.

Толька сделал шаг назад.

Нигга смотрел спокойно, но недвижимо.

…И тут взъелась Золька.

С краткого, почти человеческого вскрика началась её песня. То с грудным болезненным распевом, то с истеричным подвизгиванием, она возлаяла:

– Что? Что с вами?! Я не верю своим глазам!

Воплощённая женская горечь, она бросилась к безотказному Тольке:

– Стыжусь! – кричала она. – Стыжусь и не верю! Иди и забери эту кость, ты!

Толька отвернулся в сторону и, виноватясь, ткнулся мордой в снег, тщетно надеясь обнаружить там что-нибудь, способное утешить женщину.

Золька рванулась к белому Каю:

– А ты? Ты способен обогнать ветер! Как ты можешь позволить так унизить себя?..

Она ударилась оземь и порвала на себе одежды. Поднялась и уже без слов возрыдала повторно.

Я наблюдал за этим, потрясённый.

Задыхаясь в последнем уповании, Золька бросилась к Нигге.

– Ты всегда был самым сильным!.. – скрежетала она, скаля зубы. – Ты сильнее нас всех!..

…Но Нигга оборвал её крик.

В привычной своей невозмутимости он обошёл бьющуюся в припадке Зольку и, не глядя на Кержака, уверенно двинулся по утоптанной снежной тропке в лес.

«Здесь нечего обсуждать, – говорила сама посадка его головы, недрогнувшая спина, подобранные и заиндевевшие брыли. – У нас прогулка. Надо идти».

Толька, не глядя в глаза своей подруге, большим полукругом обошёл её и поспешил за Ниггой.

Двигаясь наискосок, почти боком, Кай всё ещё косился на Кержака. Но наконец, решившись, двинулся обиженной трусцой вослед двум другим кобелям.

Я взглянул на Зольку.

Глаза её смотрели пепельно, словно она пережила страшный пожар.

Пепел стелился по декабрьскому снегу.

Дремучий, чёрный, пахнущий выгоревшим жилищем Кержак лежал посреди этого снега.

* * *

Этот пёс не искал в лесу падали или помоев.

Сторонился любых грязных запахов.

Не рыл носом, не облизывал чужие жёлтые разводы на снегу.

В нём явно имелся особый скепсис к телесному: Кержак даже не обнюхивал встречных собак.

И никаким кобелям не приходило в голову обнюхать его! Половая принадлежность Кержака был очевидна заранее и уточнений не требовала.

Он доказал нам, что, не вступая в ссоры с другими собаками, способен жить за решёткой вольера. Спать хотя бы время от времени в той конуре, где ему вздумается переночевать. Ни Зоя, ни даже Нигга не скажут ему ничего. Но при этом всем своим видом Кержак выказывал: за решёткой ему делать совершенно нечего.

И, хотя Кержак ничего не требовал, однажды наша семья решила: он единственный из всех питомцев имеет право на жизнь во дворе. Он никогда не порвёт обувь. Не перегрызёт провода. Не растреплет по всему двору мусорный мешок.

Он будет заниматься исключительно делом. Ненавидеть всех, помимо семьи.

С тех пор к нам никто не заходил даже по случаю. Хороших людей для Кержака не существовало. Прикормить его посторонним было невозможно. Даже будучи голодным, он не прикасался к любой пище, если её не вынесли хозяева в миске.

Кержак твёрдо чтил свои, понемногу установившиеся традиции.

Нагулявшись в лесу, собаки лезли в любую чёрную весеннюю лужу, и хлебали оттуда. Кержак всегда терпел до реки.

Когда мы спускались к воде, он всякий раз шёл к своему, давно им выбранному углу – где небольшая заводь и заросли прибрежного кустарника.

И даже там он не торопился, но, зайдя только передними лапами, некоторое время принюхивался: не изменилась ли вода на вкус.

Иной раз, ожидая по несколько минут, когда он напьётся, я восхищённо думал: как давно томила его жажда! как трудно должно было даться ему ожиданье!.. Ведь шерсть его была самой пышной!

Но то было не единственным его дремучим правилом.

Среди прочих маршрутов в тёплое время года, был у нас любимый – к неизвестно кем построенной часовенке, стоявшей на высоком берегу.

Придя туда, я всякий раз садился на ступеньки часовни, и некоторое время смотрел на воду.

Но однажды возле часовни нас застигнул дождь, и я заторопился домой, объявив собакам:

– …пора, ребята! Погуляли.

Все поспешили за мной – и лишь Кержак, против обыкновения, остался сидеть на берегу у часовни.

Я всерьёз подумал, что он заболел.

– Кержак, ты что? – позвал я снизу, но он не двинулся с места.

– Милый мой, как так… – сказал я, и, отирая с лица хлещущую влагу, полез к нему наверх.

Барабаня, дождь непрестанно отекал с крыши часовни.

Привстав возле пса на колени, я потрогал его мокрый нос, грудь, уши.

– Да всё вроде нормально… – сказал я скорей себе самому.

И здесь меня осенило.

– Кержак?.. Мне посидеть, что ли?

Я сел возле него, и с положенным ситуации умиротворением, пусть и сквозь текущие по глазам струи, взглянул на реку.

Кержак тут же весело вскочил, метя мокрым хвостом: ну вот, теперь можем идти.

* * *

У него определённо имелась только одна дурная черта: он противно лаял.

В нём одновременно будто бы жили два зверя: если за рык отвечал лев, то за лай – лиса.

Кержак мог по часу, не двигаясь с места, лаять на гуляющих по двору сорок. Мог облаивать качаемые ветром сосны. Он лаял на темноту, на ветер, на грозу.

Отчаявшись, я выбегал на улицу, захватив по пути веник или тапку, – но Кержак никогда не пугался.

– Кержак! – кричал я, срывая голос. – Заткнись!

Поднявшись, он медленно взмахивал хвостом, разглядывая меня с любопытством: а зачем тебя сразу и веник, и тапка, хозяин?

…В очередной раз он разлаялся, когда я мыл младшей дочери голову.

Пока я терпел его пустопорожнюю истерику, дочь голосила на свой манер о едком шампуне, попавшем в глаза, и раздражение моё достигло критических степеней.

Я вылетел на улицу, вынося настежь двери, схватив по дороге деревянную швабру с твёрдым намерением расколоть палку о его чёртов хребет.

Все наши собаки, завидев подобную сцену, метнулись бы в любое укрытие – но не он.

Кержак чуть привстал, оглядывая меня с новым интересом.

С остервенелым замахом я ударил этой шваброй прямо возле него.

Швабра лопнула, и одна её половина с хрястом и бешеной силой ударилась о дверь бани, рикошетом вернувшись прямо к его морде.

Кержак перевёл взгляд с расщеплённого куска швабры на меня, стоявшего с другим обломком, и, вздохнув, лёг на место.

…Я так и не ударил его ни разу, конечно.

* * *

В недвижимый августовский вечер, на второй год его жизни, мы привычно явились на водопой.

Река кисельно текла, сволакивая по течению заходящее солнце.

Золька и Толька бестолковились, взметая носами песок.

Кай носился кругами, задирая всех, кроме Кержака.

Нигга, удостоверившись, что все на месте, пошёл кратчайшим путём к воде.

Кержак же, в своей манере, присел возле моей ноги – так, чтоб спиной чувствовать брючину.

Я потрогал его тёплое темя:

– Ну, чего ты. Иди пей.

Кержак не двигался.

– Духота ведь, – сказал я. – Дышишь тяжело. А вода такая вкусная.

Собаки уже прислушивались к нашей беседе.

Решив показать ему пример, я первым пошёл к заводи.

Подумав, Кержак тронулся следом.

Озадаченный бассет Толька поспешил к нам.

– Нет у меня ничего вкусного, – объявил я ему. – Гуляй себе.

Кержак, обнюхав воздух, вошёл наконец в реку и опустил нос к воде.

Толька, решив, что я сопровождал Кержака недаром, вмиг очутился возле него и сунул свой нос к самой его морде: может, здесь особенная вода?

Кержак чуть сдвинулся, начав неспешно хлебать.

Толька тоже сдвинулся и продолжил пить, касаясь языком морды Кержака.

Кержак приподнял голову и оглянулся на меня.

Я развёл руками: это ж бассеты.

Вытягивая утопающие в речном песке лапы, Кержак перешёл дальше, и предпринял третью уже попытку.

Но Толька тут же готовно переместился в упор к нему.

Кержак тряхнул головой и решительно сдал назад. Он привык отстаивать кости и мясо, а не воду в реке.

«Завтра попью», – так, тихо посмеявшись, перевёл я себе его настрой.

…Возле самого дома, на взгорке, глядя вслед Кержаку, я увидел, что задние его лапы движутся странно, словно у стреноженного коня.

– Что ещё такое… – не понял я.

* * *

По очереди гладя с женой нахохлившегося Кержака, мы молча дожидались своей очереди к ветеринару.

Кержак вошёл в кабинет, как двоечник к директору, и встал у дверей рядом со мной, глядя вокруг недоброжелательно и зверовато.

Постукивая пальцами, врач сидела за столом, оглядывая нас поочерёдно цепким взглядом. Лет ей было не менее восьмидесяти, или даже несколько больше, что, впрочем, в данном случае значения уже не имело.

– Регина Семёновна… – почти с восторгом выдохнула моя жена, присаживаясь на стул рядом с врачом и любовно на неё глядя.

Та быстро, очень точным движением сменила очки и вгляделась в мою жену.

– Не припоминаю, девочка, – сказала она.

Морщины на лице врача видоизменялись будто бы волнами, создавая самые причудливые сочетания, что никак не позволяло понять, какие эмоции она испытывает, разговаривая: гнев, приязнь, равнодушие?

– Мне было четырнадцать лет, когда я лечила у вас первую собаку, – пояснила жена мягким, улыбающимся голосом.

– Это было двадцать лет назад, и я уже тогда была очень старой бабкой, – словно бы за неё договорила врач лязгающим голосом.

– Нет, что вы! – сказала жена, но я догадался, что имела в виду она именно это. – …Тридцать, – тут же добавила жена, сосчитав в голове.

– Даже и так, – сказала врач безо всякого выражения.

Мы с Кержаком так и стояли поодаль, ожидая, когда нас призовут.

Я разглядывал руки врача, дивясь их зримой анатомии.

Скосившись на Кержака, понял, что он смотрит на те же руки.

– Что с вашим мальчиком? – спросила врач, меняя очки.

Жена выложила на стол снимки.

Регина Семёновна углубилась в них, громко дыша носом.

– Это лучший врач в городе, – полуобернувшись ко мне, одними губами проговорила жена.

Радость коротко вспыхнула в моём сердце. Я тронул затылок Кержака: не пропадём, лохматый.

Отсмотрев снимки, Регина Семёновна лязгнула:

– Разрушаются кости.

Она повернула снимок ко мне, словно там был написан большими буквами диагноз, который я по недоразумению не прочитал раньше.

– Все? – спросила жена.

– Что «все»? – переспросила Регина Семёновна.

Внимательно глядя в её лицо, я вдруг понял, что, если б кто-нибудь пожелал прочитать речь Регины Семёновны по губам – он отчаялся бы это сделать. Она говорила как птица: не двигая ртом, а просто приоткрывая его.

На щеках у неё несколькими пучками росли жёсткие чёрные волосы.

– Все кости? – повторила жена.

– Усыплять, – сказала Регина Семёновна. – Вашего мальчика надо усыпить. Не жилец. Сначала откажут задние ноги. Очень скоро. Он станет лежачий. Лежачие собаки живут недолго. Пролежни и так далее…

Жена тем временем уже встала и, тихо сказав куда-то в сторону «спасибо», пошла к выходу. Она казалась ослепшей.

* * *

Он сидел на задних сиденьях машины.

Ему невозможно было взглянуть в глаза.

Чёрный ком занял всю мою грудь сразу.

«Только не заплачь, только не заплачь», – уговаривал я себя.

На жену старался не смотреть.

Она молчала. Лицо её было недвижимым, будто в шею ей вкололи тройную порцию обезболивающего. Теперь хоть ножом режь.

Я быстро и коротко дышал, как дышат и звери, и люди, когда им невыносимо терпеть.

У последнего на пути к нашему дому магазина жена сухо попросила: «Купи воды».

Я криво припарковался и вышел.

В сельмаге все этикетки показались мне слишком яркими.

Люди, стоявшие в очереди, еле двигались и едва осознавали реальность.

Я почти выбежал оттуда, не взяв медную сдачу, которую слишком громко собирал в отделениях кассового аппарата продавец.

Передав жене воду, я поскорей завёл машину, но пить она раздумала. Держала бутылку в руке, сжимая крепче, чем надо.

Случайно мазнув взглядом в зеркало заднего вида, я тут же встретил внимательные глаза из-под рыжих лохматых бровей.

…Только возле нашего двора, чтоб проверить, жив ли ещё мой голос, я произнёс первое за всю дорогу слово: «Приехали».

Жена тут же, словно всё это время не могла начать говорить первой, ответила: «Мы продлим его дни, сколько сможем».

У ворот нас встречал улыбающийся Злой – но я сразу шепнул ему: «Всё плохо, сказали: надо усыплять. Только детям – молчок».

Улыбка его пропала. Он качнул головой: беда.

Мы хотели помочь Кержаку спуститься, чтобы он поберёг ноги, но пёс опередил нас – и бодро спрыгнул на землю.

Завидев выбегающих детей, он и в этот раз исполнил свой удивительный танец: опираясь на задние лапы и раскрывая улыбающуюся пасть, он возносил вверх своё тело – и так на миг зависал.

Едва опустившись, тут же взлетал снова, как бы говоря: «Это я! Это вы! Радость!».

Жена, увидев это, закусила губу и поспешила в дом.

…Спустя полчаса, лёжа в своей комнате, я услышал привычный, визгливый и бестолковый лай Кержака. Что-то ему опять пришлось не по нраву: птица, или дальние шаги, или вой на другом конце деревни.

Вдавив кулак себе в зубы, я слушал этот лай – как самую лучшую музыку.

…Постучал в дверь Злой.

– Что, Саш? – глухо спросил я, глядя на свою, со следами укуса, руку.

На самом деле его звали Сашей, хотя этим именем он давно не пользовался. Даже наши дети называли его «Злым» – при том что первоначальный смысл в это слово никто никогда не вкладывал. Злой был – несказанно добрый.

– Я нашёл лучшего в России ветеринара, – сказал он, глядя в свой телефон. – Илья Фёдорович зовут. Позвонил ему. Он сейчас на операции за границей, но к выходным вернётся в клинику, и готов нас принять. Едем?

Конечно, едем, Злой.

* * *

В эту подмосковную лечебницу, словно предчувствуя что-то, Кержак входил чуждый всему и яростный.

Пока мы шли по коридорам, служащие прятались в близлежащие двери, и затем выглядывали вослед лохматому маньяку, который, хрипя, рвался с поводка.

В большом помещении, которое нам тоже пришлось миновать, он увидел вдоль длинной стены ряд наставленных друг на друга клеток, где сидела дюжина калечных собак и забинтованных котов. Кержак сделал такой силы рывок в их сторону, что все они разом отпрянули. Многие забились в углы и заверещали.

Только я видел, что сам Кержак боится больше всех. Дремучая его душа металась от ужаса.

Скрежещущего когтями, я вёз его по кафелю мимо перепуганных зверей. Он задирал голову, надеясь, что соскочит ошейник. Жаркая слюна отекала с его клыков.

«В такой же клетке придётся ему сидеть… – успел подумать я, но тут же себя оборвал: – …хорошо, если придётся. Плохо, если нас тут же направят на кладбище».

Илья Фёдорович ждал нас у своего кабинета в самом конце коридора и улыбался. Он заранее предполагал, что явление наше будет шумным.

– Стойте! – попросил он издалека. – Развернитесь и пройдите по коридору в обратную сторону: я сразу посмотрю.

Кержак, решивший, что всё уже закончилось, с видимым удовольствием поспешил обратно: «…на улицу, и домой, домой, я потерплю хоть сорок часов этой тряски, только не отдавайте меня чужим людям…»

– Всё! – крикнул Илья Фёдорович. – Возвращайтесь!

Он так и ждал нас в коридоре, не заходя в кабинет и указывая рукой в открытую дверь.

Запутанный манёврами, Кержак таращил бесноватые глаза, но уже не рычал.

В кабинете я приказал ему сесть, и он, взволнованный, тут же исполнил команду. Тем временем Илья Фёдорович, рискуя быть укушенным за ногу, прошёл мимо, обмахнув Кержака полой халата.

Усевшись на подоконник, он сразу отложил в сторону поданные Злым снимки, и подмигнул Кержаку.

Это был совсем ещё молодой, лет на десять моложе меня, чуть пахнущий одеколоном мужик: щетинистый брюнет, явно русский, хотя с польской фамилией.

«Работяга, – предположил я. – Не менее трёх детей и жена-красавица. Свои собаки и коты. Большой дом, где он редко бывает: всё операции да симпозиумы».

У него были добрые глаза – с припущенными, как у некоторых пород собак, веками.

– А чего там смотреть, – сказал Илья Фёдорович, положив руку на снимки. – Дисплазия. Неправильное прилегание головки кости к суставной впадине. Причём на всех ногах сразу. Не знаю, как он у вас передвигался до сих пор. Не жалуется, говорите?

– Нет, – сказал я, снова чувствуя, как в сердце мне засадили вязальную спицу. – Но он же – ходит?

Илья Фёдорович согласно и с видимым удовлетворением кивнул, но тут же добавил:

– Врождённая, скорей всего. В лёгких стадиях она лечится. Однако это – не ваш случай.

Я тоскливо ждал, когда нас выпроводят, но Илья Фёдорович легко спрыгнул на пол – и оповестил, кажется, в первую очередь Кержака:

– Приступим к осмотру?

– У нас есть намордник, – сказал Злой.

– Да не надо, – отмахнулся Илья Фёдорович.

– Он не слишком любит, когда ему трогают лапы, – успел предупредить я.

– Ты ведь потерпишь, Кержак? – спросил Илья Фёдорович, присаживаясь возле него, и, не поднимая головы, попросил нас со Злым: – Придержите великана.

Мы положили пса на пол.

Закатив глаза, Кержак дышал так быстро, словно вокруг него почти уже заканчивался воздух.

* * *

Показывая мне жуткие рисунки с изогнутыми костями и разбитыми суставами, Илья Фёдорович на удивление бодро говорил:

– Такое – лечится. И вот здесь – тоже лечится. Надо просто два раза разрезать кость, а потом срастить. И даже такое – поправимо… А за вашу собаку не возьмётся никто.

– А вы? – спросил я.

Илья Фёдорович сморгнул и сказал:

– А давайте рискнём.

Он был – из тех, кто любит неразрешимые задачи.

– Тут ещё, конечно же, человеческий фактор, – добавил, продолжая прежнюю тему, Илья Фёдорович. – Никто не хочет браться за операцию, обречённую на неудачу. Хозяева разные бывают… Но дело даже не в этом… – Он подумал, и, решив не распространяться, заключил: – Да просто не хотят, и всё.

– …Смотрите, – перешёл к основному вопросу Илья Фёдорович. – Нам нужно поставить ему четыре протеза. Думаю, купим сначала два. Их делают только за границей. И они очень дорогие, – Илья Фёдорович назвал цифру.

Я кивнул.

– …тогда начнём с задних лап. Сделаем одну. Если всё пройдёт в пределах нормы, и, спустя некоторое время, он встанет на прооперированную лапу, – возьмёмся за вторую.

…Мы решили не возвращаться домой и остаться здесь, готовясь к операции и дожидаясь протезов.

Ни в одну гостиницу нас не брали.

Злой догадался снять отдельную баню, основной плюс которой состоял в наличии площадки для выгула и отсутствии людей.

Принюхиваясь, Кержак ходил по травке и, поднимая голову, слушал гудки автобусов и фур – трасса пролегала в километре.

В бане всегда было холодно, и мы её каждый день топили, а потом открывали дверь в парилку.

Если натоплено было слишком сильно, то при открытии двери срабатывала сигнализация, и прибегал обозлённый сторож, – стучал в круглое затемнённое окно, но не решался войти оттого, что Кержак с грохотом кидался на подоконник. Злой сидел к окошку спиной и пил чай.

Спали мы в духоте и просыпались в сырости.

Операцию Илья Фёдорович поставил на 1 ноября.

Накануне ночью приехала моя жена и сказала, что сама за всем проследит, потому что мужчины к уходу за живыми существами не приспособлены.

– Мужская работа – смерть, – ответил Злой. – Мы справляемся только с этим, и никогда не устаём.

* * *

Возле поликлиники стояла церковь.

Купола её были покрашены в ярко-синий цвет.

Я бродил по церкви, раздумывая, какой святой мог бы замолвить слово о моей собаке.

Потихоньку молился всем.

В церкви пахло сыростью и мокрой человеческой одеждой. Самый запах и тихое мерцание свечей напоминали о Кержаке. Но здесь хотя б легче было о нём думать.

Главное – не представлять, как моему псу сейчас побрили ногу, и затем, насверлив в живом теле отверстий, крепят вместо сустава железный штифт с усиками.

Порой говорят, что в собаке ничего личного нет, и она просто воспроизводит своего хозяина.

Если б у меня за всю жизнь была одна собака, я бы тоже так думал.

Но у нас был сенбернар Шмель, влюблённый во весь мир. У нас имелся мастино наполетано Нигга, прямой и честный, ни разу в жизни не подошедший к другим людям, но и не боявшийся их. Имелся борзой Кай, повеса и обманщик, не имевший к людям ни малейшего интереса, но к тому же избегающий их, как заразу. И у нас был всех ненавидевший Кержак.

Так где же во всём этом находился я?..

…Раньше, чем я ожидал, позвонил Злой, и сказал, что можно прийти и посмотреть на Кержака.

Я почти бежал.

У самых дверей поликлиники заставил себя простоять полминуты, чтоб не выглядеть таким всклокоченным. Но не вынес и пяти секунд.

Он спал в слишком маленькой для него клетке.

– Всех перепугал, – рассказал, улыбаясь, Злой. – Бесновался. Чуть руку не откусил ассистенту, когда делали укол.

Я присел у клетки и увидел, что задняя лапа моей собаки перевязана.

Просунув указательный палец, коснулся собачьего носа.

Дальше рука моя не пролезала. Мне нестерпимо хотелось его погладить.

Я не помню, чтоб я чего-нибудь хотел так же сильно в последние несколько лет.

* * *

Очнувшись, он некоторое время смотрел на всех нас, ожидающих возле клетки возвращения собачьей души с того света.

Поняв, что мы не снимся, Кержак еле-еле двинул хвостом.

– Удивительный пёс, – рассказывал Илья Фёдорович, трогая указательным и средним пальцем воздух, словно бы подбирая мелодию. – Скоро второй день пойдёт, а у него все подстеленные салфетки сухие. Лежит и терпит.

Потихоньку вытянув Кержака наружу, мы со Злым уложили его на обычные человеческие носилки.

Вынесли во двор поликлиники. Едва спустили наземь – из него полило.

На трёх лапах, зато бодро, словно он всегда был трёхлапым, Кержак побежал в редкие деревья маленького парка при поликлинике – осмотреться, как там дела.

…Все работники Ильи Фёдоровича знали теперь Кержака.

Приходя в поликлинику, с ним обязательно здоровались. Вечером – прощались.

Он по-прежнему смотрел вокруг безо всякого доверия, но рычал и тем более лаял – избирательно, сосредоточившись на ассистенте Ильи Фёдоровича и на строгой женщине с высоким мужем, лечивших свою белую крысу, да ещё на бультерьере в соседней клетке.

Кержака завешивали тканью, чтоб он, обещая вот-вот выбраться, не грыз прутья, когда бультерьер переставал его бояться, пробегал на очередную операцию ассистент главного врача или важно проходили хозяева крысы.

Несколько раз эта пара навещала Илью Фёдоровича, требуя вынести Кержака прочь. Но деть его клетку было совершенно некуда.

Он и без того страдал там. В клетке он не мог даже приподняться.

У самой его морды помещалась только миска с водой, из которой было неудобно пить.

Раз в день её меняли на миску с обедом – но к еде Кержак не притрагивался.

Илья Фёдорович волновался: чтобы поправляться, больной должен был есть.

Мы по очереди присаживались на колени у клетки, умоляя Кержака покушать. В ответ он смотрел, не моргая, дремучим взглядом.

– Кержак питается только на свободе, – сказала моя жена безо всякого пафоса.

Злой тронул рукав Илью Фёдоровича и, отведя его в сторону, что-то зашептал, указывая на ближайший коридор.

– …а почему бы и нет? – громко согласился Илья Фёдорович. – Не надо денег. Пусть переезжает.

Так у Кержака появился отдельный, по каким-то причинам пустовавший кабинет. Сдвинув мебель к высокому окну, мы тут же перевели пса туда.

Спустя полчаса Илья Фёдорович заглянул к нам. Качая ногами, мы со Злым сидели на столе, а жена кормила Кержака творогом с рук.

Илья Фёдорович застыл, любуясь.

– Может, всё-таки из тарелки, Кержак? – переспрашивала жена, предлагая собаке миску с тем же самым творогом.

Кержак принюхивался и поднимал голову, глядя ей прямо в глаза.

– Из тарелки не хочешь? Так тебе не вкусно, да? – спрашивала жена; зачерпывала из миски творог и протягивала ему раскрытую ладонь.

Кержак бережно слизывал свой звериный обед.

* * *

– Воспаления нет. Отёк спадает, – констатировал Илья Фёдорович.

Под снятой повязкой у Кержака обнаружилась жалкая, как у курёнка, нога. Он долго обнюхивал швы, чуть касаясь их языком.

– Ну-ка, пройдись, Кержак. Ну, пожалуйста, – попросил Илья Фёдорович.

Бережно ступая, Кержак шёл, иногда оглядываясь на свою неузнаваемую лапу.

Вторую операцию ему делали уже в конце декабря.

Я снова бродил у храма, глядя на синие его луковки, и рассеянно думал: нет, всё-таки собакам нужны свои лохматые заступники. Надо выстроить скромный домик всех собачьих святых – вот такую же, как у нас, часовенку на лесном берегу, где так нравилось сидеть Кержаку. Приходить в этот домик и просить их прекрасные морды о вспоможении и продлении ещё одной собачьей жизни.

…До ломоты пальцев сжимал в кармане телефон, ожидая смс из собачьей хирургии.

Всё обошлось и в этот раз.

Отведя Злого в сторону, Илья Фёдорович передал ему свою карточку на вход в поликлинику и отбыл на очередную операцию: любимая кошка премьер-министра азиатской республики упала с крыши.

31 декабря Илья Фёдорович позвонил мне оттуда и сказал:

– Знаете, боюсь ошибиться, но. Я осмотрел Кержака накануне отъезда – и предполагаю, что процесс разрушения в передних лапах остановился. Ещё некоторое время понаблюдаем, как он перенёс вторую операцию, и – можете возвращаться в свой лес.

…Собрав совет, решили, что Злой немедленно везёт жену домой, к детям. Через несколько часов, доделав свои дела, вослед за ними поеду и я.

Высадив жену дома, Злой тут же помчится обратно, чтобы первого числа с утра быть у Кержака.

– Ты что же, новый год в пути встретишь? – спросил я, зная ответ заранее.

– И отлично, – засмеялся Злой, передавая мне карточку на вход.

Злой ненавидел время, когда он ничем не занят.

К обеду я заехал в поликлинику.

Посетителей не было, операций не проводилось, и даже дежурная медсестра отошла со своего рабочего места, где остывал её кофе и лежали два конфетных фантика.

Заслышав мои шаги, в клетках засуетились звери. Тут же из кабинета раздался короткий лай Кержака.

Лай звучал приветственно – он узнал меня.

Ловя ключом замочную скважину, я услышал, как пёс бьёт хвостом о стену.

Открыв дверь, я успел понять, что сейчас он попытается, как всегда, вознести своё тело на дыбы. Едва опередив Кержака, я упал на колени, ловя его за пушистую шею:

– Тихо, тихо. Прошу. Не в этом декабре.

Мы вышли прогуляться на задний двор через запасной выход.

Спустя десять минут, стараясь не шуметь, вернулись обратно.

В кабинете я замешал ему в миске ужин: творог, кефир, мелко передавленные таблетки, одно сырое яйцо. Дожидаясь трапезы, он смирно сидел возле стола.

Вскоре я засобирался домой.

Нарочито бодро попрощался с ним и пошёл к дверям. Он поспешно захромал следом.

Пришлось, сидя с другой стороны дверей на корточках, впихивать огромную голову обратно в комнату.

Дежурной медсестры так и не было, хотя, уже пробежав мимо, я вспомнил, что не заметил фантиков: значит, приходила.

Я торопился.

Звук моей отъезжающей машины Кержак знал наизусть – и мне хотелось, чтоб эта боль оборвалась в нём как можно скорей.

Я включил зажигание. Вспыхнули приборы. Но когда я повернул ключ, чтобы завести мотор, – панель, щёлкнув, погасла.

– С наступающим, – поздравил я вслух себя.

Вынул ключ, подержал его в руке, даже подышал на него.

Вставил вновь; результат оказался тем же.

Полчаса я провозился с машиной. Попытался вызвать аварийную службу, но по трём подряд телефонам мне сказали: будут не ранее чем через два, а вероятнее, даже через три часа.

Прикинув, я понял, что всё равно домой к полуночи не попаду, – и вдруг развеселился.

Дойдя в ближайший магазин, купил бутылку шампанского, один стаканчик и, почти не глядя, какой-то дурацкой снеди.

Вышел на улицу и махнул рукой синей луковке: мы здесь. Скользим по гололедице, преодолеваем притяженье, благодарим за всё.

Медсестры опять не было.

В этот раз Кержак, явно озадаченный шелестом знакомых шагов, смолчал.

«…боится ошибиться!» – догадался я.

Почти уже хулиганя, я притих за дверью. Беззвучно вставил ключ, зная, что весь он, с той стороны, обратился в слух и неотрывно смотрит на дверь.

– Кержак, – позвал я шёпотом.

Раздался одиночный стук хвоста.

«Всё ещё не верит», – тихо засмеялся я и вошёл.

Перестелив пахучее собачье одеяло так, чтоб хватило на двоих, я бросил себе под голову куртку и блаженно прилёг на пол.

Кержак подполз и положил тяжёлую голову мне на живот.

Не двигаясь, мы дышали почти беззвучно.

Прошло меньше минуты – и, вглядевшись в него, я понял, что Кержак спит.

Хьюи и некоторые его собеседники

Снегирей не видел с детства.

Думал, они вовсе покинули наши края, передумав радовать русского человека.

А тут выхожу – и вижу: сидит, на стеблях сухого винограда, прямо над входом в дом. Рукой почти можно достать. Красную грудку раздул, как пушистый комар.

Температура минус тридцать. Морды собак заиндевели. Кажется, что они даже хвостами машут, чуть поскрипывая.

– Ой, – сказал снегирю восхищённо.

Вдруг он совершает короткий бросок в сторону – и буквально падает в снежный сугроб у крыльца.

…Тут же из снега выпростался – на красной грудке россыпь снежных хрусталиков…

И даже не стоит на коготках на снегу, а – завалившись на бочок – лежит. Но при этом весело косит на меня глазком.

Поначалу я и не понял, в чём дело.

– Заболел, что ли?.. – спрашиваю. – …Домой тебя пустить, отогреть?

И тут меня осенило.

– Поклевать тебе вынести? – засмеялся я, чувствуя зубами ледяной воздух. – Нет, вы посмотрите, какой артист!..

Вернулся спустя минуту с банкой из-под икры – икринки блистали на дне, – докрошив туда, чего под руку сразу попалось.

Поставил на видное место.

Через минуту смотрю: сидит у баночки, довольный.

* * *

– Хьюи, – рассказываю, – ты не поверишь…

У меня живёт попугай жако. Остроумец, стервец, мой безотказный в беседах и ежедневном переругивании приятель.

– Кушать хочешь? – спрашивает он меня скрипучей скороговоркой, зависнув на потолке своей клетки вниз головой.

– Хочу, – говорю.

– Кушай, хороший, – предлагает противным голосом.

– А то я без твоих пожеланий не догадаюсь, что мне сделать, – отвечаю, подходя к столешнице.

Опережая меня, он издаёт писк, безупречно имитирующий звук включаемой плиты.

Когда это случилось в первый раз, я не понял, в чём дело. Ещё кнопку на панели не нажал – а она писк издаёт. Думаю: надо же, спустя десять лет работы плита научилась на расстоянии сигнал принимать.

Потом догадался, конечно.

…Сбегаются коты: рыжий Мур и белая Ляля.

– Мурын, кушать, – деловито говорит Хьюи, и тут же, на полтона выше и куда ласковее: – Лялечка, кушать-кушать, – и сразу же ответно мяучит вместо неё: ровно так же, как и она сейчас, смотрящая на меня снизу вверх умоляющими глазами.

Едва котам выданы утренние порции корма, Хьюи заводит свою тему.

– Захарий, – говорит торжественно.

– Я тебя просил не называть меня так.

– Заха-а-арий… – говорит примиряюще.

– Чего тебе?

– Дай орешек?

– Нормально проси.

Собирается с духом, и, передвигаясь по рейке ближе к дверце, произносит целиком:

– Захарий, дай орешек, пожалуйста.

– Я тебе про снегиря хотел рассказать, подожди.

Он, неумолимо:

– Дай орешек? – и вдруг истошным голосом, словно он на корабле, а вокруг буря и чудовищный грохот, который надо перекричать, голосит: – Заха-а-а-а-ар!

* * *

Однажды у нас родилась дочка. Это случилось за целую жизнь до Хьюи. И полугода не прошло, как вослед за дочкой в доме появился щенок сенбернара по имени Шмель.

Они росли вместе.

Дочка ещё была – кулёк с сахарным носиком, – а щенок уже различал эмоции, голоса, команды, предметы, состояния погоды. Знал человеческие печали и гнев. Разделял радость, умел смешить.

Потом ребёнок пополз. И хотя они были одногодками, щенок, уже вымахавший ростом с хорошую дворнягу, был снисходителен и бережен к ребёнку, осознавая своё безусловное старшинство.

Ребёнок едва выучил «ням-ням» и «дай», и орал по любому поводу, а щенок того же возраста был терпелив, деятелен, восприимчив.

Щенку можно было приказать: «Сидеть!» – и он сидел. Можно было сказать: «Фу!» – и он отдавал даже полюбившуюся ему вещь.

Ребёнок не сидел. Отнятая вещь порождала в нём безутешное горе.

Только к полутора годам ребёнок начал догонять собаку.

Он различал всё больше и больше предметов. Соединял их в сознании. Учил их имена. Осознавал причины и следствия, неведомые животному.

И, наконец, это случилось.

Я помню этот день. Мы шли с дочкой по нашей деревенской улице. Она поспешно топотала то за мной, то впереди меня, ежесекундно рискуя упасть.

Мы гуляли уже давно, но когда я протягивал ей руки, она уверенно крутила круглой, размером с маленькую тыковку головкой, и только потом произносила, надавливая на три мягких «н» подряд:

– Ньнеть.

Слов она к тому дню знала не более двух дюжин, и редко когда произносила три подряд, чаще – два или одно; ей хватало.

Собака, казавшаяся ей огромной, пугала её.
Шмель, раздобревший и крепкий, бегал неподалёку, метрах в тридцати, и лишь время от времени возвращался ко мне: не хочу ли я дать ему лакомство или почесать.

Дочка немедля торопилась ко мне и пряталась за ногу, хотя жила с ним бок о бок всю свою крохотную жизнь.

Махая на Шмеля руками, я мягко ругался:

– Иди! Пошёл! Пугаешь девочку мою!

Она поднимала на меня важный взгляд и кивала: да, пугает, гони.

Шмель, как бы пожав плечами, без особой обиды уходил, махнув напоследок хвостом с лёгким презрением: нравится тебе общаться с этим не-пойми-чем – ну, общайся; только имей в виду, оно даже палку тебе не принесёт, если бросишь.

Мы подошли к чёрному остову сгоревшего вчера в случайном пожаре дома.

Совсем недавно дочка видела его иным и, всякий раз останавливаясь, внимательно щурилась на синие наличники и ярко-зелёную крышу.

Теперь остался лишь страшный сруб.

Словно упёршись в незримую стену, дочка встала и, не глядя на меня, спросила:

– Сто за домик… такой… обзаренный?..

Я тоже остановился, удивлённо улыбаясь.

Шмель, не разгадав причины нашего интереса, поспешно вернулся обратно: что у вас тут такое? Дайте я тоже посмотрю.

– Ты отстал, Шмель, – сказал я. – Она тебя переросла.

Её сознание словно бы прорвало плотину – и понеслось.

Каждый день к ней приходили новые слова, которые она собирала, словно цветы на лугу.

Пример Шмеля в качестве старшего брата действовал на неё всё меньше: он терял авторитет. Раньше, если он ел рядом – глядя на него, кушало и дитя.

В очередной раз это уже не сработало. Дитя постигло великую прелесть спонтанного отказа, собаке неведомую.

– Не будешь кашу – леший придёт, – сказал я ей, безжалостно ломая оборону.

Она посмотрела на меня с печалью и открыла рот.

Я готовно сунул туда ложку с пшёнкой.

– Ты знаешь, кто такой леший? – спросил я.

– Леший, – торопясь прожевать, объясняла она, – …такой дяденька. С болодой и с усами… Оцень стласный. Надо сеть взять, стоб его поймать. Будет зыть в будке. Смель зе в тувалете живёт.

– Почему в туалете? – ещё ложка. – Он живёт в будке.

– В тувалете, – повторила она уверенно. – У него там тувалет.

Так она переставила Шмеля ещё на одну цивилизационную ступень ниже.

Катастрофически отставая, пёс всё равно не сдавался, – и продлил это невольное соревнование, быть может, ещё на год.

У него имелись свои несомненные достоинства – которые Шмель к тому же чётко осознавал. Он мог защитить. Мог (хоть и не слишком хотел) напугать постороннего. Мог блюсти порядок – по крайней мере, в том виде, как он его понимал.

А это не-пойми-что – какой с неё толк?

Её кладут в комнату спать. Пёс слышит и с неприязнью чувствует то, о чём хозяева даже не догадываются: оно не спит. Оставив постель и подкравшись на цыпочках к маминому трюмо, оно неловко раскручивает духи и помады, нанося всё это на себя, пребывая внутри душного, чихливого облака, невыносимого даже из другой комнаты.

Внимание к существу казалось ему чрезмерным, но пёс принимал это из чувства снисхождения: существо было не способно не только сносно передвигаться, но даже самостоятельно принимать пищу.

На фоне этого никчёмного существа его статус всё ещё казался псу неоспоримым.

Но однажды Шмель, лежавший на кровати с хозяйкой, посчитал, что забирающаяся туда же дочь будет всё-таки лишней, и коротко рявкнул на неё.

За что был самым безобразным образом наказан и согнан на пол.

Из его звериного мира сверстница перебралась в мир людей – и стала для него недосягаема.

Свесив с дивана голову, она кривила ему рожицы.

* * *

С Хьюи ей пришлось бы сложней.

Никогда не верил в осмысленность попугаевой речи.

Но всякий маловер однажды найдёт то, во что не верил, – у себя за пазухой.

Порой нас путают человеческие координаты, в которые мы норовим уместить всё. Слишком часто думаем о том, чему сами научили питомцев, – и вовсе не замечаем навыков, усвоенных нами у них.

Хьюи умел не только смеяться – это могут и собаки, – он умел шутить (что доступно только лучшим из псов), и, более того, у него имелись градации юмора: добрый, саркастический, приятельский, заигрывающий, раздражённый.

Он идеально изучил зримый мир вокруг себя.

Он умел отстаивать свою правоту и ценил своё достоинство.

Он был неутомим. Я ни разу не видел его спящим.

Будучи по характеру пугливым (а с чего бы разумной птице вести себя бесстрашно?), в атаке он вёл себя неумолимо. Своим железным клювом Хьюи был способен мгновенно раскроить палец, лапу, а то и череп мелкому зверьку.

С ним на кухне жили два кота; предприняв несколько попыток достать попугая в клетке, они забыли об этом навсегда. Он бил сразу же, изо всех сил, не церемонясь.

Крик, который он мог поднять в раздражении, перекрывал лай наших огромных собак и человеческие голоса. Джунгли жили в его прапамяти.

В отличие от собак, ему никогда не было скучно.

В своей клетке он неустанно перебирал засовы. Не то чтоб он был одержим побегом; просто если есть засов – отчего бы его не вскрыть.

Качал и двигал цепкой лапой. Заглядывал внутрь недвижимым глазом старьёвщика. Ковырял клювом. Наконец, побеждал.

Со временем все четыре дверки в его клетку были обвешаны самыми сложными скрепками, защёлками и прищепками. Одних хватало на пять минут, других – на час. Над какими-то ему пришлось посидеть с неделю.

Как-то утром спускаюсь на кухню – и слышу там непривычные звуки. Открываю дверь – он. На полу дюжина вскрытых защёлок.

На кухонном столе всегда лежали печенья, чай, сушёные фрукты, сахар.

За ночь он всё это мелко расклевал, раскрошил, растоптал – при этом, кажется, понимая, что занят делом дурным, наказуемым.

Кот и кошка вразвалку лежали на стульях – видимо, уже утомлённые его развлечениями, длившимися не первый час.

Только рот раскрыл, чтоб сказать: «Ну ты и сволочь…» – и здесь он, подобно цирковому конферансье, необычайно звонко, словно бы объявляя свой выход, прокричал:

– Хьюй-ки-и-и-и-и-ин!

Переиначил своё имя на манер одесского артиста смешанных жанров – хотя никто его этому не учил. Я захохотал так, что коты посыпались со стульев.

…Он умел обижаться совершенно на человеческий манер.

Однажды, так получилось, мне пришлось срочно уехать, оставив дом. Хотел вернуться наутро, а вышло – две ночи и ещё почти целый световой день.

Семечек ему насыпал предостаточно, вода была.

Когда я наконец вернулся, собаки – чёрный мастино наполетано Нигга и тибетский мастиф Кержак – встретили меня радостно, и вообще без претензий: счастье, что пришёл. Коты затребовали тройной порции корма и тем были удовлетворены; а этот…

Сразу вспомнился один рассказ поэта Мариенгофа. В пору их совместного житья-бытья под одной крышей с Есениным Мариенгоф загулял с подружкой и ночевать не явился. Когда вернулся сутки то ли двое спустя – Есенин сидел злой, нахохлившийся и на приветствия Мариенгофа никак не отвечал.

Лишь к вечеру Есенин прошептал – таким голосом, словно даже простыл от обиды: гулять мы с тобой можем как угодно, а вот спать надо – в своём доме.

Хьюи повёл себя так же.

Он не поздоровался со мной.

Я приник лицом к прутьям клетки. Он перебрался в другую сторону и отвернулся спиной. Я зашёл оттуда, присев на коленки. Хьюи развернулся и двинулся обратно. Здесь я заметил натуральный фингал у него под глазом и два роскошных красных пера из его хвоста, лежащих на дне клетки.

– Хьюи… – сказал я огорчённо. – Положим, перья ты себе выдрал, и я горько сожалею об этом. Но с кем ты мог подраться в пустой клетке?..

Я насыпал ему лучших зёрен. Накрошил его любимых бананов. Порылся в ящиках и нашёл звонко тренькающий колокольчик – блестящий, зазывной. Для попугая в радость выдрать ему язык и расколоть скорлупку надвое.

К еде он не притронулся. На колокольчик даже не посмотрел.

Я ушёл спать.

Явившись утром, завёл привычные разговоры, которые он обожал.

– Хьюи, кушать хочу. А ты?

Молчит.

– Хочешь орешек?.. Нет? Тогда я сам съем… Хьюи?

Он был непреклонен.

«Может, к нам в дом забралась крыса и напугала его? – гадал я. – От чего он испытал такой шок, что разучился говорить?..»

Это было бы для меня большой печалью: порой по нескольку дней Хьюи был единственным моим собеседником.

* * *

К тому времени я твёрдо выяснил, что звуки он воспроизводит не спорадически, а строго по делу. Это стало великим открытием для меня, скептика.

Он выучил имена детей и животных – и никогда их не путал. Вёл перекличку строго по делу.

Если на улице лаял Кержак, попугай тут же, опережая меня, голосил:

– Кержак! Фу! Заткнись! Закрой рот!..

Без собачьего лая ему и в голову не приходило это кричать. Причём если лаяли соседские собаки, он так не реагировал: выделил для себя голос Кержака – и заткнуть пытался только его.

Нигга вёл себя куда спокойней, и его попугай, как бы поддерживая отношения, просто окликал, едва тот появлялся на кухне:

– Нигга! Нигга! Хороший!

Самих же собак попугай не интересовал. Нигга раз к нему сунулся – и получил в нос. Кержак даже не пытался. Для них Хьюи пребывал в человеческом мире – там же, где подрастающие дети.

Если собаки находились в доме, отдельной его забавой было, пародируя меня, громко отдать долгожданный приказ: «Гулять!». Тогда псы срывались к дверям, а он сардонически хохотал им вслед.

Женщины ему нравились несомненно больше мужчин.

Когда появлялась жена, он – только ей – начинал театрально кланяться, тарабаня что-то несусветное: слов ему на этот раз не хватало, но он ужасно хотел её развлечь, и это было очевидно.

В иной тональности Хьюи общался с давно выросшей дочерью: деятельной, очень с ним дружившей и уважавшей его.

– Кирушка-а-а, – тянул он сладким голосом. – Ты где?..

– Я здесь, милый мой, – повторяла она неизменно.

Он тогда расправлял трепещущие крылья, что-то почёсывал там у себя на мягком и трепетном боку, и тут же приторным голосом повторял:

– Кирушка-а-а… Ты где?

Когда она уходила, он принимался за старое:

– Захарий!

– Зови меня просто «Захар». Орёшь, как на плацу.

– Захарий!

– Ну?

– Я русский!

…Вечерами, вдосталь наругавшись, мы с ним свиристели на два голоса под негромкую музыку.

На мой тихий свист он отвечал с явным удовольствием и в нужной тональности.

Потом я выключал пластинку и пил чай.

Ведомый вдохновением, некоторое время он продолжал мычать что-то для себя.

В эти минуты Хьюи напоминал одинокого профессора, любителя оперы, гудящего под нос: «…пам… па-ба-бам… па-бам… пам…».

* * *

Но ничего этого не было ни на второй день после моей, обидевшей его, отлучки, ни на третий.

Собаки и коты давно забыли, что я вообще уезжал, – но не он.

Я искренне поверил, что Хьюи утратил способность к речи, и раздумывал, какому доктору его показать. Да и лечится ли такое?..

Я спускался на кухню, и мы молчали, как в доме, куда пришла беда.

Я окликал его на все голоса.

Я спел ему несколько песен под гитару.

Я зашёл со стороны улицы и, заглянув в окно, постучал ему. Он тут же перешёл в другой конец клетки, и застыл там, недвижим.

Больше ничего я придумать не мог. Решил: ну что ж, буду теперь жить с немым попугаем. Тоже птица. Обучу её языку жестов.

На следующий день приехала к нам подготовить дом к Новому году помощница по хозяйству – сильная и весёлая молодая женщина.

Не имея привычки давать ей наставления, я сразу ухожу к себе – она сама знает, что и как.

Вскоре я услышал из своей комнаты на втором этаже заливистый женский смех.

Поначалу решил, что она разговаривает по телефону; но в наших лесах связь едва ловит, так что этот вариант мне показался сомнительным.

Я встал с кровати, открыл дверь и стал тихо спускаться по лестнице, боясь спугнуть удачу.

Возле кухни я услышал убеждённый голос Хьюи – он фанфаронисто повторял ей:

– Папа любит Хьюи. Папа обожает! Любит Хьюи, ой. Обожа- а-а-ет.

…громыхала посуда, и молодая женщина хохотала…

Когда помощница уехала, я зашёл на кухню, затаив торжество. Встал у косяка, прислонившись плечом.

– Я всё знаю, – сказал.

Он воззрился на меня. Глаза его как бы пульсировали, потому что зрачки то сужались, то расширялись.

Подумав, попугай неспешно передвинулся к прутьям клетки, чтоб рассмотреть меня получше.

– Ты разговариваешь, – сказал я твёрдо. – Ты не забыл человеческие слова.

Он мягко раскрыл крылья, красиво распушаясь и потягиваясь, потом снова весь собрался – словно бы разом переодевшись во фрак.

И, наконец, чётко произнёс слово, которое прежде не говорил никогда:

– Всё.

Подвёл черту!

Сдерживая смех, я набрал воздуха и спросил:

– Что – всё, Хьюи? Ты перестанешь теперь обижаться?

Развернувшись, он двинулся по своей поперечной рейке, словно бы по бульвару, и, на манер того самого профессора, тихо пропел хриплым баритоном:

– Па-бам… Па-па-бам…

Это была прекрасная музыка. Я никогда не слышал её прежде.

* * *

Поразмыслив, я решил ему отомстить.

В отместку за настойчивого «Захария», чтоб подсбить его спесь, задумал выучить попугая весёлой самоуничижительной скороговорке.

Несколько дней я, как самое важное, повторял ему при всяком случае, делая голос жалостливым до противности:

– Хьюи голодный! Хьюи ослаб! Кормите Хьюи! – и при этом кормил, конечно.

Несмотря на все мои старания, ни малейших подвижек не происходило. Отчаявшись, я даже заподозрил попугая в том, что память его достигла своего предела.

Он поворачивал головку набок – разглядывая меня без малейшего доверия.

Он чувствовал какой-то подвох.

Пришлось сменить предлагаемый вариант.

– Хьюи Злой? Какой Хьюи? Злой, злой, злой? – повторял я грозно.

Он заинтересовался.

Целый день, слушая, как я повторяю эти фразы, он гордо вертел головой. Забирался по толстой верёвке к железному, очень тяжёлому листу, накрывающему клетку, и, упираясь клювом, неистово грохотал им.

На другое же утро, едва я спросил:

– Какой Хьюи? А? Злой? – он с готовностью захрипел:

– Хьюи злой! Злой, злой, злой!

– Ну да, – согласился я.

– Впрочем, с барышнями ты ведёшь себя иначе, – добавил я, подумав.

* * *

Я выносил на улицу банку с пшеном – кормить своего ручного снегиря, – когда залаяли собаки.

Все подвиды их лая я давно различал на слух.

Был лай для острастки: без попытки обидеть или напугать, в треть силы, – на проходящих мимо соседей.

Случался лай в собачьей перекличке с деревенскими кобелями.

В исключительных случаях они вызывали лаем меня.

Зимними вечерами иной раз начинался особый, гулкий, как в колодец, лай: когда на другой стороне реки, у которой мы жили, раскачивались страшные зимние сосны, и меж сосен мелькали дикие зимние звери.

Но сейчас лай был – злой и самый серьёзный.

– Фу! – крикнул я, подходя к дверям, собакам – чёрному, состоящему из бугрящихся мышц мастино наполетано по кличке Нигга и огромному клубку рыже-бурой шерсти, тибетскому мастифу Кержаку, которого я на всякий случай взял на поводок.

В дворовой двери у нас имелись две высокие бойницы – чтоб желающий войти к нам с улицы без приглашения сразу увидел во дворе собак.

Я выглянул в одну из бойниц. Ноги в калошах подмерзали, и я чуть раскачивался, тем самым напоминая самому себе Хьюи.

На дороге, совсем близко к нашим дверям, стояла незнакомая легковая машина.

Казалось, что она, перегревшись, пышет жаром, и в ней сидят столь же жаркие и нетерпеливые люди.

Завидев меня, в машине трижды подряд выдавили длинный сигнал – словно бы приехали к доставщику пиццы, а я не успел с заказом вовремя.

Чтоб рассмотреть их лучше, я передвинулся к другой бойнице.

В машине громко засмеялись, и было очевидно, что по моему поводу.

Опустилось стекло, и оттуда выглянуло смуглое лицо переднего пассажира.

– Эй, хозяин. Выходи, не бойся.

Я ничего не ответил. Я никогда не видел этого лица.

Если бы этот человек не говорил по-русски, я бы решил, что он родом из очень далёкой и жаркой страны. Приехал за Хьюи – и сразу меня оскорбил.

Говорившего со мной пассажира, судя по всему, попросил отстраниться водитель. Пассажир прижался спиной к своему сиденью. Нагнувшись к рулю и глядя в мою сторону, водитель махнул рукой.

Затем громко, как глухому, крикнул:

– Привет!

В машине снова все засмеялись.

Водителя я тоже не знал.

Кержак у моих ног раздувался, хрипя как бешеный самовар: он тоже хотел взглянуть на гостей.

У людей в машине было хорошее морозное настроение. Быть может, в преддверии Нового года они немного выпили.

Мы тоже готовились к Новому году, и, ожидая в гости своих детей, я имел в кармане несколько шутих и крепких, толщиной в палец, петард.

Повинуясь безотчётному чувству, я поджёг одну петарду.

У моих незваных гостей в машине ещё было несколько секунд, чтоб исправить положение, но, как бы забыв про меня, пассажир, обернувшись полубоком, потянулся правой рукой к сигаретной пачке, подаваемой водителем.

В салон к ним мягко влетела петарда, и упала пассажиру в ноги.

Я сам удивился этому звуку: он получился слишком убедительным. На миг показалось, что лопнуло лобовое стекло.

В машине всех будто подбросило.

Отступать теперь было некуда: там сидели взрослые парни – и они сразу догадались, что их не убили, а только унизили.

Пассажир, крича что-то остервенелое, успел распахнуть свою дверь, но и я свою – тоже.

Поводка Кержака хватило ровно на то, чтобы пёс вогнал своё тело в открытую дверь машины, щёлкнув пастью в тридцати сантиметрах от загорелого лица успевшего отпрянуть пассажира. Откидываясь назад, он сильно ударил водителя затылком в нос.

Кто-то из сидевших в машине на задних сиденьях тоже распахнул дверь с противоположной от меня стороны.

За спиной у меня оставалась другая собака – и без поводка.

Мастино наполетано Нигга, в отличие от хрипящего в неистовом бешенстве тибета, вылетел молча, обуреваемый лишь одною мечтой: чтоб я его не остановил.

Он принял решение сам, догадавшись, что с этой стороны они будут мешать друг другу с Кержаком. Обогнув в два прыжка машину, Нигга явился к пассажиру с задних сидений, уже вынесшему ногу на снег.

Лишь безупречная реакция спасла того.

Дверь тут же с хрястом закрылась.

Водитель, отирая кровь с губ и подбородка, включил скорость и мягко сдал назад.

Проехав несколько метров, машина встала.

– Нигга! – крикнул я. – Ко мне.

Это была отлично вышколенная собака.

Он обежал меня справа и сел у левой ноги, никак не выдавая волнения.

Я накрутил поводок Кержака на запястье и тоже усадил его рядом, но с другой стороны. Он продолжал хрипеть от бешенства. Волосы у него вздыбились даже на голове, обращая пса в натурального психопата.

В машине орали, но моё очумелое сердцебиение никак не позволяло мне разобрать произносимые там слова.

…Наконец, я понял: пассажир на переднем сиденье, пихая кровоточащего водителя, требовал: «Дави их нахер! Дави, сказал!».

Немного приспустив поводок, я нащупал в кармане вместе с зажигалкой ещё одну петарду. Вставив петарду себе в зубы, поджёг и тут же бросил, метя на капот машины.

В потной руке я так и держал зажигалку, сжимая её, словно это она взрывала заряд.

Водитель не снял машину с задней скорости и не убрал ноги с педали газа. Взвизгнув, машина сделала слишком резкий рывок назад.

Петарда взорвалась на земле.

Въехав задним бампером в сугроб, они заглохли.

Несколько рук в салоне показывали мне разнообразные знаки, шевелясь с такой страстью, словно их машина уходила под воду.

– Сейчас клюну, – сам того не ожидая, вдруг внятно произнёс я – подслушанным, чужим, скрипучим голосом.

Холодные лапы

В нашем доме часто проживало по несколько кобелей сразу.

Порой они ссорились, и приходилось их расселять.

Но эти двое – чёрный мастино наполетано Нигга и тибетский мастиф Кержак – уживались, как валуны посреди степи.

Мы даже кормили их в одном помещении, просто разнося миски в стороны.

Они вели себя как два бойца, которые заранее знают, что оба не выживут в поединке. Хочешь умереть? – есть хозяйка, выкормившая их обоих творогом с тёплых рук, – умри за неё.

Годовалым Кержак тяжело заболел – и его потащило в сторону смерти: выяснилось, что скелет его рассыпается, и не желает носить собачье тело по земле.

Мы нашли ему лучших врачей, сделали три операции, перевинтили заново суставы, но терпение пса – истощалось: извлечённый из нашего захолустья в подмосковный бензиновый грохот, он мотался по госпиталям и ветеринарным приёмным, спал в утлых больничных клетках, напоминающих гробы, пропах, как инфарктный старик, лекарствами, смотрел на мир затравленно и горько…

Жена, видевшая это всё, однажды собрала Ниггу – и поехала выручать Кержака.

Сняла дом с большим участком возле той больницы, где Кержак тянул свои дремучие дни, и забрала его, сказав докторам, что на процедуры будет доставлять пса сама.

Нигга и Кержак, как и положено мужчинам, встретились без лишних эмоций, едва задев друг друга плечами, и если и обменялись приветствием, то в переводе на человеческий прозвучало оно лаконично: «Приехал, значит» – «Ну а как?».

Выглядывая в окно, жена видела, как они со львиным достоинством лежат рядом, и лишь изредка, не чаще раза-двух в день, играют, совершая мягкие, плавные движенья и обозначая укусы, будто в замедленной съёмке.

Нигга словно бы знал о болезнях Кержака – и берёг его осмысленно, но не унижая этим знанием и не выказывая его.

В положенные дни жена вставала в три утра и везла Кержака в больницу на уколы и осмотры.

Нигга провожал их до ворот и оставался один.

Он вёл себя как старший, хотя было ему всего два с половиной года.

В одиночестве он, подобно другим собакам, не лаял и не выл, но тихо, почти девичьим голоском, поскуливал, будто сам себе напевая зимнюю песенку тоски и одиночества.

Уже вечерело, когда он резко поднимал чёрную голову и довольно взрыкивал: на ближайшем повороте поддавала ходу машина его хозяйки.

* * *

В сердце Кержака словно бы зажгли слабую свечку. Она горела еле-еле, рискуя затухнуть. Вздрагивала, отекая тёплой собачьей слезой.

Но тьма отступила на шаг.

Поняв, что – не брошен, что он любим и нужен, Кержак теперь по три раза в день вызывал визгливым лаем хозяйку из дома. Он просил отвести их погулять в поле: во дворе всё было уже перенюхано, а с той стороны ветер нёс запах прелости, чужих лёжек, птичьих гнёзд.

На трёх с половиной ногах Кержак заранее бежал к воротам, и стоял там, помахивая хвостом.

Нигга же поднимался со своей лежанки на удивление неохотно, и лишь на повторный призыв хозяйки трусцой подбегал к ней, виляя по пути как бы всем телом: «…гулять? да, конечно… иду…»

– Не нравится тебе здесь? – спрашивала жена, вглядываясь в него. – Хочешь домой? На речку?

Кержак, даром что с него совсем недавно сняли швы, всё норовил втянуть Ниггу в забавы на снегу. Тот отзывался – не столько ведомый интересом, сколько из привычного дружелюбия к покалеченному товарищу.

Памятуя о страсти Нигги играть с палками, жена повела собак до не слишком близкого перелеска. Обломила там сухой сук.

– Нигга? Ну?

Нигга вежливо взял палку в пасть и поднял на жену беззащитные глаза: «…только не кидай, прошу, эту палку слишком далеко…».

Она поняла: пёс болен.

На другое утро явилась в ветеринарную лечебницу сразу с двумя огромными кобелями.

Кержак пошёл на привычные свои процедуры, а Ниггу повели по кабинетам.

Томясь предчувствиями, мы ждали результатов несколько дней.

Нигга теперь спал дома – на улице он мёрз.

Мохнатый Кержак тоже лез в дом, но, посидев в натопленной кухне, просился обратно, и выкатывался с крыльца радостный.

Ел Нигга будто по привычке. Что бы ему ни приготовили, во время ужина он вдруг задумывался – и так, вытянув измазанную морду, стоял, глядя куда-то в угол, словно там копошились тревожные тени. Оставляя половину тарелки макарон с мясом, резко уходил за диван и там ложился.

Спустя три дня врачи сообщили: порок сердца.

Он был приговорён.

Приехал спасти товарища – и передарил ему свою жизнь, а сам остался ни с чем.

* * *

Жена привезла Ниггу домой.

Я вернулся в тот же вечер около полуночи.

Все спали.

В былые времена он поспешил бы мне навстречу – но теперь этого не случилось, хотя я откуда-то слышал его слабый запах.

Первым делом решил посмотреть Ниггу на кухне, но с порога развернулся: он в прачечной, откуда-то понял я. Заснул на белье, приготовленном к стирке.

…Да, Нигга был там.

В прачечной горел свет: жена позаботилась, чтобы пёс догадался в темноте, где выход.

Когда я вошёл к нему, он вскинул голову. Хвост его мелко задрожал.

Неловко чертыхаясь, он попытался приподняться. Я рухнул перед ним на колени:

– Нигга, Нигга. Лежи.

Он всё-таки встал и, от счастья – мышцы ослабели совсем, – дважды мелко набрызгал на грязное бельё отчего-то совсем прозрачной мочой.

Мы немного помолчали так, обнявшись.

Чувствуя тяжесть в груди, я пошёл к себе спать.

Уже погасив свет, услышал, как Нигга, выйдя в коридор, некоторое время стоял там, будто вспоминая, где он.

Утром я, едва очнувшись, сразу чутко и болезненно прислушался: раздаются ли снизу какие-то звуки?

С минуту было тихо, а потом наконец заскользила по паласу собачья лапа. Он искал опору, чтобы встать.

* * *

Как у собаки выглядит старость, не сразу и поймёшь.

Но если ещё в прошлом месяце ему по человеческим меркам не было и тридцати, то в этом стало – далеко за семьдесят.

Его морда словно бы теряла очертания. У него больше не блестели прежним смородиновым блеском глаза. Щёки безвольно обвисли.

Шерсть – посерела. А какой он был чёрный!..

Он был чёрный, как самая тёмная вода в проруби. Как уголь.

Теперь у его дыхания был вкус вчерашнего угля в костре.

Мне хотелось сделать для него что-то особенное. Хоть как-то рассказать ему о своей любви и нежности.

Я вспомнил, что привёз из поездки подаренную мне банку чёрной икры.

Решительно взял большую ложку и, несколько раз зачерпнув, переложил в первую попавшуюся склянку половину банки детям. Они, как и мой пёс, никогда этого не пробовали.

С ополовиненной банкой поспешил к Нигге.

Он догадался, что я хочу его полакомить, и, заплетаясь ногами, поплёлся в тот угол, где его обычно кормили.

Я сел на табуретку и поднёс ему раскрытую банку в ладони.

Икра чернела мягкой влажной чернотой, родственной тому окрасу, что он стремительно растерял.

Он понюхал её.

Не поднимая на меня взгляда, начал с бережным интересом есть. Так советские старики, приехав из деревни, впервые пробовали городскую еду.

Вылизав всю банку, взглянул на меня тихими глазами.

Я поцеловал его в сморщенный негритянский лоб.

Шерсть пахла бельём. Даже собачьи запахи покидали его.

* * *

Я перебирал снимки его юности – и удивительным образом выходило, что жизнь пса не была короткой. Напротив, она казалась мне очень долгой.

Никак не мог догадаться, в чём тут разгадка.

Наконец, понял: живое существо не поверяется календарём. Счёт идёт на минуты счастья, что ты испытал рядом с ним.

Выходило так, что с Ниггой мне было счастливо – всегда.

Игры и прогулки с моей чёрной собакой вспыхивали в сознании, как самая счастливая детская карусель. Вокруг этой карусели сменялись времена года. Я видел его то в снегу, то в траве, то идущего по краю огромной лужи. Обойдя лужу, он тут же оглядывался: не упал ли я в эту грязь. Не пора ли меня спасать.

…Теперь Нигга даже не хотел выходить на улицу.

Я открывал ему дверь – и он стоял в нерешительности, глядя на дневной свет. Завидев Ниггу, с улицы лаяли другие наши собаки, вызывая старшего товарища на игру, но его это только пугало.

Едва ли не силком я выволакивал Ниггу на выгул.

Желая его повеселить, в компанию к нему брал бассетов Зольку и Тольку. Вскоре стало понятно, что их темперамент для Нигги невыносим. Он буквально страдал, ища место, где от них можно спрятаться, чтоб не видеть этих пёстрых, кружащих голову движений.

Мы поскорей возвращались домой.

Нигга сразу же шёл к своему вороху белья и, чуть пристанывая, ложился там. Бельё пахло хозяйкой, хозяином, их детьми, человеком, – жизнью.

Он коротко и беспокойно, как в полубреду, спал, подрагивая ногами. Вскоре, устав от своих снов, и попадая по пути лбом в косяк двери, брёл в коридор.

Долго подыскивал себе место.

В детстве этот коридор казался ему длинным. Он мог с разбега пронестись по нему туда и обратно. Теперь коридор был короток, тускл, бесприютен.

Ложась поперёк человеческого пути, он ронял свои кости, словно бы принёс их в мешке, а не в упругом теле, совсем ещё недавно состоявшем из перекрученных, бугрящихся мышц.

Когда с улицы кто-то заходил, он с трудом поднимал голову, и всякий раз подолгу вглядывался в человека, нерешительно повиливая слабым хвостом.

С улицы несло сквозняком, и, чувствуя его, Нигга снова собирал свои кости в мешок. Раздумывал, с какой ноги шагнуть. Наконец, медленно шёл куда-то, где ему не дуло.

* * *

Ударили последние морозы.

Наш старый дом едва справлялся, теряя тепло час от часу.

Днём мы затопили печь: горячих батарей недоставало даже на то, чтоб поддерживать на первом этаже 12 градусов.

Нигга лежал возле печи, глядя, как я подкладываю дрова.

Отогревшись, он поднялся и, выйдя на середину кухни, даже не поднимая ноги, нацедил целую лужу.

– Нигга, – опешила жена. – Что ты натворил такое?

Она сидела за кухонным столом, строго глядя на него.

Бестолково потоптавшись на месте, Нигга прошёл в угол и сел там, спиной к людям. Спина его была так беззащитна и слаба, что жена тут же вышла.

Я вздохнул и отправился за тряпкой.

Пока вытирал, он так и не двинулся с места.

– Нигга, – позвал я.

Пёс не откликнулся, глядя перед собой.

– Ну, ничего, Нигга, – сказал я. – Люди и не такое делают.

Закончив, вышел на улицу, и снегом растёр лицо.

Оглянулся – второпях оставил дверь открытой.

Нигга на сгибающихся ногах шёл к прачечной.

Та оказалась заперта.

Он стоял, ожидая, когда его туда запустят. Но там никого не было, и свет не горел.

* * *

Вечером, решив погреть и бассетов, мы запустили их в дом.

Они привычно навели несусветную суету. Носясь туда и сюда, бассеты не трогали Ниггу, но тот всё равно сердился.

Сначала ворчал. Потом вдруг рыкнул – и рык его был, как в дни былые, грозен.

Бассеты, однако, не успокоились.

Едва дождавшись возможности, Нигга, рявкнув, хватанул одного из бассетов за бок.

Ошарашенный атакой, тот отскочил в сторону.

Нигга поднял голову и заклекотал, как птица.

Он ругался последними собачьими словами.

Он клял весь свет.

Ему были омерзительны эти, пахнущие морозом, дурноголовые собаки. Их несусветный во все стороны бег. Свисающие во все стороны уши. Их розовые языки.

Ему было, наконец, отвратительно то будущее, которое они увидят, а он – нет.

Он не застанет ни весеннего леса, ни половодья. Не первых почек, ни цветов, ни мха. Ни муравьиных куч, ни всего того, чему не знал имени – но любил: как то немногое, что выпало ему увидеть.

…Вечером, зайдя к нему, я увидел, что он свернулся, пытаясь собрать себя в комок. Коснувшись его спины, я отдёрнул руку. Он был жив, но тело его утратило тепло.

Я накрыл его одеялом, и он не шелохнулся.

Голова его виднелась из-под одеяла, как в старой сказке, сюжет которой я забыл, и героев не помнил.

* * *

Нигга ушёл спустя несколько дней.

Он умер во сне, никого не позвав и ни с кем не попрощавшись.

Утром лежал, как чёрное изваяние. Огромные щёки, в которые я, не ведая брезгливости, целовал его столько раз, были недвижимы.

…Кержака мы привезли домой в том же марте.

Птиц ещё не было слышно. Деревья тоже пока не расшумелись по-весеннему. Река оставалась беззвучной. И всё равно казалось, что мир дышит: сразу весь.

Незримая, оживала вода, готовясь крушить лёд.

Несмотря на многомесячное отсутствие, Кержак узнал свою конуру, и занял её с явным, как я заметил, удовлетворением.

Но, словно вспомнив о чём-то, тут же выбрался на улицу.

Неспешно подошёл к другой в том же вольере – к пустующей конуре Нигги – и заглянул внутрь.

Долго обнюхивал порог и полог, но ничего не услышал.

Весна перебивала все запахи.

Дождевой пограничник

Кромешный, стегает ливень, – а он лежит и не уходит в конуру.

Ослабев, дождь шатается на ветру, налетая порывами.

Он всё лежит.

Вернув себе силу, дождь долбит так, словно хочет перебить всю листву на деревьях.

Вода объяла его до самой души. Ему всё равно.

Выйду, окликну – поднимет глаза. На бровях – бисер.

Тяну за мокрый воротник: пойдём в баню, там ещё тепло, будешь сохнуть.

Нехотя встаёт. Шерсть отекает ручьями.

Несёт свою шубу, ставшую впятеро тяжелей.

Зовут – Кержак. Порода – тибетский мастиф.

После дождя, наутро – пахучий медвежий клубок с торчащим наружу рыжим носом.

…В юности, год назад, заболел, и должен был умереть.

Его кромсали, пересобирали, сшивали заново.

Покидал сознание, а затем, медленно пробуждаясь, возвращался в мир запахов, цветов, людей.

Но следом шли очередные, вводящие в исступление припадки боли, мытарства по больничным коридорам, хирургические кабинеты с тазами пыточных инструментов, обрушения в небытие.

Вернулся домой с того света.

* * *

Пока пса не было в нашем деревенском раю, местные обитатели изменились.

Бассеты Золька и Толька выросли, стали ещё громче и веселей.

Веселье Кержаку – претило. Он избегал их игр.

Появились рыжий кот Мур и белая кошка Ляля. Кошку он, как и подобает мертвецу, не видел, но с котом мирился – тот знал заветное слово.

Краснохвостый попугай Хьюи теперь разговаривал, помня всех живущих в доме по именам.

Чёрный мастино наполетано Нигга, самый лучший товарищ Кержака, – умер.

Я отвёл Кержака на лесную могилу.

– Вот, – сказал. – Тут наш Нигга. Поздоровайся, он тебя любил.

Лес Кержака не интересовал. Ему не было дела до птиц и звериных следов. Он избегал цветов и трав, ползущих как черви в сторону солнца.

Вернувшись с прогулки, он ложился во дворе, занимая укрытное место – где-нибудь на веранде за старым креслом.

Человек идёт мимо – даже не шелохнётся. Следит взглядом, не поворачивая дремучей головы.

Иной раз, выглянув из дома, потеряв его, некоторое время смотрю по сторонам.

Наконец, различаю: улёгся в нише за сараем, слившись с затхлой, сырой тенью.

Тихо иду к нему.

По моей одежде и даже по настроенью, выраженному в походке и взгляде, он безошибочно определяет: пойдём ли мы к реке смотреть на воду или нет.

Если я приближаюсь без дела, чтобы просто понадоедать ему, он только качнёт тяжёлым хвостом, не поднимаясь.

…просто понадоедать, Кержак, прости…

Некоторое время он позволяет гладить себя по голове и трепать за ушами, но вскоре уворачивается.

Привстав на передние лапы, Кержак трясёт, всплёскивая ушами, бурой головой, как бы стряхивая человеческие прикосновенья.

* * *

– Скоро дождь. Давай в этот раз пересидим его вместе? – предлагаю.

Никогда не вскакивает, как почти любая другая собака при виде обращающегося к ней хозяина, а некоторое время смотрит снизу, задрав голову.

– Слышишь, гремит? Это гром.

Поверив в серьёзность моих намерений, следует за мной в человеческое жилище.

Дома ищет самый дальний угол.

Выспавшись, тихо, стараясь никому не попадаться на глаза, сходит к грохочущей стиральной машине, возле которой лежит ворох грязного белья. На этом ворохе в свои предсмертные дни любил дремать покойный Нигга.

Кержак там не ложится. Стоит, чуть горбатясь и не дыша.

…Однажды поразил всех.

Живший на кухне в своей клетке попугай Хьюи, разыгравшись, закричал:

– Нигга! Нигга!

Он делал так в прежние времена, если видел мастино наполетано.

С грохотом выбив двойные двери, на кухню ворвался Кержак. Встав у порога, он, жутко рыча, ужасно оскалился. Глаза его были дики.

Вся семья ужинала за столом. Дети оцепенели.

– Кержак! – закричал я. – Кержак! Фу!

Будто не слыша меня, он продолжал клокотать всем звериным нутром, ища глазами: где Нигга?

– Никого нет! – догадался я, медленно поднимаясь, крикнуть. – Он ушёл!..

И, глядя в тёмный угол, как бы подтверждая свои слова, я приказал:

– Нигга, уходи! Уходи домой!..

Только здесь в полной дождевого шума голове Кержака очнулось сознание.

Шерсть на его загривке начала опадать.

– Никого нет, – повторил я, распахивая руки. – Видишь? Нигде нет.

Приблизившись к прутьям своей клетки, попугай Хьюи вглядывался в Кержака.

Раскрывая клюв, Хьюи, словно дразнясь, шевелил своим толстым, с детский мизинец, язычком.

– Только попробуй… – предупредил я его шёпотом.

* * *

Чесаться и стричься Кержак ненавидел.

Всякий раз, когда я, будто решившись на большую уборку, появлялся с огромной кусачей щёткой, которой только и можно было его расчесать, он смотрел на меня заранее уставшим взглядом.

Набравшись терпения, сносил расчёсыванье минут десять, а потом как бы в шутку хватал мою правую кисть, не смыкая зубов.

Я смеялся, тем самым совершая в его воспитании грубую ошибку.

Я не слишком часто занимался дрессировкой оживших мертвецов – и оттого не отличался последовательностью.

Он заранее знал, что осердиться на него у меня не хватит душевных сил.

Я перекладывал щётку в левую руку, правую оставляя ему в зубах, и начинал чесать с другой стороны.

Разгадав нехитрый обман, он стремительно хватал уже левую руку.

– Ладно, – говорил я, – раз ты так… То ещё пожалеешь.

Он смотрел на меня сквозь свою вечно ниспадающую чёлку, как из огромного сумрачного леса.

– Почему ты такой дурак, скажи? – спрашивал я строго.

…У нашего соседа скоропостижно сдох ещё молодой, наглый и крикливый пёс.

Он был на редкость навязчив, хотя в драку на Кержака не лез: облаивал издалека.

Кержак, видя скандального пса, всхрапывал, но больше для виду. Не слишком упираясь, позволял себя увести. В сущности, ему было всё равно.

Но теперь, когда пса не стало, он, проходя мимо соседского дома, вдруг встав, коротко и злобно пролаял.

– Он же умер, – пояснил я Кержаку, еле утягивая его за поводок, словно бы вросшего лапами в землю.

Когда на следующий вечер, в полной тишине и сумраке, Кержак снова, задрав голову и глядя куда-то вверх, в никуда, зарычал, – я понял, в чём дело.

Потому и зарычал, что тот пёс – умер.

Не то чтоб Кержак видел два мира. Скорей, ему, зависшему между мирами, хватало зрения на половину этого мира и на половину того.

С этого берега он лаял на тот.

С того берега смотрел сюда сквозь дождь, заливающий глаза.

* * *

Жара изнуряла.

Жили, как придавленные огромной душной подушкой.

Заколтунившийся до самых глаз, Кержак страдал.

Плавать ему, с его наполовину железными суставами, было нельзя. Заходя по грудь в нашу тихую реку, он едва ли мог охладиться: кожу, спелёнутую шерстяным свалявшимся покровом, вода едва доставала.

И я решился.

Нацепив на него строгий ошейник, завалил пса набок. Уселся ему на живот и твёрдо сказал:

– Всё.

И начал работу.

Подрагивая от ужаса, он часто дышал, глядя в сторону. В руках у меня были красные лязгающие ножницы для стрижки овец. Быть может, он решил, что я хочу сделать ему очередную операцию в домашних условиях, и приготовился на этот раз окончательно умереть.

Спустя час я понял, что, не привыкшие к такой работе, мои пальцы ломят и саднят.

Оставив его на три минуты, я нашёл в зимних вещах перчатки – и продолжил в них.

К вечеру двор вокруг нас был в слипшейся, едко пахнущей шерстяной рвани и в бурых, косматых клоках: словно я постриг чёрта.

Выглядел пёс омерзительно: с одной стороны – ещё волосатый, с другой – словно бы подранный страшным, страшней его самого хищником.

С утра мы продолжили.

Он по-прежнему ожидал боли, но понемногу его постигало новое, неожиданное ощущение: тело пса начало дышать.

Он словно прислушивался к себе – и, вместо ожидаемой муки, испытывал облегчение.

Несколько раз я в запале слегка попадал ему лезвием по самой плоти. Медленно текла его тёмная кровь, но, на удивление, этой боли пёс почти не чувствовал.

Так прошёл второй день.

На третий к вечеру я начал выкраивать на шее и за ушами последние колтуны, и сильно задел ухо.

Оно оказалось куда чувствительней спины и боков – и пёс восстал! Извиваясь всем телом, попытался вырваться из-под меня – и я выпустил его сам, смеясь.

– Не ругайся! – закричал. – Я согласен!.. Ну?.. Давай подметать. И пойдём на речку.

Было ещё светло, когда мы вышли со двора.

Обычно плетущийся за мной, он бежал впереди.

Пёс будто помолодел. Он чувствовал вечернее солнце, но оно уже не томило, а разливало по телу горячую сладость.

Но, увы, он был ужасен.

У него оказались кривые, старушечьи, вывернутые ноги. Он имел шакалье тело. Его позвоночник был искривлён. Хвост оказался похож на переломанное коромысло.

Если б собаки имели свой ювенальный суд, меня б лишили родительских прав.

Я твёрдо решил не показывать Кержака людям, пока не обрастёт заново.

И лишь невыстриженная шея придавала этому диковинному существу особую, жуткую стать: хилое линялое туловище на кривых ногах венчала бесподобная львиная башка.

Он зашёл в реку – и стоял там, блаженствуя.

С того дня мы всегда выходили к воде на заре или после заката, чтобы наши соседи не разглядели его даже издалека.

* * *

С недавних пор мне нравилось отмечать своё рождение одному.

Я давно не пью даже вина, и лишь в этот день с утра удивляю себя одной рюмкой крепкого спиртного.

Седьмого июля в полдень я вышел на улицу, подхватив по дороге бутылку старого коньяка.

Солнце великолепно сияло.

Кержак, как чёрт-новобранец на испытательном сроке, встретил меня взмахами своего отвратительного хвоста, которого он сам в первые дни после стрижки, оборачиваясь, пугался – и пробовал укусить.

Рюмку я забыл, поэтому выпил из подвернувшегося на банной веранде гранёного стакана.

Через минуту зренье моё поплыло.

Зато я понял, что могу смотреть на солнце, пусть и сквозь слёзы.

…Мою истому прервал лай Кержака. Он бился в нашу уличную дверь.

Ленясь подниматься с крыльца, я вслушивался до тех пор, пока не понял, кто пришёл.

Это был алкоголик Алёшка, сосед.

С тех пор как у нас появился Кержак, Алёшка знал, что во двор ему дорога заказана, но в гости всё равно наведывался.

Алёшка обладал замечательным уменьем вести со мной беседы с той стороны забора без моего участия – выступая и за себя, и за отсутствующего собеседника.

Отерев на удивление сырое лицо, я выглянул в бойницу двери.

Алёшка стоял ко мне спиной. Он декламировал наизусть есенинские стихи, причём смешал сразу два: одно, страшное, про то, как деревенский хозяин утопил щенков, другое, безмятежное, где поэт просил доброго пса дать ему лапу.

Смысл перепутавшихся стихов, вопреки всему, не терялся, но, напротив, усиливался.

Читая, Алёшка воздевал правую руку, которую, подходя к финалу выступления, он как бы случайно поднёс к бойнице двери, растопырив грязные пальцы. Я вставил туда стакан.

Высунув вослед руку с бутылкой, налил ему всклень.

Держа стакан на весу, Алёшка твёрдо сказал:

– Один – не буду.

Я молчал; но Алёшка не слишком нуждался в моём ответе.

– «Что ты не будешь? – спросил он сам себя, понижая в моей манере голос. – Не будешь один стакан?» – И тут же звонко ответил своим голосом: – Нет! Я не буду пить один в такой день!

Я засмеялся и потянулся к нему ополовиненной бутылкой, чтобы чокнуться.

Он остановил моё движенье взмахом руки.

– «Что не так?» – спросил он себя снова в моей строгой интонации. – Пойми, – проникновенно ответил сам себе Алёшка, – если ты будешь пить из горла, ты можешь повести себя неискренне. Ты можешь только пригубить! В надежде, что я не замечу! Но я – замечу! И – огорчусь!

…Я пошёл за стаканом.

По пути прихватил вторую бутылку коньяка.

Мы выпили их обе под лай Кержака, так и чокаясь через бойницу двери, закусывая по очереди одним огурцом.

За всё это время я не сказал ни слова, зато Алёшка не умолкал, хотя скорость его речи снижалась, а с какого-то момента слова будто липли к губам.

…Сам не заметив как, я ушёл в дом.

Обнаружил себя на кровати совершенно пьяным. Солнце свисало с крыши и расползалось по дому, как жареная яичница.

Кержак на улице молчал.

«Я забыл его напоить! – вспомнил я. – Себя напоил, а его – нет».

* * *

Шорты и майку я скинул, спускаясь с крыльца. Они повисли на перилах и тут же сползли мне вслед по ступеням.

Махнув Кержаку, удивительно пьяный, я поспешил к реке.

Нам повезло: несмотря на прекрасную погоду, пляж был пуст.

Кержак, как и было у него заведено, с неспешным достоинством подошёл к воде и, обнюхав её сперва как следует, начал пить.

Я нетерпеливо ждал его, чувствуя, что никак не трезвею на палящем солнце.

Надо было искупаться.

Река наша – мелководна, чиста, песочна. По ней можно идти достаточно долго, прежде чем встретишь действительно глубокое место.

Меня вспугнули голоса.

Кто-то шёл сюда, и нам нужно было спрятаться, а поводка я не взял.

– Кержак, – взмолился я. – Пойдём. Бросай свою воду, её тут много, она тут везде.

Я потянул его за ошейник, пёс нехотя шагнул, но сразу же встал, глядя на меня: что ещё за такое, мы никогда не ходим по воде.

– Нет, ходим, – сказал я. – Ты же видел, как я гуляю по мелководью с другими нашими собаками. Пока ты, хромоногий урод, стоишь на берегу и лаешь нам вслед. А сегодня мой день рождения, и ты пойдёшь со мной. Иначе тебя увидят люди и засмеют. И вообще, мне плохо, и я хочу купаться.

Голоса были всё ближе.

– Ну-ка, со мной. Это приказ! – прохрипел я, и поволочил его то за ошейник, то за ухо вдоль берега.

Мы путались в кустах, лезли сквозь прибрежные водоросли, он, хоть и в раздражении, волочился за мной, – и, прежде чем люди вышли на берег, мы ушли за поворот и стали для них невидимы.

Там я упал на живот на мелкоте, и начал пить.

Кержак стоял возле, по-прежнему не слишком довольный.

Я толкнулся ногами и, помогая себе ладонями, двинул тело вперёд по воде, задевая песок животом.

Меня мутило.

По воде скользил раскалённый леденец солнца.

Стаи мальков, заслышав нас, уходили на глубину.

Если в ладонь попадалась ракушка, я доставал её и, сев посреди реки, бросал Кержаку, надеясь его заинтересовать.

Он шёл следом, брезгливо ступая по воде, но там, где берег не был слишком высок, выходил на сушу.

Мне казалось, что мы движемся быстро. Но, оглянувшись назад, я увидел, что, начав сплавляться возле зависшей над рекой, с вырванными половодьями корнями сосны, мы едва пересекли её серебристое отраженье.

– Кержак… Надо поторопиться… – звал я, еле преодолевая дурноту.

Выпив речной воды, я словно бы догнался, разом став ещё пьяней.

Я давно забыл это чувство – хмельного, тягостного морока. Оно было мне противно, как вернувшаяся душевная болезнь.

Я нырял под воду – и двигался так, надеясь, что протрезвею.

Заваливаясь на бок, следил, идёт ли за мной Кержак.

У него не было выбора. Оказавшись тут впервые, он опасался остаться один.

Выползая на глубину, я позволял течению сносить меня, напоминая большую бесхвостую ящерицу, с выбеленной солнцем кожей и высохшим зобом.

Мы миновали ещё один речной изгиб, следом – третий, и деревня наша осталась позади.

Не слышался теперь ни лай собак, ни крики детей, выбежавших на пляж.

Вокруг лежали дикие леса.

Сегодня древесные вершины казались мне особенно высокими и враждебными.

Надорванные корни прибрежных, стоящих на высоких берегах деревьев свисали как высохшие кишки.

Реку пересёк длинный уж.

…я запутался в рыжих водорослях, и, усевшись, долго отирал их с рук и с живота…

…вскоре меня вырвало коньяком. С ненавистью я разогнал едкое пятно по воде, и поскорей оставил это место, неловко шлёпая ногами и взметая брызги…

…на следующей излучине я ступил на корягу и поранил пятку.

Некоторое время я не чувствовал ничего, пока не увидел за собой кровавые, тут же расплывающиеся пятна.

– Кержак, перекур и перевязка, – обрадовал я его и полез на берег.

Рана оказалась не слишком глубокой, но болезненной. Несколько раз я омыл её водой. Кровь продолжала струиться.

Я зажимал рану ладонью, пока кровь не показалась меж пальцев.

По лицу моему и по груди стекал обильный и кислый пот, какой бывает у пьяных людей. Я торопливо вытер его, и только спустя минуту заметил, что весь покрыт кровавыми, сразу подсохшими разводами.

Мне стало ещё противней.

Оглядевшись, я не увидел ничего, чем возможно было бы остановить кровь, и решительно, хоть и не слишком ловко, задирая пьяные ноги, снял плавки.

Выжав их, я приспособил плавки на раненую стопу.

Сидя на берегу, я глядел сощуренными глазами в лес и время от времени облизывал губы.

Хотелось пить, но до реки было несколько метров.

Кержак прилёг неподалёку, найдя тень.

Солнце толкнуло меня в лоб, и я упал на спину, а потом свернулся, стараясь скрыть пах.

«…никто не видит, – сказал я себе. – Скоро всё пройдёт, лежи».

И потерял сознание.

* * *

Очнулся, засыпанный собачьим лаем, словно тяжёлым битым хрусталём.

Лай был повсюду.

Лаяли надо мной, вокруг меня, внутри меня. Лай переливался из лая в лай, и лаем отдавалось, кривляясь, эхо.

Я резко поднялся и сел на землю.

Плавки слетели с ноги – и валялись засохшей кровавой тряпкой поодаль, все в налипшем песке.

Кожа моя пахла окалиной и сухой кровью.

Напротив меня, посередине реки, стояла лодка. В лодке сидел Алёшка и делал мне знаки руками.

Поначалу я подумал, что лай Кержака заглушает его голос, но вскоре догадался, что Алёшка осип.

Он долго звал меня.

С какого-то времени он был уверен, что я умер. Я был окровавлен, бледен и недвижим. Вокруг меня на песке всё было в крови.

…Сплавлявшиеся по реке городские люди решили, что меня загрызла страшная, дикая, не похожая ни на что живое собака.

Они пытались отогнать этого гадкого зверя, но пёс неистово кидался на них, и люди вернулись в нашу деревню, чтобы позвать на помощь.

В деревне они застали только Алёшку.

Теперь Алёшка размахивал руками и сипел, загнав свою лодку на мель, чтоб его не сносило.

Туристы уплыли в селение, располагавшееся ниже по течению, чтобы найти местного врача или вызвать скорую помощь.

Но там не было никаких врачей уже тридцать лет и три года.

* * *

Дотянувшись, я ухватил и, с хрустом сломав в нескольких местах, расправил кровавые плавки.

Пока я одевался, Алёшка смотрел в сторону.

Поймав Кержака за ошейник, я разлаписто обнял пса, сжав его пасть, чтобы он наконец замолчал.

Наступила невероятная тишина.

Кержак горячо дышал мне в грудь.

– Тихо, – сказал я ему в темя хриплым голосом, словно это я сам только что целый час лаял. – Тихо. Это Алёшка. Перестань. Всё.

Песок был чуть влажный.

– Что, дождь был? – спросил я Алёшку, трогая себя за горло.

Он хотел ответить словами, но слова с первого раза не получились, и Алёшка кивнул. Собравшись с духом, процедил:

– Только что. Короткий. Еле-еле. – И, подумав, добавил: – Тёплый.

Я потянул Кержака за ошейник и, с трудом встав, сделал шаг, чтобы начать обратный путь.

Кержак, косясь на Алёшку, двинулся за мной.

Мы вернулись к воде.

Облепленный смешанным с кровью песком, я лениво обмахивался. Ладони тоже были кровавые и в песке.

Нога моя мягко саднила. В рану забивались как бы стеклянные песчинки.

Алёшка, держась на некотором отдалении, грёб за нами.

Попадая на очередную мель, он сталкивал лодку веслом.

На последнем, ведущем к нашему дому речном изгибе Алёшка, обретший наконец голос, начал, как бы не мне, а в никуда, выкрикивать слова.

Иногда его голос временно пропадал. Тогда, собравшись с духом, Алёшка переговаривал заново.

– …круг очертил! Человек лежит, а чёрный кобель очертил круг, и бегает по кругу. Как цирковой зверь.

Мы снова пересекали серебрёное отражение обречённой сосны.

– …И в круг – никого не пускает! Лает на меня, как припадочный. Лает на лес! Весь заходится! На берег тоже лает! В обе стороны! А потом снова на меня. И снова в лес. Задыхается, а не перестаёт…

На нос Кержаку сел слепень, я поймал его и раздавил в кулаке.

– «Кобель в лес лает, а ты чем был занят?» – спросил, как бы воодушевляясь рассказом, сам себя Алёшка. – Отвечаю, чем! Я, пока чёрный кобель в лес лает, хочу веслом достать человека. Проверить: жив или нет.

На миг мне показалось, что речь ведётся о ком-то ином.

– А он снова ко мне! «А ты испугался собаки, что ли?» А я не испугался – а вот полвесла у меня нет! Разодрал лопасть, как бумагу!.. И не лает уже, а каркает по-собачьи на меня! А потом – снова в лес кидается. А потом – в сторону, на пустой берег лает! Туда, где никого и нет…

– Есть, – сказал я.

Лебединый

Кай появился в нашем доме негаданно.

Щенка русской псовой борзой, уезжая на очередную войну, оставил утром на пороге, прицепив записку к ошейнику, международный террорист Злой – мой сослуживец, живший тогда с нами.

Так и не спросил потом, где он его нашел.

Щенок имел ничтожный вид.

Тонкий череп, куда и ложка мозга не поместится. Ноги, казалось, вот-вот переломятся на ветру. Впалый живот. Кудри его тогда ещё не завились – и шёрстка была белобрысой и жалкой.

Другие наши собаки смотрели на него с некоторым недоумением.

Никогда не имели мы такого уродца.

Первым его в семью принял огромный рыжий кот Мур. Они тогда были примерно одного размера и веса. В игровых поединках кот неизменно, с некоторой даже ленцой, побеждал Кая, и тот не сердился, но лишь был благодарен, что к нему снизошли и удостоили вниманием.

Наигравшись, Кай забирался глубоко под стол, чтоб сосредоточенно расти в одиночестве. Время от времени он истошно, пугая всё живое, вскрикивал.

Кости пробивались внутри него, как цветы.

Международного, как нам настойчиво сообщали, террориста Злого арестовали вместе со всей командой остальных наёмников по пути на очередную заморскую войну, и теперь мы слышали родное нам имя в выпусках новостей. Ему грозили то ли смертная казнь, то ли 25 лет тюрьмы строгого режима.

Кай кричал. Диктор обещал Злому и подельникам жуткую кару. Хотелось придушить щенка.

…На вторую неделю ареста диктор сообщил: Злого вывезли на границу и передали по обмену российской стороне.

Я схватил щенка, чтобы обнять и обрадовать. Он пронзительно заверещал, что, впрочем, лишь добавило мне радости.

* * *

К году вторым другом Кая стал пушистый щенок тибетского мастифа по кличке Кержак, тогда ещё, как многие дети, открытый к дружбе и ласковый.

Кобели не совпадали ни в чём – и оттого, видимо, ладили.

Кержак был как обросший шерстью надутый воздушный шар, а Кай был словно сдавленный прессом.

Они играли неспешно и нежно, никогда не ссорясь и не обижая друг друга.

Вытягивая гусиную шею, Кай медленно клацал своей длинной, как у щуки, пастью над буйной шубой Кержака, пытаясь добраться до его уха. В эти мгновения Кай напоминал изящного парикмахера.

Кержак плавно нырял в сторону и возвращался откуда-то сбоку, медленно неся раскрытую, ужасную, но при том улыбающуюся пасть, в которую, казалось, вместилась бы голова Кая целиком.

Кержак тоже лишь обозначал захват. Кай, зная, что его не обидят, гибко переносил в сторону утлое тело своё.

Наблюдая этот восхитительный танец, я уже знал, что Кай хоть и слабей Кержака, но зато несравнимо быстрее.

На прогулках Кай вмиг уходил от всех наших собак.

В нашем доме жили ещё два бассета: Золька и Толька.

Оглашая окрестности трубным лаем, бассеты гнались за белоснежным юным псом, но догнать его могли, только когда он, почти вдвое ломаясь, разворачивался в полёте и, едва касаясь земли, тут же летел к ним навстречу, легко перепрыгивая через Тольку и Зольку, на несколько мгновений терявшихся: а где он? только что ведь был?!

Кай не боялся воды: однажды, играя, бросился в апрельский, ещё полный льда ручей, переплыл его и, отряхнувшись, весело пробежал вдоль берега.

Летом же, на вечерних прогулках, утомлённый жарой, с разбегу влетал он в реку, и некоторое время плавал на середине, напоминая ископаемое животное допотопных времён: в любую минуту вослед за длинной шеей и головой которого может показаться огромное туловище, а затем – гусиные ноги размером с прибрежные молодые берёзки.

* * *

Мужая, Кай жил наособицу и вёл себя поэтически.

Он не проявлял ни сумрачной дикости Кержака, ни разбойного веселья бассетов.

Был похож на молодого Пушкина, только альбиноса.

В лесу гонялся за птицами и бабочками, дурея от запахов и норовя при всяком удобном случае на обратном к дому пути убежать.

Потеряв Кая из виду, я некоторое время звал его. Волновался, потом злился. Он так и не шёл. Раздосадованный, я возвращался без него.

Всякий раз, когда я был уже возле нашего двора, он вдруг появлялся. Вид при этом имея сразу и виноватый, и плутоватый.

Я подзывал его. Медленно подойдя, Кай садился и, пригибая голову, выслушивал нотации о том, почему он дурной и не получит ужина. В следующий раз тебя съедят волки, обещал я ему. Всё это время он внимательно следил карими глазами за тем, чтоб его не ударили.

Хотя его никто и пальцем никогда не тронул, он почему-то боялся побоев, и не стеснялся это выказывать.

Несколько дней, а то и неделю после этих нотаций Кай оставался послушен.

Затем побег – с непременным возвращением возле самого дома – повторялся.

Так я понял: он играет. Сбежав, прячется неподалёку, и всю дорогу ведёт меня, наслаждаясь тем, что я его не вижу.

Вскоре я догадался, как можно предотвратить его побеги.

За минуту до исчезновения Кай отставал, становясь как бы рассеян, но при этом следя за мной боковым зрением. Ему было важно, чтоб я не стал свидетелем обмана.

Приметив его вороватое движение с целью юркнуть в ближайший куст, я кричал: «Кай, я вижу тебя!» – и он тут же отменял своё решение.

Понуро – «Ах, игра не удалась…» – шёл ко мне. В этот вечер новых попыток сбежать уже не предпринимал.

Но если же это его движение я пропустил – Кай считал свой побег законным.

Потеряв Кая, я не слишком опасался за него и за наших соседей: посторонних людей он последовательно обходил, и со стороны могло даже показаться, что Кай труслив. Когда к нам заглядывали гости, Кай немедленно прятался в конуре. Бирюк! Мне нравилось это его качество.

…Очередной побег случился зимой.

Подойдя уже ко двору, я остановился, поджидая его. Но в этот раз Кая не было.

Я завёл остальных собак и решил выпить чаю.

Вышел через полчаса – его нет.

– Тьфу, сволочь, – выругался, и, оставив дверь во двор открытой, вернулся в тепло, надеясь заняться домашними делами.

Но дела не ладились, и вскоре я снова стоял на улице в ярко-жёлтом свете фонаря. Надо мной висело чёрное небо.

То ласково, то сердито, то примирительно я звал его, пока вдруг не почувствовал: он здесь.

Замолчав, стал прислушиваться. Не раздавалось ни шороха, но я был уверен, что не ошибаюсь.

Медленно поворачиваясь, я с величайшим тщанием оглядывал всё находившееся в поле моего зрения. Соседский забор. Огромную сосну напротив дома. Качели на этой сосне. Дорогу, уходящую вниз – к близкой, но сейчас невидимой реке.

Я услышал легчайший треск ветки.

– Кай, – прошептал я, весь обратившись в слух и внимание.

Открытая дверь во двор была у меня за спиной, в полутора метрах.

…Немыслимым образом я всё-таки пропустил его. Мелькнула тень – и, резко обернувшись, я увидел только пышный белый хвост.

Остановившись в глубине двора, Кай разглядывал меня чуть вопросительно, но явно не испытывая вины: «Я же дома, за что меня наказывать?».

Видя моё приближение, он всё равно чуть подобрался. Восхищённый им, я издалека успокоил его:

– Ты прав, прав.

Он был очень красив – в февральском сиянии, в редких, кружащих над ним снежинках, тут же растворяющихся в его чудесной, с мягким бежевым отливом, шерсти.

Посадка головы его была грациозна, а нос чуток. Весело и чуть залихватски выглядели его уши: одно, как положено, свисало, а другое вывернулось набекрень. Внутри, в раковинах, уши его имели нежно-розовый цвет.

Безошибочно разгадав мой настрой, он поспешил к дверям дома: «Тогда я ночую под крышей».

Пушкинская непринуждённость в Кае подкупала.

Я распахнул дверь, и он пронёсся по коридору к самой дальней, просторной, пустующей комнате.

Я запустил его туда – и он сразу же, не сомневаясь, легко запрыгнул на огромный, отличным бельём застеленный диван.

Лёг поперёк, прямо на подушки. Выжидательно посмотрел на меня.

«Иди теперь, – говорил его взгляд. – И свет выключи».

…Утром в комнате запах был – словно там ночевал чистый помыслами юноша, ангельской, должно быть, природы, у которого в тёплых волосах вкус мороза.

– Проваливай, – сообщил я ему, распахивая дверь.

Он без обиды скатился с дивана и потрусил к уличным дверям.

Глядя на его независимую походку, я с удивлением думал: все прежние наши собаки обращались ко мне на «вы». (Кержак не обращался никак, для него я – «он».) Кай же молча держит дистанцию, но едва есть возможность – тут же сокращает её, переходя на «ты».

* * *

Утром я выходил к забору вольера. Кай легко возносил своё трёхлетнее окрепшее тело, встав на задние лапы и весьма ловко бросив передние мне на плечи. Он бережно приближал тонкий нос к моему лицу то слева, то справа, как бы челомкаясь со мной. (На самом деле – обнюхивал, выясняя, что у меня было на завтрак.)

Бассеты, разевая пасти, пахли так, словно только что ели пельмени со сметаной; Кержак – дышал печкой с запечёнными грибами; от Кая же веяло пресной речной водой с привкусом хвои.

Я открывал двери вольера – и он, слыша команду, тут же садился, не переставая при этом нетерпеливо перебирать тонкими ногами.

Надев ошейник, я отпускал его, разрешая обнюхать украшенный ночным снегом двор, и подзывал Кержака. Тот, прихрамывая спросонья, приближался, разевая счастливую пасть.

Я часто гулял, взяв их двоих: мне нравился контраст – белоснежный, неутомимый Кай и чёрно-бурый неспешный Кержак в белых снегах меж чёрных сосен.

В лесу Кай делал зигзаги, двигаясь впереди, но возвращался каждые несколько минут за лаской и лакомством.

Кержак шёл на одном и том же расстоянии позади меня, иногда принюхиваясь к обочинам, и никогда не сходя с протоптанной тропы в снег.

Дождавшись, когда Кай заиграется и пропадёт из виду, я уходил в сторону боковой тропкой, и, высмотрев себе схрон под елью, перепрыгивал с тропы туда, поспешно закапываясь в снег.

Через какое-то время Кай понимал, что меня нет.

Затаившись, я смотрел из-под ёлки, как он, высоко держа голову над землёй, летит обратно – словно бы несомый незримыми лебедиными крыльями.

Движение его ног моё зренье не способно было различить: взметая снег, ноги как бы струились.

Всякий раз без исключения, ровно напротив того места, где я исчез с тропки, он – занося зад, с юзом, – тормозил, и отличным прыжком переносил себя в сугроб, ещё не видя, но уже чувствуя хозяина.

Кержак, торопящийся к нам по тропке, удивлённо и подслеповато разглядывал происходящую суету.

В три прыжка Кай достигал меня. С задетых им еловых ветвей охапками сыпал снег. Счастливо дыша, но не улыбаясь, а как бы серьёзно, он втыкал мне нос куда-то в шею, потом в ухо, потом в щёку, тем самым говоря: я нашёл, видишь, нашёл, давай лакомство, корми меня скорей.

Смеясь, я извлекал из кармана мелко порезанное сало или обрезки сыра, и он шумно ел с рук, а потом вдруг, без предупреждения, падал на меня всем телом, чтоб я обнял его одной рукой за шею, а другой почесал по спине.

Раскапывая носом воротник моей куртки, он засовывал голову почти целиком мне за пазуху, куда-то прямо под мышку. Было весело слушать, как он там, фыркая и наслаждаясь, дышит человеческим теплом.

Смех мой разносился далеко.

Встав передними лапами на сугроб, Кержак, не слезая с тропки, смотрел на нас задорным взглядом, а я кричал ему:

– Кержак, он такой стервец! Всегда находит!.. Кержак, только не лезь сюда и ты ещё! Мы идём, идём!..

Я безуспешно пытался сдвинуть Кая:

– Вставай, стервец белобрысый!

Дыша у меня за пазухой, Кай отказывался подниматься.

* * *

Когда миновала пора юности, Кержак утвердился как сильнейший.

Медленно надвигаясь мохнатым пахучим клубком и скаля зубы, он мог загнать Кая в конуру.

При желании ещё раз утвердиться Кержак отобрал бы у Кая и обед – но мы кормили их раздельно.

Кай был очень сильный и выносливый пёс. Он не боялся ни одну из многочисленных соседских собак. Но Кержак легко вгонял его в ужас.

В молодости Кержак пережил несколько операций, он был неповоротлив и носил в суставах железные штифты; и, быть может, железные ноги и его хромота казались Каю признаком потусторонней злобной силы.

Но однажды в ту зиму я стал свидетелем открытия, что совершил для себя Кай.

Напившись в проруби, необычайно довольный Кай понёсся вдоль реки. На пути его оказался задумчиво смотревший на другой берег Кержак. Огибая в затяжном прыжке Кержака, Кай безотчётно, ведомый гончей природой, легко хватанул его за хвост.

Спустя миг Кай был уже настолько далеко, что не успел запомнить, огрызнулся ли Кержак.

Остановившись только метрах в тридцати, Кай развернулся. Склонившись грудью и головой к земле, как делал всегда, готовясь к атаке, он смотрел на Кержака.

Кержак, осознавший всё, смотрел на него.

Они оба поняли, что́ случилось.

Кержак знал, что Кай был недосягаем. Если пойти к нему – он окажется ещё дальше.

Кай же знал теперь наверняка, что, если имеется пространство для манёвра, он может отомстить Кержаку за все испытанные им страхи.

На следующей же прогулке, когда мы оказались у последнего деревенского дома, за которым начинался лес, Кай, видя, что тут нет ни одного угла, где его возможно было бы зажать, выждал минуту и, стремительно набрав скорость, пролетел мимо Кержака, точь-в-точь повторив вчерашнюю шутку.

Он не хватал Кержака ни за бок, в котором рисковал зарыться мордой, ни тем более за ногу или за ухо. Он выбрал самое обидное – хвост.

Кержак только щёлкнул зубами – но снова было слишком поздно.

Когда это повторилось и на третий день, я выругался на Кая:

– Как тебе не стыдно, помещичья твоя порода! Он же инвалид! Когда б он бегал – ты б не унёс свои тонкие ноги!

Кай выглядел беззаботно и делал вид, что не слышит меня.

На очередной прогулке я нарочно шёл позади Кержака, чтоб не пропустить атаку Кая. Но Кай и меня не побоялся. Он возник и исчез так стремительно, что я лишь прокричал ему вослед бессмысленную ругань.

…Кержак, униженный, страдал.

Теперь он старался не спускать с Кая глаз. Едва только Кай намечал атаку, Кержак грузно и нелепо падал на зад. Подскочивший Кай уворачивался от зубов Кержака, и отбегал, не свершив задуманного.

За Каем, хватая подвернувшийся сук, спешил я, крича обидные слова.

Но, отступив, Кай не забывал своих намерений – и терпеливо, не выказывая того, следил и дожидался, когда мы забудемся и отвлечёмся.

…И вот я слышу цокот его тонких, настигающих цель ног, поспешно, едва не падая, оборачиваюсь, а там – разрывающая сердце моё картина.

Кержак, только что укушенный за хвост, сидит и смотрит на меня детскими глазами. В круглых глазах этих безответный вопрос: отчего так, за что?..

…Отчаявшись в человеческой помощи, однажды Кержак догадался, как быть.

На обратном пути из леса я всегда брал Кая на поводок, чтоб он, завидев чужую собаку или кота, не умчался вослед. Кержак же, хромая, шёл за мной.

В тот день Кержак, не подавая виду, дождался, когда щёлкнет карабин на ошейнике Кая.

Но едва я, привычно шепнув борзой «…пошли», тронулся с места, – Кержак с разгона влетел в Кая, и этим ударом завалил его на бок.

Засмеявшись, я попытался отогнать Кержака, но не тут-то было! Он вывернулся, и, едва Кай привстал, сшиб его опять, наметив при этом вполне ощутимый укус за горло!

Кай заполошно вскочил, но, так как был на поводке, сбежать уже не мог, и воззрился на меня в ужасе: спаси меня от этого медведя, разве ты не видишь, что он рехнулся?

Нет, я не рехнулся, ответил Кержак, – и, боднув мощной башкой Кая в бок, завалил его снова.

Еле отбил тогда Кая от Кержака.

– Прекрати! – кричал, уже не зная, смеюсь я или плачу. – Перестань!..

* * *

Кай, спущенный в конце деревни с поводка, как обычно, был впереди, обнюхивая что-то, но вдруг сорвался; я даже не понял, куда, и значения его рывку не придал.

Мы с Кержаком так и шли, не торопясь и не беспокоясь: деревня за нашей спиной в будничный зимний день казалась вовсе вымершей, соседские собаки сидели по дворам, а лесной зверь так близко к жилью зимой не подходит.

Только спустя полминуты, выйдя на прямую, я увидел, что Кай треплет какого-то зверька.

Вгляделся: кот.

Кричать отсюда было бесполезно.

Видя, что я спешу к нему, Кай, держа в зубах, казалось, уже бесчувственную добычу, вильнул во двор заброшенного дома на отшибе.

Там я его и застал.

– Фу! – крикнул, подбегая.

Кай присел, держа драного кота в зубах.

– Брось! – повторил я.

Он медленно, опустив голову, разжал челюсти, и кот криво выпал. Он был ещё жив.

– Кай! – я задрал его голову к себе, чтоб обругать, и ужаснулся: обычно карие глаза его были совершенно, целиком, чёрные.

Вид он имел грешный и блудливый.

…так в любую войну выглядят мародёры и насильники. На человеческих затылках будто бы подраспускают тесёмки, оттого их щёки, губы, лбы чуть оплывают, меняя привычное своё расположенье, а потемневшие бесстыжие глаза скользят, не в силах остановиться ни на одном предмете…

– Господи, а это что? – охнул я, не заметив впопыхах, что длинная морда Кая от глаза почти до самых ноздрей была распахана на полсантиметра вглубь кошачьим когтём.

Борозда удивительным образом не кровоточила. Внутри она была розово-чёрная.

Пока я разглядывал Кая, кот, волоча за собой длинную кишку, отполз, но тут же оказался в зубах у подоспевшего Кержака.

– Да чтоб тебя! – выругался я.

Поспешив к тибету, успел заметить, что Кай вдруг изогнулся – и его вырвало на снег.

Я вытряс из пасти Кержака то, что оставалось от кота.

Завалившись, что котам не свойственно, на спину и сипя переломанной грудной клеткой, тот смотрел в небо прищуренным глазом. Левую переднюю лапу, по-человечески выпрямив, кот откинул в сторону. Правую, напротив, согнул в локте и неестественно твёрдо прижал к груди, словно бы собираясь выкрикнуть «…но пасаран».

«Не жилец…» – подумал я, оттаскивая Кержака, и напоследок едва не наступив на тонкую эту, светло-розовую кишку, выдранную из несчастного зверька.

– …вот так прогулочка, – ругался я, поскорее волоча их обоих домой.

«…обработаю Кая, и вернусь за котом», – пообещал себе.

Дома насыпал Каю в жуткую рану обеззараживающего порошка и, как мог, скрепил разваленную морду пластырем.

Кай тут же улёгся на диван, головой на подушку, и смотрел на меня теперь невинно. Даже карий цвет в глаза вернулся.

– Ох ты и негодяй… – сказал я, попутно раздумывая о том, что морду ему, видимо, придётся зашивать. Сколько теперь будет возни с этими поездками в город!

…Когда полчаса спустя я вернулся в тот заброшенный двор, кота не было.

Попытался было разобраться по следам, но куда там – всё утоптано. Только свежие сорочьи следы на снегу чуть поодаль различил.

«Птицы его, что ли, унесли?» – недоумевал я.

* * *

В течение дня я несколько раз заходил к раненому Каю.

Ожидал увидеть тихо угасающего от заражения крови, повреждения глазного нерва и болевого шока пса.

Кай тут же, размахивая хвостом, вскидывался с подушек: гулять?

– Да ты с ума сошёл, – ругался я. – «Лежите, больной». Какие ещё прогулки…

Вечером решил, что выведу одного Кержака.

Кай, заслышав, что мы уходим, бился в комнате, как птица в силках.

«Нет, – решил я твёрдо. – Пусть хоть вечер отлежится».

Но едва мы вышли за двор, Кержак, как подкошенный, сел на снег.

– А ты чего? – спросил. – Тоже, что ли, подранили?

Присел возле и стал его разглядывать. Потрогал морду, грудь, лапы.

– Вроде цел… – заключил недоумённо.

Отцепив его поводок, я пошёл вперёд, не оглядываясь. Обычно, видя, как я ухожу, Кержак спешил вослед. Но здесь, уйдя довольно далеко, я обернулся – а он всё сидит.

– Ты не хочешь без Кая гулять? – догадался я. – Ну, дела… Мало он тебя за хвост кусал.

Пришлось возвращаться в дом. Кай, заслышал я ещё по пути, грохотал там, прыгая на пол с дивана и тут же забираясь обратно.

Раскрыл дверь – его как вынесло сильнейшим сквозняком.

Во дворе он готовно сел – как положено делать, прежде чем на него наденут ошейник, – и когда я наконец вышел из дома, поочерёдно, с радостной торопливостью, подал мне одну лапу, потом другую, потом сделал лебединое – всей мордой вверх – встречное движение, чтоб лизнуть меня в нос, но при этом остаться сидеть.

– Кай, ну ей-богу, – удивился я. – Как три дня не гулял. Неужели у тебя не болит твоя рана?

Возле заброшенного дома я спустил собак с поводков, внимательно следя за ними: надеялся, что хотя бы кошачий труп они найдут, и мы похороним его по-человечески.

Но, покрутившись на месте убийства, собаки вернулись ни с чем.

На другое утро пластырь с носа Кая слетел – и я увидел то, на что и надеяться не смел: рана уже затягивалась.

К четвёртому дню она совсем сошлась. Когда я касался её, Кай даже не прятал морду.

…Спустя неделю меня разбудили собаки. Они бесновались и шатали вольер.

Лай был на редкость озлобленный. Отчаявшись добиться желаемого, Кай завыл.

«Чужой во дворе…» – понял я.

Выглянул в окно, но никого не увидел.

Тихо пройдя по дому, остановился у дверей и прислушался. Собаки заглушали все иные звуки.

Я медленно провернул замок и раскрыл дверь.

Было шесть утра. Рассвет выглядел тоскливо и кисло.

Посреди двора сидел тот самый кот. Я едва не перекрестился.

– Ты чего пришёл? – спросил я громко, мгновенно ощутив сухость во рту.

Присел на корточки и вгляделся в него, пугаясь увидеть обглоданную кошачью морду и ту самую кишку, наполовину склёванную птицами.

Но нет, кот показался мне вполне живым.

Он, я отчётливо это расслышал, мяукнул, и, хоть и не слишком ловко – подводила левая передняя лапа, – сделал ко мне несколько шагов.

Сел и снова мяукнул.

– Вот чертовщина, – сказал я и бросился в дом.

Впопыхах оставил дверь открытой, но испугался, что этот недомертвец забежит за мной, и, на бегу развернувшись, влепил по ней ногой.

Дверь гулко ударила о косяки. Собаки возлаяли с пущей силой.

Со вчера я размораживал им рыбу в тазу – и схватил за хвост не самую крупную треску.

Возвращаясь, подумал, что кот, испугавшись грохота двери, сбежал, – но нет, он оставался на месте, не обращая никакого внимания на собак.

Я положил рыбу на заледеневший покров двора и толкнул к нему. Он чуть сдвинулся, пропустив скользящую мимо рыбу. Примерился, как её взять половчей. Прикусил за верхний плавник и, прихрамывая, потащил со двора.

Ошарашенно я смотрел ему вслед.

– Больше не приходи, во второй раз разорвут насмерть! – крикнул.

…Он больше не приходил.

Несколько раз мы видели его. Сидя на заборе, кот смотрел на белоснежного Кая недвижимым взглядом степняка.

* * *

Весной, когда явилась первая травка, соседи наши выпустили на улицу коз.

Козы степенно, словно барышни на балу, переходили с места на место. Кай при виде их натурально дурел, и приходилось накручивать поводок на всю руку, чтобы помнил: я сильней и могу сделать больно.

Кержак тоже рвался, но больше для виду – чтоб показать, скорей, даже не козам, а мне, какой он чудовищный и страшный. Но едва мы проходили коз, Кержак о них тут же забывал.

…А лебединый пёс – нет. Он всё слышал этот козлиный запах, и глаза его темнели.

Теперь я выпускал его только далеко в лесу.

Однако и козы тоже осваивались. Я стал замечать, что они заходят в лес.

Самая взрослая коза старалась держать в поле зрения свой двор – молодые же, хоть и крупные уже козочки, влекомые любопытством, шли дальше.

…В тот раз мы пошли самым дальним нашим маршрутом, и Кержака не взяли.

Спустя три часа, насытившись запахами и впечатленьями, Кай так устал, что плёлся позади меня.

Ноги его были черны – он опять залез напиться в торфяной ручей и, застав там утку, некоторое время, вздымая чёрные брызги, гонял её. Утка не улетала нарочно – где-то неподалёку она высиживала утят, и стремилась увести собаку в сторону.

В долгих прогулках Кай немного дичал, чувствуя в далёком лесу возможность иной, чем ему выпала, жизни.

…Резкий шум заставил меня обернуться.

Мелькнул белый хвост, и Кай стремительно ушёл в сторону. Раздался треск сучьев – так он мог рвануться лишь за добычей.

Едва ли он был виноват в том, что та добыча оказалась – домашней…

Бросившись за ним вослед, я застал его минуту спустя стоящим посреди полянки.

Такой силы я в нём и не предполагал: не пригибая шеи, Кай держал в зубах крупную козу. Морда его была измазана кровью.

Он опустил её на землю передо мной, как ясак. Мёртвое тело упало безвольно.

Глаза Кая в этот раз уже не косили в сторону блудливо и грешно. Чёрные зрачки, заполнившие глаза целиком, смотрели прямо, и он чувствовал себя в своём праве.

* * *

– Кай! – говорил я вечером. – Понимаю, что ты, террористом подаренный, не знаешь иного счастья, кроме охоты и убийства. Знаю, что две борзых могут загнать и убить волка. Волка! Способного победить едва ли не любую из человеческих собак. Ты огромен и ловок. Ростом ты выше всех наших кобелей, живущих сейчас и живших до тебя. В скорости тебе нет равных. Ты отличный гончий пёс. Но я не хочу никого убивать в лесу, Кай. Быть может, тебе не слишком повезло, но такой уж у тебя хозяин.

Кай слушал меня нетерпеливо – как делали все мои, теперь уже выросшие, сыновья.

– Постарайся и ты никого не убивать больше? – истово просил я. – Ну, что тебе стоит? Иначе нас выгонят из этой деревни.

Скрепя сердце я отправился к соседям, державшим коз.

Я долго репетировал извинительную речь, то решая рассказывать всю историю Кая с детства, то – лишь с утра этого дня.

«Может быть, рассказать им сначала про себя?» – задумывался я.

Следом подумал, что биография Злого будет выглядеть куда уместней.

В итоге я был краток и даже сух.

– Виноваты, – сказал я. – Сколько? – спросил я.

Скорбную весть они восприняли на удивление невозмутимо, и коротко ответили:

– Пять.

– Пять тысяч? – не поверил я, готовясь отдать в десять раз больше.

– Тысячи три-четыре стоит это мясо, – пояснили они, едва ли не извиняясь. – …ну… пусть будет пять.

Произошла чуть скомканная церемония передачи денег.

– Мы больше так не будем, – пообещал я.

…себе я верил, но Каю – не слишком…

Вернувшись от соседей, я, по детской ещё привычке, некоторое время гонял в голове иные расклады случившейся беседы, – где я, к примеру, являлся с бутылкой вина, а потом ещё несколько раз бегал домой за новой, и, в конце концов, приводил Кая, которого все мы, хоть и не слишком трезвыми руками, обнимаем, и он тоже, расчувствовавшись, начинает извиняться, и говорить, что даже не предполагал увидеть в лесу – домашнее животное.

…а она не сказала ему об этом…

Во сне мне снова виделось сначала всё, как было в действительности, а потом, словно проломив скорлупу реальности, я оказывался в другом мире.

Там все мы оставались собой, но принимали более точные формы.

Кай там был изыскан, как мушкетёр, и перемещался с дуэли на дуэль, не испытывая к своим противникам ни зла, ни мстительного чувства.

И о раскаянье тоже не ведал. Дурные сны не тяготили его. Кровать его никогда б не была взъерошена ночным метаньем и попытками зарыться в подушки от настигающих кошмаров.

Разве что при случайной, на узком бульваре, встрече с приятелями он мог выронить на дорогу белый платок с вышитым вензелем женского имени.

…И о таких женщинах его приятели не смели и мечтать.

* * *

В раскалённом июле мы уходили с Каем вверх по реке.

Мы обожали эти прогулки.

Рыская вдоль берега, он находил себе множество занятий: гонял стаи мальков, ловил лягушек, исследовал птичьи следы. Охотно переплывал вослед за мной глубокие места. Нёсся сквозь густые прибрежные травы, восхищаясь создаваемым шумом, своей силой, и всем этим июльским благолепием.

На нас и так смотрело всё мирозданье – но человек слаб, и мне всегда этого было мало.

Когда я слышал, ещё вдалеке, людские голоса, – я нарочно подзывал его.

Мне нравилось, что сплавляющиеся сквозь дикую эту местность люди вдруг, на очередном повороте, видят нас – и удивляются негаданной и таинственной встрече.

«Какая собака, смотри».

«И мужчина с ней».

«Откуда они здесь?»

«Тут до ближайшей деревни ещё час, или даже больше».

«И никаких дорог».

«И лодки на берегу не видно».

«Что это за порода? Какой белый. Какой огромный…»

…На этот раз он разыскал на берегу что-то любопытное, и всё не хотел спускаться к воде.

Лодка была одна, и я ещё не видел её за поворотом.

– Кай, – звал я шёпотом. – Ну пожалуйста. Иди, устроим представленье. Ну, Кай.

…Наконец, он согласился.

Он с шумом вошёл в реку с левой её стороны; я же расположился, по пояс в воде, с правой – загорелый и ещё, как мне тогда казалось, молодой.

Лишь слегка небритый и отчасти поседевший волосом на груди.

Когда лодка вышла к нам навстречу, Кай стоял, не шевелясь, глядя на плывущих. И я тоже не двигался, терпеливо дожидаясь, когда люди, не знающие, что голоса их нам слышны, начнут шёпотом восхищаться.

В лодке сидели двое: юноша и девушка. Быть может, им было лет по двадцать, или немногим больше.

Отчего-то они молчали.

Я уже устал дожидаться восхищенья, а что думал Кай, мне неведомо.

И лишь когда лица путников стали различимы, я понял причину их молчанья.

Они были в ужасе.

Лодку сносило вниз. Они судорожно касались вёсел, мечтая поскорей миновать нас, не приблизившись ни к этому страшному старику, ни к этой чудовищной собаке.

Так и не произнеся ни звука, они прошли меж нас, как бы минуя лесной караул.

Спустя минуту, когда эти двое в лодке вдруг начали усиленно грести, я сказал, пожав плечами, Каю:

– Зря они так.

Кай сделал ещё несколько шагов и, потеряв под ногами дно, поплыл ко мне, вытягивая лебединого окраса сильную шею, раздувая тонкие щёки и фыркая.

Мать сущего

Завернёшь нечаянно в самый дальний уголок памяти.

Удивишься, начнёшь осматриваться. Опознаешь время года за окном. Тронешь несколько вещей на столе. Поправишь скатерть, тихо присядешь. Качнёшь под столом ногой – и вдруг услышишь тихое рычанье.

– Золька, ты здесь, что ли?

Это наш бассет, рыжая, в белых пятнах сучка. Предупреждает, чтоб её не задели досужими ногами.

Все наши собаки под столом – просто лежали, а Золька – слушала разговоры. Если разговоры стихали – слушала, кто как молчит.

Половодье сносило прибрежные сосны, вымывая корни, способные удержать на весу лошадь, молния била ровно посредине семейных фотографий, война взламывала континенты, рушились цивилизации, товарищи падали в чёрную землю, цветы на их могилах успевали расцвести и засохнуть навек, – а Золька всё это время была.

Казалось: откуда она могла там взяться? – это ж случилось в позапрошлой жизни, мы с тех пор уже несколько раз были раздавлены, развеяны и позабыты, – но присмотришься: точно, она.

Иногда – в кадре, но чаще – где-нибудь возле кадра; зато на половице видна тень её многомудрой головы.

Есть такая фотография: в незапамятном году сидит за нехитро накрытым столом, усадив моих совсем ещё маленьких дочерей на колени, предводитель повстанцев, человек великих страстей, несколько месяцев спустя убитый страшным, изуродовавшим его зарядом.

А тогда он – смеялся, и глаза его были голубы.

Золька же сидела у него в ногах под столом: добрая, как сестра, послушная, как рабыня, преданная, как мать, влюблённая, как будущая жена. Он долго не замечал её – а она ждала, ждала.

И когда он уходил, она отправилась провожать его.

Спускалась по лестнице, длинная как крокодилица, с лёгким перестуком перенося своё тело, которого хватало всегда не на ровное количество ступеней, а на две или три с половиной, и поэтому то голова её западала вниз, то ноги запаздывали, и вся она рисковала споткнуться и некрасиво покатиться.

И, слыша это странное перестукиванье за спиной, – словно кто-то ехал за ним вослед по лестнице на маленьком велосипеде со странными, например треугольными, колёсами, – командир повстанцев остановился, оглянулся и захохотал.

Никто больше не смеялся таким искренним, солнечным, белозубым смехом.

Золькино сердце вздрогнуло и затрепетало: она поняла, что смех этот – про неё, и, если б он позвал её в пахнущую мужчинами и железом машину – она б немедленно полезла туда.

Её только совсем чуть-чуть надо было бы подсадить.

Он присел возле спустившейся наконец собаки – и она вытянула ему навстречу своё длинное девичье лицо: не оскорбляя скоропостижным поцелуем, но глядя прямо в глаза. Взгляд у неё был такой, словно она вот-вот запоёт красивым грудным голосом песню разлуки.

Он сказал что-то неважное – люди часто произносят малосущественные вещи, спрашивают, например, как зовут эту собаку, словно её имя способно хоть что-то объяснить, – затем потрепал её сильной рукой, и тут же уехал.

Они всегда уезжают – эти лучшие на свете люди. Ищи их потом хоть целую жизнь, даже след не мелькнёт.

…В тот же вечер её утешили трое бойцов, жившие в доме хозяина и пахнущие знакомым уже запахом железа и силы. Измеряя её длину, они втроём взяли Зольку на руки – и она, красиво изогнувшись, позировала для фото, напоминая то ли рыбу, то ли русалку.

Слева стоял черноволосый боец, задумчивые глаза с восточной поволокой. Год спустя он, идя на штурм, выскочил из-за угла на противника, который замешкался, меняя магазины в своём АК. Противник не успел бы ничего сделать – но черноволосый пожалел его, чётко велев: «Брось оружие!». Тот вздрогнул и переспросил: «Что?.. Сейчас…» – слишком медленно наклоняясь, чтоб положить оружие на землю. Черноволосый успел повторить: «Бросай, говорю!» – и получил пулю в голову от второго противника, которого не заметил. Но если б он сразу убил первого – то успел бы и второго увидеть.

Пуля вошла ему рядом с глазом, пробила череп и выглянула наружу за ухом. Она должна была его убить. Но Господь провёл пулю так, что она не коснулась мозга, лишь изуродовала лицо и ослепила человека на один глаз. Он остался жить.

В середине стоял, держа Зольку под живот, рыжеволосый. Два года спустя он пойдёт в разведку и, пробираясь через оставленные уже позиции противника, заглянет по пути в брошенный, как он думал, блиндаж. Там его закидают гранатами – а он выживет, но угодит в плен.

Вернётся по обмену спустя полгода – без единого рыжего волоса: половина расчудесной его шапки опадёт, половина – оседеет.

Обрив голову, снова уйдёт воевать.

А с другого края стоял русый. Три года спустя, в бою, угодив ему точно в спину, разорвётся мина.

Хоронили мы его – в закрытом гробу. …А он такой красивый парень был!.. Золька в его комнату заходила чаще всего, и он всегда ей улыбался.

* * *

Огромный, как летнее облако, сенбернар Шмель прожил целую собачью жизнь в нашем доме один.

Росли дети, рождались следующие, – а он всё царил в своей конуре, и предположить возможность присутствия иных животных даже не мог.

Не приходили коты, не залетали попугаи, не блеяли козы, не ржали лошади – Шмель возлежал посреди нашей жизни. Самим своим существованием он согревал всё живое.

И тут образовалась Золька.

Однажды хозяева, непонятно чему смеясь, втолкнули её – совсем юную девчонку – к нему в просторный вольер.

На удивление, она совсем не испугалась. Не мигая, как змея, она смотрела ему прямо в огромный лоб.

Даже не оглядев её, а лишь коротко и чуть брезгливо обнюхав воздух над ней, он решительно развернулся и поспешил в конуру, где шумно улёгся.

Он верил, что это недоразумение обязательно разрешится. Надо было всего лишь закрыть глаза и постараться задремать.

Однако щенок, вытягивая шею, вошёл следом – и стал принюхиваться, разбирая на составляющие густые запахи конуры.

Шмель приподнялся, раздумывая: не зарычать ли?

Но какой смысл в рычании – она была почти втрое меньше его лапы!

Даже теперь, когда он лежал, а она стояла, задрав голову, Золька была вдвое ниже его. Если бы он взял её в пасть – поместилось бы всё туловище щенка целиком, и только б любопытная голова торчала наружу.

Спустя полчаса её забрали из вольера.

Она выбежала игриво, как бы раскачивая незримой и совсем короткой юбкой.

Шмель успел обрадоваться, что вот всё и закончилось, но… на вечернюю прогулку их вывели вдвоём.

Ему было стыдно, как никогда за всю прежнюю жизнь.

Ведь их мог кто-то увидеть! Например, старый лось с той стороны реки. Или, сквозь щели в заборе, любопытные гончие соседского охотника Никанора Никифоровича.

Да мало ли кто, пусть даже и люди!..

Золька между тем весело подпрыгивала и ухитрилась дважды ощутимо укусить Шмеля за огромные его, раскачивающиеся при ходьбе щёки.

Она была неуёмна и навязчива.

Шмелю она казалась отвратительной.

Но он так и не зарычал на неё.

Несколько раз, пока мы спускались к реке, пёс оглядывался на хозяев мученическими глазами: «Почему?..».

Отчаявшись получить ответ, Шмель приноровился резко, с безупречным высокомерием, возносить голову – так что Золька, в очередной раз пытаясь укусить его за щёку, совершала неудачный прыжок и падала, а то и кувыркалась через голову. Тогда Шмель торопливо перешагивал через неё.

* * *

Когда Шмель умер, Золька выла, как хорошая еврейская сестра, вспоминая о своём старшем брате то, чего, быть может, он и сам не знал о себе – а мы, увы, не могли понять.

На смену Шмелю явился чёрный и нелепый щенок мастино наполетано по кличке Нигга. Глядя на маленького Ниггу, всякий миг казалось: он сейчас заговорит – глаза его были по-детски внимательны и отзывчивы. Металась его мохнатая, как чёрная бабочка, душа, спрашивая: вы полюбите меня? здесь никто не покусает меня? такая большая конура не слишком большая для меня? вы потерпите, пока я вырасту и смогу вас защитить, потому что пока я ничего не могу? И, наконец: эта длинная собака, которая может улечься вокруг меня кругом, – она не проглотит меня?

Золька радостно приняла нового щенка и смотрела за ним во все глаза.

Ей, обретшей зримые очертания молодой женщины, казалось, что он взрослеет слишком медленно. Зольке уже хотелось страстей.

…Ночью нас разбудил Золькин лай. Они заходилась в истерике.

– Глупая баба, – выругался я, тяжело вставая: было около четырёх утра.

Наверняка перебудила всех наших соседей.

– В чём дело? – крикнул я, несказанно разозлённый, выскакивая на улицу.

Она тут же прекратила надрываться, и лишь изредка, с грудными переливами, ворчала.

Я включил уличный свет во дворе и глянул через забор: может, соседский пьяница Алёшка упал где-то здесь и заснул. Или другой сосед, Никанор Никифорович, отправился на рыбалку.

Не увидев вообще никого, я, грозя Зольке кулаком, хотел уже вернуться досыпать, но едва схватился за дверную ручку – она злобно залаяла на меня.

– Да что ж за такое! – выругался я и, решив её наказать, распахнул дверь вольера.

Золька тут же шмыгнула в свою конуру.

Откинув тряпичный полог конуры, я присел рядом, чтоб высказать ей всё, и, в случившемся на миг затишье, расслышал даже не дыхание, а тишайший сип – только непонятно, откуда.

– А где Нигга? – спросил я то ли Зольку, то ли самого себя, и поспешил ко второй конуре, где щенок обычно спал. Она была пуста.

Я осмотрел весь вольер, раздосадованно пиная миски.

Вернувшись к Зольке, снова откинул полог и, забравшись туда по грудь, всё обшарил руками, – на что она, по своему обыкновению, зарычала.

– Заткнись, тварь, – попросил я безо всяких эмоций, и вылез наружу. – Нигга, Нигга, ты где, маленький?

Сип раздался на самую малую толику звука громче. Это был он, и сипел – из самых последних сил.

Наконец, я догадался заглянуть в совсем узкую щель меж конурой и сараем. Ни Шмель, ни Золька в ту щель даже не пытались проникнуть. Я увидел там два угасающих щенячьих зрачка.

Надёжная, из толстой доски, с крепкой крышей – конура эта была тяжёлая, как гробина. Она намертво вросла в щебень. Уперевшись плечом, я сразу понял: шансов нет.

Исхитрившись, боком сунулся к щенку. Ухватил его за шею, но, потянув, догадался: скорей я оторву ему голову, чем вытащу.

Бросился в сарай: где тут лопата, где лом? Под моими ошалелыми руками всё громыхало и падало.

…нашёл что-то железное…

Пятнадцать минут неистовых, с рычаньем и клёкотом, усилий.

Золька, бегая с места на место, следила за происходящим.

…Я вытащил его – уже хладеющего и безмолвного. Ещё бы немного – и он задохнулся бы.

Но спустя полчаса уже носился по кухне.

Решив, что без неё праздник неполон, я сходил за Золькой и пустил в дом и её.

И вот – пять утра, а я пью, обжигаясь, чай и кормлю их обоих с рук колбасой.

Насыпал сахара в ладонь: Золька тут же слизала. Извлёк из стакана ломтик лимона – спокойно, не моргнув, съела.

* * *

Золька оказывала Нигге такие неустанные знаки внимания, что молодой пёс терялся. Она же, казалось, и не брала во внимание его увеличивающиеся день от дня размеры; а он ведь только входил в свою масть.

Однажды стало ясно: ей нужен парень схожего калибра.

Лишние деньги у нас тогда водились от случая к случаю, и претендовать на ещё одного породистого щенка не приходилось.

Заглянули к заводчице Зольки в гости. Она показала нам новый приплод и походя пожаловалась: один щенок, кажется, слепой; придётся утопить.

Я постарался тут же увести девятилетнюю дочку, но сразу понял: всё, попал.

Улучив минутку, дочь подошла с решительным видом. Глаза её – на самом дне – дрожали. Но я знал, как можно обмануться, наивно решив, что это накипают слёзы. Там зарождался гнев.

– Я играла с ним, – сказала она твёрдо. – Он видит. Он реагирует на движение. – И тут же, как последний козырь, выложила: – Он добрый.

Вид у дочери был такой, что любое моё слово против было бы равносильно отрицанию самой идеи добра.

Так у нас стало три собаки – и третья досталась нам бесплатно.

В паспорте щенок был записан как Бертолуччи – но, не мороча себя, мы нарекли пацана Толькой. В пару к Зольке, которая значилась Изольдой.

Должно быть, заводчица любила кино. Я так и не спросил у неё, за какой фильм она полюбила великого итальянца. И чем дорога ей исполнительница главной роли в страшной повести о том, как девушка из красноармейского отряда полюбила белогвардейца.

Толька был – чёрно-белый, с рыжими бровями и рыжим кончиком хвоста.

Дочь оказалась права: один глаз у него видел вполне себе сносно. Что касается второго глаза – здесь мы намучались.

Слепой глаз время от времени западал куда-то внутрь собачьего черепа. Выбегающий из конуры Толька вводил меня (но не дочь) в ужас.

Установленный на место, глаз вскоре вываливался наружу.

Я привычно шёл прогревать машину. Дочь, не брезгуя ни минуты, снова ехала в обнимку со своим Толькой в гости к хирургу.

Возвращённый в глазницу, глаз покрывался бельмом.

По излечении бельма глаз воспалялся, разбухая до удивительных размеров.

…Если б мы тогда приобрели весь помёт, и лишь одного Тольку оставили бы заводчице, – это обошлось бы нам дешевле.

Но ни одна из операций не пошатнула жизнелюбия этого бассета.

Всякий раз Золька встречала своего молодого парня со свойственным ей неистовством.

Толька мужал, выказывая, как и положено бассетам, упрямый и временами бестолковый характер – но лишь по отношению к людям. С Золькой они жили душа в душу.

* * *

Однажды мы осознали, к чему она готовила его.

С улицы раздались её истеричные вопли. Она кричала так, словно ей придавило упавшей балкой задние лапы.

Сшибая мебель, я вылетел наружу, – но не увидел ни одной приметы катастрофы.

Ближайшая к выходу конура была пуста.

Я кинулся к другой.

Три наших собаки застыли там, как в театральной мизансцене. Я без труда восстановил для себя предшествующие события.

…Ни о чём не подозревавший Нигга, прогулявшись по вольеру, решил уйти с палящего солнца в ближайшую конуру – тем более что в детстве он чаще всего спал именно там.

Но в той конуре уже возлежали Золька и повзрослевший Толька.

Золька находилась в глубине, а Толька, охраняя её, при входе.

Когда Нигга, сдвигая полог, сунул туда свою огромную добрую башку, Золька недвусмысленно заворчала.

Обе конуры были огромны – там легко могло бы поместиться и четыре собаки, – но теперь Золька так не считала.

Толька, до тех пор имевший с Ниггой исключительно добрые отношения, воспринял поступивший от подруги сигнал – и бесстрашно зарычал на добродушную чёрную голову, раскачивающую слюнявыми щеками.

Подумав, Нигга сделал маленький пробный шаг, надеясь, что эти двое, не разобравшись в полутьме конуры, просто не узнали его, и сейчас подвинутся, – но Зоя вдруг рыкнула ещё жёстче своего охранника.

Оглянувшись на неё зрячим глазом, Толька безоговорочно поверил и этому посылу. Привстав, он оскалился, глядя на Ниггу в упор.

Никогда не желавший этим двоим никакого зла, Нигга мог осознать лишь одно: рушится его собачье мироздание.

Он сделал ещё маленький шаг – и здесь Золька совершила стремительный выпад, всадив ему белые зубы в чёрную грудь и тут же отпрянув.

Ведомый её примером, Толька тоже атаковал Ниггу, хоть и не столь откровенно, лишь наметив укус.

Нигга мог бы разорвать их обоих – но его никто этому не учил.

Он отреагировал так, как сумел: издав густой, выражающий всю серьёзность его разочарования, рёв.

Именно здесь Золька и закричала, призывая на помощь хозяев.

Женский, истошный крик её сковал Ниггу.

Он онемел, не видя ничего, кроме угла, куда просто хотел улечься. Совсем ещё недавно, пока не явился этот одноглазый прихвостень, в этом углу Золька грела у Нигги под животом свою длинноухую морду.

Что же изменилось?..

– Нигга, милый, – я потянул его за поводок. – Пойдём, хороший мой. Там есть ещё одна конура…

Мне еле удалось его сдвинуть с места, и, прежде чем полог закрылся, я успел заметить, как победоносно блеснули Золькины глаза.

– Это женщина, Нигга, – объяснял я, утягивая мастино на поводке.

Он словно бы отяжелел вдвое. Он еле переставлял лапы.

Зайдя, понукаемый мной, в конуру, Нигга рухнул там безвольно, зажмурив свои негритянские страдальческие глаза.

…С тех пор у Нигги постоянно кровоточила и не успевала толком поджить могучая грудь.

Перекусывавший древесные корни, Нигга так и не ответил им ни разу.

Раз в месяц мы пролечивали Ниггу, обрабатывая ему изуродованную, как у гладиатора, и настрадавшуюся плоть. Иные решили б, что пёс каждую неделю бьётся на боях без правил – но нет: для таких ран ему было достаточно одной суки.

* * *

Золька и Толька ели теперь из одной миски.

Если им попадалась длинная кость или телячье горло – глодали с разных сторон до тех пор, пока не встречались носами. Тогда Толька облизывал Золькин нос.

Если Нигга, оставив в своей миске недоеденный кусок мяса, засыпал – известно кем посланный, воровато являлся к нему Толька и тут же тащил добычу подруге.

Золька безусловно любила его, но помнила при этом всех соседских кобелей.

Гуляя по лесу, мы периодически теряли её. Вроде только что нюхала мох, разыскивая заветную травку, – и вдруг раздавался неутешный Толькин лай.

Оглядываясь, я понимал: девку угнало сквозняком.

Толька стоял посреди дороги с разорванным напополам сердцем. Впереди находилась его хозяйка – моя дочь, – которую он боготворил. А позади осталась ненаглядная подружка, убежавшая без кивка, без прощанья.

Мы брали Тольку на поводок. Он рвался, вздымаясь, вослед за Золькой.

Тем временем Золька объявлялась у знакомого ей двора.

Большой кобель или маленький, старый или молодой, охотничий боец или домашний трус – Золька всё равно была тут как тут.

Прохаживалась вдоль забора, подогревая его кобелиное неистовство.

Но если кобель имел возможность покидать двор и выбегал к ней – сколь же независимым тогда становился самый вид её!

«Я заглянула исключительно на минутку, – как бы говорила она. – Вижу, вы настаиваете побегать с вами… Ну, я даже не знаю… Впрочем, кажется, за мной идут».

Однажды получилось так, что, выходя из леса, я не приметил соседского кобеля – боевитого дворнягу, натурального гопаря по кличке Тимошка. Завидев Зольку и сжалившись над Толькиным страданием, спустил его с поводка, чтоб он на минуту быстрей воссоединился с подругой.

И лишь когда осчастливленный одним видом своей любимой Толька был уже возле неё – из-за уличной поленницы вылетел Тимошка.

Толька едва успел взмахнуть хвостом: «Привет, это ты?!» – как Тимошка с размаху сбил его с ног.

Пока бежал к собакам, я заметил мгновенное преображение Тольки: секунду назад он, нисколько не взревновав к подруге, готов был делить с Тимошкой игру и радость, и тут же: «…ах, ты так?» – кинулся в бой.

Хлестая по собачьим спинам поводком, я еле расцепил их.

Оттаскивая за поводок всерьёз разъярённого Тольку, увидел поодаль его подругу.

Золька стояла недвижимо, не выказывая ни страха, ни удивления.

Она спокойно ждала исхода поединка.

* * *

Смерть Нигги Золька оплакала трёхчасовым, душу выворачивающим вечерним воем, а следом – трёхдневным постом.

Не притрагиваясь к еде, она безжалостно гнала ничего не понимавшего Тольку прочь из конуры, и лежала одна, уставившись в стену.

Рыжие бока её едва вздыхали, и ухо свисало неутешно.

Несколько месяцев после этого Золька через раз отказывалась от утренних выгулов, ссылаясь на головную боль и мигрень.

Слыша её глухое порыкиванье из глубин конуры, Зольку оставляли в покое.

Тем более что всякий раз, когда мы возвращались, она с необычайной лаской встречала нас, и весь вид её искренне говорил: «Ах, отчего вы бросили меня? Неужели я так крепко спала? Я так мечтала вчера об этой прогулке!»

Но вослед за Шмелём и Ниггой, один за другим, в наш дом пришли ещё три кобеля.

Белоснежный принц – русская псовая борзая по кличке Кай.

Мохнатый увалень – тибетский мастиф Кержак.

Тигрового окраса алабай Тигл: наглец и задира.

Памятуя о Золькиных забавах, мы стали селить собак в отдельные вольеры.

Лишь Золька и Толька, как и прежде, проживали вместе. Обнявшись и перевившись мясистыми телами, они оставались неразлучны и в жару, и в лютые морозы.

Однако характер её оставался неизменен.

Едва начал подрастать белоснежный Кай, Золька преобразилась и будто скинула несколько лет.

Теперь на всякой прогулке она старалась выбежать вперёд, чтоб этот удивительный красавец мог оценить её походку. Когда неугомонный Кай, треща ветками, срывался в самую дебрь, Золька смотрела вслед ему задумчиво: что, в конце концов, там может быть интересного?.. Ни рыжий Шмель, помнила она, ни чёрный Нигга, ни тем более Толька не делали так никогда.

Ещё бестолковей оказался мохнатый Кержак: он и вовсе, кажется, не догадывался, какого она пола.

Последнюю попытку растопить его дремучее сердце я наблюдал сам.

На прогулке Золька, вдруг заверещав, завалилась набок.

«Змея укусила?» – испугался я, кинувшись к ней, и даже успел представить, как побегу сейчас на руках с ней домой, умоляя не умирать.

Привлечённый шумом, вослед за мной прибавил шагу и Кержак.

Золька, призывно смотревшая в нашу сторону, кажется, уже успела шевельнуть хвостом: ну, наконец-то.

Поравнявшись с раненой, Кержак, даже не взглянув на Зольку, пробежал мимо – надеясь, что самое интересное где-то там, впереди.

Увидев это, Золька не стала дожидаться, пока я схвачу её на руки, и тут же, как ни в чём не бывало, поднялась.

Вопрос о Кержаке был для неё закрыт.

Томительные надежды подавал отныне только алабай Тигл, самый юный в этой тройке.

* * *

Питавшиеся исключительно в своих закрытых отсеках, собаки имели небольшой простор для выгула – чтоб, пока хозяева не собрались на прогулку, поиграть друг с другом.

Всех сразу мы старались не выпускать, но по две, редко когда по три собаки забавлялись и шалили – тем более что у Кая и Тигла сложилась восхитительная дружба.

Оба они были безупречными представителями своих пород: красавцы и волкодавы, любимые хозяевами настолько, что причин для ревности у них и возникнуть не могло.

Но Золька всё продумала заранее, терпеливо дожидаясь многие дни, когда, наконец, будет можно свершить задуманное.

Кай и Тигл играли в снегу.

Её выпустили тоже.

Она спокойно прошла в дальний угол вольера и начала уверенно рыть смёрзшийся снег.

«Когти она, что ли, точит», – думал я, любуясь из окна на собак.

Наконец, разглядел: Золька вырыла огромную кость с примороженным куском мяса на самом конце.

– Вот это да! – восхитился я, не догадавшись поначалу, к чему это всё приведёт.

Золька вынесла кость на середину вольера – и бросила; сама же улеглась неподалёку.

Первым встрепенулся Кай. Почти танцуя от счастья, он схватил кость.

Тигл, даже не думавший ещё о возможности ссоры, кинулся Каю наперерез.

Здесь выяснилось, что Кай расставаться с восхитительной костью не желает.

Драка завязалась мгновенно.

Две огромные, прекрасные, породистые собаки слепились в тигрино-белый ком и покатились по вольеру.

«Они погубят друг друга», – твёрдо понял я.

Кай и Тигл, кружась, кувыркаясь и раздирая друг друга, орали бешеными голосами. Собачьи лапы взметали во все стороны сияющие осколки снега.

Когда я выбежал на улицу, жена моя уже была внутри вольера.

Она умело орудовала метлой, пытаясь разогнать собак, – но ни одна из них, всю предыдущую жизнь подчинявшаяся моей жене беспрекословно, в этот раз не откликнулась и не испугалась.

Псы были одержимы обоюдной жаждой убийства.

Отчаявшись, жена моя схватила Кая прямо за мошонку и рванула на себя.

Взвившись, он высвободился наконец из жутких объятий алабая.

Бросившись меж собаками, я подобрал злосчастную кость и выбросил её за пределы вольера.

Ругаясь надсаженными голосами, мы разогнали собак по их отсекам.

Последней, не слишком торопясь, вошла к себе Золька – и, не удостоив и взглядом бросившегося к ней Тольку, прошла в конуру и легла там.

Оставшись вне людского внимания – она, уверен, улыбнулась.

* * *

Тем же вечером натопили мы баню.

Осмотр кобелей хоть отчасти успокоил нас: расцарапанные, с надорванными ушами и в нескольких заметных укусах, они всё же не нуждались в помощи хирурга.

Вперебой обсуждали мы Зольку.

Вспомнилась вдруг одна история: как прошлой весной, спустившись попить к воде, она рухнула в полынью. Подобраться к ней не было никакой возможности, но Золька, не растерявшись, безошибочно выбрала самый верный путь к спасению – и вскоре выползла там, где лёд был наиболее крепок.

На берегу она невозмутимо отряхнулась, и спокойно пришла за нами домой, никак не реагируя на шумное наше восхищенье.

Мы тогда решили, что это последствие пережитого шока, и лишь теперь догадались: она просто не придала случившемуся с ней значения.

Её судьба сама по себе не значила для неё ничего. Она воспитывала мужчин. Быть может, таких, каких встречала когда-то в юности – весёлых, пропахших гарью и металлом.

Попарившись, я всё посматривал из окна бани на вольер.

Сначала, привлечённый нашими голосами, во все стороны лаял Толик.

Затем крутился, норовя просунуть нос меж прутьев клетки как можно дальше и скребясь лапами, возбуждённый Тигл.

Последним вышел Кай. Не глядя на окна бани, некоторое время стоял, горбясь и разглядывая снег вольера: вспоминал, как всё было.

Когда кобели успокоились, явилась Золька.

Она сидела недвижимо, не сводя взгляда с банных запотевших окон.

Я попарился ещё раз.

Золька так и оставалась на месте.

Мне стало не по себе.

Накинув полотенце, я поспешил к ней.

Только дождавшись, когда я трону ограду вольера, она встала.

Вопреки моим ожиданиям, Золька ни о чём не попросила, а просто подошла к двери вольера, уверенная, что ей откроют.

Так я и сделал.

Не оглядываясь на меня, она медленно, но уверенно двинулась к бане. Глядя в дверной косяк, дождалась, когда её впустят.

Увидев тихо вошедшую Зольку, моя дочь вдруг подвинулась на диване.

Золька степенно пересекла комнату и, ровно держа спину, села за стол подле дочери.

Она выглядела как лучшая ученица пансиона благородных девиц.

На столе дымился чай, мягко плавился сыр и отекали шоколадом конфеты.

Чуть потупившись, собака благовоспитанно смотрела в самый край стола.

Заворожённые её видом, мы замерли.

Целую жизнь Золька пыталась объяснить людям одну простую вещь: она – тоже человек.

Дом инвалидов

У всякого дома случаются приливы и отливы.

Мой лесной, посреди огромного отечества затерянный дом многие годы ломился от гостей, и громкая музыка сотрясала его.

То был прилив.

Меж гостями бегали дети; они неприметно выросли на этом празднике, длившемся целую жизнь и ещё какое-то время по инерции.

Но гости – разъехались, оставив томящее сердце чувство; я его не бередил, и коробку с воспоминаниями – не раскрывал: было и было.

Некоторое время можно были различить детские следы, ведущие от дома. Потом следы их забило дождём – и это, конечно же, было очередным признаком жизни, её отливов, тем более что дети однажды вернутся, особенно если их не слишком настойчиво ждать.

Я бродил по пустому дому, как привидение, а если и боялся кого-то встретить – то лишь себя.

Но ничего не пустует там, где положено продлиться жизни.

Новая компания наша собиралась постепенно.

Её, словно бы помимо моей воли, пересобирала судьба, примеряя по особым признакам, о которых я не сразу догадался.

А когда догадался – мне стало не больно, а тепло.

* * *

Жена моя, всю жизнь мечтавшая о собственном саде, нубийских козах и белых лошадях, год за годом искала большой участок, который мы смогли бы купить.

Старый наш дом стоял на совсем скромном пятачке, где и лишнего куста не высадить, а конюшню пришлось бы делать на чердаке.

Зато мы жили у самой чистой реки, в самой глухой глуши, вдали от торговых путей: ни варяг мимо не проедет, ни грек.

Несколько раз подходящий жене участок находился – но, увы, за горизонтом от старого дома. Я исхитрялся, чтоб найти причину и не согласиться на покупку.

Наконец, ищущие – обрели.

…На всю огромную лесную округу мы имели одну соседнюю деревню. Она была почти так же заброшена, как наша, но там имелся однокомнатный сельмаг, где на единственном прилавке лежали трусы, мыло, шоколад и ледяные куры.

В той деревне один обеспеченный, но затосковавший по дикости человек приобрёл однажды огромный участок.

Собрав лучших мастеров и доставив за неслыханные миллионы карельскую сосну, он выстроил небывалой красоты баню, барский, в три этажа, с огромным камином, дом, и каменный гараж, куда и паровоз можно было загнать.

Заехать он собирался в первый понедельник июля, а с пятницы на субботу ночевали там его работники. Завершив труды свои, они позвонили хозяину, попросив пригнать грузовую машину, чтобы вывезти оставшийся мусор.

Хозяин заниматься с грузовой машиной поленился, и велел мусор сжечь в своём огромном камине. Работники послушались и начали жечь. Жгли час, два, три, четыре – камин был такой, что там возможно было приготовить допотопного зверя. Работники честно глядели в огонь, однако каминная труба накалилась – и в полночь разом, яростно вспыхнул чердак.

Пожарные машины, сколько ни проси, прежде к нам, в глушь, не ездили – смысла никакого: тут одной дороги по буеракам часа на три.

Но хозяин был человек весомый, и принудил пожарную службу исполнить работу.

Явились они, однако, – на пепелище: барского дома с только что расставленной мебелью от лучших мастеров к утру не стало. Вокруг толпились, слегка подкоптившись, уцелевшие баня, сарай и гараж.

Спустя час прибыл хозяин. Постоял минуту, пожевал травку. Стукнул несильно кулаком о ворота и отбыл.

Через час участок был выставлен на продажу. Продал он его дешевле стоимости доставки сюда карельской сосны.

…Жена решила на месте сгоревшего дома новый не строить, а заселиться в баню. Тем более что баня та была многокомнатной и в два этажа: размером со старый наш дом.

Вскоре к нам приехали сразу две лошади: одна, как заказывали, белая и норовистая, а другая – пони, вредная, но красивая.

Вослед за ними явились необычайной красоты грациозные белые козы. Их молоко пахло травой и цветами заповедных полян.

Огромные гаражи переделали в тёплые конюшни. Козам построили уютные козлятники. Участок ожил.

Баню, обращённую в жилой дом, жена покрасила в девственно белый цвет, а возле поставила белые собачьи вольеры.

Из старого, где оставался я, дома жена забрала трёх собак, рыжего кота породы мейнкун по имени Мур, его белую, как пена, подругу Лялю, а также их своенравную бело-рыжую дочь Кысун.

Новое жилище получило доброе имя «Дом белой мэм».

* * *

Белый дом по отношению к старому располагался вниз по течению.

Доплыть на лодке туда можно было за четверть часа.

Летом за час я доходил туда по воде.

Осенью путь для человека становился затруднителен: буреломы и многочисленные ручьистые овраги пересекали дорогу по берегу.

Зато имелась долгая лесная тропка.

В лесу, меж наших деревень, часто встречались лисьи следы. Время от времени проходил медведь – его не раз видели деревенские соседи. При виде человека медведь неспешно удалялся. Волки тоже бывали, но набегами, раз в семь лет сжирая всех деревенских собак, не успевших попрятаться.

Собак и в той деревне, и в нашей имелось множество: по дюжине голов всегда рыскало без привязи. Псы нещадно дрались между собой, гоняли всё живое, но людей не трогали: здесь у многих имелось оружие – и дурную собаку стреляли сразу.

Огромный рыжий Мур никогда прежде не был в доме белой мэм, и оказался там негаданно – в день торжественного новоселья.

Ему определили роскошный и тёплый, возле самой батареи, угол с белым пуфиком и самую большую миску, полную мясным кормом, которым в прежнем доме его, признаться, не кормили.

…Первую одинокую ночь я спал на удивление спокойно.

Во сне меня приятно томило ощущение переезда – при том что я-то как раз никуда не переезжал.

Встав, посмотрел в окно; был ноябрь, привычно холодный в наших местах. Выпал первый, сразу же густой снег, и река катила тёмную тревожную воду.

Первым, кого я увидел, открыв уличную дверь, был Мур.

Он ждал на пороге с философским, свойственным только сильным котам видом, и, даже не посмотрев на меня, спокойно вошёл в дом.

На улице ещё стояла полутемь, и я, не поверив глазам своим, пересёк двор и выглянул на улицу: быть может, в ночи приезжала жена, и высадила кота? Хотя это предположение было, конечно же, нелепо: она б завела его в дом.

Уличная дорога лежала нетронутой и белой.

Я вернулся во двор, проследил следы Мура до забора и подтянулся на нём, чтобы понять, откуда он пришёл.

Следы вели из леса.

– Мур, – громко позвал я его, войдя в дом и не скрывая восхищения. – Как же так?

Мур с безупречным спокойствием ждал, когда я накормлю его с дороги. В своём поступке кот не усматривал ничего удивительного.

– Из тех мест к нам даже собаки ни разу не прибегали! Никогда! – продолжал я удивляться вслух. – Они и дороги сюда не знают! Но ты даже не собака! Ты не обязан из другой деревни, где ты и проездом не бывал, находить свой прежний дом, пробираясь через зимний, полный самых настоящих хищников, лес. Как тебе это в голову пришло? Как ты догадался, что тебя увезли не так далеко? Ты что, время засекал? А если б это был не дом белой мэм, а предыдущий дом, который мы едва не купили, – за сто пятьдесят километров отсюда? Как ты вообще разглядел эту дорогу своими несчастными глазами?

…У великолепного рыжего кота текли глаза.

Он появился у нас прошлой весной, и всё лето мы думали, что это у него от местных песков: глаза слезились и у собак.

Но с первыми сентябрьскими холодами собачьи глаза становились ясны и прозрачны. Коту же осенью стало ещё хуже. Я протирал его морду по несколько раз в день; он мягко упирался, топорщась назад.

– Потерпи, Мур, ведь ты ужасен, – просил я.

Глаза у него были рубиновые, таинственные, – только б и любоваться на них. Но, умытому, здоровья хватало ему ненадолго: через пятнадцать минут ничего там было уже не разглядеть: жидкая каша, а не глаза.

Позвонил кошачьему ветеринару, спросил, что за болезнь снедает Мура. Он попросил выслать снимки.

Нащёлкал прокажённую рожу. Тут же отмыл, и сделал фото рубиновых глаз: «Этот вид, доктор, был бы для нас предпочтительней».

«Венерическая болезнь, – ответил врач. – Есть другие кошки в деревне?»

Я ахнул. Есть ли у нас кошки! Ещё бы.

Имелся в нашей деревне сердобольный дом, куда приезжали только на лето дед да бабка, ни детей, ни внуков не имевшие. В доме они держали числом не менее двадцати голов кошачью стаю. Уезжая на всю зиму, хозяева оставляли их.

Жила эта свора в подполе под домом, где было насыпано корма с расчётом на зиму, но, судя по всему, они всё сжирали ещё до Рождества. Самые смелые коты время от времени выбирались на свет – что легко было определить с утра, видя разодранные в прах мусорные мешки.

Получив вердикт врача, я выпустил Мура гулять и решил за ним проследить, дабы проверить догадку.

Он уверенно двинулся в сторону того самого дома. Явившись туда, тут же спустился в кромешный подвал.

Там проживало не менее дюжины злых и голодных самцов. Час я ждал Мура на улице, ожидая услышать звуки драк или любые иные звуки; но снизу не доносилось ничего.

Уже темнело, когда он с известной своей невозмутимостью выбрался наружу. В проёме подпола показались две, судя по всему, кошки – но, увидев меня, сразу исчезли.

Мур томительно потянулся и поскрёб лапами.

– Ты, скотина, – сказал я ему, – ты ослепнешь, понял? Не перестанешь сюда шляться – ослепнешь!.. Буду на поводке тебя водить.

Он посмотрел на меня своими разжиженными глазами и спокойно направился к дому: с таким видом, что это он меня ведёт, показывая дорогу.

– Мур, ты же аристократ, – сменил я тон. – Ты не имеешь права умереть от кошачьего сифилиса. Это по́шло. Я мечтал о другой карьере для тебя. Ты мог бы стать, не знаю, первопроходцем, геологом, пограничником. А ты кто?..

…Неделю я пытался удерживать его дома, но это обратилось в кошмар. Он метил всё подряд и орал. При всяком моём выходе из дома пытался, с разбегу, вырваться на волю, и, если не получалось, забравшись на подоконник, ходил туда-сюда, как заведённый.

Ночью садился у закрытой двери моей спальни и сначала тихо, а потом всё громче и громче повторял какую-то одну кошачью фразу разочарования и тоски.

Однажды я решился.

Поймав доверчивого кота за шиворот, я усадил его в машину и отбыл в город.

Очнувшись после операции, он выбежал мне навстречу, ещё не осознавая потери.

День мы провели дома в удивительном спокойствии.

Я чувствовал вину – и разрешил ему лежать в моей комнате сколько ему пожелается. Он непрестанно мурлыкал.

Но глаза его не прошли ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

– Ветеринар нас обманул, – сказал я Муру.

Ему было уже всё равно.

Я страдал. Вытирая ему глаза, я мучился больше его, потому что меня снедала совесть.

Выпустив его гулять, я, как в тот раз, двинулся ему вослед.

Он шёл задумчиво и неторопливо, ведомый, скорее, привычкой.

Так, должно быть, утерявшие память, не зная зачем, возвращаются на улочку своего детства.

Не заметив, или не пожелав заметить слежку, кот пришёл всё к тому же дому.

Сколько в том подвале случилось драк у него. Сколько побед. Сколько страстей он пережил.

Мур встал у спуска в подпол.

Поднятый его хвост мелко подрагивал. Мур словно готовился к поединку, победа в котором была для него очевидна и предрешена.

Он был роскошен. Я любовался им.

С тем же царственным видом он вдруг развернулся и легко двинулся в направлении к нашему дому.

Он шёл – как Есенин, в последний раз увидевший Константиново. Как Борис Рыжий, навсегда миновавший улицу Титова. Как разведчик Исаев, спустившийся в порт Владивостока, чтоб отправиться в никуда.

Спустя неделю ему сделали ещё одну операцию: на веках.

Наутро он был совершенно здоров. Теперь он нёс свои глаза, как две сияющие свечи.

Жена снова сказала: отдай мне его.

Я не смог отказать жене. Однажды вечером она увезла Мура.

Это было уже в январе. Стояли озверелые холода. Исчезли птицы. Лес издавал такой резкий треск, словно под каждым деревом стояло по самоубийце с оледенелым пистолетом.

Следующим же утром заиндевелый Мур сидел у моего порога.

Он не держал на меня зла.

* * *

По двору нашего старого дома, хромая, ходила чёрно-бурая собака в редких рыжих пятнах породы тибетский мастиф: Кержак.

Здоровым он прожил только первый год своей жизни.

Потом выяснилось, что кости его рушатся, скелет разваливается, а задних ног почти уже нет, и мясо на них – мёртвое.

Он был приговорённый, завтрашний покойник; нам оставалось только дать ему снотворное.

Целый год в лучших клиниках страны врачи резали и пилили его – скорей, уже из чувства любопытства: а способна ли выжить тварь, которой жить не суждено? Размыкали и смыкали суставы, размещали внутри собаки металлические протезы и подшипники.

С тех пор в Кержака словно бы ударила молния, и осталась внутри.

Не утерявший ни слух, ни зренье, – он брёл по жизни словно бы оглохший и ослепший.

Боль существовала в нём всегда, как тихая адская музыка в мозгу.

Врачи и предположить не могли, что его терпенья хватит ещё хоть на полгода, – но он упрямо тянул жизнь, волоча её за собой, как плуг.

Едва начинались морозы – все металлические части внутри его лап леденели, доставляя ему натуральную муку.

Он с ужасом и бешенством смотрел на свои лапы, как на чужие и злые.

Отчаявшись, он начинал вылизывать заднюю ногу, где сустав был заменён железным штифтом.

Я то перевязывал ему эту лапу, то пытался отвлечь, то уводил пса в тепло и кормил досыта, чтоб он заснул и забылся, – всё без толку.

Однажды утром застал его умиротворённым: он выгрыз из своей лапы эту железную штуку, и она бессмысленно лежала рядом.

Мы купили её в Германии. Вместо неё мы могли бы купить автомобиль.

Я сел возле него. Он вскинул голову и посмотрел на меня скорей вопросительно, чем строго.

Рана посреди ноги зияла, но даже не она поразила меня.

Тронув шерсть на лапе ниже развороченного сустава, я в онемении увидел голую кость.

Шерстью были покрыты только сами пальцы на когтистой лапе, а выше, анатомически зримая, виднелась белая, лишённая жил, мяса и мышц, голень.

При этом Кержак вскочил! Вскочил и замахал хвостом! Призывая меня гулять!

Хотел было набрать нашего лечащего врача – знаменитого хирурга, который перебрал руками все суставы Кержака, – но испугался, что, едва он возьмёт трубку, я просто закричу звериным криком.

Скинул ему сообщение.

Он ответил, что вернётся с зарубежной операции через неделю, и сразу займётся Кержаком.

Я пошёл в свою комнату и лежал там пятнадцать минут.

Пёс время от времени стучал хвостом в коридоре, как лохматый поломанный метроном. Он призывал меня.

– Да пошёл ты, Кержак, – сказал я вслух, поднимаясь. – Чёртова кукла, мертвец, полоумец. Гулять так гулять.

Спустившись вниз, я надел ему ошейник и открыл дверь на улицу. Пёс весело выбежал во двор и закружился там в радостном танце.

– Ты натуральный кретин, – признался я, выходя следом.

Уложив его на камни двора, густо засыпал голую кость антисептиком.

Кержак воспринял мои действия невозмутимо – понюхал эту муку, и взглянул на меня: ну, теперь идём?

Он поднялся – и оголённую голень кое-как покрыла шерсть, сохранившаяся на тыльной стороне ноги.

– То, чего не вижу, того нет, – сообщил я. – Иначе вообще не знаю, как жить.

На прогулке Кержак шёл, подволакивая изуродованную ногу, но не жаловался, а привычно изучал сугробы и следы.

Он вообще никогда и ни на что не жаловался за всю свою жизнь.

– Пусть, – шептал я. – Пусть погуляет. Последняя прогулка.

…Хирург вернулся домой раньше запланированного срока, и мы, поспешно загрузившись в машину, умчались к нему на встречу в ночи.

Кержак помнил, что всякая такая поездка ведёт к очередным пыткам, к скользким больничным полам, к перевязкам, когда запёкшиеся бинты срезают с шерстью и кожей, к ночёвкам в нелепой клетке по соседству с издающим запах кошмара многочисленным калечным зверьём.

Хирург встретил Кержака как родного. Кержак его тоже узнал, но без радости.

В который уже раз врач осматривал пса, вытягивая и сгибая то, что и так едва держалось. И вдруг предложил:

– А давайте в этот раз ничего не будем делать.

– А кость? – спросил я.

– А она зарастает, – ответил он. – Выпишу вам кой-чего.

В обратной дороге Кержак, будто поддерживая меня, не спал.

Мы вернулись на рассвете, проехав за сутки полторы тысячи километров.

Он, похоже, и не надеялся вернуться. Выпущенный на волю, Кержак бросился на входную дверь, забыв, что она открывается наружу.

На другое утро, выйдя гулять, пёс увидел заведённую машину. Я прогревал её.

Кержак обескураженно сел.

– Нет-нет, никуда не едем, – поспешил я успокоить его.

Не слишком поверив мне, он вдруг сорвался с места и, на переломанных ногах, кинулся прочь по дороге.

…Только в полусотне метров остановился и, всё ещё недоверчивый, дождался меня.

С тех пор машину при нём я не заводил.

Заглушенной машины Кержак не боялся.

* * *

Белая мэм всегда ценила крупных собак: она умела с ними обращаться.

И вообще, какой женщине это не понравится – выйти на улицу с идеально выдрессированным псом невероятных размеров.

Нужно только уметь их дрессировать.

Она умела – это было её первой профессией.

Так и появился у нас алабай – щенок звериного мягко-коричневого окраса: такие только в дикой природе случаются. Гибкий, отзывчивый и чуть лукавый.

Имя он получил особое, словно бы ироническое – Тигл.

Щенок с детства был похож на тигрёнка, но давать псу имя огромной кошки показалось нам тогда безвкусным.

…Однажды, отправившись за грибами, мы выехали к деревне на другой стороне реки в десятках километров от нас.

Она выглядела пустынной и словно бы оставленной людьми.

Мы прошли её насквозь, но так и не увидели ни человека, ни дымка.

Почти все дома были бревенчатыми, немолодыми, но ещё крепкими. На окнах виднелись выцветшие занавески.

Лишь последний двор выдавал новых жильцов: окружённый высоким забором, он имел на крашенных в красный цвет воротах металлический вензель – навроде герба. Сам дом с улицы был не виден, однако чёрная крыша выдавала хозяйскую зажиточность.

Тигл шёл за нами. Он тогда уже вёл себя своеобразно. Щенок не отставал, не стремился убежать, но выглядел так, словно он сам по себе, и нас едва знает.

У последнего дома мы не простояли и минуты. Пора было возвращаться домой.

Жена окликнула Тигла, ища его глазами, и вдруг охнула: «Господи!».

Я оглянулся в тот миг, когда Тигл завизжал.

Любопытствуя, он засунул нос под забор дома, возле которого мы стояли, – и, судя по тяжёлому рычанью, за этот нос его с той стороны прихватили.

Щенок упирался всеми четырьмя лапами, ещё надеясь спастись, но воистину зверская сила затаскивала его внутрь.

Перехватывая щенка то за грудь, то за шею, жена пыталась вызволить его.

Я заглянул в щель забора: там торчал огромный, как у кабана, зад взрослого алабая.

– Эй! – заорал я, что есть силы шатая и пиная забор. Подтянулся и снова заорал: – Хозяин! Люди! Сюда!

Дом был набыченный, пузатый, кирпичный. Двор – выложен плиткой. К дому был пристроен крепкий, с железными воротами, крашенный в чёрное гараж.

В окне, я видел это наверняка, качнулась гардина.

Сверху забор был подточен так, что саднило руки, и я спрыгнул, уверенный, что сейчас явится хозяин и оттащит своего людоеда.

– Ну что там?! – крикнула жена: в голосе её читался не страх, но остервененье поединка. Тигл продолжал верещать, но не жалобно, а с ощутимой нотой бешенства.

– Идёт! Сейчас идёт! – пообещал я, ещё раз прыгнул на забор, и вдруг, не знаю откуда, догадался: никто не придёт.

– Ты, тварь! – крикнул я сверху алабаю и, не имея шансов его достать, несколько раз взмахнул, как бы зачерпывая воздух, над ним рукой.

Он не расцепил хватки – но, должно быть, отвлекшись на меня, чуть перехватил смертельный укус. Этого хватило жене, рисковавшей потерять пальцы, вырвать Тигла.

Они оба упали на траву. Я спрыгнул с забора. В первый миг показалось, что у Тигла разворочен нос, и он сейчас умрёт.

Я побежал к машине, слыша, как с огромной мощью несётся вослед за мной с той стороны забора неслыханный зверь, ища, где бы ему вырваться. С разбега он ударился о ворота; раздался грохот, и металлический вензель бесновато сверкнул на солнце.

Через минуту, взметая пыль, я подогнал машину. Жена закинула щенка на задние сиденья. С его морды текла кровь. Усевшись рядом с ним, жена тут же вывалила на колени из своей сумки всё содержимое. Я тронулся.

И тут щенок, крутя раскромсанной мордой, вспрыгнул к жене на колени и, глядя в окно, два раза чётко, брызгая кровью, пролаял.

Это было и страшно, и смешно одновременно! Совсем ещё дитя, он кричал: «Я не боюсь! Я не проиграл!».

Посекундно оглядываясь, я видел, как одна за другой летят на пол салфетки, которыми жена отирала его.

– Нос?.. – спрашивал я. – У него есть нос?

Помолчав с минуту, жена с неожиданной, еле различимой улыбкой в голосе сообщила:

– Заживёт. Всё заживёт.

Кровоточили несколько чёрных прокусов, лохматилась сорванная кожа, но Тигл уже не скулил.

…Всё действительно зажило в неделю, но шрамы остались – навсегда.

Словно забыв о том дне, он рос – как добрый молодец в сказке. Неделю не видишь – а там плечи уже вдвое шире, чем были.

У него всегда было отличное настроение. Он был не слишком брехлив, но по делу лаял ответственно и убедительно. Он, казалось, не искал ни с кем лишний раз конфликтов. Когда мы подводили к нему котов, он вообще смотрел в сторону, никак не выдавая ни злых намерений, ни интереса. Если на улице встречалась собака, он, услышав команду, с готовностью садился и поводка не тянул.

Не своевольничал, хотя на прогулках по-прежнему вёл себя так, словно у него свой маршрут, случайно совпавший с человеческим.

Предусмотрительная жена всё равно ходила гулять с ним там, где её тропы имели минимальные шансы пересечься с чужими. Она словно чувствовала в нём потаённую угрозу.

– Он что-то задумал, – говорила жена.

Я не слишком верил. Заходя в дом белой мэм, я всякий раз играл с ним – умиляясь, как уверенно и чётко, словно маятник, движется от радости его хвост – мощный, как хвост удава.

– Добряк! – говорил я. – Тот страшный алабай отвадил его от драк навсегда.

Жена, наливая чай мне и себе, не отвечала, и лишь в бессчётный раз спрашивала:

– Тебе с травой?

– Да. Я всегда пью с травой.

– Вдруг ты однажды не захочешь с травой.

…Первая трагедия случилась далеко в лесу.

Следуя за женой по диким тропам, он вдруг метнулся в сторону.

Жена рванулась следом и нагнала его сразу же – но это не спасло белку.

Тигл не трепал её, как сделал бы любой другой пёс, – а убил мгновенно.

С тех пор, когда я просил жену дать мне погулять с Тиглом, она твёрдо отказывала:

– Ты не понимаешь. Он одержимый. Не верю ни одному его слову.

Тогда я оглядывал Тигла с интересом.

Жена садилась в машину и уезжала с ним подальше в лес, проводя там непрестанные тренировки.

Тигл подчинялся беспрекословно.

Днём в лесу могли попасться грибники или охотники, и жена, заметил я, стала выезжать либо на рассвете, либо ближе к полуночи, и тогда они занимались в свете фар.

В нашей дикой деревне случайных людей не водилось, крупные собаки здесь не были редкостью, зато охотники наезжали часто, их гончие иной раз сцеплялись, – всё это считалось в порядке вещей, оттого я старанья жены находил чрезмерными.

…Следующая негаданная встреча произошла уже в апреле.

Жена вернулась из города, где засиделась у подруги, под утро, и решила выгулять Тигла.

Они отъехали за деревню: было слякотно, и машина могла засесть.

Оставив машину, жена по знакомой тропке ушла довольно далеко в лес. Чего там в такую рань делал незнакомый мужик с пегой, неведомой породы, крупной, больше Тигла, собакой – так сразу и не поймёшь.

Стремясь избежать ненужной встречи, жена взяла Тигла на поводок и поспешила в сторону, за деревья, нещадно черпая в сапожки снежное месиво и лесную грязь.

Старательно переставляя длинные ноги, Тигл спокойно шёл за ней, время от времени нюхая грязный снег.

Пегая собака успела их заметить, и вскоре, с очумелым лаем, явилась.

Хозяин её, кажется, даже не пытался окликнуть.

Встреча случилась на крохотной лужайке.

Тигл продолжал сидеть, не отвечая на лай и даже не натягивая ошейник.

Но, отчаявшись вызвать его на бой, пегий кобель бросился в ноги жене.

…Я приехал на ту лужайку уже днём – там словно бы трудился мясник.

– …И драки никакой не было, – в который раз рассказывала жена. – Он сразу его сшиб, смял, задавил – и драл: в горло, в живот, в горло, в живот. Я пытаюсь его оттащить, а этот, хозяин кобеля, стоит и не двигается. «Возьмите собаку!» – прошу. Испугался, быть может… Когда мы ушли, пегий кобель так и лежал вот здесь.

– Живой?

– Не знаю. Огромный, но… Словно бы разделанный на куски.

Мы попытались найти собачьи следы, чтоб успокоить совесть, но не смогли.

– …Когда возвращались к машине, – почему-то шёпотом поделилась жена, – он шёл – как никогда прежде не ходил: расправив грудь, голову держа высоко, а взгляд… Никакой не Тигл. Тигр.

…В мае у соседской суки началась течка.

В Тигле пробудились весенние силы. Жена, чтоб он не слишком бесновался, забрала его в дом, и он томился там, принюхиваясь и тоскуя.

В доме он казался ещё крупнее. Куда бы Тигл ни двигался по кухне, он всё время задевал боком то шкаф, то стул.

Ему нравилось лежать под высоким обеденным столом. Но если он вставал, стол оказывался слишком низок для него. Дребезжа посудой, он выходил на полусогнутых, пока жена, схватив чашку, держала её на весу.

В те дни и случился с ним впервые эпилептический припадок. Завалившись, как подстреленный, на бок, он начал биться, пуская пену.

Ничем подобным ни одна из наших собак прежде не страдала.

Жена, бывшая на кухне одна, сразу догадалась: в первый раз ничем всерьёз не поможешь – надо дождаться, когда кончится.

Тигла отлихорадило, и, ошарашенный, он наконец уселся.

Жена сделала движенье, чтоб отереть ему морду, – и тут он зарычал. Не узнал её.

– Тигл, – повторила она ласково, и он зарычал куда сильней.

Не делая лишних движений, она беззвучно села. Положив руки на стол, с прямой спиной, оставалась недвижимой.

Тигл медленно поворачивал голову, озираясь чужими глазами: он был тут впервые. Не узнавал ни запахов, ни вещей, ни этой женщины.

Она пошевелила мизинцем – он снова зарычал.

Просидели так полчаса.

Тигл поднялся с намерением подойти к ней – всё такой же отупевший и угрожающий. Жена стремительно выхватила из-под стола высокий металлический стул и поставила перед собой.

Не отпрянув, он проследил за появлением на пути большого предмета и спустя минуту сел.

«…кто ты? – говорил весь его вид. – Что ты делаешь здесь?..»

Затем пёс прилёг, но глаз не закрыл.

Другая мысль, кажется, волновала его ещё больше: «…кто я? что я делаю здесь?..»

У жены за спиной было окно, но она б не успела его открыть.

Глядя на большие кухонные часы, издающие громкий тик, она старалась даже не дышать. Прошло ещё десять минут.

Вдруг пёс потянул носом воздух с каким-то новым, чуть удивлённым чувством.

– Тигл, – старательно выговаривая каждую букву, позвала его шёпотом жена.

Он мелко дрогнул хвостом.

– Ко мне, – негромко, но внятно позвала она.

Он радостно сорвался с места и, загрохотав железным стулом, уселся возле, готовый к обожанию, командам, служенью.

…На следующий день Тигл стал принимать таблетки. Припадки больше не повторялись.

Всякий раз, заходя в дом белой мэм, я заставал всё того же приветливого пса.

В сентябрьскую пятницу жена сорвалась с утра по делам в город – но, так совпало, к обеду явились строители возводить очередную, задуманную ей, красоту на новом участке, и я пошёл в дом белой мэм проследить за их работой.

Тигл – я услышал это ещё по пути через лес – мощно лаял.

Когда я пришёл, бригадир несколько раз поинтересовался, не вырвется ли он.

Рабочие опасливо сторонились его клетки.

Я постарался взглянуть на Тигла не своими глазами. Ограда белого вольера действительно не показалась мне убедительной.

От его настойчивого лая болела голова.

Подойдя к Тиглу, я приказал ему молчать, и он послушался. Но едва я скрылся в доме, пёс продолжил пугать рабочих. Пришлось вернуться и забрать его.

Пока мы шли к дому, рабочие застыли на своих местах. Но едва я открыл дверь, все они разом зацокали и одобрительно замычали: всё-таки пёс им нравился.

Им не нравилось только то, что они не нравятся псу.

Дома Тигл, похлебав из своей домашней миски воды, привычно улёгся под стол.

Я пожарил дочери картошку с куриным крылом. Тигл поднимал бровь, слыша запах, но, отученный просить, не лез.

– Зовут, – сказала дочь.

– Что? – переспросил я.

– Зовут на улице.

Я наскоро вытер кухонным полотенцем руки и вышел во двор.

Некоторое время мы совместно разбирались, где им лучше копать, а где, напротив, надо засыпать.

В одну минуту меня, не имевшего никогда и намёка на интуицию, вдруг будто клюнули в затылок.

Я оглянулся и увидел наш дом.

Позабыв извиниться, я, сердясь на норовящие слететь калоши, поспешил, не боясь показаться смешным, назад.

Дочка любила петь, и пела часто, – я очень хотел услышать её пение, но дом был тих.

На ступенях я споткнулся, потерял калошу и вбежал уже босиком.

Поджав ноги, дочь сидела на кухонном диване. На её лице не было испуга, но она очень побледнела.

Сидящий в углу Тигл даже не посмотрел на меня.

На полу виднелся след вспенившейся собачьей слюны.

– Что? – спросил я, сдерживая дыханье.

– Он сильно дрожал, – ответила дочь, и голос её прозвучал на удивление бесстрастно.

– Ты испугалась?

– Нет.

– Он узнал тебя?

– Он… – дочь подумала, – …растерялся.

Я посмотрел на Тигла. Тот сосредоточенно думал о чём-то.

Вид у него был такой, словно он только что долго взбирался на гору.

…Днём вернулась из города жена, а вечером я увёл его в старый дом.

* * *

У меня есть странная привычка: беспричинно просыпаться в ночи и лежать, глядя во тьму. Особенно зимой, когда снаружи всё глухо, как после припадка. Тьма в комнате, тьма за окном, тьма, если закрыть глаза, под веками. Вся эта тьма имеет разную плотность, и я измеряю её.

В моей памяти остался не слишком обширный список вещей, которые я готов перебирать мысленно: недлинный ряд любимых стихотворных строк, два-три запомнившихся кадра, где запечатлены мои дети, и всего несколько взрослых лиц, часть из которых к тому же не встретится мне уже никогда, кроме как в этой темноте.

Перебрав всё это, я перехожу мыслями к своему зверью, размышления о котором то смешат, то утешают меня.

Жена только вчера сообщила мне, что дед Тигла – знаменитый собачий боец, убивший более пятисот собак. Что мать его – тоже убийца, кормящая своим ремеслом целый собачий питомник, где мы и приобрели Тигла.

Что прошлой зимой, когда сошёл снег, под снегом она нашла двух задушенных Тиглом котов и одного лесного зверька уже неопределимой породы. Все они однажды в ночи явились на вкус собачьей еды – и уже никуда не ушли.

Я так и не решил для себя, нужно ли огорчаться этому: мне всё равно нравится мой пёс.

Звонил доктор Кержака и спрашивал, как он. «Хорошо», – сказал я.

Выслал хирургу фотографию, где мы, четыре души, сидим на берегу.

Пришлось приспособить телефон на пенёк, чтоб запечатлеться. Никто в нашей деревне такой снимок даже по дружбе не сделал бы.

«Все здоровы?» – спросил врач.

Я ещё раз с интересом рассмотрел нашу фотографию.

Лохматый демон, живущий за пределами положенной ему жизни.

Эпилептик с неумолимой склонностью к насилию.

Кастрат с подшитыми глазами.

И я, призрак.

«Да, мы отлично», – написал я.

Завершив мысленный обзор своих калек, я перехожу к соседям, зная, что, перебрав их имена, снова засну – уже до утра.

В деревне живёт старик, который приехал сюда примерно полвека назад смертельно больным и тогда уже немолодым человеком. Хотел здесь спокойно умереть, но не вышло. Говорят, ему сто лет; что ж, это срок.

Живёт слепец со своей зрячей женой. Они всегда ходят парой, стараясь не встречаться с другими людьми.

Живут две умалишённые сестры, чья мать, добрейшая бабушка, умерла. Иногда они бродят по двору, взявшись за руки – как, должно быть, бродили в детстве.

Живёт безработный алкоголик Алёшка, похмелье которого не кончается никогда, словно он выучился добывать алкоголь из воздуха.

С ним мыкается его мать, лежачая больная, от которой он сбегает, едва поднявшись. Проходя мимо, можно услышать её слабый, монотонный голос, повторяющий имя сына, который сидит, привалившись спиной к стене дома и не отзываясь.

Живёт одинокий браконьер Никанор Никифорович. Он часто разговаривает сам с собой. Жена и дочь давно не навещали его, хотя он в этом году добыл много рыбы и хорошо поохотился.

Не так давно, по дороге в лес, я видел, как древний старик вынес крупно порезанную капусту, сухарей и плошку засахаренного мёда, накрыв лесным птицам целый праздничный стол.

Возвращаясь спустя час с прогулки, я заметил, как умалишённые сёстры по обыкновению топчутся в своём дворе, и привычно пожалел их, торопясь мимо. Но, привлечённый чем-то, оглянулся – и сквозь щели забора сумел прочесть вытоптанное на снегу слово «мама».

Никанор Никифорович, объясняясь с кем-то, кого рядом с ним не было, развесил над крыльцом гирлянды. Теперь они, переливаясь, сияли в ночи. К гирляндам поднимался дымок – это Никанор Никифорович курил, сидя на крыльце, и улыбка его светилась то розовым, то жёлтым, то оранжевым цветом.

Слепцы же каждый год вдвоём ловко лепили огромного снеговика. Ну а что, подумал я, проходя мимо их дома: разве взрослые люди не могут захотеть вылепить снеговика? И только миг спустя понял, какой я дурак. Ведь наугад втыкавший морковку в голову снеговику мужчина не мог видеть дело своих рук. Он лепил во тьме – а радовался, как при свете.

Алёшка принёс своей матери из леса ёлку и поставил у окна. Вчера кричал с улицы: «Смотри, к тебе гости! Сама пришла!».

Уже теряя нить размышления, я думал напоследок: как же это странно – на некотором расстоянии друг от друга, мы лежим сейчас посреди огромного и глухого леса.

Вокруг – мироздание, а мы успокоенны и тихи в ожидании нового дня, чей незамысловатый узор уже различим за окном.

* * *

Весной я вновь очутился в той деревне, где Тигл едва не лишился носа.

Тигл был со мной. У него как раз кончились таблетки, и я взял его в дорогу, чтоб, заскочив в ближайший город, купить лекарство и тут же ему дать. Я не хотел, чтобы припадок настиг его в одиночестве.

С Кержаком они проживали в огороженных вольерах, но Мур приходил к обоим. Временно потерявший память Тигл мог убить его.

Я помнил тот давний случай у забора с огромным алабаем, едва не убившим Тигла, но он уже не занимал меня: с тех пор прошло два года.

В этот заезд я обнаружил в деревне сельмаг. Из любопытства заглянул туда, заодно купил, чтоб напоить утомлённого дорогой Тигла, баклажку воды. Миска у меня была.

Покрутившись по деревне, я не нашёл потайного места, где бы мог спокойно выпустить собаку, и, мимо того самого дома, выехал за околицу. Тигл равнодушно смотрел в окно. «С его припадками и не такое забудешь», – подумал я.

Я открыл Тиглу дверь. Он беззаботно спрыгнул – и пошёл вдоль обочины к ближайшему столбу, принюхиваясь, как обычно делают собаки. Не подозревая ни малейшего подвоха, я открыл багажник и достал его миску, держа баклажку в левой руке.

– Тигл! – окликнул я, захлопывая дверь, – но не увидел его у столба, где он только что был.

Удивлённый, я сделал резкий шаг вбок и обернулся.

Тигл, будто подхваченный несусветным ветром, летел к тому самому дому.

Рванувшись следом, я увидел, как Тигл пронёсся вдоль забора, не собираясь повторять прошлую ошибку. У ворот он сделал плавный полукруг, чтобы набрать скорость, и ударился в них всей своей стокилограммовой, обращённой в единый заряд тяжестью с тем остервенением поступка, когда на удачу даётся один шанс, а права повторной попытки – нет.

Одна створка ворот была успешно им выбита – и зависла, скривясь, на верхней петле; он ворвался на чужой участок.

Того пса во дворе не было – и Тигл со вздыбившейся на холке шерстью кружил, принюхиваясь, вдоль каменного дома с чёрной крышей, ища вход.

Сквозь перестук своего сердца я услышал даже не лай, а рёв: та собака находилась в гараже.

Ворота гаража были железными, и удары с той стороны зримо раскачивали их.

Тигл, догадавшись, откуда стоит ждать врага, выбежал к воротам и стал напротив: весь состоящий из ненависти и предчувствия.

Я наконец увидел, как выглядел гладиатор, выходивший на арену за несколько минут до своей или чужой смерти.

…Здесь я и подцепил поводок к строгому ошейнику Тигла.

– Всё, – сказал я. – Ты победил.

Content

Захар Прилепин
Собаки и другие люди

Праздники святого Бернара

Дебрь

Грехопаденье Шмеля

Вчерашний костёр на снегу

Звериная ночь

Нигга

Дремучий Кержак

Хьюи и некоторые его собеседники

Холодные лапы

Дождевой пограничник

Лебединый

Мать сущего

Дом инвалидов