Юрий Иваниченко, Вячеслав Демченко

Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы»

Иваниченко Ю. Я., Демченко В. И., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

ИНТЕРМЕДИЯ

Первая мировая война.

«Война моторов»

«Война миллионов»

Война «внутреннего сгорания»…

Что нового было в этой войне? В войне миллионов?

Не поход многотысячных колонн одной-двумя дорогами на вражескую столицу, а сотни километров фронтов с миллионами солдат, расставленных по стрелковым ячейкам и траншеям, собранных в блиндажах, дотах и дзотах, – ново.

Война не только и не столько личной доблести солдат и полководческого таланта командиров, сколько промышленное уничтожение людей, вернее – соревнование национальных экономик в способности к промышленному убийству, – ново.

И ново, и даже научно, – политэкономия в действии: война миллионов – марок, франков, фунтов стерлингов и рублей.

Расход артиллерийских снарядов миллионами – это так ново, что в растерянности и Санкт-Петербург, и Париж, и Лондон, и даже Крупп.

Опровержение хрестоматийного «пуля дура – штык молодец!» с первой же пулемётной очередью – ново и даже, грешно сказать, – прогрессивно.

Механика, внезапно сорвавшаяся с заводских фундаментов и с лязгом выползшая на поля сражений, паруя и коптя, – ново до ужаса.

Второй Генеральный штаб войны – конструкторское бюро и химическая лаборатория, – ново до рвоты…

Но самым новым, новым до оторопи, в этой войне был возврат к старому, давно и, казалось бы, навсегда забытому, – древнему, первобытному как грехопадение…

Тотальное человекоубийство.

Террор против мирного населения.

Не притеснения, не реквизиции, не «право победителей» и всякое мародёрство, а террор, категорически не связанный с конкретным сопротивлением.

23 августа 1914 года по приказу генерала фон Хаузена саксонскими гренадёрами был казнён гражданин Бельгии Феликс Фиве, трёх недель от роду. Его, его родителей и их знакомых и соседей арестовали прямо в церкви во время службы и, поставив на колени на городской площади – врозь мужчин и женщин, – расстреляли в упор.

Якобы за то, что те мешали восстановлению мостов через реку. И расстреливали не какие-нибудь специально назначенные палачи из тех, кто покрепче нервами, а самые обыкновенные немецкие солдаты. Только вчера державшие на коленях своих малышей.

Будто и не было Ренессанса и гуманистов, «галантного века», эпохи Просвещения и Гаагских конвенций.

Не было того, что называлось в трудах новых философов (уже не праздных миросозерцателей, а учёных!) – социальным прогрессом, цивилизованностью, которой так кичился всякий британский офицер в колониях, отдавая приказ о расстреле краалей, деревень, племён…

Так что же изумило Европу, исповедующую равенство перед законами людскими и Божьими?

Хроника войны. 1914 год

Крах «блицкрига» фон Шлиффена.

План был не особо хитёр – обход французской армии там, где не ждали: по нейтральным странам, – и разгром Франции за шесть недель, необходимых России для полной мобилизации.

Не окончив мобилизации, но в ответ на панические просьбы союзников, две российские армии предпринимают наступление в Восточной Пруссии.

Политическая хроника

В конце 1914 года, ожидая наступления немцев на Западном фронте, англо-французское командование обратилось к России с просьбой активизировать действия на Восточном фронте, чтобы не дать возможности немцам перебросить войска под Париж.

Из Петрограда в ответ на просьбу союзников было передано согласие, но с одним условием: англичане и французы, в свою очередь, проведут крупную морскую или сухопутную операцию в районе Дарданелл, чтобы отвлечь часть турецких войск с Кавказского фронта.

С политической точки зрения это предложение русских весьма устраивало союзников: англичане таким образом могли первыми войти в Константинополь, что стало бы козырной картой в последующих переговорах о послевоенном устройстве мира, а французы надеялись своими действиями в Средиземноморье ускорить вступление Италии в ряды Антанты.

«Если Франция и не была стёрта с карты Европы, то эти мы обязаны, прежде всего, России», – французский маршал Фош.

…Остановив своё победоносное шествие на Париж, поскольку русские армии решительно продвигались по «исконно» немецким землям, перебросив с Западного фронта значительные силы, германское командование предпринимают контрнаступление, – благо 2-я армия Самсонова бесшабашно наступает без арсенала и вообще без обоза, а 1-я Ранненкампфа осмотрительно простаивает.

Это позволяет Гинденбургу создать превосходство сил и нападать на каждую из них поочередно, и в полной мере использовать преимущества близости своих тылов и хорошую инфраструктуру Восточной Пруссии.

И хоть 2-я армия выходит из окружения, хоть с большими потерями, но по меньшей мере со всеми своими полковыми знамёнами – генерал Самсонов застрелится.

1-я армия Ранненкампфа вскоре будет вытеснена из Прибалтики…

Хроника войны. 1915 год

Западный фронт – «великое отступление» русской армии в Восточной Пруссии, Польше и Прибалтике и, едва ли не соответственно, наступление союзников на Марне, – так что немцы отброшены от Парижа.

Вскоре война на Западе окончательно становится сугубо позиционной.

На юге русская и англо-французская армии методично, хотя и с некоторыми осложнениями, отгрызают куски и клочья от Оттоманской империи.

На востоке и северо-востоке российский фронт стабилизируется только в начале сентября, с принятием Верховного главнокомандования самим императором, а пока…

«Мы предоставили Россию её собственной судьбе…» – английский премьер-министр Ллойд Джордж.

Великая война Ивановых.

Восстановлено по приходским книгам

Иванов Иван Иванович 59 лет, антрополог, экстраординарный профессор Санкт-Петербургского университета. По случаю – этнограф. По учёному званию – надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеющий.

Жена его Елизавета, в девичестве Коваль, 1860–1897 гг., – умерла при родах младшего сына.

Сыновья:

Вадим Иванович 35 лет от роду, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», после командир 152 мм палубной батареи броненосца «Евстафий». Был тяжело контужен в бою «Евстафия» с германским крейсером «Гебен», оперирован самим Н. Н. Бурденко, для чего был вывезен на Северо-Западный фронт. Теперь в тыловом госпитале, в Курляндии.

Кирилл Иванович Иванов 30 лет, также лейтенант, но Императорского военно-воздушного флота, служит в Севастополе в авиаотряде. Прославившись едва ли не случайным потоплением германской подводной лодки, был представлен в Петербурге Его Императорскому Величеству и награждён. Несколько зимних месяцев провёл в Царскосельской авиашколе в качестве инструктора. Теперь, после настоятельных прошений, отпущен в Севастополь и возвращается к месту службы.

Василий, юноша семнадцати лет, курсант, не закончил последний год «Отдельных гардемаринских классов». После практического плавания, оказавшегося вполне сухопутным, но насыщенным подлинно шпионским приключением, возвращался в Петроград, однако пропал в пути. Не явился ни к начальнику курсов капитану Фролову, ни к отцу в квартиру Ивановых на Миллионной.

Дочь Варвара, 23 лет, домашняя воспитательница, выпускница Петербургских фребелевских курсов. После севастопольских «каникул», едва не стоивших ей жизни во время известной бомбардировки города линейным крейсером «Гебен», вернулась в Петроград.

Приемная дочь Кира Ивановна, двадцати одного года, привезенная с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции. И примечательно, что год спустя после смерти законной жены профессора, но уже пяти лет от роду. Теперь также в Петрограде, но, по словам домашней прислуги Глаши: «С этакой егозы станется». Что надо понимать, как: «Едва ли это надолго».

Брат профессора, Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[1], имеет свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова. Род занятий и обязанностей, судя по всему, – дипломатическая разведка, правда, в связи с инженерным образованием Алексея Ивановича, – всё как-то больше с военно-техническим уклоном.

После командировки в Севастополь вернулся в Петроград.

Сын его Николай, племянник профессора, 26-летний гвардии пехотный капитан и, по мнению отца, совершенный недоросль. Пропал без вести при окружении пехотного корпуса 10-й армии Северо-Западного фронта…

ГЛАВА 1. НА РАСПУТЬЕ. ВАСИЛИЙ

– Олег Константинович… – вполголоса произнёс уездный чиновник, покосившись вниз, на Василия, из-под щепоти крестного знамения у лба.

Морской кадет, совершенно по-детски припавший к запотевшему стеклу вагона, – так что сдвинулась на вихрастый затылок чёрная фуражка с золотым якорьком на кокарде, – с ещё большим рвением расплющил на стекле и без того пухлые губы:

– Это который младший из братьев Константиновичей? Корнет?

И не дождавшись ответа от вагонного попутчика, раздражённо чертыхнулся:

– Не видать ни…

Неуставные подковки флотских ботинок зазвенели даже сквозь коврики первого класса. Едва не выбив из тамбура наружу пробку из любопытствующих, кадет свалился почти на голову усатого проводника и бросился вдоль состава.

– Куда, господин офицер? – запоздало окликнул вслед ему кондуктор, поправляя чёрный форменный картуз. – Как только литерный пройдёт, тронемся!

Не услышав даже лестный аванс в звании «офицера», «чёрный кадет» врезался в толпу, всё наполняющую гвалтом и суетой узкое железное ущелье между вагонов.

Человечья сутолока встретила его кудлатой овчиной и кружевом платков, сукном шинелей и чиновным бобриком, пахнула в лицо всенародным смешением одеколонов и пота, но более прочего – тяжёлым еловым духом, так и не выветрившимся за долгие часы пустынных осенних вёрст.

Траурные гирлянды еловых веток украшали борта литерного состава.

Царского поезда.

По сути же – похоронной процессии князя императорской крови…

«На вздыбленном коне»

Существует такой негласный канон в монументальном искусстве, ныне забытый за давностью и ненадобностью: конные статуи царей, князей и королей, павших на поле брани, следует изображать на вздыбленном коне, а отдавших Богу душу в своей постели и в окружении: «Вы, жадною толпой стоящие у трона…» – на коне, твёрдо стоящем всеми четырьмя копытами на постаменте.

Так что из всех русских монархов, после, разумеется, воинственных Рюриковичей, в большинстве своём сгинувших от рук племянников, только Александр II с некоторой натяжкой мог бы стать заслуженным «Медным всадником». Считал ли он себя борцом с просвещением или народовольцами, это только казалось, но пал царь от бомбы. Прямо как на «поле брани».

Да вот ещё, пожалуй, Олег Романов, корнет лейб-гвардии гусарского Его Императорского Величества полка, мог бы претендовать на дыбы своего коня, хотя его шансы стать императором российским были довольно случайными.

Четвёртый сын известного русского поэта «К.Р.», великого князя Константина Константиновича Романова (внука императора Николая I), Олег Константинович Романов девяти лет от роду завёл дневник, на первой странице которого записал: «Я большой и потому имею мужество. Я тут отмечаю, сколько грехов я сделал за весь день… Отмечаю тут неправду точками, а когда нет неправды, отмечаю крестиками».

По свидетельству позднейших исследователей, никаких других записей в дневнике, хоть он и вёлся довольно долго, кроме этих «символических значков», не было. Юный князь был довольно строгим судьёй самому себе.

27 сентября 2014 года он мог бы отметить крестиком, но к тому времени уже не только стал более многословным, но даже успел написать роман «Влияния», поэму «Царство царя Крота», повесть «Отец Иван», множество стихотворений…

Впрочем, издать успел только факсимиле автографов Пушкина, да и то, только первый выпуск запланированного многотомного издания. С такой ревностью вычищая самую мелкую неточность в корректурах типографских клише, допущенных фотографией, что иначе как назвал этот труд П. Е. Щеголев «молитвенной данью», его и нельзя было назвать. Одним словом, Олег был «очень русским» литературным мальчиком.

Очень литературным: первым из царской семьи получил гражданское образование прежде военного – Александровский лицей.

Из царской семьи, из чего чуть ли не прямо следует, что, несмотря на домашнее образование, великий князь честно сдавал ежегодные экзамены Полоцкого кадетского корпуса.

И «очень русским» – поэтому в августе 14-го корнет Романов лейб-гвардии Гусарского полка, решительно отказавшись от должности ординарца при Главной квартире, писал в своём дневнике:

«Мы все пять братьев идем на войну со своими полками.

Мне это страшно нравится, так как это показывает, что в трудную минуту Царская Семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне».

27 сентября телеграмма штаба Верховного главнокомандующего сообщала:

«…при следовании застав нашей передовой кавалерии были атакованы и уничтожены германские разъезды. Частью немцы были изрублены, частью взяты в плен. Первым доскакал до неприятеля и врубился в него корнет его высочество князь Олег Константинович».

Дело было под Владиславовым, что в Литве, близ деревни Пильвишки. Один из раненых немецких кавалеристов – столкнулись, по сути, два отряда разведчиков, – уже с земли выстрелил в юного русского корнета.

А уже 28-го отец, великий князь Константин, прибывший в госпиталь в Вильно, приколол к рубашке умирающего сына Георгиевский крест его деда – солдатскую награду императора.

«Крестик Анпапа!» – прошептал князь Олег.

Он потянулся и поцеловал белую эмаль…

Вскоре больной стал задыхаться. Началось страшное ожидание смерти: шепот священника, последние резкие вздохи… «Великий князь, стоя на коленях у изголовья, закрывал сыну глаза; великая княгиня грела холодевшие руки…» – вспоминал кто-то из современников.

Последние слова Олега это были, или нет, но они были записаны:

«Я так счастлив, так счастлив. Это нужно было. Это поднимет дух. В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского Дома».

Не бог весть, что за пророчество вышло, но искренность его вполне оправдалось.

…Теперь, словно триумфатор, хоть и в траурно-грозовом облаке всенародной скорби, но тем большей любви, юный великий князь возвращался домой. И «великий» более не было только титульной приставкой в светской хронике, скучным сокращением – только лишь знаком значения и значимости человека в человеческой иерархии. «Великий» – теперь и было само это значение.

– «Точнее даже, назначение. Вполне исполненное назначение человека…» – в уме подытожил Василий некую путаницу в эпитетах и определениях.

Если с князем Олегом вышло это по-своему даже поэтически, по-своему даже пафосно – то вот стоило только самому взглянуть в это благородное, беспощадной чистоты, зеркало, и… Глянула оттуда, с заоблачной высоты, на Ваську совершенно никчёмная, глупейшая его физиономия с оттопыренными ушами под фуражкой, упорно казавшейся гимназической, несмотря на золотистый якорёк. И такой по-детски нелепой была эта физиономия теперь, в форме, требующей к себе промеж чёрных погон и лакового козырька фуражки, – подлинного лица. Лица столь же достойного и величественного, как в княжеском гробу, – что Васька даже комок в горле почувствовал: таким колом встала досада на самоё себя, на глупость обстоятельств, дразнящую и предательскую изменчивость его удачи и, что греха таить, собственную с ней нерасторопность…

Васька сорвал с головы фуражку, словно это сколько-нибудь могло поправить его портрет, нарисованный им же с правдивостью первой исповеди.

Зашагал по шпалам, не видя и не слыша куда, и, кажется, даже не спотыкаясь, словно и не в этом мире, а уже в ином шёл. Где уже и некому будет представить столь сурового счёта. Так что очнулся тогда только, когда ему медным басистым окриком приказал посторониться паровоз, пыхтя и лязгая маслянисто-чёрными сочленениями.

Паровоз прошёл из-за спины вперёд, обдав угарной вонью и паром, а минуту спустя и ошпарив пониманием:

– Так это же мой! – проплыли в округлившихся глазах Васьки чёрные буквы на белой эмали: «Киев – Санкт-Петербург» (по-старому ещё).

– А и чёрт с тобой! – прорычал ему вдогонку морской кадет. – Так даже лучше.

Что именно было «лучше» в том, что чемодан его, черневший на багажной полке спящим доберманом, доедет домой уже бесхозным и попадёт в приют «бюро находок», в том, что доведёт он до валериановых капель Глашу, объявившись на пороге их квартиры на «Миллионной», а с отцом разделит полуштоф сибирской настойки, вызовет слезу у его суровой сестры Варвары, и, напротив, какую-то неуместную улыбку у «чувствительной» поэтессы – сестры Киры, что в этом к «лучшему» – «чёрный кадет» Василий Иванов ещё не знал.

Знал только, что братья его поймут. Они же видели, что в небе и в море им есть, где взаправду сражаться за Отечество, а ему пока ещё везёт.

Иное дело…

Утробным воем откликнулся на мысли вчерашнего мальчишки зов паровозного гудка. Васька поднял взгляд от шпал, прищурился.

Впереди, над рыжим пожаром дальнего леса, разрастались бурые клубы дыма.

В ту сторону навстречу эшелоны шли почти все военные, больше того, – фронтовые.

Переговоры «наверху».

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

В кабинете министра иностранных дел, поверх карты Европы и европейской части России, развернута ещё одна карта: юг России – от Новороссии до Батуми, турецкое побережье, Босфор и Дарданеллы, часть Балканского полуострова.

Статский советник (впрочем, в цивильном) А. И. Иванов и министр Сергей Дмитриевич Сазонов, будто совершая некий ритуал, обходят с двух сторон, не сближаясь, стол с разложенными картами. И разговаривают, только время от времени поднимая взгляд друг на друга.

Кажется, что инициатива разговора исходит от Алексея Ивановича. Вот он, едва не горячась, говорит:

– Уверен: пора вспомнить наше решение и взять Проливы. Большой десант с юга и сухопутная атака с севера – и Босфор наш. Всё ведь так и идёт по наихудшему для нас сценарию: транспортная артерия перекрыта и уже ощущается «снарядный голод».

На что министр резонно ответил:

– Какое решение? Десятилетней давности? Вы же знаете – государь от него ещё тогда отказался. Он опасался, что Британия и Франция объединятся, чтобы не допустить наш флаг над Проливами, да устроят новую «Восточную войну»…

Историческая справка

В конце XIX столетия Россия начала подготовку к прорыву на берега Босфора. Уже на тот момент Черноморский флот многократно превосходил по своей мощи турецкий.

В течение нескольких лет в Одессе и Севастополе в обстановке глубочайшей секретности шла подготовка десантной операции. В захвате Босфора должны были участвовать эскадренные броненосцы «Синоп», «Чесма», «Екатерина II», «Двенадцать Апостолов», «Георгий Победоносец» и «Три Святителя», – они на то время составляли главную ударную силу флота. Планировалось также привлечь новейший тогда крейсер «Память Меркурия», канонерскую лодку «Терец», минные заградители «Буг» и «Дунай», минные крейсеры «Гридень» и «Казарский», а также десять миноносцев и тридцать малых миноносок. В десантной операции помимо моряков предполагалось задействовать экспедиционный корпус численностью в 35 тысяч человек.

6 июня 1895 года в Петербурге прошло «Особое совещание» с участием высших чинов Российской империи. На нём рассматривался только один вопрос – десантная операция с целью захвата Константинополя. В постановлении совещания было сказано, что для захвата столицы Османской империи, а также проливов Босфор и Дарданеллы, всё готово.

«…Взяв Босфор, Россия выполнит одну из своих исторических задач, станет хозяином Балканского полуострова, будет держать под постоянным ударом Англию, и ей нечего будет бояться со стороны Чёрного моря. Затем все свои военные силы она сможет тогда сосредоточить на западной границе и на Дальнем Востоке, чтобы утвердить свое господство над Тихим океаном», – говорилось в итоговом документе «Особого совещания».

Единственным человеком, выступившим против намеченной операции, был тогдашний министр иностранных дел России Н. К. Гирс.

Окончательное решение должно было быть принято государем.

5 декабря 1896 года император Николай II провел заседание Совета министров. Военные предложили провести операцию под видом учений. Флот должен был отправиться к Кавказским берегам, но затем изменить маршрут и на всех парах подойти к Босфору, подавить сопротивление турецких войск, пройти Мраморное море и заминировать вход в пролив Дарданеллы.

Основным соперником в этом конфликте российские политики видели не Турцию, а Великобританию.

После долгих раздумий царь отказался от плана, опасаясь спровоцировать глобальный конфликт.

– Но теперь мы союзники. И 90 процентов взаимных поставок с Антантой шло через проливы, пока турки с немцами не закрыли Босфор. Что, в Лондоне и Париже не понимают нашего общего интереса? – спросил, чуть повысив голос, статский советник. – И позиция государя существенно изменилась, не так ли?

– Да, с самого начала войны, конечно, – кивнул Сергей Дмитриевич и даже, кажется, чуть-чуть улыбнулся. Одними губами. – Он при мне говорил Палеологу – по памяти цитирую, но примерно так: «…Я не признаю за собой права навлекать на мой народ ужасные жертвы нынешней войны, не давая ему в награду осуществление его вековой мечты. Поэтому моё решение принято, господин посол. Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов».

Статский советник Иванов тоже покивал, вот только непонятно – с одобрением или сомнением. Скорее второе, судя по его реплике:

– Вот только ни в Генштабе, ни в Адмиралтействе нет никаких признаков подготовки «радикального решения».

Не прекращая медленной циркуляции вокруг карты, размеченной красными и синими дугами и стрелками, министр и руководитель политической разведки обменялись взглядами. Затем Сазонов бросил подчёркнуто сухо:

– Их решения или промедления – вне нашей компетенции. Могу только предположить, что с сухопутной частью операции не всё так просто. Дунайская армия может пройти только через Болгарию – а она опять нам враждебна. В который раз. Того и гляди в войну вступит на стороне Тройственного союза.

– Есть ещё путь через Грецию.

– А с Грецией, вы же знаете, – сказал, как отрезал Сазонов, – положение скверное. Они, конечно, не враги, но… И помимо прочего германофилов там хватает. Того гляди, к власти придут.

– Ну да, – невесело хмыкнул Алексей Иванович. – «У России только двое друзей: её армия и её флот».

– У прочих друзей, равно как врагов, само собой, хватает интересов и амбиций… Греки желают выступить сами и взять Константинополь, как главные – при нашей поддержке. То есть согласны воевать нашими руками, самим ни за что не справиться. Сколько там у турок?

– На обеих сторонах Босфора? Двадцать дивизий, как минимум. И эшелонированная оборона, опирающаяся на систему фортов и крепостей.

– Куда там грекам… Но они хотят непременно считаться победителями, а в дальнейшем – единоличными распорядителям проливов. А государь и слышать не хочет о греческом флаге над Святой Софией. Впрочем, переговоры идут…

– Боюсь, что не «придут» вовремя, – наклонил голову разведчик. – А счёт уже идёт не на месяцы – на дни. Не ударяем мы – ударяют нас. И на Чёрном море, и на Кавказе, на всех фронтах. Дорого нам обходится промедление…

ГЛАВА 2. ВАДИМ

Курляндия. Тыловой госпиталь близ железнодорожного узла Обертау

На щеках лейтенанта флота Вадима Иванова, сероватых от трёхдневной щетины, проявились те самые ямочки, что так умиляли всегда старшину госпитальных прачек Дусю – молодуху, которую даже пожившие мужики из числа раненых называли отчего-то «мамкой».

Она, засмотревшись, чуть было не кувыркнулась через пиловочного козла, уронила жестяное корыто, чертыхнулась вполголоса:

– …с твоей Ариной.

Хотя, уж точно, её ровесница, двадцатилетняя сестра милосердия Арина, которую, в свою очередь, все в госпитале звали «дочкой», была тут не виновнее, чем пресловутое «платье невестки».

Но, что греха таить, посягательство со стороны Арины на роль «примы», – это уже месяц, как стоило Дусе таких нервов, что казалось ей «карой божией». Неминуемой и вездесущей. И то, правда, – ладно, господа офицеры… Но даже лапотные нижние чины, и те при виде «дочки» подкручивают усы, подтягиваются на костылях, поддергивают мотню на застиранных дожелта кальсонах, – смотреть тошно!

Но, пожалуй, и это можно было бы пережить, – грех радоваться, но пополнение в госпиталь приходило регулярно, однако… Вот эти ямочки на небритых щеках флотского лейтенанта, которые возникали так же, как сейчас на солнышко, – на появление Арины… Вот это простить было трудно.

Да только понять легко.

Ведь сиделкой лейтенанта она сюда и попала из головного фронтового госпиталя – эта Арина.

Странная она была, по наблюдениям Евдокии. Главный врач к ней на «вы» – но это ладно, он вообще вчерашний студент, со всеми кланяется. А вот почему даже старшая фельдшерица «Гангрена» Карловна безропотно и без всякой оглядки на график дежурства отпускала Арину, стоило той запроситься в офицерский флигель?

«Не иначе, как тайная его полюбовница, – приходила к выводу Дуся. – А что им, барам? Стыда не знают, потому как – кто их пристыдит? Графья! Таких и венчают, на ком хочешь, да по три раза кряду…» – мечтательно вздыхала она, с утиной валкостью ковыляя мимо крыльца госпиталя с жестяным корытом под мышкой.

В том, что лейтенант Иванов из дворян, – сомнений у прачки не было ни малейших. Сами извольте видеть – благородный как с портретов, что остались на парадной лестнице госпиталя от прежних хозяев.

Как не было сомнений и в том, что Арине просто «свезло» – видно же, что «из простых». Вон, какое обращение с нашими, всё: «Простите, пожалуйста, да будьте любезны». А у самой на носу веснушки дворовой девки, как будто пудры ещё не выдумали; ресницы – без туши глаз и не найдёшь, хотя…

Да, что врать-то? Такие глаза, поди, не заметь. Синие. Как море в солнечный день. Да такое море, что за годы в Виндаве и припомнить трудно. Балтийское-то море серое.

– И всё равно «свезло»! – упрямо хмурила Дуся смоляные брови и снова, через покатое плечо, косилась на крыльцо бывшей панской усадьбы, где, точно на завалинке, запахнув на сдвинутых коленях полы чёрной шинели, сидел и жмурился на солнце бледный морской офицер.

Этот его синий китель с белым кантом стоячего воротника, что виднелся в отворотах шинели, также добавлял парадной строгости к благородному профилю лейтенанта, и тем трогательнее была блуждающая улыбка на губах, и эти ямочки…

«Эх, свезло же девке… – снова вздыхала Дуся. – Даром, что “болезный” её пока что слегка блаженный: толком не разговаривает, только губы жуёт, будто слова подбирает. Да и ходит, как вчера только научился, хоть и без палочки. Ну да контузия – дело такое. Сразу дураком не очнулся, значит, отойдёт ещё. Вон, уже и так видно, что отходит. Ишь, как на дармовые окорока засмотрелся…»

Прачка с кавалерийской лихостью выпрямила спину, подбоченилась свободной рукой, отчего корыто на бедре заходило ходуном, как навьюченное на лошадиный круп. Должно быть, приняла на свой счёт оживление лейтенанта, вдруг очнувшегося от забытья.

Но взгляд, с которым лейтенант Его Императорского Величества Военно-морского флота, прищурившись, уставился куда-то вдаль, хоть и впрямь был вполне осмысленным, но искал отнюдь не кустодиевских форм Евдокии.

Внимание его привлёк механический стрекот, волнами накатывавший откуда-то сверху, из-за головы прачки, из заоблачного далёка.

В пепельно-серых глазах лейтенанта Иванова отразились птичьи резные крылья…

Морская хроника

18 ноября. Гибель турецкого минного заградителя «Нилуфер», вышедшего для действий против русской морокой торговли в западной части Черного моря на линии Одесса – Дунай. Причина гибели не выяснена, вероятно, – взрыв на мине.

21 ноября. Обстрел порта Туапсе и его нефтяных складов крейсером «Гамидие», выпустившим 80 фугасных снарядов, которыми была разрушена радиостанция и повреждены некоторые портовые сооружения.

Кабинетные разговоры.

Петроград. Кабинет статского советника А. И. Иванова

– По всем данным, Германия резко усилила поддержку турецкой армии. Один большой пароход с оружием и амуницией наши потопили, – ротмистр Буровский выложил на стол штабную сводку. – Но ещё два заканчивают разгрузку в Трапезунде. Сведения точные.

Ротмистр мог и не добавлять это – все присутствующие знали, что и в Трапезунде, и во всех портах Лазистана и юго-востока Анатолии действует обширная и проверенная агентура.

Венцель только и спросил:

– Немцам-то это зачем?

Статский советник невесело усмехнулся.

– Это как раз понятно. Хотят оттянуть на Кавказ наши войска, вынудить вернуть на Кавказский фронт те дивизии, которые мы перебросили на Север – и тогда всерьёз потеснить нас в Прибалтике.

Седовласый капитан 1-го ранга Садовский, большой знаток морского дела, но не столь большой – сухопутного, даже плечом передёрнул:

– Неужто они сами не знают, что турецкая армия уступает и нам, и западной Антанте? Англичане вон уже к Багдаду подходят.

Алексей Иванович ответил не только ему, но и всем остальным:

– Для Вильгельма турецкое мясо и кровь – так, разменная монета. Важно для него только, чтобы Турция воевала и как можно старательнее. Конечно, оттоманская армия – и генералитет, и вообще организация уступают всем, – но военные действия на Кавказском фронте способны отвлечь часть наших сил с фронтов в Польше и Галиции. Дать шанс на победу германской армии, даже ценой поражения Оттоманской империи. А уж если турки, не приведи господи, чего-то там достигнут…

Ротмистр Буровский подхватил:

– Не надо недооценивать, сколько ресурсов уже вложила Германия в турецкую армию. У них вообще с этим пунктик. Ещё до войны германский кайзер заявлял: «Или на укреплениях Босфора будет скоро развеваться германский флаг, или же меня постигнет печальная судьба великого изгнанника на острове Св. Елены».

Улыбнулся только Венцель, которого всегда забавлял высокопарный стиль высказываний германского кайзера. Но продолжил он уже безо всяких улыбок:

– Пока что всё, что там делается, укладывается в логику «германского флага». Закрыть проливы, втянуть Турцию в войну, стравить напрямую с Россией, ослабляя обе стороны, и в конце концов, если ещё договорятся с Болгарией, уже и самим выйти на Босфор.

Статский советник Алексей Иванович жестом остановил рассуждения штабс-капитана, при всей компетентности разведчика Венцеля в «большой политике»:

– Мы сняли уже больше половины боеспособных частей с Кавказа. Так что у турецкой 3-й армии – преимущество и в живой силе, и в вооружении. И надо не забывать о мусульманском факторе. В Аджарии, похоже, вот-вот вспыхнет восстание. Неспокойно и в Азербайджане. Боюсь, что наши, начав первое наступление на Кавказском фронте, не всё учли… Как бы не пришлось отступать.

ГЛАВА 3. КИРИЛЛ

Железнодорожная станция Обертау

«Таубе», – мельком глянув вверх, определил ещё один лейтенант Иванов (брат, по старой армейской традиции именуемый «вторым») в полутора верстах от госпиталя, на дощатой платформе железнодорожной станции.

– Модель старая, ни на что толком не годная. В худшем случае может стальных стрел отсыпать, да пудовой бомбой угостить… – своеобразно успокоил Кирилл Иванович попутчика, также выскочившего из пульмановского вагона с распахнутым портсигаром.

– Ну, вас к чёрту… – проворчал драгунский капитан. – Говорят, пущенная с высоты ихняя стальная стрелка пробивает всадника от темени до самых шпор?

– Если только он казакует, стоя на седле… – вынимая из предложенного портсигара папиросу, уточнил Кирилл. – Так-то, только до задницы. И, кстати сказать, это не ихняя… – невольно поддразнил он казака, – а самая, что ни есть, наша. Поручика Слесарёва изобретение.

– Утешили, – хмыкнул кавалерист. – Хрен редьки… Этак и каску носить приучишься.

– Бесполезно, прошьёт, как игла ветошку, – со знанием дела возразил лейтенант Военно-воздушного Его Императорского Величества флота.

– Я тогда, пожалуй, на дебаркадере покурю, – нахмурился капитан, даром, что II степени георгиевский кавалер, а под дебаркадером скорее понимал его крышу, сложенную из толстых кровельных досок. – Братец, а в какой стороне станция будет? – обратился он к пожилому фельдфебелю со странным дерматиновым фартуком поверх гимнастёрки, точно из диванной спинки вырезанным.

– Прямо, ваше высокородие, – устало махнул фельдфебель вдоль состава, но, с ходу оценив тыловую ухоженность, отутюженный лоск офицерских мундиров, нашёл нужным добавить: – Только вы там сейчас ни начальника не сыщете, ваше высокородие, ни коменданта.

– Отчего ж так? – недобро усмехнулся капитан. – Прячутся от ответа, чёртовы дети? Второй час паровоза подать не могут. Стоим тут, что коза на привязи…

– И не подадут, – равнодушно ответил фельдфебель.

– Как это не подадут? – раздражённо взмахнул папиросой кавалерист.

– Они не то что штатский отправить не могут, – с лёгкой завистью проследил служивый дымный очерк папиросы. – Они и госпитальный состав в эвакуацию, и тот не отправляют, пока особый эшелон не уйдёт. А у них там цельный генерал отправки требует и полевым судом стращает. Так что, вам лучше поближе к хранилищу переждать.

– Чего переждать, братец? – заподозрив неладное, свёл капитан густые, точно сажей наведённые, брови.

– А… вы ж только первый день у нас стоите, – не сразу ответил фельдфебель, по-прежнему зачарованный туго набитой капитанской папиросой. – Вот эта холера кожный божий день штырями железными посыпает. Кружит, гадёныш, кружит, а потом, – на тебе, народ православный, гостинцев.

– Тьфу ты, накаркали, – скрипнул зубами капитан, покосившись на нового своего приятеля лётчика. – Штыри. Это как ваши «стрелы Слесарёва», что ли?

– Госпитальный эшелон, говоришь? – запоздало вмешался в разговор лейтенант Иванов (второй), теперь только сообразив предназначение дерматинового фартука фельдфебеля. – А что тут за госпиталь?

– Фронтовой, эвакуационный. Кого, значит, в комиссию, кого в тыл долечиваться, а, кого, значит, и на списание вчистую, – красноречиво вытер фельдфебель ладони о фартук.

Заскорузлые, изъеденные, но чистые ладони. Чистые до хлорной белизны.

– А ты, выходит, здешний Харон, – понятливо кивнул Кирилл.

– Так точно. Харитон Спиридонов… – неуверенно вскинул горстью к непокрытой голове служивый. – Третьего фронтового 2-го санитарного эшелона приписного состава старший санитар.

– Третьего, говоришь? – вдруг оживившись, перебил его лейтенант Иванов.

Именно 3-й фронтовой госпиталь 2-го санитарного эшелона он и искал, прочитав дома в Санктъ… Петрограде, адрес на письме, написанном незнакомым гимназически-старательным женским почерком. Это изрядно перепугало отца, – чужой почерк, – пока он не дочитал, что брат Кирилла, лейтенант Императорского военно-морского флота Вадим Иванов, находится в третьем фронтовом госпитале в числе выздоравливающих. (Слава Богу!) После сложной операции, но уже велит кланяться.

Надо знать, что фронтовой госпиталь от полевого тем и отличается, что находится во втором эшелоне (в прифронтовой полосе), и отсюда дорога если не обратно на фронт, в действующую армию, то в тыл, до окончательного выздоровления или комиссования. Как карта ляжет.

Как? Это и хотело знать всё семейство Ивановых.

И взялся выяснить Кирилл, пользуясь трёхдневным остатком отпуска после высочайшей аудиенции, а затем службы в Царскосельской авиашколе, – хоть и рисковал вызвать подозрения у всякого комендантского патруля: уж больно не соответствовала предписанию быть в Севастополе Курляндская губерния. Тем более, сейчас, когда немец тут пошёл в наступление и уже занял Либаву. Соответственно – снова в обозах слухи о предательстве, снова германский шпион мерещится во всякой непривычной фамилии.

И снова, – чёрт знает, где искать прифронтовой госпиталь, когда линия фронта чертится со слов казачьих разъездов.

Но, по мнению Кирилла, ещё большей опасностью для предприятия было то, что прикрывать его от излишнего любопытства комиссариатов и комендатур взялась, скорее настырно увязалась, сестра Кира. Заявив с робкой самонадеянностью: дескать, её броское «китайское» личико само по себе вполне примечательно, чтобы не замечать рядом с ним даже бравого военного лётчика.

Сомнительный довод, но если учесть, что, выдвинув его, Кира незаметно для себя порвала шёлковый платок, нервно тиская его в кулачках – довод неоспоримый.

– А не видал там у вас в третьем такого себе Иванова, тоже лейтенанта? – спросил Харитона «тоже лейтенант» Иванов.

– Ну-у, ваш бродь, – протянул санитар, не сдержавшись, чтобы не то хохотнуть, не то фыркнуть. – Ивановых-то у нас…

– Этот приметный. Флотских-то у вас нет, наверное? – сузил зрачки пепельно-серых глаз Кирилл. – А этот флотский, с тяжёлой контузией.

– Это которому сам Бурденко голову сверлил? – мгновенно отреагировал санитар. – Как же, есть такое чудо, ваше высокородие! Прошу покорнейше, – стушевался он, вдруг спохватившись: – То-то гляжу, наш Иванов на вас похож…

Капитан-кавалерист, расплывшись в улыбке, молча раскрыл перед служивым свой портсигар. О героическом брате Иванова – флотском офицере, он, по долгому вагонному соседству, уже слышал. И от брата, и от сестры, не очень-то похожей на сестру, но зато кружащей голову с первого взгляда.

Её, Киру Иванову, к немалому сожалению капитана, брат убедил остаться в гостинице Гробина – последнего городка, куда доходило гражданское пассажирское сообщение. Дальше – только военные эшелоны. Из чего, дескать, следовало, – если куда и будет эвакуирован прифронтовой госпиталь, то в Гробин в первую очередь.

И, дескать, если в сутолоке войсковых эшелонов близ фронта пропустить госпитальный будет не таким уж и хитрым делом, то в тыловом губернском городке – событие, найдёшь сразу.

«А жаль… – украдкой вздыхал с тех пор капитан. – Барышня как из фильмы про Клеопатру. Экзотическая».

Иванов (второй) незамедлительно отправился на поиски Иванова (первого).

– Госпиталь он на мызе графской, – уже вдогонку скрипящему гравию прокричал санитар-фельдфебель, не оборачиваясь (занят был портсигаром капитана). – Мыза тут одна. А сродственник ваш в офицерском флигеле. Отдельно квартирует с «дочкой»…

– С кем? – споткнулся через рельсы соседних путей Иванов (второй) и обернулся. – Какой ещё дочкой?! – взгляд его был полон весело-тревожного недоумения. Он даже рефлекторно, наверное, поправил кончиками пальцев свои аккуратные, на английским манер, усики.

– Так с этой… – ответ фельдфебеля заглушил зычный крик из дальнего тамбура и, мгновенно подхвативший его нестройный хор-эхо из соседних вагонов-теплушек:

– Бомба!

– Налёт!

– Ложись!

– Он с ней и приехал… – едва расслышал Кирилл окончание фразы, как точку в ней поставила внезапно наступившая тишина.

Только всё нарастающий вой продавливал эту немую тишину, обрастая попутной разноголосицей свиста…

Кавалерист-капитан, торопливо захлопнув портсигар, подался назад на ступени тамбура.

Пожилой санитар с привычным проворством упал и закатился за чёрный блин колеса.

Затрещал гравий под ботинками и сапогами пассажиров, выпрыгивающих в окна пульмановского вагона и в распахнутые двери соседских теплушек.

Ещё миг воющей тишины, от которой Кирилл невольно попятился в сторону дебаркадера, – и…

…с грохотом пламя выбросило из тамбура кавалериста.

Вздыбленный щебень с той стороны взлетел выше покатой крыши, её зелёная жесть мгновение спустя заскрипела и взлохматилась краями дыр.

Затрещали и дощатые потолки теплушек, покрываясь изнутри блёстками просветов.

Молча осел на землю грузный полковник, громоздя поверх фуражки французского образца каску, потерянную молодым солдатиком.

Тот истошно выл подле, лихорадочно ощупывая на плече железное оперение стрелы…

Напророченный налёт германского моноплана, к счастью, – дело было привычное и недолгое.

«Как всегда…» – понял Кирилл по довольно флегматичной реакции обитателей привокзального майдана и путейцев, с привычной ленцой собиравшихся тут же в обход и, поэтому, не дожидаясь пока птичья тень «голубя» уползёт вовсе, только глубже натянул фуражку. И зашагал по свободному пути, в обход эшелона, где, являя предписанную уставом стойкость, оставались на местах часовые. Видимо, тот самый эшелон, «особый», и охраны требовал особо тщательной.

– Что за особый такой? Литерный? – мимоходом поинтересовался лейтенант у обходчика, огибая железное рыло паровоза, поданного к привилегированному составу.

– Да по нынешним временам и попородистей литерного будет, – глухо буркнул усталый обходчик. – Не знаю, как и назвать, но велено пропускать вперёд всех прочих. Хотя мы тут и литерный видали… – вздохнул он. И отчего-то даже перекрестился: – Романовский.

– Царский, что ли? – недоверчиво удивился авиатор и даже приостановился. – Не припомню что-то, чтобы император сюда выезжал.

– Не император, – помотал головой обходчик. – Великий князь. И не выезжал, а отъезжал, пожалуй…

– Это ж который? – вопросительно наморщил лоб Иванов (второй).

ГЛАВА 4

Кабинетные разговоры.

Петроград. Кабинет статского советника А. И. Иванова

Ротмистр Буровский, подождав, пока последний из непременных участников совещания 4-го отдела аппарата МИД, капитан 1-го ранга Глеб Михайлович Садовский, устроится в вольтеровском кресле, обратился к старшему по рангу, статскому советнику Иванову:

– Не перестаю удивляться вашему пророческому дару, Алексей Иванович! Никто и не подумал тогда, в октябре, что турки остановят нашу Кавказскую армию.

Статский советник характерным «Ивановским» движением потёр лоб у самого края заметно редеющих волос. И сказал:

– Если бы только остановили. А то почти что опрокинули. Не будь там такого… рельефа, – Алексей Иванович сделал паузу, то ли подбирая слово, заменяющее оборот «труднопроходимая горная местность с неразвитыми коммуникациями и естественными преградами, позволяющими малыми силами останавливать наступление мощных группировок противника», то ли приличный эпитет к нему, – то потери живой силы и территорий были б куда больше.

Каперанг Садовский даже привстал, очерчивая на карте волнистую линию и полукружие между морем и Михайловской крепостью, и в чрезвычайной близости от Батума.

– Почти что к самому Батуму прорвались басурмане! К левому берегу Чороха вышли. Только и осталось, что Михайловская крепость да собственно Батумский крепостной район.

– Но всё-таки казаки генерала Ляхова их остановили, – подал голос штабс-капитан Иван Венцель. – И если бы не восстание аджарцев – опять-таки поклон в вашу сторону, Алексей Иванович, это о вашей сентенции о «мусульманском факторе», – остановили бы их куда раньше.

– Да уж, на самом краешке удерживаем, – покачал седой головой Глеб Михайлович Садовский. – Чуть дальше, чем на ружейный выстрел. А в Батуме – все запасы нефти Черноморского флота. То всё с моря беды ждали, от проклятущего «Гебена», береговые батареи новыми десятидюймовками оснастили – а беда по суше пришла.

Алексей Иванович несколько раз кивнул и обронил, как бы немного рассеянно:

– Уверен, Эбергард тоже понимает значение Батума. Равно как Трапезунда – для турок.

Наблюдательный ротмистр Буровский почувствовал, что статский советник поглощён некоей мыслью. Такой, что по сравнению с ней понимание реальной опасности для Батума, главной нефтегавани флота – туда подходит нефтепровод из Баку, – волнует его в меньшей степени.

А тем временем каперанг Садовский, более всех осведомлённый о ситуации в штабе Черноморского флота, продолжал:

– Да, сейчас решается вопрос: или выбросить в тылу турецкой группировки, противостоящей Приморскому отряду Ельшина, большой десант, или организовать наступлению казаков мощную артиллерийскую поддержку с моря.

– И когда же они примут решение? – поинтересовался штабс-капитан Венцель. – Не с опозданием ли?

– Побойтесь бога, Иван Артурович, – отмахнулся Садовский. – Дня два, не больше. Там уже есть несколько бортов артиллерийской поддержки, а третьего дня придёт большая эскадра, все пять линкоров, крейсера и два соединения миноносцев. А пока будут идти, то и решат окончательно, что и как делать.

Подал голос и ротмистр Буровский – вроде как успокоить встревоженного Венцеля, но ещё более – попытаться угадать, какие мысли одолевают главного контрразведчика.

– Сил там, на побережье, у османов не так много. Они главный удар нацеливают на Тифлис.

В общем-то ротмистр правильно угадал основное направление мыслей статского советника. Но только в первом приближении.

– Необязательно… – сказал Алексей Иванович. – Даже, думаю, обязательно не. Энвер-паша сам же лично принял командование 3-й армией. И усилил её лучшими частями.

– Константинопольской гвардией, – уточнил штабс-капитан Венцель. – И дикой курдской кавалерией. Головорезы, говорят, отчаянные. Так что опасения насчёт столицы Закавказья приобретают реальные очертания.

– Для него Тифлис – это наверняка лишь промежуточная цель, – отрицательно покачал головой статский советник. – У сего «великого полководца» (иронию почувствовали не все) и масштабы великие. Ему надо всё Закавказье, от моря Чёрного до Каспия. Устроить там мусульманскую революцию, ну и заодно отрезать нас от нефти.

В числе не уловивших иронию оказался, как ни странно, весьма наблюдательный ротмистр. Во всяком случае, Буровский воскликнул почти что возмущённо:

– Какой там «великий полководец»! Что там у него особого боевого опыта? Военный министр и полководец – это, знаете, не одно и то же.

– Ну, какая-то подготовка у него есть, – признал Садовский.

– Он окончил германскую военную академию, – подтвердил штабс-капитан Венцель. – Даже, кажется, в числе лучших.

Алексею Ивановичу эта реплика явно пришлась по душе. Он и сказал, будто в продолжение слов штабс-капитана:

– Да, и собрал подходящих помощников: начальники штаба – немцы майор Гюзе, генерал Бронзарт фон Шеллендорф, начальник оперативного отдела – майор Фельдман. «Оборонца» Хасан-Изет-пашу, как помеху своим планам, Энвер-паша отстранил от командования.

Но закончил совсем неожиданно:

– И это даёт нам большой шанс.

Капитан 1-го ранга Садовский честно признался:

– Не улавливаю… Это почему же?

– Потому что действовать будет он по немецкому шаблону, – пояснил разведчик. – Попытается повторить то, что сделал Гинденбург в Восточной Пруссии, в августе.

И продолжил, слегка повысив голос:

– А то, что в Лазистане не то, что железных, обычных дорог нет, и морозы под Сарыкамышем – как раз для «константинопольцев», чтобы вымерзли к чертям, и сил у него на первый удар, может быть, и хватит, а на второй – один замах останется, потому что от Эрзрума разве что винтовочные патроны успеют довезти, – не учитывает.

– То есть он планирует окружить главные силы нашей Кавказской армии под Сарыкамышем, – сообразил ротмистр Буровский, – тем самым оголив свои фланги и без серьёзных тылов. А немцы ему не подскажут, что это не риск, а скорее авантюра?

– Так на то они и немцы, чтобы по прусским шаблонам думать, – безжалостно бросил Венцель.

– Вот именно, – впервые усмехнулся Алексей Иванович. – Надеюсь, его сиятельство граф и присный его, Мышлаевский, не запаникуют от первого удара.

– Если что, Юденич подстрахует, – согласился Роман Георгиевич Буровский, неплохо осведомлённый не только в происходящем в Лазистане, но и в Тбилиси, в штабе Кавказской армии.

– А там и увидим, кто кого в мешок посадит, – закончил статский советник.

ГЛАВА 5. ГРАФСКОЕ ГНЕЗДО С КРЫЛЬЯМИ

Курляндия. Тыловой госпиталь в Обертау

– А чья мыза-то? – поинтересовался Кирилл, спускаясь по вытертым мраморным ступеням усадьбы.

– Ка-акой… – с запинкой начал брат, но в силу устоявшейся привычки Арина, та самая «командорская внучка», что вывезла Вадима на лечение из Севастополя, закончила за него:

– Какие-то остзейские графья. Последний хозяин, кажется, молодой. Сейчас где-то на фронте. Ой, прости, – спохватилась она, погладив ладонью по серой щеке Вадима.

Сама же чуть ли не заставляла его бороться с остаточным последствием контузии, – говорить. Говорить, несмотря на то, что первоначальное глухонемое мычание, в котором едва можно было угадать слова, переросло в стойкое заикание, которого Вадим стеснялся, как выпускник прогимназии в новых старших классах.

– А этот граф? – понятливо улыбнулся в усы Кирилл. – Он, часом, не авиатор?

Вопрос был закономерен.

Если на парадной лестнице усадьбы сумрачно глядели на незваных гостей яблоки-медальоны с генеалогического древа старинной фамилии – парадные портреты, начиная с 1550-го, – то уже в вестибюле, в ногу со временем, всё больше были фотографии. По-немецки большие, как иная картина, но вполне жанровые.

Тут молодцеватый усач с острой бородкой барона Мюнхгаузена – и впрямь, «Гаузен», прочитал на медной табличке Кирилл, – скалит молодые здоровые зубы, чуть ли не прямо под совиными глазами авиаторских очков, в шлеме, педантично застёгнутом на все пуговички, затянутом на все ремешки. Скалится, сидя в одноместном гнезде «фармана», на ажурной раме фюзеляжа. Тут он же, но уже на крыле «фармана», с цирковой лихостью ухватившись за расчалки биплана. И, наконец, в знакомой Кириллу форме русского добровольческого авиаотряда, – то бишь если бы не коричневый горшок на голове – кожаный шлем с огромной «мухой», как тогда ещё, в 13-м, прозвали державного орла со шпагой и пропеллером. Типичный болгарский офицер: английский френч при турецких шароварах, на лицо вот только не очень на южанина похож.

Балканская война.

Так, должно быть, домой и не возвращался с тех пор, судя…

– Тут даже аэроплан его гниёт да разваливается до сих пор, в амбаре, на попятном дворе, – кстати заметила Арина.

– Что, правда? – оживился Кирилл едва ли с меньшим энтузиазмом, чем тогда, когда нашёл на завалинке прачечной, позади усадьбы, брата. – Идёмте, идёмте же взглянем!

Лейтенант Императорского воздушного флота тотчас стал похож на только что пришпиленное булавкой насекомое. Вроде бы оставался на месте, памятуя, что сам же и потащил брата с его спутницей в заброшенный регулярный парк усадьбы «немедленно заняться лечебной гимнастикой, и да-да, осмотреть достопримечательности», – но теперь, искушённый куда более привлекательными руинами аэроплана, как будто весь задёргался.

– Мало вы на них насмотрелись? – со смешливым удивлением возразила Арина, но, перехватив взгляд Вадима, сменила тон: – Смотрю, вы как те наши мальчишки – пока не напрыгаетесь на сиденье, пукая губами… – девушка с детской серьёзностью изобразила нечто, отдалённо напоминающее стрекот мотора.

– Вот именно! – обрадовался Кирилл. – Слетаем к Глаше в Питер, и к обеду будем!

Он даже залихватски подкрутил уголки своих «британских» усиков, будто уже репетируя бравое появление перед домохозяйкой Глашей для рапорта.

– Да как же вы слетаете? – облизнув натруженные губы, недоверчиво нахмурилась Арина. – Он там весь плесенью зарос?

– Вот как вы показали, так и слетаем, – как ни в чём ни бывало, подтвердил Кирилл. – Я буду пилот, а Вадим будет мотор, он для этого превосходно заикается. Вадюша, скажи «П»? П… П?..

– Пошёл к чёрту, – с неожиданной лёгкостью произнёс контуженый.

– Ну, ничего, как-нибудь, – подхватил брата под локоть Кирилл.

– Идите вы оба, – запинаясь на смех, отмахнулась Арина. – Сама гулять пойду, а то у меня потом дежурство.

– Что там Ва… вэ?.. – закивал куда-то за спину Кирилла Вадим, когда они остались вдвоём на мощёной тропинке парка.

– Ваше Величество? – обернувшись в сторону станции, по-своему сообразил брат. – Что ему сделается? Здравствует да царствует. Одно слово: «Да здравствует!»

– Д-дэ… Да ну его, – с досадой отмахнулся Вадим, беря брата под локоть. – Как Вэ… Васька как?

Они двинулись в обратную сторону. Кирилл нахмурился, поджал фамильно-пухлые губы и, внимательно посмотрев на брата покачал головой:

– С тех пор, как чемодан его привёз посыльный из «бюро находок» – ничего. Ни слуху ни духу.

Вадим кивнул.

– Сам знаешь, сейчас такое на дорогах творится… – махнув рукой, добавил Кирилл.

Привычки утешать друг друга у братьев не было. Всю жизнь диспозиция «старший и младший» была для них только поводом выяснения, и не столько первенства, сколько большего мужества, – когда синяки не в жалость, а в гордость, а ватка с зелёнкой: «Ну, maman, что вы мне как маленькому?» – унизительна и повод к братнему злорадству.

– На дорогах неразбериха, жандармы мобилизованы в караул, разбой процветает… – продолжил было Иванов-второй, но первый выразительно отмахнулся.

Кирилл улыбнулся. Кривовато, судя по усикам, но всё-таки:

– Да, и я того же мнения. На фронт бежал подлец. Решил небось, что во всю войну ему дальше Маркизовой лужи походов не видать, вот и подался в действующую армию.

Вадим энергично закивал, соглашаясь.

Кивнул и Кирилл:

– Все бегут. И с конюшен, и с дворцов. Даже с благородных пансионов переодетые девицы, как в восемьсот двенадцатом. Да я бы и сам побёг на его месте, ей-богу.

Вадим снова закивал, но будто бы перебил сам себя, учительски подняв палец и с карикатурной строгостью сведя брови:

– Фэ… Фролов?

– Начальник курсов? – догадался Кирилл. – Отец созванивался, и тот успокоил его, что до выяснения всех обстоятельств ни об отчислении из гардемаринских классов, ни об объявлении дезертиром Василия – речи не идёт. И идти не может, – добавил он выразительно.

На что Вадим не менее выразительно перекрестился:

– Сэ… Слава Богу.

– Аминь, – легко согласился брат. – Это бы Ваську куда больше расстроило, чем даже пуля в задницу.

Вадим протестующее поморщился.

– Дэ… дай Бог, чтобы в… вэ… – и снова привлёк внимание брата, потянув с вопросительной гримасой за локоть: – А что Цэ… Царь, в самом деле? Кэ… Как?

– Да, молодцом, как для нынешних обстоятельств, – Кирилл пожал плечами.

Они вошли под каменную арку с мимом в замковом камне.

– Хотя, правду сказать, по нему не скажешь, чтобы «аж». С лица спал. Под глазами тени, хоть икону пиши. Оно и понятно, беспокоится. Вот, о довольствии спрашивал…

Кирилл закатил глаза, придав лицу известное портретно-постное благообразие и, дав понять тем самым, что теперь перед Вадимом «Сам», спросил, будто вспомнил нечто важное:

– А что, шоколад вам горький поставляют, от «Крафта»? Или «Абрикосовский»?..

И, тронув брата за рукав госпитального халата, добавил почти шёпотом, словно опасаясь строгости «дядьки» гофмейстера:

– Я распорядился, чтобы от «Крафта».

Вадим, смотревший всю эту пантомиму с лёгким недоумением, в конце фыркнул:

– П…. п….

– И я того же мнения, – быстро согласился Кирилл.

– Провокатор, – собравшись с духом, поправил его брат, но, впрочем, уже не был услышан: тем временем они прошли разъезженный, засеянный соломой попятный двор.

Протолкались среди обычной его суеты, среди обозных подвод и заляпанных санитарных фургонов. Подошли к осевшему амбару, из распахнутых ворот которого виднелся почти заложенный подопревшим сеном аэроплан.

– Ба, так это же родной брат того пернатого вредителя, что вам тут житья не даёт! – непонятно чему обрадовался лейтенант Императорского воздушного флота.

– М… младший, – скептически скривился лейтенант флота военно-морского.

– Да нет, как раз таки, – ничуть не унывая, схватился Кирилл за покосившееся полотно дощатых ворот. – Старший.

И добавил, кряхтя от усилия:

– Ста-арший. – Ворота, вторя авиатору, натужно заскрипели, поддаваясь: – …И преизрядно.

Переговоры «наверху»

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

В кабинет министра иностранных дел Алексей Иванович, статский советник, вошёл без доклада, не задерживаясь в приёмной, только поздоровавшись по-французски с вторым секретарем посольства Мориса Палеолога, который ожидал очереди, коротая время за светским разговором с помощником министра.

В кабинете, аккуратно сидя на краешке кресла, уже достаточно долго – судя по выражению лица Сазонова, – пребывал румынский посланник.

Министр обменялся взглядами с руководителем политической разведки и поднялся из-за стола, сообщив румыну, что аудиенция закончена.

– Срочные новости? – спросил Сазонов, когда посланник, произнеся всё, что положено по дипломатическому ритуалу и получив заверение как в скорейшем информировании государя, так и скорой новой аудиенции, удалился.

– Да, и не предназначенные для посторонних.

– Впрочем, что это я? – усмехнулся Сергей Дмитриевич. – Если вы вот так удостаиваете меня своим визитом, значит, новости того стоят и конфиденциальность предполагается. Откуда на этот раз?

– Из Лондона. Заседание Кабинета министров от 9 ноября. Присутствовали не все, но ключевые фигуры были: Ллойд Джордж, Грей, Черчилль, ну и, конечно, проведено под председательством Асквита. Докладчиком по первому вопросу был Герберт Самюэль и, как вы понимаете, где он, там и еврейский вопрос.

– А второй вопрос – я так понимаю, вы из-за него поторопились?

– Да, расчленение Османской империи, плюс, конечно, судьба проливов.

– Вот как? В передовице «Таймс» об этом ни слова… – Министр чуть отодвинул лист-четвертушку, на который были аккуратно наклеены телеграфные ленточки, распечатка передовицы газеты, присланная срочно из Лондона. – И наше посольство не в курсе.

– Эта часть обсуждения была закрытой и никак не афишируется.

Сазонов только головой покачал:

– Только не говорите, что вы на прямой связи с Асквитом, Алексей Иванович.

Теперь позволил себе улыбнуться и статский советник.

– Ну, зачем же? Есть стенографы, протоколисты, хронисты, архивариусы, ремингтонистки… Кстати, за дословность я не ручаюсь, но в передаче общего смысла уверен.

– Так что там касается нас? – остановил его Сазонов, по старому доброму обычаю русской аристократии не любящий вникать в щепетильные подробности.

– В известной мере нас касается и первый вопрос. Они собираются создать в Палестине еврейское государство, открыть туда переселение – и тем самым снять остроту проблемы.

– Что, наших… э-э… подданных тоже будут пускать? – с некоторой долей интереса спросил Сергей Дмитриевич, хотя вопросами внутренней политики опекался мало.

– Полагаю, что да, – подтвердил Иванов. – И это, представляется, выход, то есть разумная перспектива для всех этих, зараженных социализмом.

И сразу же перешёл к главной теме, справедливо полагая, что умнику Сазонову не надо подробно разъяснять, каким образом перспектива обустроить свою новую страну для своего народа пересилит социалистические иллюзии всемирного равенства, братства и чего там ещё навыдумывали их идеологи и «вожди» хоть во фраках, хоть в лапсердаках.

– Ваш коллега, сэр Эдвард Грей, изволил задать тон дискуссии о проливах, – начал Алексей Иванович, время от времени заглядывая в свой блокнот, исчёрканный одному ему понятными иероглифами. – Не думаю, чтобы он так уж разделял позицию нашей военной пропаганды, но в целом высказался в правильном направлении. Пусть без конкретики. «Абсурдно, что такая громадная… нет, он употребил слово «gigantic», гигантская, – империя, как Россия, обречена располагать гаванями, которые льды загораживают большую часть года, или же такими, как Черноморские, которые сразу же перекрываются при любом военном конфликте».

Сазонов поднял взгляд к лепному потолку и сказал с лёгкой, но вполне понятной насмешкой:

– Да, справедливость под британским протекторатом – это его конёк. А что Ллойд Джордж? Вспомнил обещание атаковать Дарданеллы и тем самым отвлечь турок с Кавказского фронта – в отплату за нашу помощь французам отстоять Париж?

– Политик – он и есть политик. Соображения выгоды для Короны – прежде всего. Басурман они собираются порвать на куски и, похоже, преуспевают. Но понимают, что без России удачный – не говоря уж вообще об осуществимости сего, – раздел Османской империи невозможен; так, значит, надо отдать России вожделенную часть – и тогда Петроград безо всяких примет любой вариант английского и французского расположения хоть в Африке, хоть в Азии. Тем паче, если возле наших границ будут какие-то… скажем, сравнительно нейтральные страны.

– Да, государю будет интересно познакомиться с позицией союзников… – подтвердил Сазонов. – Понимание ценой русской крови – это, в общем-то, ожидаемо.

– Это не всё, что произошло на Даунинг-стрит, – напомнил статский советник.

– Оппозиция? – поднял брови министр.

– Увы… И весьма серьёзная. Черчилль прямо заявил, что если Россия поднимет свои флаги над Босфором и Дарданеллами, то всякая свобода действий и в Северной Африке, и на Ближнем Востоке для нас – то есть для Британии – закончится. Это, мол, не полуживая Турция, на которую цыкнули – и получили бы всё, что надо, не вмешайся Вильгельм вкупе со своим венским рамоликом, а великан, с которым придётся считаться, и чем дальше, тем больше.

Сергей Дмитриевич невольно улыбнулся при словах «венский рамолик» – лексика Первого лорда Адмиралтейства могла позабавить кого угодно, – и спросил:

– Сию позицию-оппозицию разделяют многие?

– Боюсь, что да. Особенно в палате лордов. И не считаться с этим нельзя. Кто, как не вы, ваше высокопревосходительство, проведя столько времени в Лондоне, знаете, что британская политика делается не только – чтоб не сказать «не столько» – на Даунинг-стрит.

– Да, с этим приходится считаться, – согласился министр. – И что же предлагает оппозиция? «Не пущать»? Перечеркнуть наши устремления, позицию государя – и, как следствие, наше участие в борьбе?

– Отнюдь. Самим захватить проливы, открыть судоходство к взаимной выгоде, прежде всего в военной кампании, а потом, после победоносного завершения войны, милостиво разрешить нам поставить свой флаг рядом с английским и французским.

– Это ваши предположения или их реальный план?

– Насколько реальный – не могу сказать, – глядя в глаза, констатировал Иванов. – Информации пока мало. Но вот что в ведомстве первого лорда, в Адмиралтействе, начали прорабатывать план большой операции соединенных флотов против Дарданелл – уже известно.

– У вас что, свои люди даже в британском Адмиралтействе? – похоже, что Сазонов всё-таки удивился.

Но Алексей Иванович не счёл нужным посвящать министра в подробности.

– Косвенные источники иногда полезнее, – только и сказал разведчик.

ГЛАВА 6. ЯСНО ВИДИМЫЙ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ…

Курляндия. Тыловой госпиталь в Обертау

Влажные искорки в синих глазах, словно блик на морской волне, смущали Вадима, хоть и не было в весёлости Арины ничего такого, что давало бы повод к сомнению.

Но вот и Кирюха-брат не устаёт нашёптывать-нахваливать, толкая в бок локтем:

– Да чем же ты такую живность подкупил, сухарь ты мочёный?

– Ж… жив?!. – хочет возмутиться моряк, но брат сам поправляется, впрочем, не без ехидцы:

– Живость, говорю, живость этакую. Ну-ка подержи здесь.

Лейтенант флота что есть сил держит сахарными щипцами, за неимением нужного ключа, «зализанную» контргайку, пока лейтенант-авиатор подкручивает на резьбе анкера угловую тягу элерона. Кряхтит от усердия, но успевает заметить громко, не то улыбаясь, не то гримасничая:

– Нет, ну, если б кто из наших знал, что такие музы могут вдохновлять ремонтные работы? Сменили бы, ей-богу, пилотские кресла на табуретки техников.

Муза, скорее сирена, поскольку на комплимент она могла сейчас ответить разве что энергичным мычанием – Арина держала в зубах позднее сочное яблоко, – с дурашливым кокетством потупила глазки на его румяный бочок.

От картины отдавало психиатрической клиникой, тем более что с виду занятие девушки было чистой воды кататонией: мазала резное крыло аэроплана мокрой, но без намёка на краску, кистью. Но и это только делало картину ещё более милой и сердечной. Особенно когда ловким ударом локтя она всадила в жестяную коробку из-под повидла её отогнутую крышку, и…

– Пе-а-о-ы… – произнесла Арина что-то торжественное, помахивая кистью, точно поп на водосвятии, отчего во все стороны брызнуло капелью едкого хлорного раствора.

– Это что-то из господ футуристов? – закатил глаза Кирилл, будто припоминая. – Этот, клоун размалёванный… Маяковский?

– Это… – вынула Арина двумя пальцами яблоко из разинутого рта. – Это я говорю: передайте вашим авиаторам, что нет у них никаких шансов. Пусть себе даже не мечтают. И дело не в том, – она снова помахала кистью, заставив лётчика прикрыться локтем. – Не только в том, что я безраздельно предана морю и морякам.

– Мэ… морякам? – уточняя, нахмурился Вадим.

– Ну, хорошо, моряку, – смилостивилась девушка. – Одному моряку, за которого я уже вскорости выхожу замуж, – вот в чём дело.

– Вскорости? – оживился Кирилл так, что бросил даже не совсем ещё послушную лопасть. – Это как вскоре?

– Зэ… завтра уже, – невольно расплылся старший брат в самодовольной улыбке, предательски проявившейся ямочками.

– Прямо как кот в Масленицу, – не удержался от замечания младший. – А отчего не дома уже? Тебя ж, сам говорил, до полного выздоровления в отпуск? Вот и ехали б к родителю в Питер или к вашему тяте, – уступил он требовательному взгляду Арины, – в Севастополь. Чтобы в Морском соборе, чтобы всё чин по чину и в присутствии чинов? А потом в дедушкин Яхт-клуб. Что вдруг такой невтерпёж?

Кирилл, сам смутившись сказанного, прочистил горло.

– Пардон муа, я хотел…

– А вот, чтобы не слушать больше этих ваших, – бойко, ничуть не смущаясь с виду, ткнула в него кистью Арина. – Этих ваших неуклюжих пардонов.

Впрочем, её детская шея, в шерстяном валике платка, пошла красными пятнами.

И их прибавилось, когда лейтенант Императорского флота хмыкнул:

– Это и… из-за дэ… Дуськи.

– А кто такая Ду-Дуська? – заинтригованно повёл Кирилл рваной бровью.

– Пэ… прачка. Завидует.

– Не завидует, а злословит! – вовсе вспыхнула девушка. – И не при чём тут эта твоя Дуська!

– Какие страсти гишпанские… – завистливо вздохнул младший брат. – Дульсинея у них тут в жениховские кальсоны рыдает.

– Фу! – свела ломкие чёрные брови Арина.

– Фу, – легко согласился Кирилл и поторопился сменить тему: – Где ж вы тут попа нашли, православные? Всё ксёндзы кругом, как я погляжу.

– Нашли одного, – хмыкнул Вадим. – Пэ… прелюбопытный тип.

– Вадим?! – ахнула девушка. С не совсем правдоподобным ужасом, но всё-таки: – Что значит, – тип? Не тип, а поп! И совершенно замечательный поп. Таких поискать ещё.

– А я про что?.. – виновато пожал плечами Вадим, но брату исподтишка подмигнул. – Дэ… Доктор естествознания, нэ… не хочешь?

– Хочу. Боюсь, что хочу, – подумав, решил Кирилл, вытирая руки тряпицей и садясь на борт самолёта.

Снова открыв жестянку, Арина поболтала белильной кистью в слабом хлорном растворе и сообщила:

– Отец Афанасий, если это, конечно, применительно к священнослужителю, просто душка. Такой оригинал!

Свободной рукой она подняла с земляного пола надгрызенное яблоко, старательно вытерла его изнанкой больничного халата… и вдруг безо всякой жалости выбросила через плечо, брезгливо наморщила носик:

– Нет. Никакого облегчения от вашего яблока. Только что пахнет лучше, чем резина противогаза.

– Р-р… – начал было Вадим.

– Знаю, что ртом дышать надо было, – отмахнулась Арина. – Першит сильно.

Вадим отрицательно замотал головой.

– Р-ра…

– Раствор ещё послабее сделать? – предположил Кирилл.

– А я что толкую! – с облегчением перевёл дух Вадим.

Дружный смех вспугнул где-то на стрехе тёсовой крыши сонного голубя: заикание после контузии ещё не совсем отпустило Иванова (первого), но случись ему забыть о нём вовсе – и заикание, в свою очередь, хоть на мгновение, но забывало о моряке.

– И без того, слабее некуда, – вздохнул Иванов (второй), пробуя проволоку тяги большим пальцем на звук, точно гитарную струну. – По-хорошему как раз и надо было так обмыть полотно хлоркой, чтобы день-два сюда без противогаза ходу не было.

– Так за чём дело стало? – удивилась Арина, подзывая руками Вадима, чтобы слезть со скамеечки выстой в пол-аршина. – Сам бы и обмыл, а противогаз, вон, даже у Маруськи есть. – Она мотнула головой куда-то за бревенчатую стену амбара, где предполагалась «Маруська» – старейшая обозная кобыла редкой масти и лени. Противогаз Зеленского, делавший её весьма отдалённо похожей на сказочного единорога, и впрямь, имелся где-то под облучком фургона.

– А затем, что хлорка есть вещество агрессивное, – наставительно начал Кирилл, осторожно спускаясь с «птичьего» крыла «Taube». – Способное не только истребить споры плесени, но и волокна ткани, в коих та поселилась, и сдаётся, переживает свой «Золотой век».

Лейтенант Иванов, и в глаза именуемый «вторым» согласно армейской традиции горестно похлопал полотно крыла в грубой аппликации латок и в лишайных рыжевато-серых разводах.

Полотно с мудрёным графским гербом отозвалось на ладонь гулом барабанной кожи, но, видимо, не слишком убедительным для опытного уха, – так что Кирилл поморщился:

– Его бы резиновым клеем пропитать…

– А пэ… почему не лаком? – поинтересовался лейтенант Иванов, соответственно старшинству, – «первый».

– А ты себе на корабле паруса залакируй, – я посмотрю… – со вздохом проворчал Кирилл.

– Кэ… какие паруса? – возмутился Вадим. – На бэ… броненосце?

– Я ж и говорю, дилетанты… – как раз таки невозмутимым остался Кирилл. Хотя тут же вскрикнул: – Ну что вы делаете!? – увидев, как Арина, рискованно держась за расчалки крыла, собирается спрыгнуть с низкой скамеечки в руки Вадима.

Судя по гримасе Иванова (второго) – у того сердце зашлось.

– Кэ… как… – покачал головой первый.

– Как ты на нём летать собираешься? – закончила за него девушка, отряхивая от ржавой пыли белый передник санитарки. – …Когда чихать рядом боишься.

– Придёт время, и скоро придёт – и вы узрите, как воспарит сей венец прогресса, – патетически начал Кирилл, подкручивая стриженые усы эпохи «твид». – Не будь я венец природы…

– Ну, положим, если сей аппарат ещё можно назвать венцом прогресса, то только на сегодня, ибо прогресс неудержим, – раздалось внезапно.

– Бэ… браво, отче! – живо обернулся к двери сарая Вадим.

– …То вас, молодой человек, венцом природы назвать никак нельзя, – с анафемской безаппеляционностью закончил протодьяконский бас.

– Довольно обидное заявление, – прищурился на дневной свет и Кирилл.

– Ну, уж не обессудьте. – Неизвестный проявился в ангельском оперении лучей размытым тёмным пятном: – А с точки зрения естественного отбора, вы далеко не самый лучший его образчик.

– А кто же лучший? – словно дитя в предвкушении сюрприза, захлопала в ладоши Арина.

– А вот она…

Арина взвизгнула.

На плече у батюшки суетилась приличных размеров крыса, причем отнюдь не белая лабораторная. А самая что ни есть серая – суть обыкновенная «rattus vulgaris».

Или всё-таки необыкновенный? Хоть и не чураются эти твари рода людского, но чтобы аж так с ним соседствовать? Чтобы заботливо перебирать раздвоенную серую бороду святого отца?

– Отчего же всё-таки она венец природы, а не я? – не без азарта поинтересовался Кирилл. – Хоть я и готов признать её премиленькой.

– А оттого, что чтобы с ней, с природой не приключилось, вплоть до нового вселенского потопа… – батюшка на секунду призадумался и поправился: – А ещё верней, чтобы человек в порыве прогресса с ней не учудил, вплоть до рукодельного Апокалипсиса и полного самоуничтожения, – а она таки выживет.

– Пэ… полного самоуничтожения, – меланхолически повторил Вадим. – Что ж, все эти последние события нэ… не могут не наводить на пэ… подобные мэ… мысли.

– А отчего же она, красавица, выживет, а не я выживу? – всё не сдавался Иванов (второй). – Скажем, укрывшись в каком-нибудь подземном убежище вроде тех, что нагородили немцы с французами под Верденом.

– И там она будет с вами, не сомневайтесь, милостивый государь, – пощекотал батюшка пальцем серую плутовскую мордочку. – И, сожрав однажды все ваши съестные запасы, вплоть до консервов, сживёт вас со свету. А сама останется…

Батюшка прошёл чуть далее в сарай-ангар и только теперь лейтенант флота вдруг разглядел, какой необыкновенной чистоты и синевы глаза у святого отца. Синевы самой яркой и чистоты самой детской. Несмотря на довольно почтенный, судя по густой седине в бороде и лучистым морщинкам, возраст священника.

Впрочем, в сей момент морщинки делали на лице отца Афанасия смешливую гримасу.

– Уж больно, знаете ли, выживаемость и приспособляемость у неё дарвинская, образцовая. А вы, я так понимаю, братец новобрачного?.. – не уточняя, утвердил святой отец. – Уж не обижайтесь: всяк человек всего лишь тварь, просвещённая мошенническим знанием, что он «Венец творения». Тварь, самозвано посягнувшая на трон творца, – заключил отец Афанасий менторским повторением итогового тезиса. Видимо, профессорская привычка к дидактике.

– Я, собственно, зачем заходил… – будто только что вспомнил протоиерей.

– Унизить род человеческий, – пробормотал Кирилл, но святой отец услышал.

– А разве можно его унизить более чем он себя, доведя каннибализм до вполне себе промышленного производства? – с ходу возразил батюшка, и лучистое его личико сделалось совершенно по-детски счастливым. – Согласитесь, никакой Рафаэль, ни «Ромео с Джульеттой» никогда не извинят этой низости.

– Батюшка, что же в этой глуши делаете? Вам миллионам проповедовать надо! – как всегда, с детской же непосредственностью отозвалась Арина.

– Так потому и здесь, чтоб проповедовать, – кротко ответствовал Афанасий.

– Да кто же вас здесь поймёт?.. – искренне удивился Кирилл. – В Курляндии-то?

– Так потому и здесь, – с философской анекдотичностью повторил святой отец. – А вам, дочь моя, я принёс «Послание к римлянам» святого апостола Павла. Тут многое о семье и замужестве.

– Да, я… – хотела было возразить Арина, но стушевалась.

– А это и во всё время брака читать полезно, – ничуть не смутился батюшка. – Вы уж простите меня за школярское богословие, но: ибо «Всё Писание полезно к назиданию…», а я добавлю: «И во всякое время». А я…

Мощный хлопок во дворе – словно разорвало кузнечный мех, – заставил отца Афанасия осечься. На одно только мгновение.

– Опять супостат прилетел! – пробормотал он, оборачиваясь. – Но сюда-то, под Красный Крест, как посмел… гадёныш?

От такого окончания проповеди смирения даже Кирилл онемел.

А батюшка, как ни в чём ни бывало, приподняв полы рясы, двинулся к дверям.

– Пойду, паству укреплять.

Но дошёл только до распахнутых дверей.

Со вторым хлопком, – от которого, показалось, даже скакнули бревна в срубе, – двери вдруг захлопнулись. Одной стороной.

Одна створка.

В просвете второй, уже затянутой мутным облаком дыма, отец Афанасий медленно оседал на колени, словно спеша прочесть последнюю молитву. Напутственную.

Арина зашлась истошным криком. Вадим упал на колени, успев подхватить хотя бы седую голову священника, чтобы не ударила в земляной пол.

– Я вам обещал вознесение, – Кирилл, мельком глянув на убитого немецкой бомбой отца Афанасия, перевёл взгляд на аэроплан. – Ну, этой нашей хреновины. Как убиенный священник говорил – временного венца прогресса. Возможно, вы увидите вознесение из мёртвых прямо сейчас…

Просвет дневной позолоты в дверях амбара затянуло вздыбленной пылью…

ГЛАВА 7

Кабинетные разговоры.

Петроград. Кабинет статского советника А. И. Иванова

– Не всё так гладко, – пожаловался капитан Садовский, который прибыл на совещание прямо с вокзала, с букетом «железнодорожных» запахов. – Скажу больше: складывается впечатление какого-то дурного повтора ходов безо всякого реального результата.

– Это вас промашка с перекрытием туркам их главного канала поставок угля так расстроила? – поинтересовался Алексей Иванович.

– Да уж, знаете, причин для радости никаких. Задумали вроде всё неплохо – повторить ситуацию с нашими затопленными кораблями в Севастополе, в Крымскую войну, только с точностью до наоборот: запереть их Зунгулдак, чтоб не войти и не выйти. Пока басурмане фарватер расчистят или новую гавань оборудуют – на всех их крейсерах топки погаснут.

Статский советник как будто согласился, но, кажется, думая не только об этой операции.

– Нетрадиционные решения бывают эффективными. Если их доводят до логического завершения.

– Вот и я о том же! – обрадовался Глеб Михайлович. – А так – сколько сил потратили, подбирая эти несчастные посудины и набивая их каменным балластом, сколько угля да нефти сожгли, выходя чуть всею эскадрой к Угольному району – и всё без толку! Фарватер и гавань Зунгулдака в темноте да тумане не нашли, половину эскадры растеряли, еле-еле собрались у Севастополя, за «Бреслау» погнались – да только машину на «Меркурии» чуть не запороли…

Морская хроника

Операция по закупорке Зунгулдака.

К Черноморскому флоту в составе линейных кораблей «Евстафий» (флаг), «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и 14 миноносцев, сопровождавшему заградители («Константин», «Ксения», «Георгий» и «Алексей»), около 9 час. 23 декабря присоединились в море крейсер «Алмаз», шестой дивизион миноносцев, 4 старых парохода («Олег», «Исток», «Атос», «Эрна»), груженных каменным балластом и предназначенных для затопления при входе и внутри гавани Зунгулдака.

Выделенный для выполнения закупорки Зунгулдака отряд в составе линейного корабля «Ростислав», крейсера «Алмаз», 3, 4, 5, 6-го дивизионов миноносцев и 4 пароходов в 14 час. 30 мин. отделился от флота и лег курсом на Зунгулдак. Головным шел «Ростислав», затем – пароходы, «Алмаз» и миноносцы. Около 1 часа ночи шестой дивизион миноносцев отделился от отряда и направился к Зунгулдаку для разведки.

Ночью из-за весьма свежей погоды корабли и суда отряда растеряли друг друга и были обстреляны крейсером «Бреслау».

На рассвете 24 декабря «Бреслау» обстрелял отбившийся ночью от отряда пароход «Атос», который был затоплен своей командой, взятой со шлюпок в плен немецким крейсером.

Пока утром отдельные корабли и суда отряда собирались к «Ростиславу», прибыл шестой дивизион миноносцев, не нашедший из-за темноты и мглы Зунгулдака. Шестой дивизион был снова направлен для выполнения своей задачи, а вслед за ним пошли и все остальные части отряда.

Около 9 час. 30 мин. отряд подошел к Зунгулдаку, но, вследствие неожиданного обнаружения на берегу четырех батарей и опасения встречи с «Гебеном», пароходы были затоплены в море, и операция сорвана.

– Что ж за моряки такие, – вопросил Буровский, – что целым дивизионом порт не нашли? Он же по морю не мотается, на месте стоит!

– Дня бы подождали, – подал голос и Венцель, который тоже не располагал информацией о реальном ходе флотской операции.

– Да подождали! – воскликнул, побагровев, капитан 1-го ранга. – А на берегу – это, кстати, и ваш тоже, господин ротмистр, недосмотр, – аж четыре новых батареи шестидюймовок турки понаставили! Вот и попробуй теперь, подведи к фарватеру и входу в гавань пароходики с балластом! Это же не эсминцы вёрткие да быстрые, и брони там вообще никакой, а дистанции такие, что даже турки не промажут. Как по мишеням палить будут! И если их не первым, так вторым залпом точно накроют. И толку никакого – и сколько душ ни за понюх табаку загубить! Кто ж на такое решится?

– А следующей ночи что не подождали? – спросил ротмистр. – Понимаю, в море не спрячешься – так отошли бы подальше от берега и выбрали момент…

Капитан 1-го ранга тряхнул седой гривой:

– Так прошла радиограмма о выходе «Гебена» из Босфора…

Морская хроника – взгляд с германо-турецкой стороны

«Бреслау» вышел из Босфора 23 декабря в 16 ч. 24 декабря в 3 ч. он заметил судно, шедшее без огней. Осветив его прожектором, «Бреслау» опознал в нем русский пароход и обстрелял его с дистанции в 1200 м (7 каб.). Пароход получил ряд попаданий и начал погружаться. Но тут «Бреслау» заметил, что пароход сопровождается каким-то военным двухтрубным кораблем, по-видимому, линейным кораблем «Ростислав», и несколькими эскадренными миноносцами. «Бреслау» немедленно отвернул полным ходом на ОСТ, предварительно выпустив еще несколько залпов.

Желая с рассветом войти в соприкосновение с главными силами неприятеля, которые, как он предполагал, находились поблизости, «Бреслау» вскоре перешел на N-й курс. 24 декабря в 6 ч. 50 мин., при первых проблесках рассвета он увидел пароход, шедший курсом ОСТ и в ответ на запрос поднявший русский коммерческий флаг. Вскоре в носовой части парохода последовал взрыв, а личный состав его перешел на шлюпки. После нескольких попаданий с «Бреслау» пароход затонул. Экипаж (2 офицера и 31 матрос), находившийся в шлюпках и в воде, был взят в плен. В спасании команды принимал участие катер крейсера; за одним из утопавших бросились в воду германский унтер-офицер и матрос. Пароход оказался бывшим германским пароходом левантинской линии – «Атос», захваченным русскими. Он вышел 22 декабря из Севастополя с грузом камня и предназначался для заграждения какой-то гавани, вероятно, Зунгулдака.

Благодаря потоплению обоих пароходов задуманная русскими операция не удалась.

Алексей Иванович поспешно напомнил:

– Действует приказ, запрещающий разделение основных сил флота ввиду встречи с «Гебеном». Эбергард обоснованно опасается, что линейный крейсер потопит любой одинокий встреченный корабль, да ещё и уйдёт безнаказанным.

– А от соединения линкоров всегда уходил. Хотя и с порванными боками… иногда, – добавил Садовский.

– Ну да, ну да, наслышаны, – подал голос Иван Венцель. – На пять наших линкоров «Гебен» нарвался; головной первым залпом его накрыл, со второго же по четвертый линкор в белый свет как в копеечку палили – ошиблись в дистанции «чуть-чуть», 60 вместо 40 поставили (явную издёвку штабс-капитана не заметил бы разве что глухой), а замыкающий линкор вообще не стрелял, цель не видел.

Вот теперь седовласый капитан 1-го ранга разобиделся всерьёз. Даже голос изменился – чуть ли не скандальные нотки пробились сквозь привычную хрипоту старого морского волка.

– Это здесь, в тёплом кабинете, легко рассуждать! А там шторм, туман, да угольный дым из полсотни труб – и вдруг, откуда ни возьмись, вылетает из полосы тумана двухсотметровый вражина и всем своим главным калибром в тебя целит. И то – «Евстафий» успел и повернуть как надо, и первым огонь открыть. Да ещё и попал чуть не первым же снарядом. И со второго залпа было накрытие… Если бы по прицелу «Евстафия» все остальные линкоры ударили – где б сейчас тот «Гебен» оказался? И всего-то боя, пока этот гад не сбежал – меньше пятнадцати минут.

Статский советник примирительно сказал, наклоняясь к Садовскому:

– Вы, Глеб Михайлович, не обижайтесь. Военно-морская специфика – она на то и специфика. Мне, например, как немножко инженеру, только и понятно, что неплохо бы иметь такое устройство, чтобы помогало управлять огнём всей эскадры…

Садовский тоже сбавил тон и посетовал:

– Такие устройства скоро не придумают. Так, лишь бы как, на глазок, уже такие есть, видел я у французов, а слышал – и у англичан, и у немцев тоже подобное завелось. Но пока что, скажу я вам, хороший… да и средний, пожалуй, артиллерийский офицер управляется с ведением огня одним кораблём получше таких машин. Сложно это всё, так сразу и не перечислишь; а будь просто – не ставили бы по десять – двенадцать стволов главного калибра на каждый боевой корабль, хватило бы и парочки.

– Опять Европу впереди нас ставите, – обиженно сказал штабс-капитан Венцель. – Будто светлых голов в России мало.

– Это не совсем наше с вами дело, господа, – прервал его статский советник. – У нас, в общем-то, и полномочий нет заглядывать в архивы Морского технического комитета… Хотя что-то подсказывает мне, что и в этом вопросе мы не плетёмся в хвосте европейцев. И, кажется, что Иван Артурович и Глеб Михайлович найдут возможность глянуть одним глазком, нет ли там пары жемчужинок в ворохе отложенных или отвергнутых прожектов по этой части.

– Возможность мы непременно найдём, – сразу же отозвался капитан 1-го ранга. – Там у меня двое сослуживцев не последнюю скрипку играют. Да вот только что мы? Там серьёзные спецы, по два десятка лет оценку проводят…

– На то и уповаем, что свежий взгляд поможет нечто разглядеть, – усмехнулся Алексей Иванович.

ГЛАВА 8. ГАРДЕМАРИН НА ФРОНТЕ

Господин подполковник ещё раз перечитал сообщение, пришедшее из штаба дивизии с пометкой «Срочно. Секретно. Только для п/п Рагимова», да ещё и с припиской «В собственные руки».

Впрочем, в сообщении не было ничего особенного, что бы вызывало такую вот секретную срочность. В нём было всего-то распоряжение «…отправить немедленно в расположение Классов морских гардемаринов, в Петроград, гардемарина Иванова Василия, находящегося в подчинённом вам полку».

Правда, последний абзац в сообщении был несколько неожиданным: «Отправку проконтролировать, во избежание уклонения, и доложить».

Подполковник перевернул листок в надежде, что на обороте окажутся какие-то жизненно важные сведения. О поставке трехдюймовых снарядов, например, или о пополнении. Или хотя бы о парочке новых полевых телефонных аппаратов, – вместо разбитых, или просечённых осколками во время горячей перестрелки, произошедшей третьего дня.

Но, увы, ничего там не оказалось.

– Солонин, – позвал подполковник адъютанта. – Ну-ка, разберись, где у нас гардемарин числится. Бог весть что: морской курсант в пехотной части!

Но оказалось, что гардемарин Иванов, как всего-то за час выяснил исполнительный Солонин, не числится нигде. Но во втором гаубичном дивизионе, оказывается, обретается некий мальчишка по прозвищу Васька-морячок.

– Давно? – только и спросил Рагимов, не поднимая голову от карты-трехвёрстки, куда они с начштаба быстро наносили последние данные разведки и радиоперехвата, поступившего из какого-то подразделения.

– Не могу знать, – ответствовал штабной подпоручик и даже вытянулся в струнку.

Очень не любил молоденький офицер, всего-то с трехмесячным стажем службы (зато прошедшем в непрерывных, почти, арьергардных боях) показывать свою некомпетентность. Не так уж часто это и случалось, кстати.

– Так, – бросил, морщась, подполковник Рагимов. – Тащи его сюда. Вместе с Петренкой – он же теперь за старшего во втором дивизионе.

Вот уже два дня германец, которому дали-таки по зубам третьего дня, хоть и существенно опустошили боезапас, поутих или, если по-военному, не предпринимал активных боевых действий. Да почти что никаких не предпринимал, даже отошёл где на триста, а где и на все семьсот метров, вроде как спрямляя линию своих позиций.

Не фронта: фронта как такового не было. И местность не позволяла – то болота, то вдруг островок могучего и очень густого леса, такого густого, что только в пешем строю пройти можно, а то каменистые откосы, где глубже, чем на ладонь, и киркой не вгрызёшься. Так что были участки соприкосновения, была ничейная земля и просто непроходимые или крайне неудобопроходимые зоны, которые патрулировали, конечно, по краям. С обеих сторон.

Это к тому, что комполка мог себе позволить вызвать с боевой позиции исполняющего обязанности командира второго гаубичного дивизиона, прапорщика Петренко.

Явились они пред светлые… пардон, тёмные и слегка раскосые очи подполковника больше чем через час. Рагимов за это время и перекусить успел чем полевая кухня порадовала, и поругался до хрипоты со штабс-капитаном из службы тыла, который никак не пришлёт обещанное пополнение, а вместо этого присылает двух жандармов и троих выздоравливающих из комендантского взвода – уводить в тыл пленных. Всего-то двоих и притом раненых, еле ожили гансики на поле после штыкового боя, – так что столько сопровождающих и конвойных вовсе ни к чему.

Прапорщика Петренко господин подполковник едва узнал, хотя прапорщик был из старожилов полка. Да что там старожилом – с недалёкого, но кажущегося нереальным мирного лета тринадцатого, никак не позже, года, когда сам Рагимов, тогда – штабс-капитан, недавно назначенный в Смоленский полк, – отметил на манёврах здоровенного унтера, который лихо управлялся и с выездом на позицию, и с подготовкой гаубицы к открытию огня.

Сейчас у Петренки прибавился только «Георгий» на груди, звёздочка на полевом погоне, впрочем, почти что не видном из-под куцей шинели, да седина в вислых усах. А так истоньшал чуть ли не вдвое, вроде даже росточком стал поменьше.

Гардемарина тоже узнал господин подполковник не сразу, потому, наверное, что не чаял узнать вообще. Но как вспомнил, что стоял рядом, когда сам генерал, пару месяцев назад, прицепил солдатского «Георгия» на перепачканный своей ли, чужой ли кровью бушлат – и даже сам себе удивился: как это, мол, я мог забыть?

И не задумался тогда, почему так одет молодой воин, который – сам видел в бинокль Рагимов, – так отличился в бою.

Парень палил и палил из выдвинутой на прямую наводку сорокопятки, оставшись один и за командира, и наводчика, и заряжающего. Палил и сбивал, и сбивал осколочными поднимающихся в атаку германцев, а когда подоспели свои, из резерва – побежал с ними, подхватил чью-то «мосинку» – и уцелел в страшном кипении штыкового боя.

И фамилию конечно же забыл подполковник – мало ли их, Ивановых, почитай каждый пятый в полку откликнется. Правда, глаза парнишки запомнил: вроде и обычные серые, а с какой-то искоркой особенной.

Но, не подав виду, что узнал, подполковник резко спросил прапорщика, отмахнув ладонью уставное «по вашему приказанию прибыл»:

– Ты мне, Петренко, скажи: это у тебя экипаж теперь… или полуэкипаж, как оно там у вас, у чертей солёных, называется?

– Никак нет, ваш благородие, – у прапорщика даже усы от изумления встопорщились. – Как Бог свят, артиллерийский дивизиён, вот только двух орудий по штату недостаёт.

– А это у тебя как числится? – указующий перст подполковника почти уткнулся в чёрный бушлат, не по-окопному вычищенный, с надраенными пуговицами и украшенный Георгиевским крестом.

– Разрешите доложить?.. – попытался встрять Василий.

– Ма-алчать, гардемарин Иванов! – резанул подполковник. – Старший по званию докладывает.

– Дак чё докладывать? – с совсем неуставной простотой спросил старый служака. – Никак не числится, а воюет справно.

– Никак? – вполне искренне удивился Рагимов. – А паёк? А довольствие? А наградной?

Морщинистый лоб прапорщика покрылся испариной.

– Так, ваше благородие, почитай что с сентября у нас в дивизёоне некомплект. Командира, и то не уберегли… Куска хлеба да полкотелка каши не найдём, что ли? А за про наградной, не скажу, только вы же с их высокоблагородием господином генералом из собственных рук Ваську-то награждали.

Рагимов попытался вспомнить, было ли в заверенных им списках Ивановых, награждаемых кто по жизни, а кто и посмертно, звание гардемарин – и не вспомнил.

– Докладывайте, гардемарин. С какого времени в дивизионе, как попали на фронт?

– С 14 ноября. В 16.20 задержан часовым по подозрению в шпионаже и со старшим караульным доставлен к командиру дивизиона.

Рагимов перевел взгляд на Петренко.

– Почему подпоручик Литваков не доложил по команде?

– Не могу знать, – честно признался прапорщик. – Не говорили их благородие.

– А как полагаешь? – не по-уставному, да и не с командирской интонацией спросил у прапорщика Рагимов.

Петренко, чутко уловив перемену и почувствовав, что нежданная гроза отодвигается, ответил тоже не совсем по-уставному:

– Полагаю, побоялся господин подпоручик, что отнимут в другую какую часть… Парнишка-то сметливый оказался. А что в бою не теряется – так мы сами в тот же вечер и зауважили, когда германец стал к позициям пристреливаться.

Рагимов вдруг обратил внимание, что гардемарин, стоя по-прежнему как положено по стойке «смирно», слегка шевелит губами, как будто проговаривает про себя какой-то текст. Не в порядке командирского замечания, а скорее из любопытства подполковник спросил:

– Вы что, молитесь, гардемарин Иванов?

– Никак нет, ваше благородие, – быстро ответил Василий. – Там ваши радисты немецкую морзянку перехватили. Важно…

Из соседней комнаты реквизированного для нужд армии купеческого особняка, в котором размещался штаб полка, действительно доносился захлёбывающийся визг морзянки.

– Что – важно? – спросил Рагимов; и только мгновением позже добавил: – Так вы что, немецкий «морзе» знаете?

– Передислокация штурмгруппен… то есть штурмовой группы, выдвижение эскадрона улан… захват эшелона нумер… Простите, станцию не разобрал… А, нет, не называют, «станцион пункт зет» и всё.

– Что, прямо так открытым текстом и передают? – поднял брови подполковник.

– Никак нет, – ответил Василий, как только смолкла морзянка. – Да только шифр у них простенький, нам ещё на курсах о нём говорили. Не думал, что до сих пор не поменяют, а вот… Наверное, чтобы в низовых службах понимали.

Прапорщик Петренко не удержался и, скороговоркой пробормотав положенное по уставу обращение, сообщил со своим неистребимым южнорусским акцентом:

– То ж видите, какой сметливый. А он ещё и карту читает… И нашу, и немецкую.

Рагимов какое-то время переваривал услышанное и уже где-то на донышке сознания заворочалась мысль: если не насовсем, то хоть временно оставить мальца.

Не в дивизионе, конечно, а при штабе… Да зачислить в штат, присвоив, как положено Георгиевскому кавалеру, чин прапорщика…

Но тут, как на грех, явился Солонин и доложил, что пленных передали, и жандармы готовы отбыть – торопятся к поезду.

«Не судьба», – решил подполковник. И вслух приказал:

– Зови старшего жандарма ко мне.

Потом повернулся к гардемарину.

– Вот что, Василий Иванов. У меня предписание: немедленно отправить тебя в Петербург для завершения классов и получения назначения по службе.

– Господин подполковник!.. – хором возопили Петренко и Василий, но с разной интонацией.

Петренко – с болезненным разочарованием, а Василий – чуть ли не с отчаянием.

– Ма-алчать! – одёрнул их Рагимов, испытывая некоторое облегчение – как всегда после твёрдо принятого решения.

И добавил:

– Поедете до станции с командой жандармерии – они как раз этапируют военнопленных. Приказ ясен?

– Так точно… – проговорил Василий убитым голосом. И тут же добавил, быстро обменявшись с прапорщиком взглядами: – Мне надо собрать личные вещи. Пусть едут, я догоню.

– Мы проследим, ваше благородие, – поддержал и Петренко. – А ещё хлопцу надо с однополчанами попрощаться…

– А завтра «штурмгруппен» отбивать понадобится, – даже чуть улыбнулся подполковник. – Как же без такого корректировщика? А послезавтра ещё какую заразу Вильгельм пришлёт… Кругом марш! Исполнять приказ! Да, и немедленно переодеться: в пехотной части воевал, так чтоб выглядел по форме!

Василий тоже повернулся, даже прищёлкнув каблуками неуставных ботинок с подковками, и рванул на шаг впереди прапорщика к дверям.

Рагимов, подавляя невольный смешок, приказал:

– Отставить, гардемарин. Сейчас выправим предписание, поедете с жандармами. Не напрашивайтесь, чтоб везли, как арестованного. А пока – попытайтесь вспомнить, куда эта «штурмгруппен» передислоцируется… И подскажите нашим олухам царя небесного, – он кивнул на дверь, за которой работали радисты, – как сей шифр неменяный немецкий читать.

ГЛАВА 9. ПТИЦА ЧЁРНАЯ, ПТИЦА БЕЛАЯ…

Барон Шварцадлер, победитель Ганзейских гонок-перелётов, почти вываливаясь из ячейки аэроплана, вздохнул не без сожаления, даже огорчённую гримасу состроил…

Но не потому, что только что отпустил за борт трёхфунтовую бомбу в отчётливо видное красное перекрестье на холщовом полотнище. Не то смутило барона, что бомба беззвучно отправилась на крышу госпиталя, что было вопреки всем мирным договорам и конференциям, и по идее должно было претить всем чувствованиям благородной крови, отнюдь, – а то, что уж больно хороша была сама крыша. Судя по всему – новая, голубовато отливая свежим цинком, она так основательно поднимала в цене старинную остзейскую усадьбу. Вот тебе готовый семейный форштадт, только вноси новую мебель и старинные семейные портреты, но эта проклятая война! Собственной рукой ты должен рушить собственное же счастливое будущее.

«Доннерветтер!»

Он по романтическому складу, свойственному, как помнится, всем Шварцадлерам, чуть было не предался ностальгии, – могучие икры жницы под тканым подолом в золотой прусской ржи, янтарный отлив пива на грубом выскобленном столе, стрекот молотилки на подворье их юнкерского хозяйства, но…

«Стрекот?»

Механический звук мог, да и должен быть здесь только один. Свой! И то – насколько можно было назвать стрекотом весёлую молотьбу даймлеровского мотора, прорывающуюся даже сквозь плотные кожаные клапаны шлема.

Мотор, для пущего охлаждения, торчал практически снаружи фюзеляжа, сразу же за блестящим кругом пропеллера и непосредственно перед кабиной пилота.

И тем не менее барону неотвязчиво стало казаться…

Натянутая на шестах парусина с огромным красным крестом, – знак, должный уберечь госпиталь от всяческих посягательств, вплоть, наверное, до кары небесной – был моментально снесён ударной волной и, с громким шелестом хлестнув по воротам сарая, едва не разрушил плод многодневных трудов лейтенанта Императорского воздушного флота. Его «голубь» только что выкатили на треноге шасси из тёмной утробы амбара.

– Г… где?! – перекрикивая панический гвалт и лошадиное ржание госпитального обоза, пытался не то спросить, не то отговорить Вадим, таща аэроплан с другой стороны за амортизационные стойки.

И то: «Смешались в кучу кони, люди…» – всё госпитальное хозяйство, что располагалось во дворе, визжало, бежало, дымило и парило варёным бельём и опрокинутым самоваром. Да и посреди самого двора зияли две основательные воронки – как раз напротив амбара. Ни о какой взлётной полосе говорить не приходилось.

– Сворачивай на дорожку! – выглянув из-под фюзеляжа, ткнул пилоткой в сторону сада брат.

– Тэ… тесно! – замотал головой Вадим.

И то, правда, дебелая Ева и, напротив, тщедушный Адам на постаментах служили вратами в садовый рай, весьма суживая сей путь.

– Проскочим на хвосте, – уже деловито рычал Кирилл, натягивая на уши суконные клапаны пилотки. – От винта!

Вадим рванул на себя деревянную лопасть.

Но такого рода усилия вызывали только спазматические гримасы у ослабевшего после контузии брата, да короткий громкий треск, во время подобных экспериментов в амбаре парой часов раньше, до смерти пугавший всю гужевую часть госпиталя.

– Да я тебе говорю! – крикнул уже откуда-то сверху Кирилл. – На хрен от винта!

Пара сообразительных санитаров, и ранее наблюдавших эксперименты братьев, вынырнули у задранного рыла аэроплана, как из земли. Один оттащил в сторонку Вадима, другой крутанул лопасть пропеллера.

Немецкий «голубь» испуганно задрожал непрочными крыльями.

– Хвост держи! Вдвоём!

Лейтенант Императорского военно-воздушного флота рассчитал почти правильно. Так, с задранным носом-мотором и практически на хвосте, аэроплан и доскакал на колесах к началу достаточно длинной песчаной дорожки. Вот только когда поникшая голова Евы с пылью слетела с покатых плеч, в резном птичьем крыле «Taube Rumpler» что-то болезненно хрустнуло…

«Не в ухе же звенит!» – раздражённо подумал барон Шварцадлер, отстёгивая ремешок шлема.

Потянул коричневый клапан с наушником, отвернув голову, сколько мог, влево, и после секундного сомнения, впрочем, нисколько не отразившегося в авиаторских пучеглазых очках, удовлетворённо улыбнулся. Теперь и без того неприметного сомнения не оставалось – это был звук его родного «Mercedes I.D.»

Ещё секундой – и невозмутимая физиономия барона вытянулась:

«А почему слева?!»

Наследник одноимённого прусского юнкерства подскочил так, будто в фамильном замке, будь у него таковое, завелось бы неучтённое привидение. И в этот раз, нет, не обернулся, а прямо-таки извернулся. И глаза его едва не разрослись до размеров толстой резиновой оправы очков.

В точности такой же «Голубь», покачивая птичьи-изломанными крыльями, висел по левое плечо барона. Вот только не было на его перистых крыльях разлапистых чёрных крестов, а вместо них – какая-то геральдическая чушь, едва ли не цехового вида: скорняцкий нож, подковы…

Барон Шварцадлер лихорадочно полез под сиденье в поисках кобуры, отвисшей на ремнях портупеи. Причем полез с двух сторон сразу. Забыл, что в аэроплане её следует искать не как на суше, а только слева.

А как не забыть, когда всё время, пока барон выполнял приказ дивизионного командира («Беспокойте железнодорожный узел, Фридрих. Но попрошу вас делать это… э… самым безынициативным и формальным образом. Я бы даже сказал – лениво. Так, чтобы им и в голову не пришло, что мы сколько-нибудь в нём заинтересованы. А вот в момент “икс” мы с вами придумаем, что-нибудь такое… что-нибудь такое, что отвлекло бы всех от железнодорожной станции. Может, даже, что-нибудь… э… циничное»), всё это время барону и в голову не могло прийти, что здесь он может встретить в небе пернатого чужака.

«Да что оно, черт возьми, такое?!» – возмутился Фридрих, нащупав наконец крышку кобуры.

«Оно» явно носило следы запустения: крылья порыжелые, даже горделивый герб выцвел и облез, краска на фюзеляже облуплена. Мотор на капоте…

«Mein Got!»

Мотор, кажется, был примотан для пущей устойчивости медной проволокой? А в ячейке пилота?

Не успел разглядеть. Выплюнув клок сизого дыма и не затрещав уже, а взревев мотором, неопознанный аэроплан с трудом, но упрямо пошёл вверх.

– Давай, неродной. Давай! – с натужной гримасой, так, что даже шрам над бровью налился кровью, Кирилл упрашивал чужую, не объезженную им машину подняться над противником.

Согласно «Наставлению о тактике воздушного боя».

Стрельнув бензином – запасы бывшего владельца, – так, что лоскут пламени вылетел в раструб выхлопной трубы, графский аэроплан возвысился-таки над баронским.

С мстительным выражением лица лейтенант Иванов (второй) повёл штурвалом вправо.

– А-а, тля… – «британские» усики его зло встопорщились.

Корпус зашедшего под днище врага исчез из его поля зрения, – только подобия птичьих рулевых перьев выглядывали с одной стороны.

Теперь, пока немец не опомнился…

В прямом цитировании этот параграф «Наставления по тактике воздушного боя» звучал довольно витиевато: «Искусным маневром, заняв преимущественную позицию…»

В устном же изложении капитана Маркова из Петербургской Воздухоплавательной школы – куда доступнее, проще: «Долби его сверху колесами, пока басурман не затрещит, и отскакивай!»

Лейтенант двинул штурвал от себя, тут же обратно – к себе, ещё раз, – пока машину наконец не встряхнуло, как лодчонку, наскочившую на отмель.

Кирилл тотчас потянул штурвал на себя.

Треска лонжеронов на перепонках вражеских крыльях, – как говаривал капитан Марков – он конечно же услышать не мог. Куда там, – не в шлеме, а в одной суконной пилотке, он, кроме шума ветра в ушах, только что и мог расслышать, так квохтанье мотора перед кабиной. Тем не менее лицо его под красным кантом чёрной пилотки приняло самое озабоченное выражение, – его «Таубе», казалось, потяжелел в два раза.

Кирилл потянул штурвал на себя снова, потянул так, что жилы вздулись на шее. Но графский «Голубь» и не подумал взмывать, будто приколоченный к собрату-врагу гвоздями.

Одновременно баронский «Таубе» пришибленно просел, клюнув уродливым носом и задрав хвостовую лопасть. К счастью, чуть в сторону, чтобы она не ударила в точно такую же хвостовую лопасть насевшего сверху противника.

Сам же барон Шварцадлер безжизненно упёрся лбом в панель приборов…

Не то чтобы разница между русским «Наставлением по тактике воздушного боя» и аналогичной немецкой «Инструкцией» была такая уж существенная, чтобы эдакий манёвр нежданного противника показался обер-лейтнанту барону Фридриху Шварцадлеру также неожиданным. Но как-то быстро и нелепо всё получилось. Неизвестный собрат его аэроплана как-то сразу же пропал из виду, едва он обнаружил его позади себя, – должно быть, отстал, сообразив, кто перед ним. И пока Фридрих до хруста в шейных позвонках выворачивал голову в попытке рассмотреть внезапного попутчика: «Бог весть, чья бы ни была это машина, но, уж, наверное, не русских. Сколько ни летал тут в окрестностях, а и намёка не было не то, что на аэродром противника – разведчик с трёхцветными кругами на крыльях ни разу не залетал…»

Тем не менее, ломал себе голову Фридрих, одновременно до вывиха в плече, выкручивая назад руку с пистолетом, как говорит старая прусская пословица: «Ну, его в репу с вашими сюрпризами…»

Тень, мелькнувшую в углу зрения светлым призраком, заметил он слишком поздно. И хоть успел дважды дёрнуть спусковой крючок парабеллума, не столько поняв, сколько почувствовав, что всё это значит, – было поздно. Пули зряшно оставили двоеточие дыр в нечистой ткани крыла вдруг налетевшего стервятника.

Стервятника! – какой уж тут «голубь».

В виде со стороны – фанерное днище чужого аэроплана грянуло барону по затылку, даром, что толстокожему за счёт шлема. И хоть между чужим днищем и кабиной барона остался предостаточный зазор даже, чтобы постучаться к этакому насильнику с треклятым вопросом снизу-вверх: «Да кто ты есть, черти б тебя?!» – барон Шварцадлер будто спрятался в ячейке кабины, согнувшись в три погибели, а его парабеллум, сверкнув на солнце холёным металлом, канул за бортом.

И, вцепившись лапами шасси в стойки расчалок, точно бесстрашный стервятник в равноценную добычу, один аэроплан нёс другого.

Хоть, впрочем, нёс к земле.

И вообще неизвестно, кто кого нёс, поскольку оба синхронно тарахтели моторами, сверкали дисками пропеллеров. И крылья у обоих были свободны, образуя этакую этажерку эпохи братьев Райт.

Конструкция в те же времена проверенная и признанная нерабочей. Но чего не случается на войне, тем более, на первой «войне моторов»?

К счастью, лес, рыжими островами – остатками вырубки, подступавший к городку, – минул, уйдя под крылья. Уже можно было разглядеть не только тёсаные и черепичные крыши предместья, мастерских, мельниц, но и цехов средневековой гидромеханики на тихой излучине речки-окраины. Всё – мельком, всё – набирая гиревую тяжесть падения.

Пошли поля. Земля, по-осеннему бурая от сухостоя, приближалась неумолимо…

Продолжая то вытягивать на себя, то отпускать рычаг штурвала, лейтенант Иванов (второй) уже и не пытался сообразить, как ему отделаться от немца: понял уже – судьба; и тащит его теперь покойник за собой в пекло, точно в страшной гофмановской сказке.

По-хорошему, о душе подумать самое время, но что-то не думается, нет никакой возможности сосредоточиться на благодати.

Лезет в голову всякое:

«Вот бы в стог сигануть, если близко будет. Да хоть бы вон, в ту крышу встрять, с виду ветхая, – глядишь, на землю выкатишься раньше, чем полыхнёт. А что, если на реку завернуть? Ага, завернуть… Хлопают элероны без толку, что подкрылки таракана опосля купоросу. Чёрта лысого куда завернешь. Не слушается этакая конфигурация руля. И не этажерка уже, а целый комод летающий!»

Кривая ухмылка дёрнула угол рта лётчика.

– Кабы «летающий». Падающий!

Будто грузчики тот комод в окно мансарды поднимали на блоке, да верёвка вдруг лопнула, – картинка, как с воплями разбегаются грузчики и со свистом летит в колодец двора пузатый комод, привиделась с яркостью лихорадочного бреда.

Кирилл тряхнул головой, так что слетела куда-то за спину пилотка, даром, что отвороты её были опущены по-зимнему. Холодный поток взъерошил русые волосы, отрезвил: «Хватит о ерунде мечтать. Не будет никакого спасения. Жить осталось секунды. Не тяни два мотора-пропеллера, точно в агонии – и тех бы уже не было. Так что нечего. Нечего думать о спасении. Надо думать о том, как её, подлую, жизнь, продолжить. Только бы не калекой, лучше уж…»

Пока лейтенант Императорского военно-воздушного флота выбирался из кабины пилота на крыло, мысли в голову лезли бессвязные, глупые, лезли хаотически…

Вольдемар, помощник казённого мельника, вынул кудлатую голову из бочки с дождевой водой и, утерев мозолистой ладонью багровую, точно печёная луковица, физиономию, понял, – не помогает. Ни огуречный рассол, ни настойка городской ведьмы Эльзы, ни облатка падре Андреаса.

Вольдемар сунул спитую личину обратно…

Конечно, он видел в своей жизни, хоть и не слишком насыщенной событиями, эти, как их к дьяволу, – ерапланы. Один такой был в частной собственности графа Гаузена, на той окраине городка, и довольно часто кружил над ратушной площадью. Но чтобы эти, как их дьяволу… ерапланы – размножались в полёте, сцепившись, точно майские жуки?! И, что характерно, – ревут и воют железные прелюбодеи…

Вырвавшись снова из чёрного омута бочки на углу плотины, помощник мельника обернулся через плечо и разглядел сквозь влагу ресниц, точно в тумане…

Два по-взрослому крупных, но бледных, точно личинки, жука с крестами и гербами на задранных хвостах, сидят друг на дружке. И, по-весеннему пьяно покачивая крыльями, проносятся над ветхими крышами заводской слободки. Едва не цепляя трубы. И, видимо, для того, чтобы Вольдемар не имел ни малейшего шанса опомниться после крестин брата, на крыле одного из них, пригнувшись и зацепившись одной ногой за невидимое стремя, точно цирковой наездник на боку лошади, висел человек…

Видение скрылось, опустившись за черепичную крышу складской конторы, где-то по ту сторону речки Килесмы, в пойме, где за две копейки муниципалитет нанимал таких, как Вольдемар, косить траву для казенной скотины…

Кубарем скатившись с крутого склона стога, слежавшегося так плотно, что едва лишь сдвинулись пласты прелого сена, лейтенант Иванов (второй) ещё с добрую минуту по-рыбьи жадно глотал воздух, держась за ребра.

Отшибло…

Он поискал на русых волосах пилотку, вспомнил, что улетела та чёрт-те куда ещё там, в самолёте, и…

«Самолёт!» – подхватился Кирилл и, охнув, держась одной рукой за серый бок огромного стога, заковылял за его дальний – саженях в десяти – угол.

Не забыв причем благодарно похлопать ершистый осклизлый бок стога:

«Надо же, какой непосредственный ответ на молитву! Скажи кому – не поверит. Просил соломки подстелить – пожалуйста».

За углом стога открылась самая заурядная, но вполне живописная панорама, одинаково скучная, но одинаково ностальгическая и задушевная как для русской души, так и для курляндской, да и прусской, поди, тоже. Ровный стол поймы, покрытый рыжеватой стернёй, точно скатертью, пожелтелой от старости. С бахромой осоки по краям-берегам, с ржаными буханками огромных стогов на той скатерти, да усыпанный крошками ворон. А окромя них и нет ничего, будто сейчас накрывать будут, а пока разобрали. И только горит посредине «стола» крестьянской масляной плошкой-светильником, вспыхнувшей без присмотру, костёр копотный…

«А почему один?» – вопросительно вздёрнул Кирилл бровью, и без того поднятой шрамом. Завертел головой…

Другой аэроплан, задрав хвост и точно подвернув резные голубиные крылья, чуть далее уткнулся в разрытую бурую землю. На лопасти хвостового оперения виднелся «мастеровитый» герб довоенного хозяина. Знать, от удара соскочила машина Кирилла со спины «немца», точнее – подскочила, – вот и выпутались шасси из стальных проволок расчалок моноплана.

Как бы там ни было…

С пьяноватой нетвёрдостью лейтенант заторопился в первую очередь не к своей машине, а к костру второй, где таяли на ребрах рангоутов чёрные кресты.

Посмотреть.

«Что там немец? Человек всё-таки. Вдруг и его вытряхнуло, как насевший сверху “таубе”…»

По дороге, всё ещё раскачивавшейся в глазах маятником, он поискал рукой и нашёл, к счастью, бьющую под колено деревянную кобуру «маузера»:

«Немец всё-таки…»

Морская хроника

Обстрел Батумского порта линейным крейсером «Гебен», выпустившим 15 280-мм снарядов с дистанции 81 каб. За дальностью расстояния крепостные орудия вели безуспешный огонь.

Морская хроника – взгляд со стороны противника

«Гебен» и «Пейк» направились к Батуму с целью его обстрела. Верхушки горных цепей были ярко освещены, тогда как само побережье исчезло в тумане. В 12 ч. русская радиограмма открыто сообщала: «“Гебен” у Батума».

Из-за плохой видимости под берегом «Гебену» пришлось подойти на 14,8 км (81 каб.). Он выпустил пятнадцать 280-мм снарядов. Было видно, как на берегу поднимаются столбы дыма.

Береговые батареи отвечали без успеха.

Обстрел города являлся только демонстрацией, поэтому он не был продолжительным. При обстреле имелось в виду по возможности не причинять вреда мусульманскому населению.

ГЛАВА 10. ВЕРИТЬ, НО НЕ ЖДАТЬ

– Н… ну?! – бросив безнадёжное построение фразы, лейтенант Иванов-первый требовательно махнул рукой, дескать: «Что там?»

От волнения последствия контузии усиливались. И не только в отношении речи, – мозжечок шёл вразнос, заставляя заодно раскачиваться если не весь окружающий мир, то частное мироощущение. Точно персональное «я» Вадима было маятником в часовом механизме вселенной, самой подвижной деталью – вроде бы и часть его, механизма, и движение его в нём закономерно и правильно, но, ей-богу, тошнит уже, остановиться бы хоть на минуту…

Поэтому, замахав было руками, Вадим принуждён был тотчас ухватиться за перекладину лестницы, приставленной к соломенной крыше амбара. Поплыла лестница под ногами – по внутреннему ощущению Иванова-первого.

Почувствовав это его состояние, Арина, внизу лестницы, неодобрительно мотнула головой:

– Вадим, ну, честное слово? У тебя сейчас больше шансов грохнуться на землю, чем у брата.

Вадим её не услышал, весь обращенный к всаднику, гарцующему у амбара:

– Н… ну?!

– Ничего, ваше благородие! – звонко отозвался пострел лет тринадцати в штанах на лямках – сын здешнего садовника. – До самой фабрики доскакал, – не видать. Ни на земле, ни на небе!

– Н… ну, на небе оно и ни к чему, – наконец выговорил, правда, не совсем то, что собирался, лейтенант Императорского военного флота.

Закусил пухлую нижнюю губу: «И куда было рваться, когда никакой уверенности в машине не было? Ну да, завёлся мотор, повертел пропеллером, но так сам же говорил – по-хорошему ещё на земле погонять надо, испытать тягу…»

Мысли его прервал звук то ли удара громадного молота, то ли лопнувших кузнечных мехов, с раскатистым долгим эхо.

Прежде чем эхо отзвенело в окнах усадьбы, небо над ней успело почернеть от сажи вороньих крыльев, наполниться воинственными скрипучими криками, – стая, скрытая до сих пор в медной чешуе парка, поднялась чёрной ратью, точно по тревоге, и закружила, будто ища невидимого неприятеля.

Звук повторился, перетряхнув землю двора, обновив язвы штукатурки на старинных стенах и колоннах.

Не успел затихнуть альт стёкол в арочных окнах бальной залы, удары невидного молота по земле возобновились, теперь уже часто, но вразнобой…

Рискуя сорваться с осклизлой соломенной кровли, лейтенант Иванов (первый) на четвереньках взобрался к коньку амбара, ухватился за деревянный короб отдушины, опасно трухлявый и шаткий, приподнялся.

Где-то за лоскутным покрывалом городских крыш, – то ржавым, то красным, то охряным, топорщившихся под холмом, на котором и находился госпиталь, графское имение, – на западе вспухали, громоздясь друг на друга, клочья грязной ваты.

Безошибочно – следы разрывов артиллеристских снарядов.

То, что это не жиденькая бомбардировка с воздуха, было видно с первого взгляда: густой гаубичный залп. Поэтому Вадим только мельком глянул на небо, провисшее над городком, как серая шинель, набравшаяся туманной сырости.

Обстреливали железнодорожный узел, – сориентировался Вадим по кирпичной башенке ратуши. А если быть точным…

– Ваше благородие! – подвывая на последнем «е», затянул снизу добровольный его адъютант, сынишка садовника. – Привокзальные казармы накрыло и плужный двор, там, где пушки ремонтировали!

«Когда успел обернуться? Поди, совсем загнал последнего графского скакуна, паршой избежавшего мобилизации, – невольно улыбнулся-хмыкнул Вадим и тотчас помрачнел снова. – А ведь босяк самую суть докладывает, в пример иной деревенщине, посланной в дозор. Эвакуационные казармы, где время от времени скапливается до роты конвоя, мастерские инженера Вульфа, некогда починявшего немецкую сельхозтехнику – там, и впрямь, ремонтировали давеча станки двум полковым пушечкам. Сам был там на днях, лудил для Кирилла выхлопную трубу. Кирилл! Его же могут подбить по возвращении, если бои будут в городе…»

Не надо было быть великим стратегом, чтобы понять тактический замысел неприятеля. Прицельная, явно по данным разведки, бомбардировка самых незначительных военных объектов, щадившая самый из них главный – железнодорожный узел, – означала только одно: как раз он-то немцу и нужен. В целости и сохранности. Значит, жди кавалерии.

«А Кирилл всё не возвращается…» – Вадим рискованно съехал по прелой соломе до края крыши, упёрся подошвами сапог в лестницу и посмотрел на госпитальный двор.

Картина спешной эвакуации, после сделанных выводов, его не удивила. Должно быть, мальчишка успел доложиться и начальнику госпиталя, старшему врачу Бламберу, и тот распоряжается теперь, стоя на ступенях парадной лестницы, точно городской проконсул:

– Алевтина, грузите только тазы и мыло! Не надо в узлы! Немец далеко. Диверсия это малыми силами. Не сегодня так завтра отобьёмся! – это уже в полный голос и явно для всех подчиненных, мечущихся с госпитальным скарбом меж фургонов и телег обоза, с патетикой: – Так что без паники, господа! Аркадий Сергеевич, там земская школа есть. В неё оборудование операционной и процедурной. Трофим, Трофимовна пусть своим ходом идёт! Зачем свинью в телегу? Всё одно не усидит, она ж у тебя шалая. Арина Карловна, лежачих, кроме инфекционных, кого куда. Кого куда по домам. Сортировать после…

Отходить, видимо, собирались согласно эвакуационному плану, не далее Миткова – загородной деревеньки верстах в трёх от города, чтобы не отрываться от железной дороги. Разумно. Особенно если верить, что станцию германцу никто не отдаст. Однако…

«Вопрос. Если с Киркой ничего не случилось и он жив, здоров, и только увлёкся преследованием, то найдёт ли он их? Кажется, никто не посвящал его в план резервной дислокации. Значит, надо, – Вадим, рискуя свалиться от головокружения, покрутился вокруг самоё себя на верхушке шаткой лестницы, осмотрелся: – Надо ждать. Прошло немногим больше часа. С полным баком, Кирилл говорил, у него – на всё про всё – четыре часа полётного времени. Значит, сейчас отправить Арину в тыл, а самому дождаться возвращения Кирилла. Где она, кстати? Пошла собираться, что ли?..»

Вадим слегка удивился, не увидев девушки под лестницей. Уверен был, что Арина едва ли решилась бы оставить его на крыше, куда и пускать-то не хотела: «Ты и на земле хорош кавалер, если только под ручку гулять!»

Но не успела разыграться непрошеная изжога досады, как…

– А т-тэ… ты чего ждешь? – обнаружил Иванов (первый) Арину, как ни в чём ни бывало протиравшую исподней стороной белого фартука очередное палое яблоко.

Стояла за створкой амбара, где этих яблок, как поросятам, по всему полу рассыпано.

Стараясь сдержать самодовольную улыбку, Вадим продолжил:

– Т-тэ… ты должна со всеми уехать, и ждать, пэ… пока мы…

Не дожидаясь, пока он закончит, Арина глянула на него исподлобья, но озорно, с синей искоркой в глазах, и отрицательно покачала головой – медленно и выразительно.

– И не мечтай!

Мнение политика

…Ликвидация ближневосточного вопроса теперь представляется неизбежной и неотложной. Ещё в 1909 году пишущему эти строки пришлось поддерживать турок на международном парламентском конгрессе в Берлине, когда они отстаивали сохранение статус-кво в Проливах.

Пока там оставалась слабая Турция, Россия могла ждать, и единственной задачей её было – добиться для самой себя свободного прохода военных судов через проливы. Теперь, когда на Константинополь вплотную надвинулась угроза германского фактического завоевания, ни ждать, ни суживать значения вопроса уже больше нельзя.

Никогда ещё в нашей истории обстановка для полного разрешения вопроса в нашем смысле не была так благоприятна.

Никогда борьба за Константинополь и проливы не стояла в такой очевидной связи с мировыми стремлениями Германии, затрагивающими так глубоко интересы наших союзников.

Судьба этой войны решится на востоке не только для нас, но и для них. Если же она останется нерешённой, это будет равносильно, при сложившихся обстоятельствах, решению войны в пользу Германии.

П. Н. Милюков

Кирилл

Аэроплан немца горел с хрипом, рёвом и треском – весело, как костёр деревенских ребятишек, посланных в ночное, без скупости и рачительности. Языки пламени рвались кумачовыми лоскутами. От жара воздух вокруг дрожал и переливался, как золотистое стекло гравированного фужера.

Кирилл вынужден был прикрыть лицо локтем.

Впрочем, праздник обещал быть недолгим. Уже почернел и коптил остов хвоста с отвисшей рулевой лопастью, почти рассыпалась алыми волокнами фанера фюзеляжа и, точно тайное письмо, растворялось в багрово-чёрной бессмыслице – пламя выедало ткань крыльев с чёрными крестами. Поводом для веселья оставался только промасленный мотор, сто лошадей которого горели синим пламенем посреди оранжевого вихря над бензобаком.

Клеевой, машинной и керосиновой копоти хватало, чтобы нельзя было определить по запаху – не превратился ли германский пилот в жаркое? В гнезде кабины его вроде бы и не видно было, – уже догорала.

«Не превратился…» – убедился Кирилл, зайдя с другой стороны.

И сунул «маузер» в кобуру, хоть и не стал защёлкивать фанерную крышку – мало ли, тело лежало метрах в десяти от горящего аэроплана, а значит, вряд ли его могло так далеко выбросить взрывом бензобака, тем более, ударом о землю.

И потом – «Taube Rumpler», по техническому описанию, двухместный самолёт. Пока что второго пилота Кирилл не видал, да и знал, что нередко, чтобы прихватить бомб побольше, место второго пилота немцы переделывают в такой себе бомбовой ящик. Модификаций у них было практически столько же, сколько и типов самолётов – раз-два, и обчёлся. Но как на этот раз?

Да всё равно, чем чёрт…

Это был первый противник, которого Кирилл видел вот так – воплощённым в мясе и крови. Лежал ворохом чёрного опалённого тряпья, и кровь была спекшейся на согнутом рукаве, прикрывавшем голову, и мясо подкопченным в прорехе на рукаве, – кожаная пилотская куртка прогорела, но сама собой потухла, только сизые дымки курились по краям лилово-багровой язвы.

– Ну что, отлетался, «Голубь»? – пробормотал Кирилл, присаживаясь подле трупа на корточки. – А кто тебе виноват? Это не я, это собственная подлость тебя угробила…

Кирилл провёл рукой перед суженым зрачком пилота. Ладонь его отразилась, как в полированном агате, но диафрагма зрачка даже не дрогнула; открытый рот – не то, чтобы хрипа или вздоха, даже тепла не исходит из побелевших губ.

В том, что его немецкий коллега – покойник, сомнений у русского лётчика не осталось. Пустой взгляд помутневшего глаза сосредоточен на муравье, ползущем по жёлтой соломинке возле самого лица.

– Разве мама тебе говорила, провожая на фронт, мол, иди, сынок и кидай бомбы на Красный Крест, твори бесчинства и злодеяния? – продолжил ыворчать Кирилл, берясь пальцами за острый подбородок с ямочкой и поворачивая к себе белокурую голову немца. – Мало ли – приказали? А ты не слушай. Оградись псалтирью, словом Божиим. Скажи, не буду, ибо… Фу-ты, чёрт!

Лейтенант выпустил подбородок, и лицо немца снова повернулось к нему вполне благовидным профилем, однако в память Кириллу уже врезалась сплошная багровая рана с другой стороны, – с розовыми прожилками подкожного жира в трещинах, с задранной губой, обнажившей зубы, со щёлкой затёкшего глаза.

– Как же ты сюда-то добёг, сердешный, – угомонив рвотный комок в горле, покачал головой Кирилл и всё-таки поискал для пущей уверенности пальцами яремную жилу в вороте брезентовой куртки.

И только теперь, ничего не почувствовав, окончательно махнул рукой:

– Погоди пока. Околоточный опишет. Закопают лютеранским манером, тут, кажись, и падре подобающий имеется.

Кирилл не без труда разогнулся, – хоть и на стог спрыгнул, но отшиб бока так, что не сразу и продохнул. Не оборачиваясь, двинулся к «своему» самолёту.

Своим он его считал с первой минуты, как тот разогнал под стрехой амбара сонных голубей простуженным частым кашлем «Mercedes D.I»…

Вадим

Лейтенант Императорского военно-морского флота вынул из внутреннего кармана шинели брегет, серебряная крышка которого, впрочем, ещё не остыла от его же руки – минуты не прошло, как смотрел в прошлый раз, но… Но всё хотелось застать стрелку в безопасном отставании от критических «15.30» – времени, когда топливный бак аэроплана Кирилла должен был опустеть досуха. И если только не святым духом…

Но нет. Тонкая минутная стрелка уже добирала последнюю четверть до четырёх. Всё.

Вадим раздражённо хлопнул крышкой с гравировкой «7F» – «семь футов под килем», память о Морском корпусе, – и произнёс вслух:

– Вэ… всё…

– Ну что ты, в самом деле? – тут же подхватилась, потянула его за локоть Арина. – Что, у него часов нет, что ли? У него там вообще этот есть, который сколько бензина в баке показывает, датчик, что ли. Конечно, он уже сел где-нибудь, просто сюда не дотянул.

Вадим посмотрел на неё с сердитым удивлением:

– Кэ… конечно, сел! Кэ… кто бы сомневался. Только он сюда и н… не собирался вэ… возвращаться.

Теперь настала очередь Арине недоверчиво уставиться на Вадима снизу-вверх, и даже с некоторым испугом в глазах: «Мысли путаются от возбуждения, что ли? Контузия – Бурденко предупреждал – штука богатая на самые разнообразные симптомы».

Заметив это её сомнение, Вадим досадливо поморщился, принялся втолковывать как ребёнку:

– Он здесь чэ… чудом взлетел… – лейтенант указал на обезглавленную статую Евы на аллее парка. – Сесть уже нэ… ну, никак. Кэ… куда он мог сэ… сесть? – усилившееся заикание всё же выдавало волнение лейтенанта за брата.

– Где здесь граф аэроплан свой сажал? – с моментальностью телеграфа передала вопрос Вадима Арина, ухватив за хлястик шинели первого попавшегося санитара, валко поспешавшего куда-то со скандально-звонким ящиком лекарственных банок.

Тот, едва не выронив фанерный ящик, поделённый ячейками, выругался.

К счастью («Я знаю!»), вовремя вынырнул из-под полы санитара всё тот же мальчишка в штанах, задранных широкими подтяжками на резинке.

Сын садовника. Митька.

Который тут же и доложил во всех подробностях, и разве что не в лицах:

– Я знаю, у него ангар был для аэроплана на поле за станцией. Там, прямо в ангаре и Лейба жил, механик его, такой дядька – морда белая как в муке, прямой как гвоздь, и строгий до ужаса. – Митька строил одну рожу страшнее другой. – Там, на поле, все камешки подобрали. Он там всё время стоял, аэроплан, вот только когда барин уехали с Лейбой на Балканы воевать, – он аэроплан поближе перевёз, в дом, под охрану, а в ангаре теперь беженцы живут, семья из Вильно, у них…

Не дослушав мальчишки, Иванов (первый) сунул брегет во внутренний карман. Вынул с другой стороны клапана куцый «командирский» наган, откинул вбок барабан, крутанул его большим пальцем, убедившись – все гнёзда заняты латунными пятачками капсюлей.

– Я с тобой, – раздельно и внушительно произнесла Арина, стянув с головы белую косынку с красным крестом и закинув руки за голову, к застёжке белого халата между лопаток.

Вадим взглянул на её лицо с упрямо сжатыми губами, с потемневшим до грозовой синевы взглядом исподлобья в тени светлых локонов, и вздохнул:

– Зэ… зря сняла, – кивнул он на белый платок. – Так спокойнее бы… было бы.

– Ничего не спокойнее, – фыркнула Арина. – Полевая санитарка из меня как Софья Ковалевская. Я и в палате боюсь одна без опытных оставаться.

Вадим, хоть и подивился про себя проницательности девушки, – не пришлось даже объяснять опасность вдруг оказаться на поле боя.

Немцы, к начштаба не ходи, собирались захватить важный железнодорожный узел. Никак иначе нельзя было объяснить эту крайне избирательную и слишком уж краткосрочную артподготовку. Их манера – выскакивать, как чёрт из табакерки. Наверняка уже атакуют…

Поправив фуражку с чёрным околышем и запахнув полы шинели, лейтенант взял подругу под руку.

Да, не похожи они на парочку мещан, совершающих рандеву, скажем, в кондитерскую на ратушной площади: он, хоть и «вольно», но всё же по форме, она в «желудёвом» платье, деловитую строгость которого уж точно не смягчает стёганая ватная тужурка. Сразу видно – служивые люди, но сразу же и видно – в данный момент не на службе. Так что, может, и обойдётся, если вдруг что…

Морская хроника

Высадка турецким транспортом 24 кавалеристов у Аккермана для разрушения железной дороги Бендеры – Рени. Десант был взят в плен, не выполнив своей задачи.

Морская хроника – взгляд со стороны противника

Крупно намеченная операция против Одессы вылилась в конечном итоге в авантюристическую высадку небольшого десанта близ Аккермана. На русском побережье должны были быть высажены 24 турецких кавалериста, одетых в русскую форму и частично говорящих по-русски. Целью высадки являлось разрушение железной дороги Бендеры – Рени и уничтожение соседних деревень. По выполнении задачи отряду надлежало прорваться в Румынию.

«Бреслау» сопровождал транспорт до Змеиного острова (остров Фидониси у Сулинского гирла Дуная), откуда транспорт в темное время до рассвета мог дойти до намеченного района высадки. Командир транспорта, турецкий морской офицер, отлично справился со своей задачей.

Высадка была произведена быстро, причем нескольких местных жителей, находившихся на берегу, захватили в плен, и транспорт вернулся целым и невредимым в Константинополь. Десантный же отряд, как и следовало ожидать, был тотчас же обнаружен русскими и взят в плен, не выполнив своей задачи.

«Бреслау» повернул к берегу Крыма, обстрелял у побережья несколько русских тральщиков и самолет, сбросивший бомбу, упавшую в расстоянии 1000 м от крейсера, и вернулся в Константинополь.

Кирилл

Колёсный скрип, звон лошадиной сбруи заставили его спрыгнуть с перекошенного крыла и присесть в тени. Как-то он прозевал приближение людей. Увлёкся. Делал одно приятное открытие за другим.

Как ни странно, но после столь основательной встряски его аэроплан особенно не пострадал, если не считать:

Первое – соскочившего с консоли мотора; но при этом медная трубка бензопровода только разогнулась, а сорванную резьбу можно было обновить и без токарного станка.

Второе – лопнувшей стойки шасси; ну да она трубчатая – временно срастить можно даже вставкой.

И третье – надломленного правого крыла…

– В полевых условиях – три полудюймовые дощечки и две дюжины гвоздей, – вслух констатировал лейтенант Императорского военно-воздушного флота.

Он проверил элерон, поскрипев вверх-вниз «рулевыми перьями» птичьего крыла «Таубе», повисшими на одном только клееном полотне.

– Однако сдаётся, германец нас с тобой спас, – похлопал лейтенант ладонью по крылу с дворянским гербом, отозвавшемуся барабанным гулом.

И впрямь, германский аэроплан и смягчил удар, сам треснувшись всмятку, и стал таким себе трамплином, благодаря которому самолёт Кирилла подпрыгнул верх и ещё спланировал саженей на сто, почему и сел, как положено, на шасси, вот только, охромев, чуток запрокинулся набок.

– Ну да это поправимо, – прокряхтел Кирилл, возвращая шпильки чугунного картера в гнёзда лонжеронов.

Мотор встал на место.

«Закрепить только как-нибудь до лерки и контргайки…» – Кирилл вытер пот на лице рукавом нательной сорочки.

И – присел за фюзеляжем машины, благо, накренившейся в его сторону так, что снизу не видно было даже ботинок с обмотками. Лихорадочно расстегнул фанерную кобуру «маузера».

– Гутен таг? – прозвучал грудной женский голос в вопросительной интонации.

Подумав, Кирилл поднялся.

На козлах старенькой коляски с облезлой кожей складного верха управлялась такая себе деревенская «матрона» – судя по небедному крестьянскому платью и совсем уж не крестьянскому экипажу. То ли супруга сельского богатея, то ли дочь управляющего. Особа в пёстрой, куропачьей расцветки, понёве, в местной разновидности шали – виллайне, – точно шотландскую юбку на плечи накинула. Голова замотана в повойник, но опять-таки, не по-русски – кружевной чепец выглядывает из-под платка, наползает на глаза. Так что их и не видать вовсе.

– Гутен таг, фрау, – неуверенно произнёс Кирилл, рефлекторно оправляя костяшкой пальца усики «эпохи твид» и соображая: а на кого он сам похож в байковой нательной сорочке и галифе? К любой европейской армии причисляй. Оливковый френч на английский манер и куцую кожаную куртку на меху он снял, запарившись.

Но после его слов коляска, запряженная парой каурых, не останавливаясь, начала выворачивать вспять. Видимо, на ответ никто и не рассчитывал. Скорее даже рассчитывали, что ответа не будет. Так что Кирилл поспешил успокоить:

– Погодите, м-мадам… сударыня. Я свой, русский!

В ответ раздался сдержанный смешок в ладошку, и коренника, запнувшегося было, снова поощрительно шлёпнули по крупу вожжи. Коляска заскрипела рессорами, трогаясь.

Запоздало сообразив, что для немалой части местной публики «свой русский» – утверждение довольно сомнительное, даром, что двести лет живут российской губернией, Кирилл добавил, с его точки зрения, – примиряющее:

– Я из госпиталя, – и покосившись на распластанные перед ним птичьи крылья «Таубе», даже сам хмыкнул. – Прилетел.

И то, правда, – аэроплан на санитарный фургон не походил нисколько.

Глуховатый смешок повторился, но коляска на этот раз остановилась, и вроде как окончательно. Возница обернулась через плечо.

Лицо, разрумянившееся, точно матрёшка хохломской росписи (тем более похоже, что в обрамлении золотистых локонов из-под платка), – молодуха приблизительно его лет.

– Да видела я, как вы прилетели, – с детски-лукавым прищуром, но с достоинством в голосе, произнесла «матрона».

По-русски так на удивление чисто. Только что гласные нараспев.

– Вот как? – потянулся лейтенант за френчем. – Что-то я вас там не видел по пути. – Он кивнул на небо.

– Да рано, наверное, – снова фыркнула смешком молодуха, проследив его взгляд. – На небо мне.

Повозившись, она достала откуда-то из-под себя маленькую пёструю жестянку, с хлопком откупорила крышку и, совершенно как в южных губерниях – семечку, закинула в рот леденец.

– А вы, раз на облаках не усидели, что теперь делать думаете?

«Матрона» игриво повела чёрной, будто сурьмлённой бровью, контрастирующей с золотистыми локонами. Посмотрела на лейтенанта с оценивающим любопытством.

«Взгляд какой-то… Как у скупщика, – отметил Кирилл. – Этак, чего доброго, и домой свезёт, баньку натопит, а там, глядишь, и сожрёт с потрохами и со всем “русским духом”…»

И словно отвечая на вызов, он не стал натягивать френч, хоть и озяб уже; забросил на плечо, прищурился одним глазом.

– Думаю помощи искать у обывателей. Мадемуазель, мадам? Фрау, фрейлейн?

– Мартой зовите. Французского не знаю, – вроде как не поняла молодуха, однако, судя по тому, как прояснила с ленцой, выразительно откинув вверх кружево «замужнего» чепца, сообразила дополнить: – Вдова здешнего урядника…

В водянистых прозрачно-серых глазах «фрау-мадам» заискрила солнечным бликом азартная чертовщинка. Значит, смысл уловила-таки.

– Русский? На фронт ушёл? – направился к двуколке лейтенант, демонстративно снимая на ходу портупею с фанерной кобурой «маузера».

– Да уж лучше бы так, – пододвинулась на козлах молодая вдова, несмотря на то, что коляска оказалась пустой. – А то в бане угорел с перепою, как… Как русский.

И не дав лейтенанту парировать:

– Там рыбой пропахнете, – добавила и пояснила, перехватив слегка недоумевающий взгляд офицера в коляску: – По ресторанам развожу. Сама себе агент.

Это уже прозвучало невнятно из-за леденца за щекой, но с некоторым даже вызовом. Дескать, дама практическая, ни чета всяким там…

– Неужто, сами и ловите? – недостоверно удивился Кирилл.

– Это нет, – сплюнула наконец Марта мешающий леденец. – Я наших сомов со щуками даже боюсь, как биться станут. Скупаю уже потрошёнными. На пятак дороже, но беспокойства меньше, опять – доставка скорее…

– Ишь ты, капиталистка, – сорвалось с языка лейтенанта, впрочем, под нос себе, чуть слышно.

Но Марта смерила его снисходительным взглядом:

– Кажется, господин офицер «Капитал» читал? Странно. Зачем вам, если есть что терять, «кроме своих цепей».

– Да я, грешным делом, Маркса вообще не читал, – теперь совершенно искренне удивился Кирилл, располагаясь на кожаном сиденье козел. – А вас кто пропагандировал?

– Никто, супруг толковал, как умел… – усмехнулась вдовица.

– Урядник? Маркса? Толковал? – не сдержался лейтенант Императорского военно-воздушного флота.

– Оттого и спился, – фыркнула Марта, перебирая вожжи. – Упокой его душу… герр Каутский. Куда вас везти?

Не сразу оправившись от изумления, Кирилл покачал головой, встряхнулся:

– Чудны дела твои, Господи! Дюймовый прут железный дома сыщется?

Вдовица немного подумала, не донеся до карминных губ очередной леденец:

– Не знаю. Может, и есть, я мало что понимаю в железе, – не без кокетства пожала она плечами под накидкой.

Впрочем, заметив поскучневшее выражение лица у Кирилла, поспешила добавить:

– Но знаю, где точно есть то, что вам нужно.

– Это где же? – недоверчиво покосился на неё русский офицер.

– На поле графа Гаузена. Там у него гараж был для аэроплана и поле специальное.

– Аэродром, – эхом повторил Кирилл и обернулся было в направлении мызы, возвышавшейся над городком на косогоре, впрочем, отсюда невидным: – А разве?

– Нет. Это не на мызе, – перехватила его взгляд Марта. – Это за железнодорожной станцией.

– Тогда я весь к вашим услугам, – галантно кивнул лейтенант, закручивая концы усов с особым тщанием.

– Ну, «весь» это как-то даже… много, – не слишком уверенно произнесла Марта, протянув ему леденец в горсточке. – Монпансье?

– Спасибо, – аккуратно взял лейтенант двумя пальцами угощение. – А сразу после надо будет брата в госпитале уведомить, что жив, а то ему нельзя волноваться.

– Интересно, кто это у кого в услужении? – негромко, но явственно произнесла молодая вдова, однако, добавив в голосе: – Ну, раз ему совсем нельзя волноваться…

Вадим

«Да, он, похоже, и не волновался особо, – выглянула из-за плеча Вадима снизу Арина. – Или, наоборот, напрягся, как на палубе артиллерийской деки в виду неприятеля, вот и кажется бесчувственным, что твой спусковой механизм: губы сжаты в нитку, точно закушенные, на щеках теперь не милые ямочки, а ямы, будто втянул щеки, подсчитывая в уме коэффициент качки на угол возвышения. И сейчас распрямится вся эта взведённая пружина, выстрелит командным криком: “Слушай мою команду!”»

– Сэ… слушай! – дёрнул Арину флотский лейтенант Иванов, зажав её ладонь локтем.

Они дошли только до рыночной площади, спустившись с косогора графской мызы. Пробирались теперь дощатым тротуаром в галереях магазинов-складов, мимо Schaufenster – «товарных окошек» лавок, мимо закрытых контор и распахнутых дверей трактиров, под чёрными вывесками: «Агентство Штольц», «Затрапезов и сыновья», среди афишных тумб, пестревших афишами: «Конфеты “Nestle”», «Моторные свечи “Bosch”» и прейскурантами «Лучших в мире галош “Треугольник”»…

Кабы не грязь непролазная, – ни дать ни взять задворки петербургского Гостиного двора. Такая себе биржа купеческая, как гильдейская, так и ганзейская: тут – Россия – самовар с чаем до уморы, тут же – Европа, бухгалтерия с австрийским сейфом в стене. К тому же и Обертау-товарная – вот она, станция, рядом. В полуверсте, для подвозу, – что в двух шагах.

…И шаги эти вдруг стали слышны так отчётливо, что Вадим, ухватившись за резной столбик галереи, перемахнул за борт, защищавший от грязи, летящей из-под резиновых, но чаще деревянных колёс.

От такой резвости его, после контузии, даже швырнуло, но устоял и попытался помочь Арине перебраться через дощатый борт.

– Дэ… давай, хоть тэ…

– Туда! – сама сообразила девушка, соскочив с перил куда ловчее лейтенанта.

И сама потянула его, зашлёпала калошами по топким бурым лужам.

Такой же почти звук, но помноженный на толпу и массу, слышался впереди, из-за угла блокгауза: «Кретон, дерматин, баркан, ткани для мебели». Да ещё приправленный глухим металлическим бряцаньем.

Всякий военный безошибочно угадает марш с полной выкладкой. Даже морской обер-офицер, которому бегать по службе особенно и некуда. И который сейчас сшиб плечом с клямки калитку в железных воротах – и тут же схватился за голову: отозвалось в ней, точно обухом шарахнуло.

Протолкал внутрь Арину и сполз по стене на корточки, потеряв от оглушительной боли всякий интерес к тому, чем грозила улица.

Но зато Арина успевала и порошок в парафиновой бумаге развернуть, и достать из-за пазухи плоскую флягу с гравировкой «Севастополь. Яхт-клуб», и приникнуть синим глазом к щели в калитке:

– Немцы. Уже здесь? Но…

«Но ведь бой на железнодорожной станции только разгорается?» – досказала она уже про себя, не будучи уверенной ни в характере нового шума, катившего улицей вдогон топоту, ни в его происхождении.

Загрохотало, точно внезапной летней грозой, затрещало, будто сухостой занялся. И даже небо, кажется, потемнело, посерело свинцом. Тонко запели окна.

«Неужели всё-таки?»

– А ведь госпиталь ещё эвакуироваться не успел, – прозвучало без заикания.

Арина вздрогнула. Вадим «отошёл» раньше, чем она успела открутить алюминиевую крышку плоской фляжки с мятным отваром. Или почти отошёл, – всё ещё мучительно морщась, щурился поверх её шерстяного рыжего платка, глядя в щель.

А там…

Зашитые в серо-песочную холстину, островерхие немецкие каски «Pickelhaube» качали шишаками, точно рога угрюмого стада двуногих зверей, забрызганных грязью по самое брюхо. По полы серых шинелей, подоткнутых заворотом под ремни с подсумками. Бурая жижа брызгала из-под тяжёлых сапог, больше похожих на сами огромные комья той же грязи. Лошадиной сбруей бряцала амуниция и котелки, притороченные к ранцам.

Не меньше полуроты, судя по количеству мерно качающихся шишаков, бороздило рыжую протоку улицы вверх, по направлению к графской мызе.

Впереди, надо понимать, ротмистр придерживал на боку саблю, с хрипом диктуя: «Айн, цвай, драй…»

– Чего их туда пэ… понесло?

Первую фразу Вадим вообще произнёс без запинки, поэтому, как бы ни колотилось сейчас сердце девушки, – губу Арина разочаровано закусила-таки.

– Разве не знают, что там тэ… только госпиталь? Сэ… сколько летал их разведчик. Вэ… видел же?

Серая колонна валко протрусила за край приоткрытой калитки, оставив за собой только вскипевшее месиво грязи и луж.

– Что-то мне это тоже не нравится… – перевела дух Арина, привалившись спиной к чёрной железной створке.

Оба они слышали рассказы госпитальных ветеранов, как те попадали в подобную переделку ещё во время Августовского сражения. Тогда в местечко, где квартировал Третий фронтовой госпиталь, внезапно вошли немцы. Но всё обошлось визитом обер-офицера, который, убедившись, что раненые и больные – сомнительный приз, не стал даже препятствовать эвакуации вдогон отошедшей 10 армии. Разве, что…

«Такого коныка лихого забрав, – сокрушался ездовой Наливайченко. – Антихрист!»

Зачем же теперь понадобилось столько солдат?

– На вокзале бой, – с сомнением заглянула в лицо Вадима Арина расширенными синими глазами. – Проберёмся?

Иванов (первый) прочитал в открытом, до хрустальной прозрачности, взгляде всё недосказанное: «Кто сказал, что брат вообще знает о самодельном графском аэродроме? А вдруг, не дотянув до него, Кирилл сел в каком-нибудь другом подходящем месте, хоть в луговой пойме Килесмы? А вдруг… Вдруг он вообще не сел?»

И всё-таки раньше, чем он прожевал в губах первую букву, Арина коротко кивнула.

– Попробовать надо.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в связи с появлением неприятельских крейсеров «Бреслау» и «Гамидие» у кавказского побережья.

Черноморский флот в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», крейсеров «Память Меркурия» и «Кагул» и семи миноносцев утром вышел в море и взял курс на Туапсе. Около 20 часов того же дня в темноте произошла встреча флота с «Бреслау» и «Гамидие», шедшими в кильватерной колонне.

Обе стороны открыли стрельбу. Вторым залпом крейсера «Память Меркурия» был сбит прожектор «Гамидие». Неприятельские корабли отвернули и, продолжая стрелять, скрылись в темноте. На «Евстафии» неприятельским снарядом было повреждено одно 305-мм орудие.

Вслед за этим флот совершил обход анатолийского побережья, причем миноносцы шли под самым беретом, осматривая бухты; за поход от Синопа до Ризе ими было уничтожено до 50 неприятельских барж и парусных судов.

Кирилл

Марта, сколь ни была увлечена цветными горошинами монпансье – показательно прямо-таки, – всё ж косилась на соседа по козлам неутомимо, будто на деревенском жениховстве, так что Иванов (второй) хочешь не хочешь, должен был «соответствовать». Накинул на плечи френч английского кроя с накладными карманами, забросил назад русые волосы растопыренной пятернёй – так виднее был романтический излом шрама, приподнимавшего бровь насмешливо и скептически…

И помрачнел вдруг, выпустил из виду лукавое личико Марты, хоть и не мог не заметить, как выгодно обрамляют его белокурые локоны, кружево чепца под платком, как задорно поблёскивают глаза, даром, что полупрозрачные, как серый лед в полынье.

«Что там Кирка? Одна в чужом городе, – нахмурился вдруг Кирилл, слепо не попадая в предложенную Мартой жестянку. – Ладно, в городе – почитай в другой стране. Тут всякого Цукермана, будь он немец или его первый друг – еврей, – казаки вчера ещё в контрразведку тащили за то, что ворон считал на вокзальной платформе, или упёрся, что “дюбека” нет в лавке, а сегодня Цукерманы газеты из рук выхватывают – ждут немца после Мазурского отступления. Уверовали. А уж как на барышню выразительно монгольских кровей смотреть станут – тем подозрительней, что с виду “из благородных”, – тут и вовсе не угадаешь. На неё и в Питере, всяко повидавшем, иной “Фамусов дядя” оглядывался с недоумением. А тут, где “дикие татары” – явление никем не виданное, но общеизвестное, – как глянут? Послушать здешний рынок – так только и слышишь, что русская армия – “орда”, а не армия. Крысиное нашествие, с которым культурный человек только газом и может совладать…»

Наверное, выражение лица у лейтенанта невольно сделалось зло-неприязненным, – Марта даже растерялась слегка, подобралась, не зная чего ожидать. Шутка ли – вон, как хрустит стеклярусом монпансье, точно семечки грызёт, одну за другой, опустошая банку.

«Кирку, как воплощение монгольской хитрости и азиатского коварства царской жандармерии, уже, поди, “взял на карандаш” какой-нибудь гостиничный швейцар Абрам Абрамович, чтобы при случае сдать новым постояльцам, как придут…»

Кира.

Гостиница «Европа». Гробин

…Гостиничный портье Адам Иванович, и в самом деле, заглянул для верности в «гроссбух» регистрации постояльцев, прежде чем послать мальчишку в вестибюль гостиницы:

– Вон, видишь, барышня э… экзотическая такая?

– Инородка, что ли?

– Ну, вроде как. Пригласи. Мол, «извольте-с». Да утри нос наконец. Да не рукавом, варвар! – яростным шёпотом добавил старик, но уже вдогонку.

Мальчишка в подстреленных штанах на помочах, но в провинциальной пародии на фирменную ливрею, нырнул под раскидистую пальму, растопырившую зелёные ладошки над плюшевым диваном.

Барышня встретила его встревоженным взглядом больших угольно-чёрных глаз, тем более удивительно и завораживающе, что – больших, выразительных, хоть и в разрезе восточного рисунка, с уголками, приподнятыми к вискам.

– Что? Звонят? – подскочила она с дивана, выронив бархатный мешочек ридикюля.

– Не знаю. Битте. Зовут, – стушевался мальчишка.

Таких экзотических полукровок он только в «синематографе» и видал. «Жестокая гейша», вот как фильма называлась. И то мельком видел, пока за ухо не выведут, – мол, маловат ещё на такое пялиться.

– Извольте, – он утёр-таки нос линялой розовой манжетой. – То есть извольте-с.

– Мне жаль, мадемуазель, у меня для вас скверная новость, – трагически поднял кустистые седые брови Адам Иванович.

Кира застыла на месте.

Адам Иванович взглянул на девушку поверх стекляшек очков:

– Вы ждёте звонка со станции Обертау?

Кира отпрянула от тёмной дубовой стойки, больше похожей на резной готический саркофаг в сумерках католического собора. И без того большие глаза её расплылись, точно пятна чёрной туши на белой промокашке. Девушка, казалось, испугалась услышать то, что последует после, вроде: «Мне очень жаль…»

– Да, мы с братом так уговорились, – зачастила Кира почти сомнамбулически. Румянец тревоги пробился даже через природную смуглость кожи. – Договорились, что во фронтовую полосу он поедет сам. И как только что-то узнает о брате. Вадим – он морской офицер, он наш старший брат. Оперировался у Бурденко и теперь вот, в эвакуационном госпитале. В третьем, кажется, фронтовом, а госпиталь, Кирилл говорил…

– На станции Обертау, – сочувственным кивком вставил наконец запятую старик портье.

– Да, оттуда он мне вчера и звонил, – подтвердила Кира отстранённо, будто сама себе, но уже ровно. Должно быть, смирилась с неизбежностью, написанной клинописью в скорбных складках лица регистратора. – И сегодня обещал в двенадцать.

Девушка смолкла на выдохе.

Адам Иванович понимающе покачал седой головой.

– Боюсь, мадемуазель, ваш брат не сможет вам телефонировать.

И, не дождавшись расспросов – барышня, видимо, что-то сосредоточенно обсуждала сама с собой, губы её беззвучно шевелились, невидящий взгляд проницал портье сквозь, не замечая, – закончил портье фразу:

– На станции Обертау германская армия, мадемуазель.

– Откуда вы знаете? – обратила девушка наконец внимание на рассматриваемый ею объект.

– Я скажу так. Один наш постоялец, – доверительно потянулся старик через зелёный плюш стойки. – Он чиновник военного ведомства. Я не знаю какого, но он называл его «ГАУ»[2] и почему-то полагал, что это должно всех пугать. Он тут, – сухой палец указал на ореховый короб телефонного аппарата в викторианском стиле: – Он тут очень сердился, что в нашем депо ему не дают паровоз ехать в Обертау. У него там будто бы ценный эшелон простаивает. Ему говорят – паровоз, конечно, есть. Но ехать в Обертау никак нельзя, потому что, видите ли, там германская армия? А он кричит: «Вас всех за этот эшелон расстреляют, начиная с меня». И, представьте, не успокоился, пока сам не дозвонился до Обертау.

– Дозвонился? – Кира, казалось, расслышала только эту последнюю фразу.

– А что с того? – пожал старик поникшими плечами в старомодном вицмундире неопределённой ведомственной принадлежности. – Ему там ответили по-немецки.

– По-немецки… – чуть слышным эхом повторила девушка. – А что именно?

– Боюсь, я не смогу вам повторить, мадемуазель, – виновато развёл руками Адам Иванович. – Они смеялись над ним и ругали. Один почему-то всё время называл бедного чиновника «Васья», хотя на самом деле он Генрих Юрьевич.

– Потому и боится расстрела, – рассеянно отметила Кира.

– Мы все боимся, мадемуазель, – вздохнул старик и, видимо, пользуясь тем, что «благородной азиатке» было явно не до него, даже проворчал нечто сокровенное: – А мы так больше всех. Русские нас не любят за то, что разрушаем Россию. Немцы – за то, что построили Германию.

– Вы говорите, паровоз в здешнем депо всё-таки имеется? – вдруг спросила старика Кира.

Тот даже не сразу понял, о чём и тем более – к чему. Когда понял, щепотью снял с отвислого носа круглые очки с тонкой оправкой.

Уставился на диковинную постоялицу с близоруко-сумасшедшим удивлением и, наконец, пожал плечами:

– Так сказали в депо.

Старик долго провожал взглядом давно исчезнувший девичий силуэт, разбитый остеклением дверей с золотистой облезлой надписью: «Europe». Потом будто вспомнил что, поискал взглядом поверх очков и подманил пальцем мальчишку.

– Ты говорил, у тебя брат шофёр паровоза?

– Кочегар, – с достоинством поправил старика носильщик. – Помощник машиниста.

– Дословно это одно и то же, – перебил его Адам Иванович, знаток французского в водевильном репертуаре. – Что он сейчас? Брат этот твой? В городе?

– В депо он сейчас, где ему ещё быть? – картинно развёл руками пострел.

– Известно где, в трактире или на собрании социалистов, – проворчал портье. – Ты, вот что, ты сбегай к нему, наверное. Всё одно уже новых постояльцев не будет. Неоткуда. Ты скажи своему брату, что если вдруг… Да ты запомнишь ли? – вдруг усомнился старик, посмотрев на мальчишку скептически: – У тебя и ума-то никогда не было.

Старик вздохнул обречённо, точно готовясь взять непосильную ношу.

Впрочем, было в этом вздохе нечто притворное – на самом деле Адам Иванович любил эту игру. Нравилось ему чувствовать себя этаким «богом из машины». И дубовая стойка портье – знал он по многолетнему опыту, – на роль люка в подполье сценической машинерии подходила, как ничто иное. Только успевай дёргать невидимые рычаги и канаты судеб.

Адам Иванович оторвал от подшивки чистый бланк квитанции, быстро набросал несколько слов, свернул бумагу вчетверо и протянул мальцу:

– Записку брату передашь. Так верней будет.

ГЛАВА 11. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ УЗЕЛ ОБЕРТАУ

Вадим

– Сэ… странно даже. Особо бэ… боеспособных частей я в городе и не видел, – пробормотал Иванов (первый), запоздало пригибаясь от шальной пули, гулко звякнувшей в афишную тумбу. И снова нетерпеливо перебрал истончавшими пальцами на рифлёной рукоятке «нагана». На этот его жест Арина покосилась опасливо:

– Не надо. Так мы ничего не успеем. Ни Кирилла найти…

– Дэ… Да и помочь особо никак, – нехотя согласился Вадим.

И то правда. Серых мешковатых фигурок, со скрытным крысиным проворством метавшихся на задворках станции, было слишком много. Вот они суетливой гурьбой подкатили к углу угольного блокгауза кургузую полковую пушку. Гавкнула, отзвенев по булыжной мостовой блестящей гильзой.

Куда именно выстрелила и кто, собственно, чинил отпор так внезапно объявившимся немцам, отсюда, со стороны «гостинных» складов, видно не было. Но отпор был горячий, – безжалостно тряся носилками, от станции протрусили санитары с белыми повязками выше «бранденбургских» обшлагов. Навстречу им протопало не меньше взвода серых мундиров с ручным пулемётом.

Вадим невольно провёл пулемётчика, оплетённого чёрной сколопендрой ленты, в прорези прицела, но снова опустил револьвер, выдохнул:

– Пэ… по путям не пройти. Вэ… в первую очередь перекрыли, чтоб… – В серых глазах его промелькнула искра догадки. – Это из-за того эшелона такая гэ… горячка у них.

– Какого? – отвлеклась на секунду Арина, всё это время сторожко выглядывавшая по сторонам: «Бог весть, откуда могут взяться боши, раз уже в городе свиделись».

– Гэ… говорили «особый» резерва армии тут, – кивнул Вадим в сторону покатых крыш вагонов, ржавых и латаных, но кое-где даже коптивших дымками буржуек. – «ГАУ».

– Гав? – рассеянно переспросила девушка. – Это что флотский жаргон? И что делать по команде «гав»?

– Гэ… ГАУ – «главное артиллеристское управление», – расшифровал Вадим, тяжело поднимаясь с колена. – Видно, там, в вагонах, чэ… что-то и для германца… ценное. Вон, сколько пехоты нагнали. Мэ… могли же и артиллерией накрыть. Пэ… покрупнее этого гороха. – Вадим кивнул через плечо на 35 мм пушечку, вида, и впрямь, вполне себе потешного, даром, что плевалась пламенем и хлопьями пороха, что заведённая.

Большая часть германского рвения и, наверное, и замысла истекала, явно, от командира, сухощавого пруссака с майорскими витыми погонами тусклого серебра, вшитыми в оливково-серое сукно двубортной шинели.

– Los, Los! – подгонял майор шинели более тёмного «фельдграу», упорно валившие во все проулки и заборные щели, ведущие к железнодорожным путям.

– А нам надо за станцию, – наконец-то полностью оценила Арина их положение. – На ту сторону.

Морская хроника

Поход Черноморского флота в составе 5 линейных кораблей: «Евстафий» (флаг), «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав», 2 крейсеров «Память Меркурия» и «Кагул», 14 миноносцев и отряда заградителей «Константин», «Ксения», «Георгий» и «Алексей» с целью постановки минного заграждения у Босфора.

Заградители были подведены флотом к Босфору на расстояние 70 миль, а затем под прикрытием третьего дивизиона миноносцев («Лейтенант Шестаков», «Лейтенант Зацаренный», «Капитан-лейтенант Баранов» и «Капитан Сакен») в ночь поставили у пролива 607 мин. Флот прикрывал постановку мин с моря, а по окончании её проводил заградители к Севастополю.

Линейный крейсер «Гебен», возвращаясь из Чёрного моря в Босфор, в расстоянии одной мили от входного буя в пролив последовательно подорвался на двух минах, поставленных в ночь, и получил две пробоины с обоих бортов. «Гебен» принял, по одним сведениям, 600 т воды, по другим 2000 т, но все же своим ходом дошёл до Константинополя. Ремонт продолжался четыре месяца.

Кирилл

Приватный аэродром графа Гаузена

– Там точно есть, что вам надо, – ткнула Марта рукоятью искусно плетённого кнута в большой дощатый сарай, вполне, впрочем, претендующий на звание ангара. Под бельгийской розовой черепицей, с подъёмными рамами «шведских» окон, конусным флюгером. Даже с вывеской по-русски и по-немецки: «Буревестникъ-Таубе», – видимо, не слишком вдохновляло графа Гаузена немецкое имя его аэроплана – голубь. Название, как-то уж слишком наводившее на мысль о сытой скуке на макушке бронзового Гёте и сковороде в самой «героической» перспективе.

Впрочем, столь отвлечённые мысли сейчас Кирилла и не посещали. С того момента, как раскаты отдалённого грома всполошили чёрные вихри ворон на осунувшихся крышах пригорода, он не находил себе места. Конечно, в пределах оббитых кожей козел коляски, – привставал, оглядывался. Казалось, дай волю – побежал бы впереди пары.

Но пока одно только было ясно со всей очевидностью: городок обстрелян немцами. Вот и дымы, буровившие низкие серые тучи тёмными смерчами – прямое тому подтверждение. И, если даже обстрел был произведён из дальнобойной артиллерии, то, значит, германец не так уж далеко, как это представлялось ещё сегодня утром.

«Где же тогда, как водится, толпы беженцев?.. – озирался Кирилл. – Где бредущие розно солдаты, отступающие части, пушки на руках, повозки с ранеными, ковыляющие, хромые, наконец, рыщущие в поисках вчерашнего дня вестовые?»

Вместо этой унылой картины, так примелькавшейся в окнах вагона за время его путешествия на запад, Иванов (второй) вдруг увидел выскочившую за угол ангара фигурку в серой прусской «литовке» не по сезону. Явно поддёвка под оставшуюся в ангаре шинель.

Фигурка зябко передёрнула плечами, забросив сабельные ножны на подшитый сукном зад в бриджах.

Вслед за офицером из ангара вывалилось с полдюжины солдат в серых шинелях и рабочих бескозырках. В руках у них разочарованно звенели пустые канистры.

– Вот, чёрт… – осел на козлах Кирилл и тревожно обернулся на соседку.

Марта натянула вожжи.

Встретила его взгляд такой озабоченной миной, которая не оставляла сомнений – для неё это тоже неожиданность. Вот только приятная или нет? Вопрос…

И вопрос остался открытым – понять значение ощутимого толчка рукоятью кнута в грудь можно было всяко.

Кирилл, отпрянув от неожиданности, повалился в глубь коляски, где и впрямь вяленой рыбой разило, как в чулане бакенщика – такое вдруг нашло воспоминание о детстве на севастопольской даче.

Если и не вовремя, то «своевременно». Известное дело – перед смертью завсегда жизнь перед глазами мельтешит, как фильма с ускорением, с самой, что ни есть, ранней памяти.

А о том, что дело идёт к смерти, Кириллу подсказал гортанный окрик:

– Halt! Стой! Кто у тебя там?

Может, не так именно спросил гортанный голос, но то, что именно это – вопросов не оставалось. Какие вопросы, когда его армейские ботинки, вон, над козлами сверкают многоточием гвоздей?

Что там ответила немцу вдова он, тем более, понять не мог. Но, судя по задорному, даже игривому тону и пренебрежению, с которым она махнула рукой на опрокинувшегося с козел Кирилла, – ясно было: везёт пьяного мужа или дружка. Надравшегося. «Дранке» – прозвучало явственно, а это даже Кирилл перевести мог, хоть и учил в гимназии латынь да «пардон муа франсе».

Выходит, не для того пихнула его «весёлая вдова» на дно коляски, чтобы сдать как ту рыбину, что висела теперь у него прямо перед носом, разинув судачью пасть, – чтоб не трепыхался. Да и, как ни крути, быстрей его сообразила, что к чему, пока он зевал опять-таки как та же рыбина на кукане.

Спасти хотела. Но это вряд ли у неё получится. Вон, уже звучит: «Ком цу мир!»

А во френче от «мадам Антанты», в лётчицкой кожанке на меху – пьяного Томаса или Раймонда, при ближайшем рассмотрении, лейтенант Иванов ну никак не напоминает.

Морская хроника – взгляд со стороны противника

«Гебен» имел намерение следовать в Босфор. Во время последней операции на нем находился известный знаток Турции и генерал-адъютант султана – генерал-фельдмаршал фон дер Гольц, который недавно вернулся в Турцию.

На виду у босфорских дозорных кораблей, в расстоянии одной мили от входного буя, на «Гебене» почувствовали сильное сотрясение в носовой части с правого борта, а через 2 минуты – второе сотрясение в средней части корабля, с левого борта: флагманский корабль подорвался на минах. Несмотря на то что крейсер принял около 600 т воды, он продолжал путь в Константинополь даже без крена. Как тотчас же было установлено, противоминная продольная переборка выполнила свое назначение и не сдала.

Русские использовали Рождественские праздники с большим успехом для себя. Имея особый опыт в минном деле, русские ставили мины на глубинах в 180 м, что до тех пор считалось невозможным.

Авария «Гебена» была особенно неприятна потому, что в Константинополе не имелось подходящих доков для больших кораблей. Исправление повреждений производилось с помощью кессонов, специально для этого сооруженных. Первоначально для такого крупного ремонта не хватало материалов и рабочих рук. Плотников и рабочих приходилось выписывать из Германии, так же как и необходимые кораблестроительные материалы. Несмотря на сделанные усилия держать аварию в секрете, в Константинополе ходили самые нелепые сплетни, до слухов о гибели корабля включительно.

Вадим.

Приватный аэродром графа Гаузена

Бой на станции, то вскипавший ружейно-пулемётным треском, как сбежавший из-под крышки котла бульон на раскалённой плите – с паром, взметавшимся выше вагонных крыш, то вновь затихавший, – им пришлось обходить таким кругом, пригородами, где казалось, что и войны нет никакой. Куры, не боясь походного котелка ни отступающих, ни наступающих, бродят по обыкновенным свалкам окраины. Старик с кипой на лысине, в приказчичьем жилете, щурится на лавочке пристально, но едва ли видит дальше бородавки на собственном носу. Девочка в мамкином шушуне до пят безучастно грызет конопляную косу тряпичной куклы. Не позванивай время от времени стеклышки в решётчатых окнах – и не подумаешь, что вот они, рядом…

– Немцы! – дёрнула Арина хлястик чёрной шинели.

Вадим загораживающе отвёл её рукой в сторону – сам уже всё видел. И ямочки на втянувшихся щеках обозначили не улыбку, – кислую гримасу досады.

Хоть он и не знал ещё, не видел, что вызвало горластый ажиотаж бошей у ворот здоровенного сарая, в котором однозначно угадывался искомый «ангар» графа Гаузена.

Впрочем, через мгновение разглядел.

Увидел он, что графский флаг – жёлтый с «цеховым» гербом – раздумчиво треплет в руках германский унтер, не зная, как определиться с находкой: то ли пустить шёлк на носовые платки, то ли счесть боевым трофеем?

Наконец, унтер примерил флажок на место форменного чёрного фуляра, практичного аналога русской белой подшивки на воротник гимнастёрки, успокоился и присоединился к толпе зевак, наблюдающих…

– Кирилл?! – ахнула чуть ли не в голос Арина.

В ответ Вадим только беззвучно, – но, кажется, без намёка на заикание – выругался, заталкивая подругу под буферный «пятак» железнодорожной платформы, ржавеющей в тупике.

Сам выглянул, пригибаясь, прошипел:

– Вот, Кирка. Вэ… вечно через баб пэ… попадает.

Демонстративное фырканье Арины он, наверное, не расслышал, ударил кулаком в чёрной перчатке по железному «пятаку»:

– Кэ… как он сюда попал?!

– А куда ему ещё, как не сюда, на аэродром? – резонно заметила Арина, подбирая полу его шинели, точно театральную кулису.

– Бэ… без самолёта? Вэ… в этой сэ… свадебной бричке? – кипятился Вадим, будто застал младшего брата на месте преступления, грозившего всем детям дополнительным часом хорового пения вместо лапты.

Как бы ни были драматичны обстоятельства – Арина не смогла не улыбнуться. На мгновение, лишь краешком рта.

Даром, что братья Ивановы были теперь солдаты, боевые офицеры самой что ни есть «взаправдашней» войны – всё казалось, что их отношения ничуть не изменились с тех пор, как «войны» их были «понарошку» и грозили синяками да шишками, да скороговоркой отцовых нотаций. Даже когда пулями стали не сливовые косточки, а смертельный свинец – кажется, ничего не изменилось. Точно, что «вечные дети».

На первый взгляд.

Подтверждал эту житейскую истину и сам «виновник торжества».

Трудно сказать, было ли это «весельем висельника» или какой-то хитрой игрой. Немцы, в основном в нестроевых блузах под шинелями, с полевыми бескозырками – какие-то фронтовые работяги, то ли Pionieren, то ли Trainsoldat[3], – ржали едва не громче мерина-коренника пары, испуганно прянувшего от них.

А Кирилл красовался перед ними, расплываясь в улыбке юродивого братолюбия, тиская за пазухой лётчицкой кожанки зубастого сушёного судака.

На первый взгляд и впрямь – пьян до блаженной невменяемости.

Переговоры «наверху»

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

– Наши предположения оправдываются. – Статский советник выглядел озабоченным явно более обычного. Это не слишком вязалось с предстоящим рутинным докладом о положении дел – разве что за истекшие сутки произошло нечто, пока ещё не дошедшее до министра из других источников.

Но Алексей Иванович говорил о сравнительно дальних перспективах действий союзников, а не о чём-то сверхсрочном.

– Англия и Франция приняли окончательное решение атаковать проливы большими силами, пройти Дарданеллы, выйти в Мраморное море, а затем и к Стамбулу. То есть не столько отвлечение турок с нашего Кавказского фронта, сколько самостоятельный захват проливов.

Сазонов только вопросительно поднял брови:

– Это что, большая неожиданность? Об этом открыто говорили мне и Бьюкенен, и Палеолог. Разве что дата не называлась.

– Судя по косвенным источникам, начало операции запланировано на десятые числа февраля. Сейчас решается вопрос назначения командования соединенным англо-французским флотом. Сосредоточение сил помимо Александрии начинается на Лемносе.

– Складывается впечатление, что вас, Алесей Иванович, нечто особенно беспокоит, – не выдержал Сергей Дмитриевич.

Статский советник несколько помедлил с ответом.

– Проблемы личного характера. Давайте не будем отвлекаться от обстановки в южном регионе.

– Воля ваша. Полагаю, намерения союзников не остались без внимания со стороны турок?

Разведчик ответил без улыбки:

– Иначе и быть не могло. На всём Леванте едва ли найдётся дюжина гаваней, где бы ни окопались их осведомители, а то и агенты. А уж у Лимана фон Сандерса хватит квалифицированных специалистов, чтобы отсеять восточные украшательства и преувеличения и составить правильную картину. Кстати, именно ему Энвер-паша препоручает оборону проливов.

– Сам он ещё в Эрзруме?

– Сведений об отбытии военного министра не поступало. Должен заметить, там и в Западной Армении обстановка весьма тревожная. Греков – частично, а вот мужчин-армян чуть ли не поголовно мобилизуют на работы в интересах армии. А дашнаковцев так просто тащат под ружьё и на фронт.

– У нас же тоже формируют части из кавказских народностей, не так ли?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. При всех опасениях нашего тамошнего командования… точнее, главнокомандования, – идут на это, после того как две трети боеспособных частей перебросили на север, против Германии. Но нацформирования на Кавказе уже показали себя неплохо.

И чуть дрогнул голосом, произнося окончание реплики:

– Равно как Дикая дивизия – здесь.

Взгляд морского офицера

Однажды я наблюдал, как через Батум двигалась целая армия пехоты и кавалерии, состоящая исключительно из кавказских народностей. Это была потрясающая картина, навсегда врезавшаяся мне в память.

Впереди аллюром проскакал грузинский кавалерийский полк. Изящные силуэты всадников в черкесках с белыми башлыками с неповторимой кавказской посадкой на невысоких горных лошадях прогарцевали по улицам города. За ними проскакал полк смуглых черкесов, блиставших серебряной чеканкой своих шашек, револьверов, портупей, кинжалов и поясов. Затем следовал полк армян почти в такой же форме, только с красными башлыками. Выглядело это очень красиво и великолепно гармонировало с окружающей природой, высокими заснеженными пиками гор, блеском и звяканьем оружия и своеобразными звуками восточной музыки. Все это напоминало сказки «Тысячи и одной ночи»…

Н. А. Монастырев. «Гибель царского флота».

Сергей Дмитриевич ещё раз внимательно посмотрел на Иванова и спросил:

– Ваши «Проблемы личного характера» не связаны ли с Дикой дивизией?

– Нет… Скорее с её отсутствием в нужное время и в нужном месте. Не конкретно её, конечно, – любой другой сильной части.

– Ваш сын, штабс-капитан, помнится, во Второй армии? – Сазонов чуть не употребил глагол прошедшего времени, «был», но вовремя осёкся. – Дурные известия?

– Никаких. – Алексей Иванович не удержался, потёр лоб. – Ни дурных, ни благоприятных.

– Как так? Он в окружение попал?

– Точнее – пропал в окружении. Вместе с известной частью полка.

– Но сведений о гибели, как я понял, нет. Может быть, попал в плен?

Статский советник помрачнел и поджал губы. Но почти без паузы бросил:

– Полагаю, сдача в плен едва ли совместима с его понятиями о чести русского офицера.

Сазонов примирительно поднял ладонь.

– Попасть и сдаться – вещи разные. Могло быть ранение, контузия – мало ли что на войне бывает.

– Да, можно допустить… Но в германских списках пленных офицеров его нет.

– Вот уж позвольте с вами не согласиться, Алексей Иванович, – перебил его министр. – Ни за что не поверю, что там нет ни одного капитана Иванова. А уж инициалы могли, даже с немецкой педантичностью, транскрибировать по-своему. Мы вот тоже их Хайнриха Хайне Генрихом Гейне кличем.

И резко сменил тему:

– А каковы ваши предположения – удастся им, союзникам нашим драгоценным, операция в проливах?

Иванов быстро ответил, как будто обрадовался, что разговор сошел с личного на деловую стезю.

– Если мы одновременно ударим с востока, с Босфора – да, непременно. А так… У турок сил не так мало, да уж и фон Сандерс за оставшееся время озаботится укрепить оборону.

– Но англичане с французами соберут целую армаду. Одних линкоров, наверное, дюжины полторы.

– Почти точно. Плюс крейсера, миноносцы, тральщики… Да только не с турецким флотом, вкупе с немецкой гадкой парочкой, воевать им придётся.

Сазонов переспросил:

– А с кем же? С береговыми батареями?

– Не всё так просто. Что там этот Геллеспонт – его и вплавь переплывают, и самые мелкие полевые пушки запросто перестреливают. А у турок этого добра хватает. И мин полно – кстати, и наших тоже: флотские умники догадались их по течению – оно там приличное – без якорей пускать в пролив и даже, коль не врут, какую-то турецкую посудину таким образом потопили.

Усмешка озарила мрачноватое чаще всего лицо министра иностранных дел.

– В общем, как военный бог рассудит. Вот только я никак не обозначу для себя, что нам выгоднее: чтобы союзники взломали Дарданеллы и взяли Стамбул, или чтобы турки отбились. Полагаю, государь и высшие советники тоже задумаются, так ли уж желательны флаги великих держав над Золотым Рогом, чтобы выложить за это все аргументы… Черноморский флот, например.

ГЛАВА 12. КИРА

Гробин. Железнодорожное депо

Знай Кира прежнюю жизнь железнодорожного депо, была бы сейчас потрясена его гулкой тишиной, в которой даже голубиный переполох под сводами ангара – точно куль гороху порвался, – казался оглушительным. На неё даже вездесущие, как по нынешним временам, военные внимания особо не обращали. Провёл заинтересованным взглядом отутюженный, с иголочки, молодой офицер, присматривавший за сожжением каких-то бумаг на пороге конторы; невесть зачем отдал честь и разгладил костяшкой пальца бравые усы унтер на часах у огромных ворот ангара, но и не подумал задерживать, когда Кира с независимым видом, подобрав подол дорожного платья, шагнула в дощатую дверь.

Пройдя насквозь гулкий сумрак ангара – тут, точно в фойе палеонтологического музея среди ночи, стыли бронированные туши допотопных зверей в бородавках заклёпок, с разинутыми трубчатыми пастями, были свёрнуты с паровозных рыл крышки котлов, с безжизненно замершими сочленениями железных суставов, – Кира вышла на огромный, зашитый прокопченным брусом, пятак манёвровой платформы.

Отрезок рельсов загодя был состыкован с путями на выход, под готическую арку ворот, и на нём действительно, сопя и нет-нет да попыхивая вихрями пара, являла последнюю искру жизни заурядная маневровая «кукушка».

Бенефис на платформе Киры – тень «песочных часов», точно стрелка на циферблате, – произвёл впечатление. Тощий и высоченный помощник машиниста с физиономией углекопа, восстав из ящика тендера, уронил челюсть и едва не выронил лопату. Сам машинист – с подтяжками, натянутыми на медном казане голого живота под жилеткой, – вышел из кабины, вытирая жилистые руки промасленной ветошью, попытался безуспешно свести полы жилета, – и попятился назад за тужуркой.

– Что вам угодно, барышня? – спросил машинист, снова выглянув в поднятое окошко кабины и убедившись, что «барышня» тут именно «по его душу» – стоит внизу, у ступенек, мнёт в руках ридикюль, но с таким выражением лица…

Глядит исподлобья взглядом совершенно отсутствующим, явно сосредоточена уже на следующем своём шаге. А шаг первый – что касается нахождения его, машиниста Порфирия Прохорова, – определённо для неё уже пройден. Тут всё уж ею решено.

– Вы… мы должны немедленно ехать в Обертау, – взявшись за поручень, заявила девица с такой непререкаемой уверенностью, что машинист Прохоров, сам не зная зачем, соврал, причём тоном, каким жене объяснял, куда получка делась по дороге от депо до квартиры через дорогу:

– Да у меня и угля столько нет, барышня.

Хотя и угля у него был полный тендер, вон, Кузя – верста коломенская, – торчит из ящика мерилом едва по колено. И расстояние до узловой станции для его маневрового паровоза вполне себе рабочее, дел-то на полчаса. Так что, скажи он такое сейчас начальству, посмотрело бы на него начальство, ну, приблизительно, как он сейчас на девушку в дорожном костюме, – вытаращившись, как рак из кастрюли.

– Никак нельзя… – добавил Порфирий, разведя руками.

И это вместо того, чтобы лаконично повертеть пальцем у виска: «Мне-то что с такого геройства, скажите на милость? Целковый от ваших щедрот?»

Но тут про соблазн вознаграждения не то, что речей – мыслей, судя по всему, не предвиделось.

– Надо, господа, – ступила Кира ботиком на первую ступень трапа. – У вас будут огромные неприятности, если вы срочно не вывезете со станции Обертау…

Кажется, только теперь в чайно-карих глазах Киры появилась искра мысли. Она тронула лоб пальцами в чёрной перчатке, будто припоминая: «ГАУ. Там их эшелон, очень ценный».

Припомнила наконец!

И это ей как будто придало ей ещё большей уверенности – чёрная перчатка отодвинула с пути замершего, как схваченного столбняком, машиниста.

– Главного артиллерийского управления? – неуверенно переспросил машинист, за время войны нахватавшийся уже знаний грузовых аббревиатур.

Он промокнул почернелой ветошью лоб, оставив на нём рыжее пятно масла: «Час от часу…»

От эдакого разъяснения не только не стало легче, наоборот, нелепость ситуации теперь даже пугать начала.

И то, правда: ори на него сейчас лужёной глоткой генерал какой-нибудь – грудь в крестах, маши перед носом револьвером тыловой интендант, хрустящий ремнями, – и то… Ну, обгадился бы – так ведь на радостях! Знал бы тогда, что надо делать или как не делать, что надо.

А так, что за басня? Вон, какими глазищами уставилась на него «персиянка» или кто она там такая? В шляпке и с ридикюлем, – ей бы по бульвару гулять, а она требует, ни много ни мало – выполнения военного приказа?

– Да вы-то тут при чём, барышня? – вырвалось у машиниста Прохорова.

Девушка посмотрела на него с наигранным, может быть, но весьма убедительно наигранным удивлением:

– Генрих Юрьевич велел.

Кирилл.

Приватный аэродром графа Гаузена

Чудовище – жилец вершин,

С ужасным задом,

Схватило несшую кувшин,

С прелестным взглядом… —

страстно, но невразумительно декламировал Кирилл, кажется, модного до войны поэта, – Кручёных или Хлебникова? – чёрт их разберёт, футуристов юродивых. Не тыкай его сестрица Кира в их стихотворчество чуть ли не носом, как котёнка в миску – не знал бы и строчки этого бреда. А так, запомнилось же…

Она качалась, точно плод,

В ветвях косматых рук.

Чудовище, урод,

Довольно,

…тешит свой досуг, —

размахивал судаком Кирилл, будто и впрямь, пытался растолковать, что до жизни такой его довело:

Чудовище, жилец вершин

С ужасным задом!

За что и получил ещё один толчок в грудь, но теперь уже вполне заслуженный и не впопыхах, а сильно и расчетливо, от души и с сердцем.

Уж Марта-то в отличие от глупо хохочущих немцев понимала всё, что он нёс, дословно. Вот только понимала ли – зачем?

– Мадам, ей-богу, первое, что пришло в голову! – с надрывом раскаяния застонал Кирилл со дна коляски, к пущему веселью врагов.

Похоже, что – да, «весёлая вдова» понимала. Демонстративно вынув из-под пышных складок куропачьей юбки пузатую флягу зелёного стекла, Марта с характерным балтийским лаем, непонятным не только Кириллу, но и, кажется, немцам, выплеснула часть её содержимого в лицо авиатора.

В нос приторно шибануло какой-то местной «медовухой», что ли, – уточнил Кирилл, облизнув мокрый ус.

Выходит, Марта поняла «манёвр» русского лётчика – представиться вдрызг пьяным отпускником или резервистом, чтобы избежать, хоть временно, допросов и разбирательств. Но не только поняла – ещё и снабдила его представление необходимым «гримом и реквизитом». А именно молодуха, продолжая отрывисто ругаться, пренебрежительно бросила на грудь Кирилла пузатую флягу, и тот не замедлил для пущей правдоподобности жадно к ней приложиться.

А то и впрямь, стащит германец с козел, а у него дыхание, что у младенца с английской рождественской открытки – только табачком «Bond street» испорчено. Да и вообще, как нельзя кстати сейчас чуток затуманить нервную остроту восприятия.

Хотя, странное дело: германец, вот такой – многоликий, многоголосый, многорукий, а главное рядом, живой, – как-то и не пугал особенно. Ну, словно оказался ты среди беснующейся своры чужих собак, и вроде как понимаешь задним умом, что и загрызть могут. Но отчего-то не верится, чтобы «аж насмерть». Ну, покусают, штаны порвут, пока не придёт хозяин, не усмирит. Не волки же всё-таки, должны понимать, что такое человек, что нельзя его, как загнанного в угол курятника хорька…

И действительно. Появился краснощёкий и полный, как медный бочонок портера, унтер со штыком на темляке, – осадил весельчаков, уступил место на авансцене офицеру в литовке под шинелью, наброшенной на плечи.

Тот, в свою очередь, рассеянно выслушав рапорт фельдфебеля, пытавшегося преданно таращить поросячьи глазки, отмахнулся, дескать, – сам всё видел, – нехотя распорядился. И без перевода понятно было по кислой его гримасе: «Русский – не нашего ума дело».

Тогда как «юнге фрау», – тут постная мина немецкого гауптмана обрела орлиное выражение героя рыцарской баллады.

Девица была замечена. Вон как щёлкнул каблуками, резко мотнул головой – так, что козырёк кожаной каски наехал на орлиный нос:

– Битте… – предложил руку в белой нитяной перчатке.

И очевидно, что впал в раздумье.

По логике устава, задержанных следовало отправить вверх по команде. Но вот так сразу отказаться от общества смазливой аборигенки? Тем более вполне достойной адюльтера в расовом смысле. Нордическая кровь как-никак, дальняя, но родня по – Volksgeist – духу народа. И с такой соблазнительной улыбкой трёхминутной недоступности…

Марта так искусно покатала алую горошину монпансье кончиком языка из одного угла рта в другой, что гауптмана едва не свело судорогой. Прямо как в кабаке на «Шлюхенштрассе» близ его бранденбургского училища! «Тогда, в туманной юности…» – затуманился взгляд пруссака.

– В ангар пока! – нетерпеливо махнул он белой перчаткой на пленника и предложил аборигенке руку. – Фройлян?

– Фрау, – с достоинством поправила вдова, опираясь на обшлаг литовки. – Фрау Марта э… Мартиньш.

– Оу?! – заинтригованно замычал немец.

– Чудовище, жилец вершин… – проворчал через плечо Кирилл, выдираемый со дна коляски руками немецких солдат.

Морская хроника

Минный крейсер «Берк», выходя совместно с крейсерами «Бреслау» и «Гамидие» из Босфора в Черное море, подорвался на минном заграждении, поставленном в ночь на 22 декабря.

Оставшись на плаву, корабль до конца войны не вернулся в строй.

Вадим.

Приватный аэродром барона Гаузена

– Это наш ша… шанс, – задумчиво протянул Вадим, убедившись, что немцы под руки заволокли брата в распахнутые ворота ангара и даже вернули ему сушёного судака с хохотом и одобрительными возгласами. Несмотря на то, что больше всего их позабавил курьёз со своим же сослуживцем.

Тощий солдат, позарившийся на чешуйчатую мумию судака, с ходу получил от Кирилла оплеуху, – неловкую с пьяных глаз, но достаточно увесистую, чтобы худосочный «Фриц» обморочно рухнул на руки товарищей, и потом ещё долго искал очки в ржавчине сухостоя. Ползая на четвереньках и выслушивая горячие, с рискованным челобитьем, извинения русского.

В общем, развлечений у немцев было предостаточно.

Чем и воспользовался лейтенант Императорского флота Иванов (первый).

С досадой пересчитав в кармане шинели запасные револьверные патроны, Вадим строго-настрого, зверской гримасой, запретил Арине следовать за ним и перебежками, от брошенной цистерны к куче гравия, к штабелю шпал, к столбу семафора, направился вдоль крайней колеи к ангару «Буревестникъ-Таубе».

Наконец выглянул из-за старинной будки обходчика.

С другой её стороны выглянула отнюдь не успевшая позабыться физиономия. С испуганно и дерзко расширенными глазами, с родным рыжим пушком над верхней губой, которую, запыхавшись, разгорячённо облизнула.

– Арина?! – зашипел Вадим.

Девушка неохотно обернулась, но взгляд синих глаз был непреклонен – сверкают газовым пламенем из-под взмокших локонов. Шерстяной платок сбился на плечи, бровь хмуро и даже сердито изломлена. В общем, что гони, что упрашивай – толку?

Вадим покачал головой, попросил:

– Нэ… ну, хоть тут погоди?

– А ты куда?

– Тэ… тут сзади окно заколочено фанерой, – указал Вадим куцым дулом нагана на тыл ангара, где и впрямь, угловое окно было залеплено жёлто-серой аппликацией. – Пэ… почтовой кажется, с дэ… дырками. Посмотрю…

Действительно, потемневшая от дождей фанера тут и там темнела трафаретными двуглавыми орлами и трафаретами «брутто-нетто» и, к счастью, прибита была гвоздиками почтового же калибра, с дюйм. Вылезли они почти без скрипа, когда за угол потянул.

Перед этим уже выяснилось, что и опасаться быть услышанным особо не приходится: сквозь троеточие вентиляционных дырочек уже убедился – заколочено окно было без всякого сожаления, потому как за ним каморка темнела. В ней, в сумраке, туманно побелевшем от проделанной лейтенантом щели, громоздились какие-то полати с инструментами, бочки железные и банки, слесарные тиски на верстаке…

«Видеть бы ещё, что под ногами?» – ухватился за них Вадим двумя руками.

И так «швыряло», и так плыло всё перед глазами после контузии, – стоило только разнервничаться. А как тут не нервничать? Всё-таки ты полуслепой в крысоловке, а крысоловы тут вот, сразу за стеной. Галдят так, что слов не разобрать, кроме не словарных «Scheisse», да производных и всяко наподобие. И это даже не те немцы, что он сегодня в первый раз за всю войну видел не через бинокль. И не те, по которым тебе палить за пару миль, едва различая в трубке дальномера. К этим тебе придется сейчас явиться «гол как сокол» – в смысле практически безоружным.

«Что там шесть патронов в нагане против дюжины винтовок? Даже перезарядить не успеешь. Одна только надежда на этот, как там их Гинденбург говорил…»

Лейтенант Иванов (первый) набрал воздуха в лёгкие, выравнивая дыхание, встал напротив двери из той же фанеры на раме из брусьев, хлипкой с виду.

– Блицкриг, геноссе!

Морская хроника – взгляд со стороны противника

В 15 ч. «Бреслау», «Гамидие», «Берк» и пароход вышли из Босфора в кильватерной колонне, следуя за флотилией тральщиков. В 18 ч. 40 мин. в полной темноте «Бреслау» ощутил сильный толчок, и на корабле решили, что он подорвался на мине; однако никаких повреждений не оказалось. То же случилось и с «Гамидие», который также считал, что подорвался на мине, о чем, как и «Бреслау», известил флот по радио. Оказалось, что тральщики затралили мину, которая при этом взорвалась. Соединение вынуждено было застопорить машины. Но транспорт непоколебимо продолжал свой путь, угрожая протаранить «Берк». Последнему пришлось уклониться в сторону и в темноте сойти с протраленного фарватера; в результате в 19 ч. «Берк» кормой подорвался на мине. Повреждение было довольно значительное, но машинная переборка выдержала, благодаря чему корабль под конвоем 2 буксиров и тральщиков был отбуксирован в Босфор и 3 января поставлен в док. Ввиду того, что о доставке необходимых материалов из Германии нечего было и думать, «Берк» до конца войны выбыл из строя.

Все крепления корабля выдержали взрыв, что свидетельствует о высоком качестве германского кораблестроения («Берк» был построен в Киле на верфи «Германия»).

Кира.

Железнодорожное депо. Гробин

– Да поймите же вы, милая барышня, – почти стонал уже Порфирий Иванович, загораживая собой рычаг управления: «Попадёт этой полоумной в глаза надпись “Полный ход” – дёрнет же, как Бог свят, дёрнет. Повернёт, не задумываясь! Вон, как глазами рыскает, ищет, как стронуть с места».

И впрямь, уже два раза раздавалось в «амфитеатре» депо характерное кукование манёвренного паровозика – Кира с упрямой досадой, от которой потемнело и без того смуглое личико, дёргала петлю сигнального свистка.

– Ну, прикатим мы туда, – лоб машиниста уже почернел от промасленной ветоши, которой он то и дело вытирал нервный пот. – Так что нам за корысть? Там же немец! Что мы с Кузьмой с ним, с немцем, сделаем?! Свистком распугаем?

Паровозик иллюстративно кукукнул – Кира снова дёрнула проволочную петлю, точно взвизгнул фельдфебельский окрик: «Не возражать!»

Чуть скошенные к переносице глаза с чудным китайским разрезом расширились так неправдоподобно, что помощник Кузьма, призванный в свидетели их, машинистов, беспомощности, попятился назад, в двери, на угольную кучу тендера – черти показались ему в коричневом омуте девичьих глаз. Нерусские черти, непонятные. Хоть крестись и беги, вот только непонятно – от них или к ним, в манящий омут?

Кузьма взял лопату наизготовку.

Или всё-таки от них? – захрустел кочегар костистым задом на антрацитовой горке.

Так или иначе – нужды в его, Кузьмы, соучастии не было никакой.

«Ясно же, как божий день. Тут хоть кол на голове теши. Нет для неё никаких возражений. Ни германец ей не указ, ни даже Прохор Иванович, а уж убеги, он, Кузьма, с перепугу – сама встанет к топке лопатой махать».

А вот на такую фильму, – как-то невольно подумалось парню, – он бы посмотрел, затаив дыхание. Уж больно хороша ведьма китайская. Маленькая, гибкая, а движения резкие и быстрые, как у кошки, когда та охотится на солнечный зайчик…

Припомнилось вдруг картинка из детства, да так отчётливо, что даже услышал вдруг зов, отвлекающий его, мальца, от положенной по возрасту праздной лени:

– Кузя! Кузьма-а-а!

– А? – запоздало дёрнулся кочегар, сообразив, что не мерещится-таки, зовут взаправду.

Железный борт тендера загремел под ботинками, и спустя мгновение появилась вихрастая головешка младшего братца.

Угольный ящик он осмотрел с наработанной в отеле пугливой брезгливостью: «Заругает потом старый жид. Кстати, о нём…»

– Вот, – облизнув пальцы в угольной пыли, мальчишка полез свободной рукой за пазуху ливреи. – Дед Адам велел передать.

Бланк гостиничной квитанции порхнул к ногам помощника машиниста.

– А что тут? – потянулся к ней Кузьма.

– А я знаю?.. – мальчишка не мучился грамотой не то, что из любопытства, но даже под угрозой порки. – Дед Адам писал, его и спроси! – и, спрыгнув, унёсся куда-то: вволю попользоваться сэкономленным временем.

Младший братец Кузьмы был не совсем прав, отсылая старшего брата с вопросами к портье отеля «Европа».

По правде сказать, старый еврей Адам Иванович, промышлявший за кулисами публичной своей жизни ростовщичеством – занятием интриганским по роду жанра, – и сам не совсем чётко знал, зачем черкнул на листке:

«На узловой специальный состав, гружённый золотом и ассигнациями Виленского банка. Неприятель станции не занял, его нападение отбили, что достоверно известно из телефонных переговоров начальства. Обещают щедрую премию, если кто выручит казну. А барышня – агент финансовой полиции, кто такая есть – не сознается, и не пытайте.

Бог усмотрит».

Особенно нравилась Адаму Ивановичу последняя, изобретённая им, фраза, – было в ней что-то от папского девиза на индульгенции. И дающему, и принимающему. И никто как бы ни виноват в том, что станет последствием. Сколько раз подписывал он так свои записки должникам и прислушивался: не грохнет ли где в городских сплетнях выстрел самоубийцы?

– Порфирий Иванович… – ошеломлённо просипел помощник машиниста, тряхнул головой, прочистил горло. – Порфирий Иванович!

Приватный аэродром графа Гаузена.

Кирилл и Вадим

Хлипкая дверца разлетелась взрывом трухи и пыли, снеся тем не менее толстого унтера, который только что закончил привязывать Кирилла к каркасной опоре ангара. Закончил и отошёл полюбоваться работой: «Ни дать ни взять позорный столб на ратушной площади родного Зальцбурга…» И вдруг отлетел куда-то с жёлтоватым шлейфом пыли.

На его месте, во внезапной вспышке света, показалась демоническая фигура с чёрными крыльями, взметнувшимися за ней – полами флотской шинели.

«Брат!» – мгновенно понял Кирилл и рванулся навстречу, но верёвки осадили, хоть он и не почувствовал их саднящей рези в предплечьях.

– Вас ист? – успел только приоткрыть рот заскучавший было «Фриц» (уж больно долго изощрялся господин фельдфебель), как в рот ему пугающе равнодушно уставился чёрный зрачок револьвера в руке ещё более пугающего субъекта.

Белобрысый солдатик захлопал белёсыми ресницами за стёклами круглых очков:

«Майн Гот!»

Этот страшный тип даже не смотрел на свою потенциальную жертву. Наоборот, жмурился, морщился, не то от отвращения, не то от боли.

…У него каждое резкое движение отдавалось в голове если не мимолётной мигренью, то тенью помутнения. А после удара, в который Вадим вложился со всей благословенной «дурью», – самого как будто боксёрской грушей попользовали. Аж свет в глазах померк.

Но даже секунды, чтоб дождаться пока «рассветёт», у него не было. Почти на ощупь, по памяти – как увидел в первое мгновение «блицкрига», – нашёл брата:

– Кэ… как? – дёрнул матёрый узел на запястьях Кирилла, сведенных за столбом.

– Не выйдет. Давай ножичек! – опустил доклад о самочувствии Кирилл, вспомнив сразу о «ножичке».

И то правда, до немца, мимо чьей ошалевшей физиономии проскочило только что дуло нагана, вот-вот дойдёт, что «не до него сейчас» по большому счёту. Вот-вот наберёт «Фриц» побольше воздуха в грудь, да и заорёт.

Так что, «перочинный ножичек» припомнился вовремя. Так из зависти, но зависти, естественно угасшей лет двадцать тому, Кирилл называл офицерский кортик старшего брата, с коим с кадетских пор Иванов (флотский) не расставался, даже когда по форме носить его и не положено было. Цеплял под полу, на брезентовый брючной поясок.

Любовно заточенное лезвие – тоже кадетская привычка Вадима, – вспороло верёвки за считанные секунды.

Но именно их и хватило, чтобы…

– Аларм! – первым, как ни странно, завопил унтер, пришибленный дверью. Ещё не подняв голову с колен, но уже выдёргивая из кобуры «люгер».

В ответ на истошный вопль просвет в воротах ангара зарябил тенями, расширился с визгом стальных петель. Забежало трое. Но, видимо, как-то «не оттуда» прозвучала «тревога»: «Неужто с одним пьяным русским не справились?» – читался вопрос на недоумённых физиономиях под суконными бескозырками.

Грохот выстрела, эхом громыхнувший по ангару, снял все вопросы и заодно одну из серых бескозырок.

Случайно, правду сказать, – пальнул Вадим для острастки, на свет практически. Но впечатление это произвело. Из толпы любопытных немецкие солдаты тотчас превратились в собственно солдат. Как положено, порскнули крысами в углы, по сторонам, за укрытия. Залязгали затворы «маузеров».

– Дэ… Давай назад! – с яростным шёпотом оттолкнул Вадим брата к выбитой двери в коморку-мастерскую. За себя.

Но не тут-то было. Туда же, но чуть ранее, укрылся и германский фельдфебель, – не так далеко отлетел, или скоро сообразил, что продолжения не последует. Один прибыл на помощь к русскому этот… «Кто он такой, чёрт возьми?» – кричит по-немецки, форма, не видал ещё такой…

А может, и не сообразил. Так, не особо соображая, не вставая с колен, и забежал унтер на четвереньках в ближайшее убежище, повинуясь инстинкту самосохранения, и жизнь свою, судя по всему, решил продать подороже.

Вот и цену выставил за косяк двери вместе с дулом «люгера»:

– Хенде хох!

– Так я ж… – процедил Кирилл, оказавшийся за углом косяка на мгновение раньше, чем злосчастный фельдфебель решился сам выглянуть: – Я ж даже латыни не выучил! – закончил Иванов (второй) фразу уже в каморке.

Кирилл вскочил внутрь, засветив по пути в испуганный поросячий глаз фельдфебеля. Влепил без всяких ссылок на французский бокс и английский джиу-джитсу. Так, с уличной бестолковостью, но с таким эффектом, что грузноватый фельдфебель снова почувствовал себя соломенным мячом в тряпичном чехле из босоногого детства. Гремя и звеня слесарной начинкой мастерской, откатился до самого окна.

– Вадька! – обернулся через плечо Кирилл и шарахнулся в сторону.

Почти залпом загрохотали от ворот ангара выстрелы, туманя просвет пороховым дымом. Сориентировалось прибывшее подкрепление.

Вадим, флотский артиллерист, не привычный к молниеносности пули, на первый взгляд даже замешкался. Но только на первый.

– Отдай, – не сразу выговорил он, вырывая винтовку из рук часового так властно и решительно, что тот отдал «маузер» раньше, чем Вадим справился с труднопроизносимой гласной.

И даже после завороженно продолжил «зевать», не то передразнивая русского, не то уже в агонии, в смертной судороге. Рывком обернув растерявшегося часового вокруг себя, Иванов-старший пригнулся, и теперь пули вырывали клочья шинельного сукна со спины немца.

Слегка – чтоб не сразу упал, – оттолкнув его, Вадим попятился в каморку:

– Держи, – перебросил он винтовку брату (и от револьверной отдачи в голову, будто молотком стучал кто).

Обернулся, чтобы наставить «наган» на унтера, пока тот не очухался.

Но тот, оказывается, уже пришёл в себя. И более чем. Не чета солдатику-часовому, что наконец рухнул навзничь…

Морская хроника

Поход Черноморского флота с целью обстрела босфорских укреплений. 28 марта на рассвете к флоту присоединились крейсера «Память Меркурия» и «Кагул», вышедшие 26 марта из Севастополя для разведки у болгарских и румынских берегов.

При подходе на рассвете 28 марта к Босфору от флота был выделен отряд контр-адмирала Путятина в составе линейных кораблей «Три святителя» и «Ростислав», крейсера «Алмаз», авиатранспорта «Николай I», пяти мореходных тральщиков, двух пар миноносцев с тралами, двух миноносцев для уничтожения мин и двух миноносцев для охраны. Отряд направился к фланговой батарее на анатолийском берегу. Не доходя до позиции, назначенной для обстрела, отряд обнаружил под берегом пароход «Сабах», пытавшийся прорваться в Босфор. Несколькими выстрелами пароход был потоплен.

При приближении отряда к проливу послышались выстрелы с фортов, но падения снарядов не было видно.

Линейные корабли, придя на дистанцию 63 каб., в 10 ч. 30 мин. открыли огонь по фортам Эльмас, последовательно перенося огонь на батареи Анатоли-Фенер и другие. Были видны попадания в расположение батарей, на некоторых из них были замечены сильные взрывы. Гидросамолеты с авиатранспорта «Николай I» вели разведку, бомбардировали батарею Эльмас, казармы и другие объекты.

В 12 ч. 30 мин. оба корабля, закончив бомбардировку входных батарей обоих берегов пролива, отошли на соединение с флотом.

Главные силы флота и «крейсера держались на ходу в 12–15 милях от Босфора в готовности вступить в бой в случае выхода неприятельского флота. На ночь флот отошел от берегов. Утром отряд в том же составе, отделившись от флота, вновь подошел к Босфору с целью повторения бомбардировки фортов, но из-за сильной пасмурности, закрывавшей берега и пролив, бомбардировка была отменена.

После присоединения отряда к флоту один из гидросамолетов обнаружил в глубине пролива турецкий флот, идущий к выходу из Босфора в составе «Гебена», крейсеров и миноносцев.

До самого вечера Черноморский флот маневрировал перед проливом, вызывая неприятеля на бой, но неприятельские силы держались под берегом, защищенные минными заграждениями.

Арина

Секунду спустя, едва успев перехватить ложе винтовки поудобнее, опустил-таки «маузер» и Кирилл. Гримаса досады ещё более нахмурила бровь, порванную шрамом:

– Все беды от них, красивых и… и очень красивых.

Что-то хотел сказать и Вадим, но, видимо, воздержался, и не из-за заикания.

Пухлый унтер, вытаращив поросячьи глазки до рождественского ужаса, что-то быстро лопотал, тыча курносым дулом «люгера» в узел сбившегося на плечи шерстяного платка.

Лицо девушки побелело настолько, что даже неприметные «зимние» веснушки проявились весенней позолотой. Нижняя губа дрожала. Но в глазах читалось совершенно неуместное расстрельной картине чувство вины.

Никого Арина, кроме Вадима, сейчас не видела и даже холодка воронёного дула не чувствовала.

– Я т-только посмотреть хотела… – заикнулась теперь она.

То, что не любопытство, а тревога за любимого заставила её не просто заглянуть под оторванную фанеру окна, а забраться в него, – было и так очевидно. Так что…

– Ага… – только и нашёл, что сказать Вадим.

В свою очередь, виновато глянув на брата.

– Да что уж теперь, – вздохнул тот, демонстративно отставляя трофейный «маузер» к стене. – Надеюсь, на нас любопытно будет взглянуть Гинденбургу. Где вы там?

Это Кирилл уже крикнул через плечо подкрадывавшимся где-то в полутьме ангара немцам:

– Мы того, «хэнде хох», что ли? В смысле, не вы – «хэнде хох», а мы…

– Рэ… разберутся, – не то проворчал, не то рыкнул Вадим.

– Надеюсь, – поддакнул Кирилл. – Я вот, например, их товарища не убивал.

Иванов-старший только поморщился, а младшего точно «понесло»:

– …Хотя в принципе они его сами и застрелили и вообще, кажется, не особенно-то любили. Я когда очки ему сшиб – так даже ржали, что твои кавалеристы…

Скорее всего, болтая без умолку, Кирилл лихорадочно соображал, не веря в успех попыток брата.

Тот, сколь мог выразительно, принялся торопливо объясняться почти «на пальцах» с фельдфебелем.

– Отпусти её! – двумя руками махал он на девушку. – Она ни… ни при чём. Мы её не зэ… знаем. Местная, наверное. Зэ… заглянула просто, – …и пожал плечами, и развёл руками Вадим и закончил особенно искренне: – Дэ… дура.

Арина возмущённо фыркнула. Даже оттолкнула пухлый кулачок фельдфебеля со скачущим пистолетом и самым базарным образом взвизгнула:

– Нет, ну ты видел, что говорит?! – призвала она в свидетели унтера, бесцеремонно ткнув его локтем в мягкий бок.

Упитанный фельдфебель, потея так, что на глазах чернел стоячий ворот мундира, подпиравший складки подбородка, уставился на неё ошарашенно.

– Сам что сказал? Посмотрю, мол? Вот и я посмотрела, чего он тут высмотрел! – уперев руки в боки, копировала Арина манеру севастопольских торговок бычками.

Кирилл, оценив мизансцену, откровенно захохотал, но при этом, будто сломленный истерическим хохотом, попятился не абы куда, а в сторону винтовки. К стене.

Немец рыскал поросячьими глазками и дулом «люгера» от одной фигуры к другой и явно чувствовал себя чужаком в этой палате буйнопомешанных. И, наверное, этим его замешательством можно было бы воспользоваться, если б с гвалтом: «Хальт! Цюрюк! Хабт!» – не подоспели подчинённые унтера:

– Хенде хох!

Первым поднял короткие ручки сам фельдфебель.

– Нихт шиссен… камрад.

Морская хроника. Взгляд со стороны противника

В 10 ч. 40 мин. 2 русских линейных корабля открыли огонь по обоим входным маякам. Русские произвели около 120 выстрелов, но безрезультатно. Береговые укрепления за дальностью расстояния отвечать не могли. Русский флот состоял из 5 линейных кораблей, 3 крейсеров, 5 эскадренных миноносцев, тральщиков и 1 авиатранспорта.

Русский самолет (биплан), поднявшийся с авиатранспорта, сбросил бомбу по находившемуся в дозоре у входа эскадренному миноносцу «Самсун», бомба упала в воду в 50 м за его кормой.

Линейные корабли произвели два выстрела из тяжелых орудий по эскадренным миноносцам «Самсун» и «Гайрет» (последний был выслан для наблюдения), давшие недолеты в 1 каб.

В 13 ч. 15 мин. неприятель ушел из пределов видимости. Операция не имела военного значения, она даже не была направлена против босфорских укреплений, а только против входных маяков. Тем оригинальнее показалась незашифрованная радиограмма, отправленная русским адмиралом на свои корабли: «Поздравляю флот с историческим днем первого обстрела босфорских укреплений. Адмирал Эбергард».

ГЛАВА 13. ПОКА ДЫШУ – НАДЕЮСЬ

Приватный аэродром графа Гаузена

Должно быть, и в самом деле, очкарик «Фриц» не пользовался особой приязнью товарищей, – всего возмездия, что последовало незамедлительно, когда немцы, сгрудившись над его тощей фигурой, констатировали «Тодт», – был внушительный тычок прикладом промеж лопаток Кирилла.

Который, поморщившись, не преминул ворчливо заметить:

– Вообще-то это не я.

Это, наверное, понял и германский офицер, который только теперь, когда русских уже держали в четыре руки каждого, ворвался на пыльный пятачок авансцены. С летящей за плечами шинелью, большим нештатным пистолетом «Дрейзе»[4] в руке, – будто и впрямь в атаку ринулся.

Но, перехватив едва не слетевшую с погон шинель, быстро обернулся – и убедился, что едва ли Марта, оставшаяся снаружи, видела этот его героический порыв.

С деятельностью режиссёра «Cinema», гауптман занялся расстановкой персонажей.

Девицу… «Шайсе, вполне себе товарного вида, даже в этих лохмотьях пассажирки третьего класса? По крайней мере ничуть не хуже фольклорной остзейской красотки», – девицу он препоручил господину фельдфебелю. Со штыком в ножнах на темляке тот и выглядел куда более «рыцарски», чем просто часовые с винтовками наперевес, да и вёл себя с девицей на удивление галантно и предупредительно, как будто даже побаивался.

Бледного офицера в чёрной шинели, вполне себе угрюмого «демона», взяли на прицел аж трое. Гауптман проследил, чтобы команда – «In die Balance!» – была выполнена, как для фронтовой хроники «Дойчевельде»: «Опасный враг был схвачен…»

«…лично командиром сапёрного батальона гауптманом N» – должна была если не гласить надпись под героическими кадрами, где «гауптман N» приставил к стриженому затылку русского шпиона громоздкий пистолет, то читаться в глазах новоприобретённой пассии.

Навстречу которой он и повёл Кирилла лично, с полицейской ловкостью, как ему казалось, закрутив руку врага за спину и уперев гипертрофированный ствол «Дрейзе» в мозжечковую ямку: «Marshieren marsch!»

Вот только пассия, перед которой пруссак должен был явиться героем фронтовой кинохроники, встретила «колонну триумфаторов» как-то странно. Нет, сначала-то она, как должно, оживилась. Восторженно округлила глаза и рот в рыбьем удивлении. Даже забыла положить в этот округлившийся рыбий ротик очередную горошинку монпансье, – выбросила её и, попятившись, полезла на козлы своей коляски.

«Должно быть, чтобы лучше видеть всё шествие, – понял герр гауптман. – Того и гляди, в лучших традициях остзейских обывателей, начнёт подкидывать вверх свой “замужний” чепец за неимением девичьего венка».

Но вместо этого, исчезнув на мгновение за высокими козлами, фрау Марта вновь восстала, но уже со здоровенным чёрным «маузером» в обеих руках, вытянутых в сторону пруссака. И это было так неожиданно, что господин гауптман, решив с драгунской лихостью подмигнуть «своей» Марте, продолжал подмигивать ей, даже пока «сумасшедшая баба», спохватившись, лихорадочно стряхивала с дула пистолета кожаную кобуру с откинутой фанерной крышкой.

Когда пруссака наконец постигло понимание всей драмы расового предательства, кобура с деревянным стуком уже упала на подножку. Руки Марты заметно дрожали, губы судорожно прыгали, но вот взгляд был достаточно твёрд и решителен. Озорные искорки в их весенней полынье теперь отсвечивали льдом.

– Zu welchem Zweck? Но зачем? – только и сообразил спросить господин гауптман, вкладывая в вопрос всю свою озадаченность новой ситуацией: «Ведь не о постельном патриотизме речь идёт, а о войне?»

Такого мезальянса завсегдатай «национальных чтений» ни принять, ни понять не мог. Он даже подался было вперёд, объяснить остзейской полукровке её заблуждение, но «Фрау Марта» отрицательно вправо-влево повела дулом пистолета. И при этом прищурилась с такой стрельбищной сосредоточенностью, что господин гауптман благоразумно спрятался за спину русского шпиона.

Но и тот не собирался более следовать «режиссёрскому замыслу». Без труда выпростал из захвата гауптмана запястье, демонстративно размял его перед носом офицера и сжал до бела костяшек кулак.

Немец невольно зажмурился, но ничего не почувствовал, кроме выдираемого из руки пистолета…

Когда он открыл глаза, то увидел только задник коляски с гармошкой кожаного верха, резво и тряско удалявшийся в относительной тишине, и подумал:

«Какое счастье, что мой пионерный батальон сплошь состоит из бойцов ландвера. Одни землекопы и инженеры люфт-клозетов. А у кого больше героических фантазий, те давно в штурмовых и заградительных группах. Те бы уж точно сообразили, как дюжине солдат справиться с одной бабой, вооружённой пистолетом, и кучкой безоружных…»

– Какого чёрта вы тут стоите, мечтаете! – опомнившись, оборвал свои собственные мечты господин гауптман. – Фойер!

Нестройный хор ропщущих и виноватых голосов скоро отрезвил воинственный пыл офицера.

Оказывается, пленные, держа его и фельдфебеля под прицелом, заставили его сброд побросать винтовки, а русская ведьма покидала оружие в коляску к балтийской.

«Позор, хоть стреляйся…» – почувствовал господин гауптман прилив тошноты, но, собрав волю в кулак, наставительно зашипел:

– Идиоты. Дали бы мне знак, чтобы пригнулся или…

– Но вы же зажмурились, герр гауптман… – чуть слышно раздалось за спиной.

Офицер не стал оглядываться – то ли чтобы не впасть в «искушение Давида», то ли сделал вид, что ничего не расслышал.

Продолжил вместо этого:

– В крайнем случае, если я не мог открыть глаз, выстрелили бы мне в ногу!

– Хорошая идея… – ещё тише повторил тот же голос, но на этот раз герр гауптман даже обрадовался, что никто не задался сакраментальным вопросом: «А что, собственно, мешало ему открыть глаза?»

Только подумал, поддавшись-таки искушению посмотреть, кто подаёт голос:

«Если это гефрайтер Крупски, буду рекомендовать его в штурмовую группу. У него и так не та фамилия для карьеры унтер-офицера…»

Вслух же закончил:

– Уж в ногу-то, я думаю, могли бы попасть так, чтобы не наповал.

И распорядился:

– Ну а теперь чего ждём? Господин фельдфебель, отправляйтесь в штаб, доложите, что вспугнули группу русских дезертиров с их женщинами. Крупски, возьмите с собой ещё людей и проследите за экипажем, куда они направятся. Их там и так четверо на пару коней. Далеко не ускачешь. Уверен, ваши винтовки они бросят уже через пять минут.

«Мой-то “Дрейзе” нештатный…» – добавил при этом гауптман про себя.

– А ваши «позорно» отданные винтовки! – подчеркнул, чуть ли не криком. – Надо вернуть, по возможности, тихо, без огласки, – закончил офицер уже примирительно. – Так что, только дайте им понять, что вы их преследуете и не оставите в покое. Ну же, действуйте, гефрайтер! Шнелле!

Переговоры «наверху».

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

За прошедшие дни в аккуратной бородке Сергея Дмитриевича заметно прибавилось седины, да и вообще вид у министра иностранных дел как-то не слишком соответствовал статусу победителя в дипломатической игре, коим его считали не только в правительстве, но и при дворе.

Алексей Иванович, получив только на третий день возможность аудиенции министра (правда, вопросов особой срочности не было, а разведсводки подавались регулярно, трижды в день), не удержался, чтобы не высказаться насчёт непобедительного вида.

В ответ Сазонов только рукой махнул.

– Скорее удалось не провалить дело окончательно. И представьте, дольше всех упирался Морис Палеолог… Как будто его лично, а не столько Париж, так задело пренебрежение к Константину.

– Я бы не назвал это пренебрежением, – осторожно сказал статский советник. – Скорее отношение государя к прогерманской позиции греческого царя Константина. Хронической…

– Разве она могла быть иной? Отец его, Георг I, упокой Господи его душу, – всё же невинно убиенный и православный, – по рождению принц Кристиан Вильгельм Адольф Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбург. Константин, хоть и крещён во младенчестве по православному чину, учился в Берлинской военной академии, женат на Софии Прусской, родной сестре императора Вильгельма II Гогенцоллерна…

– И двоюродной сестре государыни императрицы Александры Федоровны, – счёл нужным вставить Алексей Иванович.

– А что делать? Давно уже не злобствуют по поводу «войны кузенов». Константин, полагаю, существенно приблизил начало большой войны, когда в 1912-м двинул на турок соединённую армию. И всё закипело… Нам ещё хотя бы десять лет передышки – всего бы мы добились безо всякой войны. Ладно, прошлого не вернёшь, приходится теперь выторговывать что ещё можно. Хорошо, хоть наш генералитет однозначно потребовал, чтобы мы договаривались с союзниками «по максимуму» – Константинополь, проливы, острова у входа в Геллеспонт со стороны Средиземного моря.

Статский советник кивнул, не столько полагая, сколько зная «из собственных источников», что позиция военной верхушки не только соответствует решению государя, но просто как бы озвучивает её.

Знал он также из секретной стенограммы особо секретного совещания правительства под председательством И. Л. Горемыкина, с участием военного, морского министров и начальников штабов – любезно скопированной Василием, – что именно Сазонов настоял на формулировке раздела Оттоманской империи «после разгрома Германии», а не после окончательного установления мира.

Министр справедливо предполагал, что в промежутке между этими этапами, как не раз уже бывало в прошлом, слишком многое может измениться…

Историческая справка

4 марта С. Д. Сазонов адресовал послам союзников по Антанте, М. Ж. Палеологу и Дж. Бьюкенену, памятную записку, в которой указывал на необходимость договорного закрепления перехода к России Константинополя, обоих берегов и островов Мраморного моря, а также островов Имброс и Тенедос у входа в Дарданеллы. Взамен Петроград обещал союзникам «такое же сочувствие осуществлению планов, которые могут явиться у них по отношению к другим областям Оттоманской империи и иным местам».

Союзники не возражали против пожеланий России, но указывали, что окончательное разрешение дело может получить лишь в мирном договоре и в результате совместного обсуждения всех условий завершения войны. Сазонов же настаивал на необходимости урегулировать проблему, не дожидаясь мирного конгресса. К переговорам подключился Николай II, дав аудиенцию обеим послам и направив через них письма главам правительств союзников.

Первой уступила британская дипломатия, и 12 марта Дж. Бьюкенен вручил С. Д. Сазонову памятную записку, содержавшую согласие на русские претензии, в том случае «если война будет доведена до успешного окончания и если будут осуществлены пожелания Великобритании и Франции, как в Оттоманской империи, так и в других местах».

Затем пришло подтверждение из Парижа в форме вербальной ноты, повторяющей содержание британской «памятной записки».

– Наше решение о демонстративной подготовке десанта не отменяется? – перешёл Алексей Иванович к главной теме встречи.

– Не отменяется, – коротко ответил Сазонов.

Статский советник промолчал, как бы ожидая продолжения. И оно последовало.

– На самом деле ничего другого мы предложить не можем. Сейчас только на Кавказском направлении, благодарение Богу и Николаю Николаевичу, обстановка складывается успешно, а на западе… Да что я вам рассказываю, вы же у нас и так самый осведомлённый.

Иванов, кстати, не поняв, кого из Николаев Николаевичев имел в виду министр, главнокомандующего или Юденича, только с сожалением развёл руками.

– Увы, преувеличение. Особенно в части военных сводок с Западного фронта. Запаздывают, да и читать не всегда успеваем.

Сазонов невесело усмехнулся.

– Были б они точны… А так не всегда поймёшь, где просто неразбериха, где – попытки свалить с больной головы на здоровую, а где паника… Кстати, вчера получил ответ из представительства Красного Креста, но поздно ночью бумага пришла, так что я не стал вас беспокоить.

– Есть причины для беспокойства? – быстро спросил Алексей Иванович.

– Напротив. Капитан Иванов, имя-отчество совпадают, служил в 10-м корпусе, находится в патронируемом Красным Крестом лазарете для пленных русских офицеров.

– Как попал в плен – не сообщают? – спросил статский советник, забыв даже поблагодарить Сазонова за хлопоты, значительно превышающие всё, чего можно ожидать от первого по значимости министра огромной воюющей страны, да ещё в разгар сложнейших переговоров с союзниками.

Сергей Дмитриевич покачал головой.

– Это не по их ведомству. Добавили только, что личность идентифицировали со слов, поскольку документов при нём не оказалось.

– С его слов?

Вопрос предполагал разрешить две проблемы: точность сообщения и состояние капитана Николая Иванова.

– Не уточнили господа нейтралы. Но вот их сообщение, – Сазонов протянул четвертушку желтоватой бумаги, бланк представительства Красного Креста. – Свяжитесь от имени МИДа, выясните. Нас пока что уважают.

Алексей Иванович мог бы сказать, что в большей мере уважают не столько МИД как правительственный институт, сколько самого Сазонова.

Он прекрасно знал, что больше всего повлияла на решение Парижа согласиться на «Константинопольский меморандум» угроза министра в случае отказа уйти в отставку, с тем, что его место, неровён час, займёт приверженец былого союза трёх императоров…

Два лейтенанта и две музы.

Железнодорожный узел Обертау

Отскочив полоумным галопом от приватного аэродрома графа Гаузена, Ивановы решили: в город до выяснения, кто и что там, не возвращаться. Тем более что на окраину, где остался госпиталь и откуда пришли Вадим и Арина, на их глазах немцы двинулись чуть ли не маршем. А значит, город они по меньшей мере считали уже взятым.

Это не сильно-то походило на истину, если учесть, что сам повод к существованию городка – железнодорожный узел Обертау, – всё ещё дымил, всё ещё трещал горящим хворостом перестрелки и даже, нет-нет, да погромыхивал артиллерийскими выстрелами. Но туда, к своим, кто бы это ни был и сколько бы их там ни было, ясное дело, не прорваться. Обсел германец вокзал, как волчья стая избушку умирающего лесника.

Поэтому решили, вернее, единолично распорядилась Марта:

– От греха подальше, – и подтянула вожжи в правой руке.

Не сбавляя шагу, коренник повернул в сторону реки, мелькавшей каплями ртути далеко за посадом. Там, как помнится, мосток имеется, а там и…

«Хутор Марты или деревня, – догадался Кирилл. – На этот раз согласно пословице: “Мой дом – моя крепость”».

Оглянувшись в сторону ангара, оставленного на крайних путях станции Обертау и уже превратившегося в элемент игрушечной железной дороги, он с досадой обнаружил и «насекомое» движение от неё мелких серых вошек.

Боши всё-таки двинулись преследовать.

Впрочем, и далеко, и пешим порядком…

– Зачем? – садясь, повторил Кирилл вопрос прусского офицера уже по-русски.

Но от этого прозвучал он почти также по-шекспировски драматично: «Вот оно тебе надо?»

– Что вы там несли про мой чудовищ… про это чу-довище?! – Вместо ответа яростно прошипела Марта, но страсти во встречном вопросе было не меньше, чем в «кладбищенском монологе». Вон, даже акцент, до этого почти неслышный, заставил рвать слова певучим заиканием. По-своему обаятельным.

Вадим, высунувшийся едва не по пояс за лакированное крыло кабриолета, так даже завистливо хмыкнул.

– Вэ… Вот бабы.

– Бабы? Опять? – с праведным феминистическим гневом отозвалась Арина с другой стороны экипажа и наугад, не оглядываясь, пнула его дамским ботиком по армейскому сапогу: – Как я могла познакомиться с вами в приличном Яхт-клубе? Ладно бы в портовом кабаке.

– Тэ… Тише, – примирительно и также, не оборачиваясь, погладил Вадим подругу. – А то, кэ… коня на скаку остановишь.

– Вот и я, мадам, каюсь, не подумал, что в такой критической ситуации вам будет дело до поэзии, – подхватил Кирилл, пытаясь уйти от ответственности за неуместную цитату. Ею он развлекал накануне немцев, притворяясь пьяным «супругом». – До чьих бы там ни было за… – Кирилл закашлялся, прочитав в подозрительном взгляде Марты, что сейчас тем более будет неправильно понят.

Очередной винтовочный выстрел, прозвучавший на фоне отдалённой перестрелки угрожающе близко, выручил его из словесной ловушки.

По всему выходило, что бездорожье изъеденного овражками пологого берега почти выравнивало шансы преследователей и преследуемых.

И всё-таки это же пока? Пока пара каурых не выйдет на приличный тракт за мостом…

– На что они рассчитывают? – пожал плечами лейтенант-авиатор, встав на козлах и обернувшись туда, куда, вываливаясь, глядели и новые «пассажиры» Марты.

Марте тоже стало как-то не до загадок «русской словесности». Так и не поняв, почему стихотворение о «задастом чудовище» следовало считать комплиментом её присутствию духа, она проворчала, нахлёстывая шелковистый круп каурого коренника:

– На немецкую исполнительность… они рассчитывают.

Каурый резвее затряс каштановыми окороками.

– …Если немцу прикажут, он за вами и в ад увяжется.

– Откуда такие наблюдения? – ревниво нахмурил порванную бровь Кирилл.

– Из опыта общения с их торговыми агентами, – фыркнула Марта. – Ай!

Газовый фонарик на задранном крыле коляски вдруг разлетелся, брызнув стеклом и вонючей карбидной крошкой. Новый выстрел догнал коляску кратным эхом, поделённым на овраги и овражки полого берега реки.

– Мы же вроде все винтовки у них отобрали? – недовольно завозился Кирилл.

– Значит, не у всех, – резонно заметила Арина, прячась в глубине коляски.

– Сэ… скоро перестанут… – попытался утешить её Вадим, отмахиваясь от попыток затащить себя в «надёжное укрытие» кожаного чехла. – Сэ… стрелять. Уже дэ… далеко для убойной силы…

– Скоро будет достаточно, – мрачно перебила его Марта. – Скоро расстояние будет вполне соответствовать убойной дальности револьвера системы «Наган».

Кирилл резко обернулся:

– Нагана? Ну да, у вас же муж был урядник. Пятьдесят метров….

Немецкие сапёры, в полусотне шагов чинившие проломленный тут и там настил деревянного моста, отложив топоры и железные скобы, уставились на прибывший экипаж с интересом…

Кабинетные разговоры.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД. Кабинет А. И. Иванова

Статский советник повертел в руках полуторафутовый латунный стержень, на который плотно, без промежутков, были насажены какие-то кулачки, колёсики, зубчатки и ещё бог весть что, не определяемое разведчиком, вовсе не безграмотным технически, – всё-таки питомец Инженерного замка.

И поинтересовался:

– Так что это за «волшебная флейта»?

Приват-доцент и изобретатель Афанасий Каретников, приведённый прямо из своей мастерской во флигеле собственного же, наследного дома, взглянул на сановника с лёгким удивлением.

– До Моцарта нам далеко. Но эта, как изволите именовать, «флейта» может сыграть для Отечества победный марш.

– Прямо-таки? – недоверчиво поднял седую бровь Алексей Иванович.

– Это как бы краеугольная часть механизма управления корабельной артиллерией, – подхватил Садовский. – Мой товарищ из Комиссии считает, что это – наряду с подводной лодкой господина Налётова, – сейчас весьма актуально.

– Что же они там, в Технической комиссии, так беднягу Налётова мурыжили? – дерзко, хотя и косясь то на вицмундир статского советника, то на погоны Глеба Садовского, спросил изобретатель.

– Разве? – удивился капитан 1-го ранга. – Я слышал, его «подводного заградителя» уже вот-вот на воду в Николаеве спустят.

Каретников решительно не смолчал.

– А вы не слышали, что он даже взятки кому-то из вашей комиссии совал, чтобы утвердили?

Алексей Иванович примирительно поднял ладонь.

– Вам, надеюсь, барашков в бумажке совать не придётся, господин Каретников. Но попрошу объясниться по сути. Что, корабельная артиллерия доселе не управлялась?

– Да что вы! – дёрнулся Афанасий Каретников. – Управлялась, конечно. Да только вручную.

– Бог с вами, Алексей Иванович, – подыграл Садовский, прекрасно понимая, что статский советник непременно улучил какое-то время, чтобы узнать о современном состоянии дел. – Ещё и как управлялась, вот, и вашему племяннику пять лет это умение вдалбливали в голову и руки.

– Велика ль наука? – невинно поинтересовался Иванов.

– Надо учитывать множество факторов, – зачастил Каретников. – Дистанцию, взаимное положение, скорость сближения или расхождения, угол вектора на цель к осевой своего корабля, это при линейном расположении калибра, метеоусловия…

– Да-да, конечно, – поторопил Алексей Иванович. – Вот только, помнится, с первого залпа наш «Евстафий» накрыл вражьего лидера.

– А потом всё около да около, и только вдогон ещё успел, – подхватил изобретатель. – А прочие линкоры кто рыб глушил, а кто и вовсе не стрелял.

– Так не видели же с них «Гебена»! – вступился каперанг.

– Вот и я о том же, – радостно закивал Каретников. – Кто наводил так, кто сяк, а кто и вовсе ждал, пока враг как на блюдечке приплывёт. Верьте, мы как об этом бое, ну, который у Сарыча был, услышали, так сразу и подумали: нужна автоматика управления огнём.

– Мы – это кто? – не акцентируя, поинтересовался статский советник.

– Да с братом моим, младшеньким. Он мастеровитый, что хочешь выточит, – изобретатель бережно, как-то даже любовно взял со стола чуть отодвинутый от себя статским советником латунный стержень. – Вот только ногами слаб…

– Костный туберкулёз, – сообщил Садовский. – К счастью, пока руки не затронуты.

– Вы и это знаете? – поднял брови Афанасий.

Капитан 1-го ранга не ответил прямо – скорее всего, чтобы не афишировать шпионские свои навыки.

– Мой товарищ, из Комиссии, принял участие в делах изобретателя.

Статский советник, естественно, не задал резонных вопросов насчёт того, что «участие в делах» могло бы и выразиться в достаточной казённой поддержке и предоставлении приличной мастерской, а то и цеха, не ограничиваясь сведениями о печальном семейном положении.

Только и спросил:

– Так, значит, это устройство способно заменить опытных корабельных артиллеристов?

– Нет, конечно, – спохватился Афанасий Каретников. – А вот помочь может. Счёт-то идёт в морском бою на секунды – поди успей рассчитать все переменные! А на этой, как вы изволите выразиться, «флейте» можно заранее что-то выставить, а что-то – в предвидении боя, когда засёк, с кем, как и на каких углах вступишь в огневой контакт. Но главное – если такие же аппараты на всех кораблях эскадры поставить и их синхронизовать, то можно хоть даже вслепую палить – не промахнёшься.

Садовский, не испрашивая согласия у изобретателя, взял у того из рук «флейту», повертел и так и эдак, и спросил, чуть дёрнув плечом:

– А где ж тут подсказка управляющему огнём?

– Что вы, господин капитан первого ранга, – удивлённо сказал изобретатель. – Это же только задающий вал, а все индикаторы, регуляторы, исполнительные и коммутирующие устройства вынесены во внешний блок. Большой…

– Большой? – с вопросительной интонацией спросил статский советник. – И сложный?

Каретников явно засмущался.

– Пока что получается довольно громоздко. Приходится собирать из… Не совсем подходящих средств. Один редуктор полтора пуда весит…

– То есть в заводских условиях это может быть сделано компактнее? – мгновенно сообразил каперанг Садовский, в чём дальний смысл вопроса статского советника.

– Несомненно! – оживился изобретатель. – У меня уже почти всё в чертежах завершено.

– И это всё, при наличии… э-э… должной производственной базы, быстро может быть изготовлено и испытано?

Каретников, доселе быстрый с ответами, на этот раз молчал почти целую минуту. И затем только сказал, с виноватой улыбкой:

– Не всё… Не всё так сразу. Внешний блок – да, на более-менее приличном заводе можно изготовить быстро. Ничего там такого сложного нет.

– И секретного – тоже? – невинно поинтересовался статский советник.

– Ну, по условиям военного времени любая разработка – секретна, – вставил Садовский.

– И всё же? – переспросил Алексей Иванович.

– И да и нет, – чуть помедлив, сказал изобретатель. – Можно посчитать, что это какая-то очередная модификация коммутатора, синхронизатора… Мало ли что. Не растолкуешь – так и не поймут. А вот с задающим валом сложнее.

– И что здесь? – статский советник деликатно взял из рук Глеба Михайловича блестящий латунный стержень и внимательно посмотрел на многочисленные детальки, нанизанные на него.

– Сам по себе задающий вал не столь секретен, сколь сложен в изготовлении. Микронная точность братом Никанором достигнута, извольте видеть. – Каретников явно гордился мастерством брата.

«Уникальным мастерством, – как-то сразу же подумал Глеб Садовский, который видел воочию совсем не впечатляющую “лабораторию” братьев Каретниковых, размещённую во флигеле небогатого наследного дома. – Если счёт на микроны пошёл, значит, у Никанора-калеки, как у того Лесковского Левши, глаз “пристрелянный”».

– Надеюсь, хорошие мастера-оружейники, кои не перевелись на Руси… – теперь статский советник пристально смотрел в лицо Афанасию, – смогут преодолеть сии сложности? Под вашим присмотром?

– Да, полагаю, что да, – согласился Каретников. – Под присмотром и с последующими испытаниями.

– А этот уже испытан? – быстро спросил Алексей Иванович.

Афанасий Каретников в первый раз позволил себе широко улыбнуться, отчего простоватое его лицо приобрело какую-то детскость.

– Это прототип, но уже всё получилось. Представляете, даже смену параллакса между баковым и кормовым орудием – я принял разнос в сто метров, как у линкора, – при девиации курсовых углов учитывает!

– Линкор – это хорошо… – как про себя, подумал вслух Иванов.

А Глеб Михайлович поспешил с расспросами:

– Так ежели выберем достойный вам завод, как скоро вся эскадра «во флейту» заиграет?

Улыбка сошла с лица изобретателя.

– Полгода… Год… Эскадра – это сколько кораблей?

Статский советник опередил Садовского, который собрался излагать диспозицию и реестры применительно к флотам и типам кораблей.

– Оснастить этими устройствами два линкора как скоро можно?

– Полгода… Год, – как заведённый повторил Каретников.

Алексей Иванович досадливо покачал головой.

– А при условии заводского изготовления… э-э… внешних блоков – они, как вы говорите, не слишком секретны?

– Два месяца, – вроде бы твёрдо сказал Афанасий. И продолжил: – Но с задающими валами будет задержка, непременно.

– А этот? – осторожно спросил статский советник.

– Это прототип, – с ноткой сожаления констатировал Каретников. – Сколь-нибудь длительной работы не выдержит. Но, – быстро добавил он, – полноценный образец будет готов через две недели, с божьей помощью. А следующий…

Когда разведчики остались одни, каперанг Садовский сказал, не столько спрашивая, сколько констатируя:

– «Императрица Мария».

Алексей Иванович повторил, но уже с категорической интонацией:

– «Императрица Мария».

ГЛАВА 14. ПО ПУТИ НА ОБЕРТАУ

– Как это там, у классиков? – недовольно пробормотал Кирилл, локтем пододвигая Марту с козел. – Когда обложат?

– Сцилла и Харибда, – со справочной машинальностью ответила Арина, занятая куда больше другим вопросом. – Ой, а куда ж нам теперь?

Вадим молча потянулся к днищу коляски, где позвякивала сталью груда трофейных винтовок.

Впереди первоначальное удивление «пионеров» на глазах сменялось деятельной заботой. Вот, один уже вытер ладони о некогда белые тиковые штаны на седалище и схватился за ложе укороченного карабина. Другой и вовсе уже ловил их экипаж в прорезь прицела. Как водится, унтер класса «с портупеей» первым делом сменил рабочую бескозырку на воинственный шлем с пикой. При этом в белых «казарменных» штанах он изрядно напоминал паникёра, застигнутого в исподнем, – но уже командовал отрывистым лаем.

Высунувшись из коляски с цевьём немецкой винтовки в руке, Вадим глянул назад.

Позади беглецов собрат унтера, но теперь класса «без портупеи», с ефрейторской привычкой подгонял таким же гавканьем отстающего – мокрого как мышь багрового толстячка. И кучка преследователей с взводной выучкой рассыпалась в стрелковую цепь. Правда, стрелки из разоружённых «пионеров» были неказисты, с одними только штык-ножами в полсабли, да нештатными «дрейзе» кое у кого.

И тем не менее и впрямь, «между Сциллой и Харибдой», или по-простому, между молотом и наковальней.

Это, должно быть, и кони поняли, вернее, почувствовали по растерянно ослабшей хватке вожжей. С надеждой, что война это всё-таки не совсем их дело («городских», по-деревенски, пижонов), – каурые, опустив головы, принялись выискивать в зимнем сухостое зелёный подшерсток весны, но вместо того нашли…

Испуганно всхрапнув, коренник отпрянул, толкнув назад и коляску. Кирилл упал на кожаную подушечку козел. Вадим ухватился за лакированное крыло.

Невысокий пожилой солдат с табачными усами и в папахе схватил коренника под уздцы:

– Какой красавец, картинка, ай! Ну что ты, казанок? Что, испугался?

Как будто и не между Сциллой и Харибдой, будто нет ни «молота», ни «наковальни», – немцев. Ни спереди, ни сзади нет. Не лязгают затворы «маузеров», не звенят брошенные ломы и кувалды. Гладит солдат морду такого же, как сам, малорослого да мосластого «казанка» – значит, коня татарского роду-племени, – и бормочет с крестьянским умилением:

– Что ты, что? Привык, чтоб только лакей за узду хватал? Ай, какой гоголь-моголь. Господин ротмистр!..

Из высокого сухостоя с куда меньшей беззаботностью, но с опасливой оглядкой на мост с немцами, возникла сутуловатая фигура, торопливо натягивая фуражку с кругляшом офицерской кокарды.

Немецкие сапёры, заметив такое пополнение, сколь внезапное, столь и существенное, всполошились. Выстрелов ещё не последовало, но настойчивый оклик:

– Хальт! – уже донесло с речным эхом. – Вер ист даст?![5]

Вадим потянул из коляски Арину. Кирилл столкнул с козел Марту. Пригнулся назад к венчикам сухостоя и восставший было офицер.

Вот только солдат в папахе, как говорится, и ухом не повёл, разглядывая седоков с радостным удивлением, не меньшим, чем поначалу каурого «казанка».

– Тут полный тарантас барышень и… господ офицеров, – после раздумчивой паузы досказал он и только теперь, да и то неуверенно, козырнул горсточкой: – Здравия желаю.

Козырнул и возникший перед коляской пехотный капитан в двубортной «палатке» с капюшоном:

– Виленского железнодорожного управления конвойная рота. Капитан Удальцов, – браво представился юношески-нескладный офицер.

Впрочем, тут же отступая в рыжую поросль, назад, куда и позвал:

– Что вы, господа, головы подставляете как в тире. Тут вот низина. Даже экипаж ваш поместится. Храпов, проведи!

Переглянувшись с братом, Кирилл отобрал у пожилого солдата – надо понимать, Храпова, – уздцы.

Тот вздохнул с сожалением, однако на немой вопрос лейтенанта: «Куда вести?» – тут же выказал под табачно-жёлтыми усами щербатую улыбку:

– Милсти просим, ваше высокородие!

«Казанок» потянулся за мужиком с предательской доверчивостью.

В заросшей низинке топталось и отсиживалось ещё не меньше дюжины бойцов. И все как-то подозрительно разнообразны на вид. Кто в пехотной фуражке почти без полей щурится, кто дымит трубочкой из капюшона кашне, и только раз выглянула позади папах мерлушковая «драгунка» с медным двуглавым орлом и номером – как положено.

– Жандармы? – недоверчиво повёл порванной бровью Кирилл – других военного образца управлений на железной дороге пока не водилось, только жандармского корпуса.

А поводов усомниться в принадлежности к «мундирам голубым» этой вот шатии – хоть отбавляй: ни тебе голубых петлиц, ни околышей, ни аксельбантов, которыми даже жандармские унтера щеголяют. Разве что кавалеристская шашка на боку у офицера – по жандармскому чину, по кавалеристскому обмундированию, то есть. Так ведь сам – будто галифе пропил: «царица полей» в портках в сапоги?

– Да, Господь с вами! – прояснил сомнения Ивановых капитан. – Какие к свиньям жандармы! Жандарм у меня тут один и тот младший вахмистр. А мои все инвалиды, из выздоравливающих, прикомандированные на конвой к железнодорожному жандармскому управлению с тем только удовольствием-довольствием, что не на фронт.

Убедившись, что ни тот ни другой офицеры не выше его званием, да и не его вовсе ведомства, молодой капитан уже ничуть не смущался. В «амикошонство», помянув свиней, не впал, но жаловался вполне панибратски:

– В контрразведке ж нижних чинов не водится. Арестованных и до суда довезти некому, как и в жандармском корпусе, впрочем. Но жандармов хоть боятся. Потребовали отрядить – отрядили им «на тебе, Боже…» Так что, тут ни одного добровольца, включая меня.

«И ты тоже “На тебе, Боже”…» – отметил про себя Кирилл, ненавязчиво оглядев вояк: у кого рука до сих пор на перевязи, у другого на месте правого глаза уже бандитской лихости нашлёпка.

Впрочем, нелестная характеристика жаловавшегося капитана была у него несколько иного свойства, не касаемо боевых увечий, скорее наоборот – молодой или моложавый капитан казался холёным, несмотря на вселенскую усталость в глазах и тоску:

– А где ж ваши арестанты? – обернулся Кирилл кругом.

Помявшись немного, вернее, глянув на одного и другого лейтенанта испытующе, капитан Удальцов ответил вдруг со спокойствием почти развязным. Заметно наигранным.

– Да, там и остались. В вагонах. А что, что им немец сделает? – тут же раздражённо добавил он, напрасно придавая своим словам вид уверенности. – Для них оно и к лучшему, может быть. Для них, может, немцы большей милостью выйдут, чем военно-полевой суд. А то, знаете, сегодня ты за шиворот в суд волочишь, завтра тебя. Я там всяких историй наслушался. Хватают без разбору, а по всему и нам – грех на душу.

– Это точно, – холодно процедил Кирилл.

Уверенности в словах «капитана от кавалерии»[6] как-то не выходило. Напротив, по всему выходило, что бросил он своих подопечных «из огня в полымя».

– Тэ… там?! – впервые подал голос Вадим, сам подаваясь вперёд. – Вэ… Вы их там оставили?

«Там», это значит за пологими склонами поймы, в городе, где, словно для пущего драматизма иллюстрации, снова вспыхнул кабаний треск перестрелки, бухнул взрыв.

– Господин капитан предпочел, чтобы германец сам взял на себя грех трибунала, – с язвительной примирительностью пояснил Иванов (второй), беря первого под локоть. – Ну, их, – чуть слышно выдохнул он на ухо брату. – Чёрт знает, что у них на уме, когда бегут. Вон, рожи какие у самих… арестантские.

В самом деле, мало кто из состава «инвалидной роты» смотрел на странную пару братьев-лейтенантов, как первый солдат – Храпов, – с добродушным любопытством. Всё больше с хмурой досадой, мол, «путаются тут…», с недовольством: «Что им надо-то?», – но ещё чаще с егозливым пуганым нетерпением: «Ну их, бежать надо, братцы!»

Вадим с болезненной гримасой помотал головой, махнул рукой.

Кирилл нарочито звонко взвёл боёк «маузера» – по кучке конвоиров прошёл вздох ответного движения, – и сплюнул.

– Чёрт вам судья. Бог с вами…

И впрямь, недосуг становилось разбирать моральный облик конвоя, бросившего своих подопечных в виду врага. На ближнем склоне, почти не сливаясь с огненной ржавчиной сухостоя или зелёными проплешинами, уже мелькали с мышиным проворством серые фигурки.

Кирилл, отвернувшись от смятенной кучки «трусов» – в его понимании, – вскинул пистолет, пальнул в сторону преследователей.

«Чтоб помнили, у кого тут оружие. Тем более что их собственное».

Разоружённый ландвер благоразумно растворился. Зато с другой стороны, с моста, со стороны армейских сапёров, пальба затрещала с самым воинственным рвением.

– По-моему, нам пора, – пробормотал Кирилл, невольно втянув голову в плечи, когда пуля вжикнула возле плеча.

– Пэ… пора, – согласился Иванов-старший, чуть ли не силком усаживая Арину под колесо коляски. – А кэ… куда?

– Вам бы затеряться где на окраине, – вдруг снова подал голос пожилой солдат, что повстречался им первым – Храпов.

– То есть? – не сразу понял Кирилл.

– Ну, моста, выходит, один чёрт, нету, – широкой ладонью солдат махнул на реку. – Там, окромя пиявок на задницу, ловить нечего, простите, барышни. Там… – заскорузлая ладонь агитаторски указала назад, в сторону залёгших немцев. – Там, выходит, тоже германец теперь. Зато там… – Храпов отвёл руку правее.

– Что ты машешь рукавами, что Петрушка в балагане? – нахмурился Кирилл, проведя солдатскую ладонь взглядом. – Вы ж оттуда сами только вырвались?

– Да что там вырвались! – всё той же ладонью отмахнулся Храпов. – Господин капитан арестантов из теплушек взашей вытолкал, а мы за их спинами вбок айда.

– Ты что несёшь! – рявкнул на него упомянутый «пехотный капитан от кавалерии». Желваки заходили под пепельно-выбритой кожей. – Да мы с боем…

– И мэ… много немец пострелял? – с властью глухой злобы перебил его Вадим. – А-арестантов?

– Что вы за люди? – подала голос из-за его плеча Арина, распахнув влажную синеву глаз искренним недоумением. – Как не русские, честное слово. Прости, Марта… – тут же спохватилась она, заметив поджатые губы латышки.

– Со своими так никто не делает, – пожала плечами та. – Даже с преступниками.

Сказалась, наверное, странная бабья жалость народа к самому «заслуженному» каторжанину. Пусть хоть детоубийца, но если бредёт он в безымянной, кандалами звенящей, колонне – как хлебушка не подать?

Впрочем, заметно было, что до кое-кого из конвоиров только теперь, с бесхитростного пояснения многоопытного Храпова, дошло, – на какую такую «волю» вдруг, как бы сжалившись, распустил их командир арестованных. Зашевелились на макушках папахи – заскреблись в затылках вчерашние окопники. Только что «манная каша» безголосого большинства, разваренная бессмысленным подчинением, размазанная страшными обстоятельствами, стала приобретать форму глухого и пока неуверенного протеста, соображая: «Из-под ареста да в плен угодить – и то, пожалуй, шансов уцелеть у их подопечных было бы больше, чем вот так, – сразу под пули».

Не то, чтобы тогда не поняли, сразу, – некогда, да и не было нужды доходить до понимания. А так – вот тебе и глас народа с синими глазами, и голос совести с нерусским акцентом.

– Кого-то и стрельнули, – продолжал тем временем Храпов, закатив глаза, будто припоминая. – Да, больше, правда, скосил германец с пулемёта.

– Все, я сказал, разбежались! – капитан Удальцов уставился на солдата со злобным недоумением.

– Разбежались, – легко согласился Храпов. – Кто взад, а кто вперёд, в драку рванул, как тот Васька, мальчонка-морячок. А кто-то и затерялся в суматохе, спрятался, значит, – уступил солдат требовательному взгляду своего командира.

– Васька? – дёрнулся вперёд Кирилл, бесцеремонно оттолкнув молча кипящего ротмистра. – Моряк? Мальчишка?

– Вэ… – так и не выговорил Вадим.

– Морячок! – радостно ахнула Арина, сразу, как и положено романтической девице, сообразившая весь сюжет романа до конца.

– Такой баламут! – усмехнулся в рыжие усы Храпов. – Его сам генерал Печатников крестом отметил, а давеча строго наказал вернуться в Питер. В училище евойное морское. А комполка, их благородие Рагимов, даже арестовал, потому как тот всё в дивизиён к своим рвался, обратно…

– А… арестовал? – выдохнул наконец Вадим.

– Да, как арестовал? – продолжал щериться Храпов. – Велел доставить с почётом, как того офицера на гауптвахту, а того, ей-богу, хоть под замок сажай. Зевнёшь чуток, глядь, уж стрекоча задал. «Боевые товарищи», говорит, долг, понимаешь…

Братья встретились взглядом одинаково серых, одинаково радостно-недоверчивых глаз.

– Марта? – первым деятельно опомнился Кирилл. – Вы сможете спрятать Арину у каких-нибудь своих знакомых в городе?

– Да, конечно, – «весёлая вдова» уже раскидывала на кожаном сиденьице козел пышные складки своей куропачьей юбки, подбирала вожжи. И даже привычно забросила в маленький рот цветной стеклярус монпансье.

– Вы восхитительны! – хотел было щёлкнуть каблуками Кирилл, но Марта невнятно перебила его:

– Но сначала я подвезу вас хотя бы до станции, – и потянула морду коренника вправо с таким сосредоточенным усердием, что авиатору уже ничего и не осталось, как вскочить на подножку.

– Секунду, мадам. Сколько можно эти железяки возить, – он потянул брезентовый ремень верхнего «сапёрного» карабина.

– Нэ… не боишься, что они нам в спину из них же, – прошептал Вадим, кивнул на толпу конвоиров, подсобляя с другой стороны. – И пэ… пальнут?

– Нет, Вадя, кажись, теперь они команды «пли» от него не послушают, – украдкой обернулся брат на конвойную команду.

– Вы хоть поломайте их, что ли? – попросил он конвойных, сбросив охапку винтовок под ноги в солдатских обмотках, и не удержался, чтобы не добавить: – С паршивой овцы…

– Ну, зачем же ломать?

Сквозь кучку папах и фуражек – как видел их с облучка коляски Кирилл, – протолкалась вперёд мерлушковая «драгунка». Единственный в конвое «подлинный жандарм» подал голос:

– Разбирай, ребята, кто с перепугу свою потерял. Не такие уж тут все паршивцы, – проворчал он, не оборачиваясь, но явно в ответ молодому лейтенанту. – С переполоху всяко случиться может. Опять-таки на то и команда, чтобы её выполнять. Пошли, братцы, обратно, что ль? Собирать этих своих… «паршивых овец», – добавил он выразительно.

Кирилл раздумчиво поскрёб мизинцем бороздку шрама над бровью, глядя, как с воодушевлением принятого решения «манная каша» собирается к выступлению.

– Я, пожалуй, с ними пешочком пройдусь, – решил он.

Иванов (первый) без лишних слов сунул под полы шинели револьвер и, подхватив под мышку немецкую винтовку, принялся выдёргивать из других про запас обоймы с патронами.

Кирилл взглядом попросил помощи у Арины. Но той хватило только на просьбу-укоризну:

– Вадик?..

Тот даже не обернулся.

– Вадим, правда? – шёпотом попросил и Кирилл. – У тебя от своего нагана голова лопается, а не дай бог снаряд рядом бахнет?

– Я артиллерист, – проворчал Иванов-старший. – У меня не голова, а казан. В этом смысле, – уточнил на всякий случай старший артиллерийский офицер.

– Казан… – проворчал брат. – Так ведь лужёный уже? А ну, как опять потечёт? Типун мне на язык, – добавил он, повстречавшись с ироническим взглядом Вадима, но всё же добавил: – Ты хоть девиц наших до станции сопроводи?

Вадим упрямо сжал губы, так что на месте его знаменитых ямочек образовались суровые впадины.

– И им поспокойнее, – настаивал брат. – И тебя опять-таки на руках по буеракам нести несподручно. Это ж не по бульвару променадом.

С этим старший лейтенант, не до конца отошедший от контузии да от трепанации, должен был согласиться.

– Ладно, присмотрю, чтоб за ними никто не увязался, – проворчал он, ставя обратно винтовку в коляску.

Кирилл кивнул, удержавшись от одобрения. Ни к чему.

– Ну что, – обернулся теперь он к конвоирам, уставившимся, в свою очередь, на него с ожиданием. – Поскольку вы теперь…

Кирилл вопросительно глянул на пехотного капитана, но тот, судя по всему, всё ещё не мог разобраться в своём мироощущении, – грыз травинку, рыскал взглядом под ногами, выискивая повкуснее, должно быть.

Кирилл не стал дожидаться капитанского мироустройства.

– Поскольку вы теперь как бы ополчение, – закончил он. – Слушай мою команду. К бою! По моей команде залпом, как говорится, тудой, – кивнул он на реку. – Потом сюдой, – ткнул большим пальцем через плечо в сторону нет-нет да и выглядывающего из травы ландвера.

Тактикой пешего боя лейтенант Императорского военно-воздушного флота владел не особо.

Переговоры «наверху».

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

– Могу сказать, – Сазонов провёл ладонью по совсем почти облысевшей голове, – что позиция нашего правительства по вопросу о проливах сформировалась окончательно. Завтра я предполагаю сделать доклад на закрытом заседании бюджетной комиссии IV Думы – так начинаем внутреннюю подготовку, а затем и на сессии Думы с заявлением, которое, полагаю, положит начало агитационной кампании в русской печати.

– И какова же наша позиция? – деликатно поинтересовался разведчик. – На что прикажете ориентировать наших резидентов?

Сергей Дмитриевич помолчал несколько секунд, пытаясь понять, что кроется за вопросом статского советника, принимавшего непосредственное участие в подготовке программы январского совещания у премьера Горемыкина и резолюций этого закрытого совещания. Затем спросил:

– У вас появились сомнения в правильности наших требований?

– Нисколько, – быстро сказал Алексей Иванович. – Да как можно сомневаться в правильности наших устремлений к Царьграду и проливам? Это лишь англичане и французы продолжают толковать о «международном статусе проливов», всячески форсируя подготовку своей штурмовой и десантной операций.

– Подготовка крупных военных операций в прессе разве афишируется? – поинтересовался министр. – Тем более что Османская империя находится в состоянии войны с Антантой. Мы же не расписываем, когда и как завершим разгром 3-й турецкой армии.

Статский советник подхватил его реплику:

– Вот я и хочу понять конкретно, не на уровне дипломатии, паче газетной риторики, планируем ли мы большой десант и сухопутную операцию на Босфоре синхронно с наступлением союзников со стороны Средиземного моря. Насколько важно сейчас разведывание ситуации у нейтралов, в прилегающих регионах…

– Можно подумать, мы этим не занимаемся постоянно, – усмехнулся Сергей Дмитриевич. – Но я так понимаю, вас интересует позиция Генштаба?

Алексей Иванович молча поднял глаза к потолку. Затем перевёл взгляд на министра иностранных дел.

Сергей Дмитриевич кивнул и уже без усмешки продолжил:

– С главнокомандующим состоялась телефонная беседа. Николай Николаевич выражает сомнения по поводу выделения достаточных сил для сухопутной операции. Вы же знаете, какова сейчас обстановка на австрийском – не говоря уже о германском, – фронтах.

– А что государь?

– Увы, не имел чести беседовать. – Министр сказал это подчёркнуто сухим тоном.

Алексей Иванович знал, что в последнее время заметно охладились отношения Сазонова с императором, весьма благоприятные и во времена премьерства Столыпина, когда Сергей Дмитриевич только поднимался на вершину своей дипломатической карьеры, и в первые годы после трагической гибели Петра Степановича.

Знал и о причинах этого: Сергей Дмитриевич не просто сожалел об усилении влияния «старца» при дворе и на саму императорскую семью, но и неоднократно высказывался по этому поводу. Дипломатично, однако же вполне откровенно – а уж в каком виде долетали «наверх» пересказы из уст доброхотов, можно было лишь предполагать. С немалой долей уверенности.

Общение государя с одним из ключевых министров его кабинета конечно же происходило – в России ни один серьёзный политический вопрос не мог быть решён без указаний и воли императора, – но прежние аудиенции всё чаще сменялись телефонными переговорами, нередко – с последующим донесением высочайших решений протокольным извещением.

– Полагаю, всё же можно предположить о высочайшей позиции, – осторожно сказал Алексей Иванович. – Хотя бы в свете того недоверия к главным союзникам, которое не рассеяли ни усилия Мориса Палеолога, ни Джорджа Бьюкенена, ни полгода совместных кровопролитий. Пойдёт ли Черноморский флот в последний и решительный бой?

– Пойдёт… – министр сделал отчётливую паузу. – Когда придёт время. А пока – кстати, Верховный главнокомандующий придерживается того же мнения, – следует создать у наших друзей… и у недругов, конечно, – уверенность, что мы готовим большой десант.

– С выступлением из Одессы, – моментально среагировал Алексей Иванович. – Там у турок самая глазастая агентура. Доложат в Стамбул в самом цветистом виде. И неплохо бы дать директиву в штаб флота, чтобы развернули подготовку, стягивали в Одессу плавсредства…

– А не воспримут ли в Севастополе это слишком буквально?

– Разъясним Эбергарду. Не по телеграфным каналам.

Министр какое-то время пристально смотрел на руководителя разведслужбы, затем сказал:

– У Военного министерства тоже есть сомнения в надёжности нашей кабельной связи. Впрочем, возможно, это рецидив шпиономании…

Политическая хроника

9 (22) февраля состоялось узкое совещание правительства под председательством И. Л. Горемыкина с участием С. Д. Сазонова, военного, морского министров и начальников штабов, посвященное вопросу о проливах. Горемыкин считал, что их захват может быть предпринят после победоносного мира с Германией. С. Д. Сазонов внес поправку: да, подходящим будет время после разгрома Германии, но еще «до окончательного заключения мира».

Он считал предпочтительным вариант прохода российских войск через Румынию и Болгарию перед морской десантной операцией.

Обсуждая масштабы территориальных претензий России в районе проливов, С. Д. Сазонов поддержал мнение генералитета об осуществлении максимальной программы требований, которая затем и получила одобрение. Ею предполагался переход к России Константинополя, обоих берегов и островов Мраморного моря, а также находившихся у входа в Дарданеллы островов Имброс и Тенедос.

Железнодорожный узел Обертау.

Нападение

– А ну, тихо! – шикнул через погон на плече кожанки лейтенант-авиатор.

Рядовой Храпов передал его команду назад, не оборачиваясь, поднятым пальцем. Кротовья возня на огороде, за изгородью из кривых жердей, не так уж мгновенно, – не было ещё у разношёрстного личного состава конвойной роты боевой слаженности, – но стихла. После Мазурских болот с топями окружения у многих «инвалидов» имелся-таки не вполне геройский, но, безусловно, полезный навык красться и подкрадываться.

– Передай – атака по команде! – чуть приподнявшись на локтях, снова зашипел Кирилл, и снова его команда была беззвучно передана превращением узловатого пальца в растопыренное троеперстие.

– Ну, чего ты возишься! – не дождавшись повторения команды в его понимании, обернулся Иванов (второй).

Но, набрав было воздуха для яростного шёпота – выдохнул помалу.

С бессмысленной рефлекторной готовностью…

с холодным расчётом…

с откровенным испугом…

и даже с молитвенной слепотой на него смотрело несколько десятков пар глаз. Побелевшие пальцы сжимали ремни, цевья, рукоятки затворов.

Переведя взгляд на растопыренные пальцы Храпова, Кирилл сообразил принцип передачи команды. Какой-то такой тайнописью хвастал Васька, одно время, по малолетству, увлекшийся скаутами.

Лейтенант-авиатор согласно кивнул:

– По команде «три». Только вот… – лейтенант задумчиво поскрёб мизинцем бровь, порванную старым шрамом, глянул теперь на фигурки в долгополых шинелях, кучно и врозь рассеянные вдоль дощатой стены крайнего на путях товарного состава.

Не похоже было, чтобы эти вояки интересовались происходящим. Ни происходящим за их спинами, ни происходящим за надёжным бастионом вагонов, над которыми расплывались дымы и дробно стучали кастаньеты пулемётных очередей.

– Кажется, тут нас не ждут, – сделал вывод Кирилл. – А ну-ка передай, чтобы без всякой «уры», молча, можно сказать, рысью на цыпочках.

И с интересом уставился на руку Храпова – как она справится с этакой командой?

Увы. Вместо «секретных» скаутских сигнализаций солдат Храпов сам обернулся к товарищам и, состроив зверскую рожу, изобразил хрестоматийное: «Тс-с», – прижав палец к губам. Для пущей доходчивости погрозил кулаком и снова развернул его скаутским салютом в три пальца: «За веру, Царя и Отечество».

– Понятно, – хмыкнул Иванов (второй) и повторил. – По команде «три». Раз…

Храпов загнул один из трёх пальцев…

Защита

Поручик польских улан Марек Котовски и впрямь меньше всего ожидал сейчас удара в спину, хотя за время, прошедшее с формирования их волонтёрского полка, не ждал уже и «Ни доблестей, ни подвигов, ни славы…». Марек сознательно перефразировал строку из стихотворения русского поэта, памятного со школьной скамьи.

И дело даже не в том, что уланы его, в большинстве набранные из спортивного общества «Польский Сокол», в этом мешковатом «№ 3» – комплекте униформы рейхсвера, – никак не хотели напоминать доблестных предков 1812 года, но и потому, что командир, полковник Борис Шармах, даром, что польского происхождения, не видел в них таковых. Вместо лихих атак кавалерийской лавой им всё чаще доводилось волками рыскать в прифронтовой полосе, подчищая тылы наступающей немецкой армии. А как бы уважительно ни отзывалось об этой их роли германское начальство, радостным румянцем заливали такие похвалы только толстощёкую морду пана Бориса. Гордыня же поручика Котовски, наоборот, никак не могла избавиться от смрадного душка всех этих наскоков на мызы и деревни, где всегда можно было как нахватать сотню пленных почти без боя, так и напороться на геройское упрямство какой-нибудь дюжины калек, заночевавших на сеновале… Которых сжечь ко всем свиньям зачастую оказывалось легче, чем выкурить. Нет, даже когда русские зимой напирали и приходилось бежать, было азартнее, больше похоже на войну, пся крев!

Одним словом, только деда Болеслава – участника великого восстания 1864 года, оставленного далеко позади, в Кракове, – вдохновляла новая судьба ягеллонского студента. Сам же Марек начинал потихоньку мечтать о возвращении в университет, где ненавидеть царизм в кабачке «Бочонок счастья» было куда как веселей и уютнее, красноречивее, в конце концов. Не то, что теперь выслуживать «волю» – самому в неволе…

Вот как сейчас. В очередной раз его бравые уланы спешены, чтобы служить оцеплением станции, где «колбасники», прибывшие из-под Руана, и значит, куда менее опытные в маневровом бою, чем его конники, уже битых четыре часа пытаются взять железнодорожный узел. Который даже неизвестно кто обороняет! Не имелось в городе никаких, сколько-нибудь значительных, боевых частей, – так объяснял им штабной курьер накануне.

«Тоже мне вояки, – сделал окончательный вывод поручик Котовски. – Пошло и скучно».

Марек, вынув из портсигара папироску, присел на корточки у костра, разведённого расторопным капралом, выхватил из-под походного котелка дымную головешку, раздул багровый кончик до позолоты…

И едва не обжёгся, выронил головню, когда услышал сакраментальное:

– Руки вверх! – и по-русски, естественно.

Хоть и не было особого мастерства у нападавших в смысле скрытности – и лязг амуниции был довольно предательский, и топотали как на плацу, но за шумом боя, не так уж далеко разрывавшего провинциальную тишь и затхлость, номер прошёл.

– Матка бозка! – чуть слышно ахнул хозяйственный капрал, выронив окуньков, раздобытых в рыбных рядах базара со складской стороны узла.

Оттого-то он, выскочив лицом к другой стороне, к окраине, и увидел их первым.

Бегущих с напряжёнными лицами, с винтовками наперевес, и как-то совсем не в том направлении, как ожидалось, – в сторону окружения, а не прочь.

И увидел прямо на него, капрала, судя по выпученным на него глазам, бегущего самого настоящего жандарма. С двуглавым орлом на мерлушковой шапке, с кавалеристской саблей наголо в одной руке и «смит и вессоном» в другой, – ну, прямо дежавю из довоенной жизни. Так и хочется закрыться в шкафу с гирями, как во время обыска в их спортивном обществе, – попятился капрал.

Но так же, как и тогда, прямо столбняк хватил, когда жандарм гаркнул, топорща усы:

– Куды, тля!

Только теперь как-то растерянно и вразнобой захлопали винтовочные выстрелы, в ответ громыхнул чуть ли не залп, и гавкнул по-бульдожьи «смит и вессон», – правда, пуля влепила под ноги капралу, подняв пыльный фонтанчик.

Тоже по довоенной привычке, судя по всему.

– Не стрельте! – взвизгнул капрал.

Окуньки, словно очнувшись, затрепыхались у его ботинок.

– Курвена… – вырвалось и у поручика.

Несколько серых шинелей распласталось на закопченном гравии насыпи со всем своим безжизненным содержимом; впрочем, пара ещё размахивала полами и обшлагами с угловыми нашивками, подвывая.

И вой этот подействовал.

– Пшепрашем пана? – через силу и через шляхетскую гордыню выдавил поручик.

В лоб его сверху вниз смотрел чёрный зрачок пистолетного дула.

– Поляк, что ли? – недовольно поморщился его хозяин.

Если только Марек не галлюцинировал сейчас – то лётчик: вон, и общеизвестная «курица» с пропеллером в лапах на клапане френча виднеется под кожаной курткой.

«А командует каким-то пешим сбродом?»

– Пилот? – с ударением на первый слог удивился поляк, в свою очередь.

– Пилот, – машинально передразнил Кирилл. – С неба, видишь, упал. Да, ладно я, падший, – что с тобой делать-то?

Секунду назад его занимало только одно – обернётся или нет чёртов «немец»? С одной стороны – не обернётся, – хорошо, дальше проскочат без пальбы; с другой, – не в спину же стрелять, не палач ведь. А тут вон ни орёл ни решка, – на ребро встала судьба-копейка. Встала промеж серых фигур, пригвождённых к дощатому боку вагона с ловким жандармским умением – ноги шире, руки врозь: «Не оглядываться, тля!»

– Скажи своим, чтоб не дёргались. Ни к чему эти… «души прекрасные порывы», – подмигнул Кирилл поручику, но и пригрозив маузером. – Где остальные?

У костра они застали врасплох не больше полудюжины вояк с уланскими, как понял теперь Кирилл, лампасами на штанах, да конфедератками, притороченными к сваленным в кучу опойковым ранцам сугубо из ностальгии – парадов не предвиделось.

– Патрулём ходят, – неопределённо мотнул головой поручик, приходя в себя.

– Ну и пусть себе ходят, – секунду подумав, решил Иванов (второй). – Мы тоже пойдём, пожалуй.

– Куда? – нелепо спросил поручик, спросил, оттягивая момент, от которого заранее лицо пошло красными пятнами стыда.

– Куда-куда… К своим, конечно, – махнул русский длинным дулом маузера за дощатую баррикаду вагонов, где вяло, но всё же ещё грохотал бой.

– Не мо́гу пустить, – выдавил из себя поручик.

– Понимаю, – на удивление легко согласился лётчик. – А ты и не пускай. Ты нас отведи куда надо. А надо нам вот туда, – кивнул он за исписанный мелом и трафаретами бок товарного вагона, как раз, вздрогнувший от недалёкого взрыва.

– Но пане…

– Я разве предложил? – нехорошо улыбнулся Кирилл, заметив нерешительность в глазах улана.

Кабинетные разговоры.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД. Кабинет А. И. Иванова

– Все вроде получается нормально, – доложил Глеб Михайлович Садовский. – Первый пакет документации в Николаеве уже получен, второй – одновременно с «флейтой», как вы изволили выразиться, – через неделю отправится туда же.

– Да, хорошо, – кивнул Алексей Иванович, не отрываясь от разведсводки, присланной с юга ротмистром.

– Надеюсь, режим секретности будет соблюдён? – поинтересовался Венцель. – А то меня не оставляет впечатление, что германцы как-то слишком информированы о наших новинках.

– Не надо преувеличивать их успехи. По крайней мере в военно-промышленном шпионаже, – обиженно буркнул капитан 1-го ранга.

– И приуменьшать – тоже, – не поднимая головы от бумаг, отозвался статский советник.

Глеб Михайлович попытался успокоить.

– Если, не приведи господи, на судостроительном шпики как-то доберутся до чертежей аппарата, наружной части, то всё равно понять никто и ничего не сможет. Какие-то переключатели, токосъемники, реле – мало ли, для чего это всё предназначено. А чертежей задающего вала в природе не существует.

– Как же его делают-то? – поднял брови Иван Артурович.

Садовский на пару секунд замялся.

Статский советник поднял голову, встретился взглядом с капитаном 1-го ранга и чуть заметно кивнул.

– Нет, я не настаиваю, – быстро сказал Иван Венцель. – Да что там, простите глупое любопытство. Но я вообще-то присутствовал при той беседе, когда Глеб Михайлович приводил сюда изобретателя, Каретникова.

– На вас правило разделения информации не распространяется, – благожелательно сказал статский советник. – Более того, я хотел бы вашего участия в организации некоторых текущих дел по поводу этой «флейты». Ваши связи в жандармском управлении как раз кстати. Глеб Михайлович вас полностью введёт в курс дела. Мне, кстати, тоже интересно: как там Никандр, кажется, – болезнь не прогрессирует?

– Никанор, – деликатно поправил Иван Артурович.

– Так что там? – кивком поблагодарив штабс-капитана, переспросил Алексей Иванович.

Вот тут-то и оказалось, что Садовский, настояв при помощи бывших соучеников и сослуживцев и в военно-техническом комитете, и в Главном управлении на срочной поддержке изготовления и установки на достраиваемый линкор «аппарата Каретникова», о такой прозе, как состояние здоровья, тем паче бытовые условия братьев-изобретателей, и слыхом не слыхал.

Методика старшего командира: реши главные проблемы, отдай приказы – а о конкретике исполнения должны позаботиться лейтенанты, мичманы, баталёры и иже с ними.

– Проверю и доложу, – пообещал каперанг.

Затем вполголоса рассказал штабс-капитану Венцелю, что господин изобретатель прибудет в Николаев самолично, для настройки аппарата и обучения артиллерийских офицеров, – но это позже, непосредственно перед сдаточными испытаниями.

– А если окажется, что с этой вашей «наружной частью аппарата» в Николаеве напортачили – кто, как и когда исправлять будет? – спросил Иван Артурович.

– Что это за слово – «напортачили»? – вскинулся Садовский. – Странный жаргон у вас, господин штабс-капитан.

– Прошу прощения. Действительно, площадной жаргон. Очень уж зарекомендовали в народе себя портачи, ремесленники то есть, качеством продукции.

– Не забывайте, речь идёт о военном заказе! – не унимался Садовский. – И не ваши «портачи» работают, а казённого завода мастера!

– Да-да, – отозвался статский советник и продолжил с не сразу понятной интонацией, но подняв со стола листок разведсводки, составленной ротмистром Буровским по сообщениям причерноморской агентуры: – Вот, после обстрела Эргели и Зунгулдака турки подобрали 57 неразорвавшихся снарядов калибра 305. Наших снарядов, – уточнил он, хотя в этом уточнении не было никакой необходимости: кто, как не наши линкоры, могли палить из двенадцатидюймовок по гаваням Угольного района Турции.

Наверное, с четверть часа в кабинете главы разведслужбы двое ближайших помощников статского советника наперебой вспоминали случаи аварийного отказа и поломок военной техники, корабельного оборудования и собственно оружия. И продлись этот разговор ещё хоть на четверть часа – наверняка бы пришли к выводу о снижении качества выпущенного в военные месяцы, а быть может, и о саботаже.

Но Алексей Иванович заговорил сам – и спорщики замолчали.

– Саботаж или попросту неумелость – это второе. Не только у нас, кстати: у германцев поменьше, но тоже проблемы, а у австрийцев, сами знаете, как бы не похуже нашего. Я о другом… Вот эта «флейта»… По случаю же за неё взялись, а что вообще заниматься таким не наша забота – так и говорить нечего. А сколько «флейт», «фисгармоний», «роялей» и бог знает чего ещё, закопаны в бумагах и, похоже, счастливого случая и не дождутся? Верю я, что этот «аппарат Каретникова» чуточку поможет в этой нашей дурной игре в прятки-догонялки, которая уж полгода как происходит на море. А если бы все «инструменты оркестра» заиграли – как бы тогда?

Вопрос был явно риторический.

Но штабс-капитан, у которого порывы горячности и увлечения теориями удачно перемежались трезвыми рассуждениями, всё же ответил.

– Ни один, ни десяток «оркестров» на тысяче верст фронтов, да на трёх морях, слышны не будут. Если б сотни, тысячи, а так… Дали б нам хоть пару лет передышки – встряхнуться да перевооружиться как следует, – вот тогда…

ГЛАВА 15. МЕСТО ВСТРЕЧИ ВООБРАЗИТЬ НЕЛЬЗЯ…

Близ железнодорожного узла Обертау

– Тут моя знакомая живёт, из железнодорожных, – натянула Марта вожжи возле бревенчатого домишка, приткнувшегося к колеям, убегающим на восток. Домик стоял на отшибе даже от околиц Обертау, как форпост железнодорожного узла. Первый теперь за линией фронта, последний на оккупированной территории, – сегодня по крайней мере, а как там дальше? Загадывать не приходилось. И в зимнее затишье мало кто мог сказать уверенно, где вразброс стоят наши части, куда тихой сапой просачиваются немцы…

– Она стрелочница, – продолжила Марта, раздельно выговаривая неслышный стык согласных. – Сыны её – кочегары оба, муж – путевой обходчик, а дед их водовоз, воду возит на водонапорную башню отсюда вот, – она махнула плетёной рукоятью кнута на серо-зелёную, колко ощетинившуюся стену осоки с изрядной брешью просеки. – Тут вам хорошо спрятаться будет. Есть куда уходить, если что… – добавила «весёлая вдова», должно быть, имея в виду, что зарослей осоки на пологом берегу реки, расходившейся тут с железной дорогой в разные стороны, хватило бы и на целый полк со всем обозом.

Коляска подкатила к полуоткрытым от перекоса ветхим воротам:

– Рита! – звучно, грудным голосом, позвала Марта, приподнявшись на козлах.

Она крикнула ещё несколько раз, пока, не дождавшись ответа, Вадим не выскочил из экипажа, не взялся за дощатое полотно, которое, впрочем, не поддалось даже, когда вздулись жилы на его побагровевшей шее.

Арина бросилась помогать, ворча:

– Потом полчаса будешь мошек в глазах разгонять.

Со скрежетом ворот появилась наконец и хозяйка с качалкой для теста в руке и с соответственной решимостью на лице, немало напугавшей Арину.

Она загородила собой Вадима, увлечённого борьбой с заржавелыми воротными петлями:

– Мы только…

Мельком глянув на незваных гостей, сухопарая воительница в домотканой рубахе навыпуск машинально сунула перепачканную мукой качалку в руки Арине, свои руки оттёрла о тощий зад.

Кажется, не надрывный скрежет старых ворот выманил её из дому.

– Здравствуй, Марта. Не узнала. Рут сказал никому не открывать без него, – как-то рассеянно объяснилась она с приятельницей и, подобрав домашние юбки разом с подолом выпростанной рубахи, торопливо выскочила на рыжую гравийную насыпь колеи.

– Господи, что будет? – донёсся её тревожный голос. – Откуда они тут? Сейчас?

Иванов (первый) также перевёл взгляд на горизонт, очерчивающий, надо полагать, теперь и линию фронта. Над ним, разрастаясь бурым пятном, как от машинного масла, безошибочно угадывался дым. Дым паровозной трубы.

– Но Рут говорил, что начальник станции успел позвонить в Гробин, – растерянно и словно оправдываясь, протянула жена обходчика. – Зачем же они Порфирия послали?

– Пэ… Порфирия? – переспросил Вадим.

– Его «Кукушка». «Коломенский усиленный», маневровый.

Женщина обернулась с недоумённой гримасой на лице, перевела взгляд с одного на другого, будто ища ответа у этих гонцов «конца света», и пожала костлявыми плечами:

– И куда ему, скажите, пути перевести?

– Хоть бы в тупик не отправила! – машинист натужно, как деревянную пробку из винной бутылки, выдернул самоё себя из маленького окошка кабины. Схватился было за кран гудка, но передумал – «ни к чему до времени привлекать внимание», – и просто перевёл рычаг управления на малый ход.

Клубы пара на секунду затопили кургузое рыло паровоза. Зашипели, сбрасывая давление, клапана цилиндров. Невесть откуда взявшаяся кудлатая Жучка увязалась за «толкачом» размашистым, не по породе, галопом и отчего-то молча, будто посвящённая в конспиративность операции, взялась провести «диверсантов» куда следует.

Именно – к потемневшему бревенчатому домишку стрелочника.

Машинист Порфирий Анисимович вышел на крохотную площадку перед кабиной, грузно навалился на поручни, заглядывая вперёд паровоза. Из-за его невысокой, но вполне себе внушительной тушки, обеими руками держа непокорную шляпку, выглянула и Кира.

Только что она пережила первое впечатление – увидав бурые черепичные крыши, зелёный окисел кровли костёла, невзрачную башенку ратуши…

Всё как на копеечной открытке провинциального самомнения, – в иной раз и в окно вагона не глянула бы, – но теперь, когда это не безымянный, убегающий в беспамятство городишко, а чуть ли не главный параграф судьбы… по крайней мере сегодня. Теперь, увидев его, она испытала то, что недавно поэтически называла катарсис. Теперь же просто дрожь, из-за которой не слушались ни руки, ни ноги. Ведь тут…

– Они тут! Боже, как здорово! Повезло же как! – дрожь мигом пропала, пропала и шляпка-таблетка, как только девушка всплеснула руками.

Нетерпеливо егозя, подскакивая и с детской беспардонностью опираясь при этом на покатые плечи примерного семьянина, она заставила бедного Порфирия Анисимовича даже покраснеть, даже сквозь загар и рыжесть машинного масла:

– Да в чём же вам повезло, барышня? – со вздохом закатил он глаза. – Это ж только домик обходчика. Тут на отшибе германца и нет ещё, не дошёл или, напротив, прошёл уже. А до станции с вашим составом… – он обернулся, и, обнаружив, что без шляпки у диковинной «персиянки» пропал и последний намёк на «нормальность» – волос-то, прости господи, с гулькин… и не хвост даже. Так, чубчик гимназический.

– А до станции ещё больше версты… – облизнув пересохшие губы, закончил, наконец, машинист. – И всё под немцем уже. Это уж как пить дать…

– Зато они. Они здесь! – кажется, вовсе не обратив на его слова никакого внимания, всё егозила странная девица. – Да вы останавливайте, тормозите уже!

– Да кто? Кто здесь-то? – насторожился машинист, отмахивая ладонью вихрь пара, будто он мешал рассмотреть…

Пароконную коляску, из-за поднятого кожаного верха которой высунулось бледное настороженное личико, обрамлённое растрёпанными светлыми локонами, – совершенно Кире незнакомое. На козлах коляски сидела какая-то молодица из местных, судя по шали в шотландскую клетку и кружевному чепцу, из-под которого также золотистым вихрем выбились волосы – точно на сеновале ночевали обе, и…

«И обе красивые», – отчего-то кольнуло в груди, немного, но всё же мешая той радости, что её наполнила, когда Кира разглядела…

Первым – брата Вадима, вышедшего из-за перекошенной створки ворот и идущего к насыпи неуверенно, но точно заворожённого надеждой, а потом и…

Нет, всё никак ей не удавалось разглядеть брата Кирилла, но это, понятное дело, потому, что, тормозя, паровоз стравил пар из котла, затопивший всё, что ближе. Но вот и он откатился назад, обнажая насыпь.

На которой одна только бабёнка стояла в домотканой рубахе, озадаченно скребя в тёмных с проседью, неряшливо скрученных волосах.

– А где Кирилл? – негромко, как сдержав саму себя, вернее, сдержав крик, спросила Кира.

Политическая хроника

Морской министр Великобритании У. Черчилль утвердил план, который предусматривал последовательное уничтожение турецких береговых батарей и фортов огнём корабельной артиллерии, очищение пролива от мин и прорыв англо-французского флота в Мраморное море, для захвата Константинополя. Начало операции назначено на 19 февраля 1915 года.

…Кирилл, почёсывая суточную щетинку на щеке, с незаинтересованным видом ожидал окончания разговора польского улана-поручика и немецкого оберст-лейтенанта, раздражённо вышагивающего вдоль наспех сооружённой баррикады из мешков с углем.

И устройство баррикады из малопригодного материала тоже раздражало герра оберст-лейтенанта до крайности:

– Ещё бы бочки с керосином натаскали! – в который раз выбивал он угольную пыль из оливково-серебристого сукна шинели.

Каждая пуля, попав в баррикаду, выбивала длинную струйку чёрной тонкой пыли. А после попадания русской трёхдюймовки уголь и вовсе алел и дымился, как в топке печи.

– Что вам здесь понадобилось, герр поручик? Что, у вас своих дел нет там? – немец неопределённо мотнул острым подбородком через плечо назад, где только теперь увидел нестройную толпу в куцых кавалерийских шинелях.

И почему-то преисполненную такого воинственного энтузиазма, какого давно уже нет у его подчинённых, с досадой признался себе лейтенант: винтовки у всех «In die Balance!», рожи напряжённые – как будто им вот-вот «Fouer!» скомандуют.

«Чёрт разберёт этих поляков. То их в поле не выгонишь, то рвутся в бой, словно им взаправду собственное королевство вернули…»

– Нашли уже этих, которые разбежались? – спросил оберст-лейтенант.

– В каком-то смысле, – странно ответил поручик, глядя куда-то вбок.

– Это ж в каком? – уставился на него немец, пытаясь поймать взгляд. – Мне так ваш «смысл» неизвестен совершенно.

– Они тут, – не сразу и словно нехотя произнёс поляк.

Оберст-лейтенант машинально обернулся, поймав себя на лёгкой судороге в спине. Беспричинной и безотчётной. Точно, и в самом деле, обдало вдруг со спины ветром, под самую шинель, до костей.

Никогда он особенно и не присматривался к тем полякам, но тут вдруг с первого взгляда, ну, может и не с первого, а как только заметил – спросил себя: «Что это у них всех штаны разносортные?»

Виданное ли дело, – в армии, где за портки комплекта «№ 4», надетые в выходной день вне строя вместо воскресных строевых «№ 5», можно и на гауптвахту угодить. И вдруг такое ассорти?..

Ответа он так и не дождался. Вернее, – не расслышал. Но то, что ответ этот был – понял.

Чуть погодя. После того как тупая боль в груди опрокинула его на эти проклятые вонючие угольные мешки, и уже лёжа на них, – увидел.

Вот он, ответ, – в разодранных ртах этих странных «уланов», скачущих прямо через него, через голову…

«Но, кажется, не в атаку…» – последнее, о чём успел подумать оберст-лейтенант, прежде чем этот чёртов уголь засыпал ему даже глаза…

Встреча.

Железнодорожный узел Обертау

– Что это у них там творится? – артиллерии поручик с незатейливой фамилией Сидоренко всматривался в смотровое окошечко бронещитка путиловской полевой трёхдюймовки.

Затем, уступив окошко наводчику, он рискованно высунулся поверх откидного верха щитка. Как ни странно, в зелёную сталь брони не щёлкнуло ни единой пули.

Там, на той стороне густой рельсовой чересполосицы, и впрямь, происходило что-то непонятное.

Стрельба, прежде ведшаяся вполне себе «дежурно» – сначала застучат наперегонки два-три «бергмана», бахнет немецкая полковая пушка, полетят рубчатые шары «Kugelhandgranate», – вдруг прекратилась. Затем там вдруг вспыхнула короткая, но ожесточённая перестрелка. И как будто даже не имевшая отношения ни к его, поручика, расчёту, ни к караулу 55-го спецсостава, ни даже к упрямцам-жандармам их железнодорожного департамента, не пожелавшим разбежаться с прочими своими собратьями.

Особенно наводилась такая мысль криками там, за баррикадой угольных мешков и деревянных ящиков с малопонятным тряпьём.

«С чего бы им там разораться? Ладно, если в атаку идти – есть повод».

А так… Ан нет. Кажется, пошли. Но опять-таки странно как-то. Вроде как вопреки. Вон из-за баррикады вылетела спиной вперёд серая фигурка и покатилась по выжженной траве кожаная кайзеровская каска с пикой в сером чехле. Взмахнул кто-то руками, упал. И, снося на пути баррикадный хлам, буквально в один узкий проход, на путевую межу ринулись немцы, каких они раньше не видели.

«Какие горячие парни, однако… – невольно поёжился поручик Сидоренко. – Даже своим морды понабивали, кто идти не хотел! И главное…»

Никакой тебе обычной немецкой педантичности с разворотом в стрелковую цепь по фельдфебельскому свистку. Никакого тебе: «Айн, цвай, драй…» – ритма.

– Заряжай! – сам себе скомандовал Сидоренко.

А больше ведь и некому уже скомандовать. Весь его расчёт лежит уже, кто на чёрном краю воронки, кто у сошников лафета. Остался только парнишка-наводчик – подарок судьбы, бог весть откуда взялся – и расспросить некогда было, сказал: «Умею!» И впрямь сумел.

Сидоренко схватил из разбитого ящика снаряд, кинул в казёнку, выглянул снова в окошко.

Валят, что горох из прохудившегося куля. Срывают на ходу шинели.

– Наводи… – уступил место вихрастому своему наводчику.

Тот умел бить прямой наводкой, не заглядывая в дуло, чуть ли не на ощупь. Но сейчас отчего-то не бил.

Поручик обернулся.

В пухлых губах паренька улыбка блуждала самая идиотская.

Поручик даже опешил:

– Ты чего? Стреляй давай.

– Не надо стрелять, – покачал ушастой головешкой паренёк. – Там мой брат.

Мемуар:

Фельдмаршал лорд Гораций Герберт Китченер, военный министр Великобритании:

«Если флот прорвется, Константинополь падёт сам, а вы одержите победу… не в сражении, а в войне».

(Напутственное слово генералу Гамильтону)

ГЛАВА 16. И ОПЯТЬ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ УЗЕЛ ОБЕРТАУ

Вадим

Что бы там ни имел в виду доктор Бурденко, настаивая: «И покой, милостивый государь, совершенный покой!» – но явно не то, чтобы, намертво вцепившись в поручни, хоть и с умиротворённой гримасой, пациент его мчался на носу паровоза. Стоял прямо под клёпаной крышкой с цифирью, точно резная фигура под бушпритом галеона, утопая то и дело в дыму и пару.

Арина, оставшаяся в двери кабины, просто извелась вся, выглядывая:

«Как он там?..»

Но всё, что она могла сделать, – заранее туго забинтовать оперированную голову Вадима и настоять, чтобы не «лихачил»: вынул, как все пехотные, металлический ободок из фуражки, чтобы опали, обвисли поля – так уж точно не слетит, а главное – не будет рвать ремешок на ветру и «ломать» голову.

В кабине оставались ещё Порфирий с Кузьмой – как без них?

Кира же, оправдывая репутацию «барышни нервической», всё время до того страшно горячившаяся, вдруг впала в ступор, уставившись огромными чайными глазами прямо перед собой. О чём думала?

Марта, в этот раз понятливо, не порывалась даже забраться в «Кукушку» и ехать со внезапной компанией – и некуда, да и без того наверняка заслужила розыск своей персоны полевой жандармерией немцев.

До «узловой», Обертау, было совсем недалёко, но Порфирий предпочёл разогнаться – и от его «предпочтений» спина у Кузьмы была уже разрисована угольными бороздками пота. Так что ему уже и всё равно было, что там творится за пределами ревущей топки, и чем всё закончится.

А разницы – там и тут – было немного.

Чем ближе к станции, тем больше там было от «топки», от «адовой», – по крайней мере именно так и казалось старому машинисту Порфирию. Но некогда было не то, что испугаться, но даже подумать: «И кой чёрт меня утянул в эту адову топку?»

Упомянутая «нечистая сила», словно исполнив свой «чёртов» долг по совращению Порфирия, вдруг угомонилась, даже смотрела не туда, куда все, а на порыжелый ото ржи циферблат манометра, – будто соображала в нём чего?

А там же, куда смотрели все…

Уже окончились заборы, пронеслись по сторонам крайние мещанские дома в один-два этажа под красной черепицей, красным кирпичом размазались конторы и склады. Вот и первый немецкий часовой недоумённо нахмурился под кожаной каской с пикой; потянул было ремень «маузера» с плеча, да передумал: «Не моего ума дело».

Чуть далее – офицер, беззвучно орущий на команду железнодорожных сапёров; он так и остался с открытым ртом.

Но вот уже третий – юный фенрих – оказался сообразительней прочих, замахал стеком на свой взвод, и дула винтовок проворно уставились навстречу паровозу, идущему «не оттуда». Однако и он не поверил глазам своим, побежал с кем-то советоваться.

И в результате выигранных этим совещанием секунд «Кукушка» уже пересекла ажурную тень водокачки, уже впереди показались пороховые дымы – сизым облаком, явно отличные от чёрно-бурых дымов пожарища.

Железное эхо колёс загрохотало под навесом складского дебаркадера, когда Вадим, чувствуя себя на носу паровоза, словно на эшафоте за миг до казни, вновь открыл глаза, на секунду прикрытые от усталости.

Открыл – и увидел:

Впереди, лихорадочно суетясь, серые фигурки стаскивали к рельсам пропитанные креозотом рыжие шпалы. Вот-вот и перекроют путь…

Иванов (первый) сбросил своё секундное оцепенение и выдернул из карманов чёрной флотской шинели свой куцый «командирский» наган и трофейный увесистый «люгер»…

Странное дело: он уже после операции пробовал стрелять и убедился: острота зрения резко изменилась. Почему – неясно: то ли контузия, от которой иной раз и вовсе слепли, так распорядилась, то ли операция что-то наладила. Как бы там ни было, он хоть и раньше не жаловался на зрение, но теперь в глазах будто кто резкость навёл. На спор стал сшибать спичечный коробок с полста шагов…

Выстрелы пистолетов были едва слышны за лязгом, стуком и шипением паровоза, но результаты оказались вполне очевидны: шпалы для заграждения так и не подоспели. Зато среди их бурой свалки теперь торчали короткие егерские сапоги.

Тем не менее «Кукушка», стравив пар, почти остановилась.

Перекрестился Кузьма, спрыгнул на гравий и рысью бросился вперёд паровоза. На миг запнулся, обернулся к лейтенанту с молитвой в глазах.

Вадим, по-прежнему стоя на узкой железной площадке на носу паровоза, успокоительно ему кивнул и даже поощрительно махнул «люгером», мол, вперёд, прикрою!

Кузьма бросился к «кувалде» – рычагу стрелочного перевода.

Пуля, сверкнув искрами, чиркнула у лейтенантского погона Вадима по крышке котла. Вадим, почти не глядя, пальнул через плечо…

Политическая хроника

3 марта 1915 года британский посол Дж. Бьюкенен сообщил Николаю II о готовности союзников произвести высадку десанта на полуостров Галлиполи и о решительном согласии Греции направить туда свои три дивизии, в тыл группировке турецких войск, обороняющих полуостров. В дальнейшем эти войска, возглавляемые царём Константином, разовьют наступление на Константинополь и захватят европейскую часть столицы Османской империи.

Николай II в ответ на это заявил, что ни при каких обстоятельствах не хочет видеть греческих солдат в Константинополе. А королю Константину там вообще нечего появляться.

Когда эта новость достигла Афин, правительство Венизелоса, приверженца сближения с Антантой, пало, и 7 марта было сменено новым, с прогерманскими взглядами.

Греция вступила в долгую полосу политической нестабильности, во время которой происходили и частые смены правительств, и фактическое двоевластие, и два изгнания короля Константина I, и его отречение от престола в пользу своего старшего сына.

Железнодорожный узел Обертау.

У последних защитников

…Ещё один из немногих неразбежавшихся железнодорожников с алыми погонами на гимнастёрке скатился со штабеля брёвен, – не затих, завозился, маниакально подзывая кого-то, наверное, матушку, – и это вряд ли к лучшему.

Щепа веером полетела с верхушки штабеля, сбритая пулемётной очередью…

Ополчение, оказавшееся волею случая в подчинении майора Мудрова, таяло прямо на глазах. Их и было-то:

Солдаты-железнодорожники, которых и по штату была полурота – осталось чуть.

От сводного полка, что на том конце станции ждал по теплушкам отправки на переформирование – кто «не тудой» побежал, да остался, – наберется штыков этак с полста.

Его матросов из сопроводительного караула – с взвод.

Ремонтная команда какого-то артиллерийского полка при двух с половиной полевых пушках. То есть две успели отремонтировать – и одна из них экономно погромыхивает до сих пор, а другую уже гранатами засыпали немецкие гренадеры. Третью, без прицела, бросили.

Да вот нежданная прибыль – конвой жандармского управления частью вернулся, – вдруг да ещё и с боем? Это при том, что сами арестанты армейской контрразведки все тут. Кто жив ещё.

Ну и, конечно, пассажиров в мундирах с десяток, – тех, кому мундир остаться велел, не глядя на погоны нестроевых военных чиновников или нашивки ранения…

Если подумать, то «свезло» им с мундиром, как чуть ранее ему самому – Мудрову. Будто он, мундир его, сам решил нюхнуть-таки пороху. Сколько ж можно учебным стрельбищем довольствоваться. И вот теперь…

В который раз порхнули во все стороны подпалённые вороны головешек о дымных хвостах – траншейная немецкая пушечка с дубовым их немецким педантизмом грызла уже пылающий товарный состав. Но всё-таки вылетел из дыры вагона и унтер – бородач с «Георгием».

«Жалко… – майор прочистил от грохота ухо мизинцем в перчатке. – Полезнейший был дезертир, заматеревший и в наступлениях, и в отступлениях. И, кстати, что это немец опять разрезвился?..» – прервал Савва Мудров сам себя.

Похоже, снова атака. Пулемётные очереди слились. Винтовочные сбились заполошным гвалтом.

Майор, взведя курок штатного нагана, решительно зашагал по скрипучему гравию вдоль своего – непомерного, как для имевшихся сил, – фронта, но запнулся, попятился, зло морща бледную по-штабному физиономию:

«Этак до возвращения наших и не продержимся…»

Навстречу как бежал с парой громоздких фугасных гранат полусогнутый, так и зарылся в рыже-масляный гравий ещё один из его подчинённых, причём подчинённый не по несчастному случаю, а по команде – старший минёр в чёрном матросском бушлате. Чуток не добежал до груды сосновых брёвен в красной коросте…

«Это я правильно сделал, что не стал оборонять эшелон под его же колёсами», – в который раз похвалил сам себя майор в нервном испуге-восторге первого боя. – Выдвинул оборону вперёд, к составу, удачно гружённому фортификационным материалом, проще сказать, брёвнами и щитами для блиндирования»…

Хоть теперь и ясно уже, что германское командование странным образом знает, что это за эшелон прячется позади брёвен и щитов. Чего ради упёрлись тут русские. Вон пушечка их лупит исключительно в вагоны на первых путях, загораживающие ей сектор обстрела. Даже в штабеля и россыпи брёвен палить не рискуют – а значит, понимают, что, не дай бог, свистнет мелкокалиберный снаряд в дощатый бок позади их с трафаретом: «7 Ос», и…

Не то что станции – городка не останется.

«Так что, может, и стоит отступить под самые колёса “седьмого особого”?.. – запоздало засомневался Мудров в своей тактической смётке. – Бросить к чёрту случайное счастье – полевую трёхдюймовку, которая после починки в городских мастерских так и не поспела на погрузку вместе со своей приёмной командой? У них, поди ж ты, и снарядов нет уже…»

Это вполне можно было проверить голосом, пушка-то правее была всего метров на сто – надёжно прикрывала фланг пробоем между составами, но майор по привычке взялся свободной рукой за массивный морской бинокль и увидел:

Странная эта злосчастная трёхдюймовка! Прислугу её перебили почти сразу, один только поручик остался. Так тут же среди арестантов нашёлся мальчишка-артиллерист, наводчик от Бога, которого, похоже, и не арестовали даже, а за ухо назад повели с фронта, и причём не к мамке под подол, а на курсы гардемарин, которые он не окончил и откуда на фронт бежал.

Теперь к той же пушке ещё и лётчик приписался, Бог весть с каких небес свалившийся. И очень кстати, кстати свалившийся, – прямо манна небесная.

– Но какая-то не очень сытная, – вздохнул майор Мудров. – Ни людьми, ни боеприпасом…

«Нет, долго не протянем, – мысль эта пришла ему в голову, как ни странно, уже после того, как майор отстрелял весь барабан револьвера и, казалось, сам лично отогнал мешковатые серые фигурки обратно за обрушенный угол грузовой конторы. И снова как-то тоскливо подумалось: – Посоветоваться бы с кем?»

Надо бы посоветоваться – что дальше делать-то? Патроны на исходе. Гранаты давно уже немцы «подносят» смельчаку из конвоя – Храпову.

Но посоветоваться и, положа руку на сердце, тем самым разделить ответственность, было не с кем. Вместе с неожиданной подмогой прибыл один только офицер – и тот сведущий в «делах земных» ещё меньше его, майора.

Лейтенант Императорского военно-воздушного флота прорвал осаду с ещё более разношёрстной ватагой жандармского конвоя.

Сам же Савва Мудров только по форме – чёрному мундиру с портупеей да галифе, – казался пехотой. Ибо майор был майор корпуса морской артиллерии, да ещё буквально перед войной вышедший в отставку «с мундиром». На чём, собственно, и «попался»…

– Всё равно, Савва Ильич, днями получите назначение, – озабоченно бормотал контр-адмирал Аджаров. – Какая нынче отставка? Для проформы домой съездите, чтоб канцелярию зря не мучить переписью бумаг, и снова милости просим на действительную. А раз уж всё одно вам на запад… – неопределённо махнул он серебряной оправкой пенсне. Тут у нас, где-то под Гробиным, в железнодорожной бестолковщине эшелон застрял. Воистину золотой эшелон, скажу я вам. Называется «7-Особый». Им из Либавы, в предчувствии её оккупации немцами, вывезли запасный арсенал боеприпаса головного калибра. Целый эшелон в семь вагонов выстрелов от 125 до 305 мм. Само по себе – кладезь накануне неизбежной драки за Балтику. А учитывая, что выпотрошить русский шёлковый патрон в немецкую латунную гильзу особого труда не представляет… паче при одинаковом калибре «Канэ»…

Майор Мудров понимающе покачал головой.

– А вы у нас как раз по артиллеристскому боезапасу, Савва Ильич. Караул мы вам свой дадим, из минёров береговой охраны, для понимания. Смените, вот приказ, кто бы там ни был из железнодорожников – жандармы, армейцы, – всех в шею, и протолкайте вы его, эшелон, Христа ради, в Питер…

ГЛАВА 17

Кира и Кирилл

Как только сообразил Иванов (второй), что странный этот паровозик бегмя бежит из Гробина, сразу ему без всяких на то оснований и вопреки здравому смыслу подумалось: «Кирка?»

Ведь «вопреки здравому смыслу» – это как раз таки про неё.

– Ну да, Кирка, – уже вслух произнёс он с уверенностью констатации, как будто печать поставил, – как только разглядел в лохмотьях пара и за расплывшейся фигурой машиниста знакомую головку, которую не сразу и определишь – девичья или мальчишка с растрёпанной чёрной чёлкой.

– Кирка!

Как это часто случалось и как часто забавляло случайного зрителя, – хором почти вскрикнули сводные брат и сестрица:

– Кирка!

Порфирий Иванович чуть даже в окошко не выскочил прямоугольное, – начал уж было забывать о существовании девушки. Та, как выехали из гробинского депо, впала в какой-то столбняк, пугая машиниста расширенными карими глазами, – точно омут лесной, круто, дочерна, заваренный прелой листвой, да и самому Порфирию не до неё было как-то. И вдруг:

– Кирка! – звонко, над самым ухом.

Снизу – такой же крик.

И на подножку паровоза, прямо на ходу, вскочил молодой офицер со стрижеными английскими усиками, со шрамом, вздёрнувшим правую бровь, и…

– Куда, дурища, пригнись! – странно поприветствовал он барышню.

«Впрочем, не так уж и странно» – провалился куда-то желудок Порфирия, когда он сообразил, что звонкое постукивание, – будто скучающий молоток обходчика – это не что-то в шумном механизме паровоза, а пули, и ни черта не шальные…

– Прикрывай! – извернувшись, крикнул кому-то назад, через плечо, офицер.

Единственный пулемёт, оказавшийся в распоряжении обороняющихся – приданный караулу ручной «Мадсен», – поднялся вместе со старшиной первой статьи, запрыгал этаким странным ружьём с рогом магазина сверху затвора, застучал, сыпля гильзами…

– Как ты здесь?! – крикнул Кирилл внутрь кабины, но, заметив порыв Киры наружу, замахал на неё свободной рукой:

– Потом! Сиди тут! Я сейчас!

И тут же, уже собравшись спрыгнуть с подножки, добавил:

– Васька тут! Нашёлся!

– Где?! – совсем по-девчоночьи взвизгнула Кира, поджав кулачки к груди.

Радостно, будто в ночь накануне Рождества лет пятнадцать назад, под ёлкой.

– Гэ… где?! – лихо, так что у Арины сердце зашлось, перемахнул через поручень и старший Иванов. Вадим.

– Тут. Артиллерист! – малопонятно объяснил брат и, нетерпеливо отмахнувшись, потом, мол, уже машинисту скомандовал, всё-таки спрыгивая:

– Давай помалу назад…

– Ва-аська… – счастливо прошептала Кира, морщась, как всегда, когда просились на глаза непозволительные её натуре слёзы. – Васька, балбес…

Василий

Большего счастья вчерашний кадет «отдельных гардемаринских классов» Василий Иванов никогда не испытывал и, – уверен был, – что вряд ли испытает. Куда той карточке, которой гордилась и умилялась семья: «Трое в лодке, не считая собаки»! Где три Иванова, все в одинаковых соломенных канотье на глаза, в льняных косоворотках и закатанных до колена штанах, стоя в лодке, держат огромного скучного сома, выполняющего роль, надо понимать, весельчака Монморанси. И столько схожего горделивого довольства на схожих ивановских физиономиях, что…

«Эх, жаль, нет тут отцовой “Лейки”», – в который раз озирается Васька, с преувеличенной деловитостью приникший к визиру панорамного прицела, в котором ему нужды ни малейшей, – до сих пор наводил стволом, даже не заглядывая, как должно, в казённик. Что тут изгаляться даже прямой наводкой, если, раз пристрелявшись к рябому булыжному майдану, только и делай, что лупи, как скопится на нём довольно сутулых, по-крысиному серых фигурок. Но должны же видеть братовья, что и он теперь при ратном деле, и герой, – каждый раз оборачиваясь, Васька во фронт разворачивался, демонстрируя грудь артиллерии вольноопределяющегося подпрапорщика, с двумя галунами поперёк продольного на зелёном походном погоне, и – с солдатским «Георгием» IV степени на гимнастерке!

А рядом, выглядывая из-за броневого щитка орудия, стреляет из своего «маузера», прижав к плечу приклад-кобуру, брат Кирилл – авиатор.

Позади:

– Фэ… фугас, кажется, – вынимает из фанерного гнезда в снарядном ящике снаряд брат Вадим, моряк, и лихо, с железным шелестом, загоняет его в затвор. Правда, обратно, к ящику, бежит косоватым зигзагом, будто поддатый унтер.

Один чёрт. Картина самая что ни есть героическая, – три брата воюют с басурманами плечом к плечу. Русские Ивановы.

И они просто обязаны выжить. И непременно все трое. Чтобы однажды на террасе дядюшкиной севастопольской дачи, у самовара, к тому времени с красивыми жёнами и детьми, скрипящими трёхколесными велосипедами, вспоминать, куря дорогой «Оттоман» и подшучивая друг над другом…

Главное, выжить.

И очень важно, чтобы сейчас, чтобы здесь, где шансов выжить почти что…

Прорыв.

Ивановы в сборе

– Который? Этот?.. – отчего-то шёпотом спросил помощник машиниста, так и не разогнувшись после «диверсии» на стрелочном переводе, когда в балансировочную гирю звякнула немецкая пуля. – Этот? – прибавив в голосе, переспросил Кузьма, похлопав ладонью по буферной сцепке последнего вагона.

– Этот, – кивнул наконец через плечо майор, больше озабоченный вопросом: «Ну, допустим, господин лейтенант, сюда вы прорвались, застав немцев врасплох, так ведь теперь они спохватились. Сейчас, должно быть, пути уже загорожены»…

Савва возражал Иванову (старшему) безо всякого на то желания.

Флотскому лейтенанту он доверился бы и «по-родственному», и с уважением к его боевому опыту, – сдал бы командование, ей-богу, но субординация проклятая. Да и чёрт тянул за язык возразить, хоть ответ на собственный вопрос уже читался в глазах майора Мудрова, отражаясь в угольных зрачках перспективой железнодорожной колеи: «Раз уж флотский сюда один с двумя пистолетами прорвался, то уж его “трёмстам спартанцам” сам Марс велел».

Причём ответ читался с контекстом-подстрочником: «Что ж ты тогда сам сразу не догадался дать попятный на Гробин? Пока и паровоз ещё жив был, и пыхтел в голове эшелона под парами?»

Это-то и заставляло не то сомневаться, не то оправдываться:

– А ещё, гляди, орудие на путь прикатят…

Хотя теперь-то да, теперь слов оправданий не требовалось, когда поданная за пять минут до кавалерийской атаки немцев «овечка» зияла парующими дырами в котле…

«Сразу надо было уходить, не дожидаясь, пока прояснится ситуация, пока телефон снимет ответственность распоряжением командования, а потом уже – пока наши вернутся, когда разрешится вопрос, – а вернутся ли?»

Савва вытер шею батистовым платком, криво усмехнулся.

«Одно только тешит самолюбие, что сумел оборону организовать».

«Людей успел положить…» – с гадливой услужливостью подсказала совесть.

Савва Ильич встрепенулся:

– А люди? У нас ведь не то, что не бронепоезд, Вадим Иванович, а совсем наоборот, – пороховая бочка. Вам же не надо объяснять, что такое выстрел 305-го калибра?

– Нэ… не надо… – помотал лейтенант головой, туго замотанной исподним ситцем – бинтов под рукой у Арины не было. – Мне и так понятно, что нэ… нападение на станцию пэ… производится по просьбе командования кэ… Кригсмарине.

– Пожалуй, – нехотя согласился майор корпуса морской артиллерии. – Так как?..

– А так, – вклинился Кирилл в разговор, ведущийся в опасной тени эшелона «7 Ос». – Барышню и раненых, – выразительно посмотрел он на брата, – сажаем на поезд. Кто может держать оружие – бежит, как говорится, впереди паровоза на случай баррикады или ещё чего. А в последнюю минуту запрыгивают. Кстати, надо двери вагонов открыть.

Кирилл перехватил ошарашенный взгляд майора Мудрова и уточнил:

– Где можно.

Не бог весть какая защита – вагонная доска. В лучшем случае – пуля застрянет, но, если и её убрать…

– Кэ… коварный план, – не то усмехнулся Вадим, не то судорожно скривился, но, против ожидания, не стал артачиться – понял: «Хватит на сегодня. Куда ещё впереди паровоза бегать? Выдохся. В голове шум нехороший, этакая “Тютчевская гроза”».

– Вэ… вы мне только пэ… пулемёт дайте. А я там пэ… постою, прикрою, – ткнул Вадим большим пальцем через погон без звёздочек.

Кирилл с сомнением посмотрел на узенький «спардек», окаймлявший паровозное рыло, но промолчал.

Совсем пощадить старшего брата, чего уж там, не получится. Конечно, маячить на узкой открытой площадке прямо над чугунным «фартуком» паровоза, живой мишенью – риск чрезвычайный, но хоть так…

Хроника Дарданелл

Флот, собранный союзниками, являл собой наибольшую концентрацию морских сил, когда-либо имевшую место в Средиземноморье. Помимо крейсеров, эсминцев, тральщиков и более мелких кораблей британцы подключили четырнадцать линкоров, два додредноута – «Лорд Нельсон» и «Агамемнон», линейный крейсер «Инфлексибл» и недавно построенный самый мощный «баттлшип», «Куин Элизабет» с 15-дюймовыми орудиями.

Французская эскадра под командованием адмирала Гепратта состояла из четырех линкоров и ряда вспомогательных судов.

Большинство этих линкоров уже устарело, но их 12-дюймовые пушки превышали всё, что имели турки на берегах.

Общее командование на первом этапе осуществлял адмирал Сэквилл Карден.

Бронепоезд или нет…

Но железное рыло паровоза, хоть и такого неказистого, как маневровая «Кукушка», появившись на выходе с «узловой» – в дыму, в клубах пара, с винтовочными залпами и со стрекотом пулемёта, – некоторое впечатление на немецкий заслон произвело-таки.

В наспех сооружённой баррикаде, как в растревоженной помойке, замелькали с крысиным любопытством тут и там серые головки в номерных касках, послышались и крики, и гортанные команды.

Впечатление было, поди, не меньшее, чем то, которое на немецких штурмовиков, вновь ринувшихся в атаку, произвела тишина в ответ на их бравое «Urrey!».

Ни тебе командной переклички, ни скуповатой стрельбы, ни мата. Из-за бурелома рассыпавшихся с платформ красных брёвен, из-за дымящихся руин грузовых вагонов послышалось лишь учащающееся дыхание котла, буферный перестук, лязг трансмиссионных сочленений…

– О, майн гот! – остановился, прислушиваясь, ротмистр баварских фузилёров, завертел головой. – Уходят? Но куда?

– Что за?.. – завертел головой и Кирилл, расслышав даже сквозь драконье дыхание паровоза и хлопки выстрелов звуки, показавшиеся ему странными.

А вот солдату Храпову – так вполне себе знакомые. Трущийся всё время подле, он сообщил лейтенанту Иванову (второму) как всегда с улыбкой – и с надеждой на лучшее:

– Кавалерия прибыла.

– Только не хватало, – проворчал лейтенант Императорского воздушного флота, невольно отступая к приближающемуся паровозу.

Если не отступить, то нишкнуть в щелях собственной баррикады, под колёсами и в вагонах соседних составов, пришлось впереди и немцам.

В дощатое, с железом, ущелье между теплушек и грузовых платформ со злым недовольным ржанием, топотом, треском гравия из-под копыт ворвался, теснясь и толкаясь, маслянисто-каштановый поток лошадиных крупов, чёрно-гривастых голов.

– А ну, наподдай! – первым сообразил пользу от происходящего машинист и сам же потянулся не к петле сигнального свистка, а к крану полноценного гудка.

Медный духовой рёв панически вздыбил конские хвосты в узлах-узорах плетения, по которым сразу можно определить…

– Уланы? – предположил Кирилл, невольно прикрываясь локтем от гравийной шрапнели, выбитой подковами.

– Уланские коники! – расплываясь в дежурно-умиротворённой улыбке, согласился Храпов.

– Теперь драгунские! – раскатисто донеслось откуда-то сбоку.

И в опасной близости к паровозу через пути перемахнул гнедой жеребец без седла, но с дорожным знакомцем Кирилла на спине.

С драгунским капитаном.

– Я вообще-то одного только хотел. Себе, – молодцевато подкрутил ус лубочно раскрасневшийся всадник. – А потом вижу: куда-то наш эшелон собрался, а немец явно пускать не хочет. Вот я и подумал: а ну как «В кучу – кони, люди…»? В смысле – немцы, кони…

Наш гордый Варяг…

Затор из конских тел пошёл на пользу делу.

Даром, что привычные даже к артиллерийской пальбе, но, оказавшись вдруг между вагонами одного и штабелями брёвен другого состава, да под рёв паровозного гудка, – уланские кони ополоумели. А когда ещё и стальные оводы начали жалить…

Копыта вздыбленных гнедых разогнали немцев резвее миномётных фугасов. Тогда как от стального сородича, от паровоза с его истошными воплями – прянули в сторону даже хромые лошадки.

Завал разобрали мигом. Времени, пока, опомнившись, снова хлёстко начали бить пули, выбивая щепу из брёвен и стен вагонов, клочья мяса из конских боков, – хватило.

Хватило даже на то, чтобы на тамбурные площадки грузовых вагонов в открытые, где можно двери успели вскочить остатки майорского «ополчения», – кто смог, кто успел.

Кого не отдёрнула назад за подол гимнастёрки последняя пуля.

Как Ваську.

Едва он успел вскрикнуть:

– Кирка! – вспрыгнув на подножку кабины машиниста.

Едва только:

– Васька! – схватила его за рукав сестра.

Как гефрайтер Борге, закатившийся под стальной блин колёсной пары, нашёл, наконец-то, в себе смелость проявить тевтонский дух.

Пальнул-таки из «маузера» куда-то в сторону паровозного пара – так вернее. А то дух духом, а грех брать на душу… – пока удавалось не брать.

И в этот раз удалось.

Мигом спрыгнувший следом брат Кирилл долго тряс и ощупывал младшего, шепча и крича:

– Где?! Жив?! Куда?!

Пока не добился вполне внятного стона:

– Нога…

Всего-навсего икру пробило навылет.

Можно было даже доковылять-догнать только набирающий ход состав, да больно уж грохнулся Васька головой о щебёнку, «поплыл». И теперь оставалось только смотреть, как площадку последнего вагона догоняет бог весть откуда взявшийся командир жандармского конвоя капитан Удальцов, а солдат Храпов, по обыкновению своему улыбается, курит – посасывает «козью ножку», и будто не слышит истерических воплей:

– Руку! Руку дай, ирод!

Но особо любоваться картиной возмездия было некогда. Сзади уже густела и приближалась перекличка немецкой речи.

– Давай, Варяг, поднимайся, – потянул на плечо Васькину руку брат Кирилл. – Не бойся. У меня тут самолёт есть. Доскачем в три ноги. Ты уж сколько просился полетать у меня? Вот и полетаем…

Хроника Дарданелл. Ход операции

25 февраля вице-адмирал де Робек на «Вендженсе» возглавил атаку прямо в устье пролива, и турецкие и германские артиллеристы, не выдержав неравной борьбы, отошли к северу. В следующие несколько дней отряды морской пехоты и матросов были высажены на берег, и на Троянской равнине и оконечности полуострова Галлиполи они взрывали брошенные орудия, разбивали прожектора и разрушали орудийные платформы.

Но скоро турки вернулись в Кум-Кале и на мыс Хеллес и сильным ружейно-пулемётным огнём отогнали британский десант. И начали успешно действовать против флота полевыми орудиями; они пережидали обстрел корабельной артиллерией, а потом выдвигались на прежние или запасные огневые точки. Часто случалось, что с батареями, которые британцы считали уже подавленными утром, приходилось вновь воевать после полудня.

На линкоры это едва ли действовало, но для невооруженных тральщиков было опасно, особенно в ночное время в фарватере ниже Чанака, где их мгновенно выхватывали прожектора из темноты, и моряки подвергались изматывающему обстрелу.

Адмиралы оказались в раздражающей ситуации: их сдерживала не мощь противника, а его неуловимость. Тральщики не могли двигаться вперед, пока не будут подавлены береговые батареи, а линкоры не могли подойти достаточно близко, чтобы подавить орудия, пока не будут убраны мины.

«В нас стреляли со всех направлений, – вспоминал капитан Роджер Кейс. – Стреляли с холмов и батареи шестидюймовок, перекрывающих минные поля на обеих сторонах пролива. Несмотря на все наши усилия подавить прожектора, это было равносильно стрельбе по луне».

Четыре из шести тральщиков прошли над минным полем ниже Чанака, не опуская тралов, а один из оставшейся пары вскоре задел мину и взорвался.

ГЛАВА 18. НОВОГЛИНСК КУРСКОЙ ГУБЕРНИИ

Отчего это кирпичные глины, которые нашёл тут отец-основатель уездного городка заводчик Корнев, новые?

Этого уже и старожилы не помнили – старцы с расчёсанными бородами, что сидели с краю базарной площади на своеобразной такой лавочке, стволе акации, поваленной бог весть в какую давность. Трухлявой со спиленного торца, отполированной прохожими и знакомыми задами до бронзового блеска.

Кирпичный завод, несмотря на чёрную древность своих бревенчатых цехов, пыхтел паром и дымом новейшего Обуховского пресса.

Из допотопной галантереи, которую ещё наполеоновские солдаты грабили – звучал модный сопрано Кавальери в медной раковине граммофона.

Резко квакнув клаксоном, разбудил извозчичью лошадь господина исправника – «Fiat Modello Zero», странно квохчущий железным «свиным рылом»…

Просвещённые Новоглинские старцы на трухлявом стволе акации читали не только «Губернские ведомости», но и, поправив зверской гримасой монокль в глазу, один из них передал другому прошлогодний «Русский спортъ». Так что, последующее происшествие никакого суеверного ужаса у аборигенов не вызвало.

А случилось вот что. В перспективе единственной прямой и местами даже мощёной улицы Статской послышался волнообразный стрекот.

Потом появился и…

– Аэроплан, – заметил один старец другому на тугое ухо, указывая «Губернскими ведомостями» на разрастающееся в размерах насекомое.

– Перелёт какой-то! – со знанием дела гаркнул в ответ тугоухий читатель «Русского спорта» и для пущей доказательности сунул под нос первому разворот газеты с размытой фотографией согнутого велосипедиста: «Рекорд Франции…»

И, действительно, аэроплан с малопонятными обозначениями на птичьих крыльях, неровно, но ритмически тарахтя, проскочил над крышами галантереи и москательной, едва не чиркнув по зелёной жести. Повторяя панические скачки переполошенных кур, пробежал по булыжникам базарной площади, ювелирно вписавшись между собственно базаром и соборной Петровской церковью, – и затих, чихнув в последний раз копотью.

Один пилот что-то ещё искал под панелью приборов, другой, совсем мальчишка, уже с наслаждением тянулся на майском солнышке, точно котёнок спросонья. Но как только получил от первого какое-то распоряжение, подтянулся и превратился в бравого такого солдатика, что даже старцы на бревне-лавочке приосанились, памятуя свои последние балканские войны.

Впрочем, к ним солдатик подходил, как-то преувеличенно даже хромая.

– Отцы, где тут телефонный аппарат есть? – спросил Васька Иванов, выпятив грудь с «Георгием».

Раненый, с «Егорием», мальчонка совсем…

«Губернские ведомости» вытерли костяшкой пальца слезу под моноклем.

«Русский спорт» ответил как должно, но тоже дрогнул в голосе:

– Так, выходит, перелетели вы аппаратом, ваше благородие. Вон, крылечко почтовое за три дома с начала улицы.

На почтовой станции, в полусумраке, пропахшем клеем и сургучом, Кириллу с редким подобострастием почтмейстер лично и саморучно, – еле докричались старика из курятника с экзотическими цесарками на заднем дворе, – вручил пакет казённой почты.

Видать, нечасто в здешнем отделении видали коричневый пакет с двуглавым орлом не только на сургуче, но и в печатном виде – в углу со штемпелем «Департамент связи». Хотя, ясное дело, к почтовому ведомству пакет никакого отношения не имел. Иначе старенький почтмейстер всенепременно собрал бы всё своё отделение, чтобы с печатью государственной заботы на лице взломать сургучную печать на конверте, похмыкать самым секретным образом, шурша гербовой бумагой, и обвести оробевших подчинённых суровым взглядом из-под косматых бровей.

Однако значительная эта роль досталась теперь залётному, в буквальном смысле, офицеру.

– Извольте выдать, – вынув среди прочего из конверта, протянул таинственный офицер квитанцию, вместо почтмейстера перепугав контору взглядом с вздёрнутой грозно рваной бровью. – Должны были из губернского аэроклуба подвезти.

– Так точно-с! Вчера-с… – засуетился тотчас господин почтмейстер, присвистывая старомодным словоерсом. – Вчера и подвезли-с.

Из кладовой вынесли две замотанные в рогожу десятилитровые бутыли с жёлтой, на просвет, жидкостью.

Обернувшись на Ваську, с важностью рассматривающего пасхальные открытки, Кирилл неприметно подмигнул: «Дядюшка кланяются!»

К помощи высокопоставленного дяди Лёши лётчику и его пассажиру – братьям Ивановым то есть – пришлось прибегнуть после того, как их чуть не арестовал комендант станции воздушного наблюдения № 74-8. Причём вдогонку, можно сказать. Прискакал чересчур бдительный комендант на Брест-Литовский военный аэродром, когда «Таубе» лейтенанта Иванова уже скрылся в багровом закате.

Лётчики с известным пониманием отнеслись к желанию Кирилла вернуться к месту службы, в Севастополь, на аэроплане, не то, чтобы трофейном, но ставшем таким же героем приключения, как, скажем, автомобиль «Чёрной маски» из одноимённой фильмы.

«Остзейца» дозаправили. А у одного из авиаторов нашлась карта Императорского воздухоплавательного общества, где были указаны все авиаторские клубы, общества и любительские аэродромы европейской части империи. Военных-то за прифронтовой полосой не водилось, – тут и сто километров для полета многовато будет.

Вот Кирилл и полетел глубоким тылом, надеясь на известное братство «гомо птерикус», взаимовыручку и газетную вырезку: «Его Величество устроил приём в честь новых героев Севастополя», любовно оформленную сестрой Варварой в отдельный адрес…

А вслед ему полетел по губернским жандармским управлениям, исполнявшим в тылу также обязанности и контрразведки, рапорт-де «в высшей степени подозрительный военный авиатор, уклонившись от командировочного предписания, оказался на занятой неприятелем территории, откуда производит теперь перелёт в тыл фронта на аэроплане, обретение которого не совсем ясно».

Прочитав такое, у каждого уездного «сатрапа» рука тянулась если не к кобуре штатного «смит-вессона», то ко лбу со щепоткой троеперстия: «Господи, пронеси ты его мимо…»

К счастью путешественников, первый же Могилёвский «сатрап» догадался частным порядком уточнить через генерал-квартирмейстера Ставки Верховного, тут же, в Могилёве, и находившегося, что и лейтенант такой есть геройский, и аудиенция имела место. А насчёт прочего, достойного гауптвахты как минимум, так посоветовал Кириллу: «Вы бы огородами, сударь мой, огородами. Что вы глаза всем мозолите, ей-богу? До своего начальства долетите, там и объяснитесь. Вам бы, конечно, ещё подорожную какую выправить, мол, по делу летите. Телефон? Да, конечно, воспользуйтесь…»

Так дядя братьев Ивановых, тоже Иванов – Алексей Иванович, статский советник, лицо таинственно «облечённое» и обретавшееся в кабинете на Дворцовой, – узнал, наконец, о судьбе любимого племянника Василия, потерявшегося ещё осенью прошлого года.

И не менее любимого Кирилла, что после отпуска должен был выехать в Севастополь, а оказался чёрт знает где в Курляндии, а затем и в Могилёве.

Узнал и, кабы мог, – соломкой бы выстелил обоим путь. Кому домой, кому на службу. Но раз уж так получилось, – заливал его авиационным бензином.

А теперь вот и долгожданную «индульгенцию» братьям организовал.

Телеграмма:

Черчилль – Кардену. 14 марта

«Я не понимаю, почему тральщикам должен мешать обстрел, который не наносит потерь. Две или три сотни погибших было бы умеренной ценой за очистку такого пролива, как Нэрроуз. Я высоко ценю Ваше предложение прислать добровольцев из флота для траления мин. Эту работу необходимо выполнить, невзирая на потери в людях и малых кораблях, и чем скорее это будет сделано, тем лучше.

Во-вторых, у нас есть информация, что в турецких фортах не хватает боеприпасов, что германские офицеры шлют унылые рапорты и призывают Германию слать больше. Предпринимаются все возможные усилия для поставок боеприпасов, всерьёз думают об отправке германской или австрийской подводной лодки, но, очевидно, к этому ещё не приступили.

Всё вышесказанное – абсолютный секрет.

Из всего этого ясно, что операция должна развиваться методически и решительно ночью и днём. Ныне враг обеспокоен и встревожен.

Время дорого, поскольку вмешательство субмарин требует серьёзного внимания».

– Это тебе предписание от начальника «гардемаринских классов» и билет на поезд, – уже на пороге почтовой станции, привалившись к резным перилам, делил брат Кирилл драгоценное содержимое пакета. – Отбояришься практикой и сдашь, наконец, экзамен на мичмана… Или ты окончательно решил стать сухопутным артиллеристом? – глянул он на братца с лукавой искоркой в серых глазах.

– Это где веселее будет, – с серьёзностью лихого, но вполне себе рассудительного вояки, заметил Василий. – А пока…

– А пока ужас как хочется блеснуть крестом в глаза петербургским барышням и салагам-одноклассникам, – подмигнул Кирилл.

– А пока экзамены надо сдать, – упрямо продолжил Василий, будто и не услышал иронической реплики. – Зря, что ли, учился?

Однако едва прочитал в графе назначения: «Петроград» – фамильно пухлые губы предательски расплылись: «То-то онемеют сотоварищи “чёрные” кадеты, кто до сих пор гордился “практическим плаванием” в “Маркизовой луже”, учебными стрельбами – страх, как бабахает! Да званием гардемарина…»

На этом пункте Василий невольно покраснел, не удержался:

– И потом, надо прояснить со званием…

– Это ты про то, что к четвёртой степени подпоручик полагается?.. – рассеянно, под нос себе, буркнул Кирилл. – Так это такой же обер-офицер, что и мичман, которого ты в боевом походе уже через месяц получишь. Если, конечно, не утопишь любимое ведро боцмана. Так, а это моё…

Иванов (второй) спрятал в нагрудный карман френча лист, сложенный в четверть.

– Что там? – не удержался Иванов (третий), кивнув на накладной карман.

– Там я инспектор Генерального штаба по резервам воздушного флота, – не без самодовольства усмехнулся Кирилл. – И всякий тутошний Бобик обязан вилять мне хвостом, даже если он мнит себя Полканом. Ладно, идём заправляться, и проведу тебя до станции. Сверху-то я её видел, да вот, что мне интересно, – останавливается ли на ней хоть что-нибудь? Уж больно мала, а ты и так за мной кренделя до Курской губернии выписал…

Телеграмма:

Черчилль – вице-адмиралу Дж. де Робеку, сменившему С. Кардена. 17 марта

«Лично и секретно от Первого лорда.

Вверяя Вам с огромным доверием командование Отдельным Средиземноморским флотом, я полагаю… что Вы после личного и независимого анализа придете к заключению, что предлагаемая скорейшая операция разумна и целесообразна.

Если нет, не колеблясь, сообщите.

Если да, выполняйте операцию без промедления и без дальнейших ссылок на первую благоприятную возможность.

Да сопутствует Вам удача».

ГЛАВА 19. ТРОСТЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

В вагоне

На Новоглинской железнодорожной станции, и впрямь, если и останавливались на пяток минут какие поезда, то только местного сообщения; дальние – изредка, скорые – по случаю, курьерские же – никогда. Поэтому удивлению Аркадия, проводника скорого Севастополь – Москва, не было предела, когда, точно споткнувшись, поезд завизжал колёсной сталью.

Вагон подряд три раза тряхнуло, будто кто толкал его, упирающегося, взашей.

Чай у Аркадия плеснул на поднос.

И наконец, в окне вагона замерла табличка на полосатом столбе «Новоглинск». На выезде, уже после того, как проплыла мимо череда дачных и посадских заборов, грузовая площадка, сплошь заставленная распряжёнными подводами с кирпичом, и почти уплыл за морёную раму пустынный дебаркадер станции.

«Что за новости? – раздражённо поморщился Аркадий. – В последний раз тут с таким почётом архиерея забирали и то потому, что удар старика хватил во время ревизии…»

– А что приключилось? – удивлённый красным семафором и отчаянными взмахами флажка, высунулся из кабины паровоза ОВ, «Овечки», и машинист. – У меня пять минут в гору потом на все десять растянутся.

– А бог его знает, – зевая, пожал плечами обходчик, – что приключилось. Знаю только – господин исправник лично прикатили состав останавливать. Пассажир какой важный на подсадку объявился, что ли?

Неожиданная, не по расписанию, остановка насторожила и поручика Свиридова. Хоть и поотвык обер-офицер фельдъегерского корпуса от собственно курьерской службы, – не офицерское это дело, всё как-то больше состоял порученцем при чинах Генерального штаба, – но столько страху нагнал адмирал Главного морского штаба… Что, фу ты ну ты, прямо вспомнилось, как от Петербурга до Порт-Артура в тряском вагоне с пакетом к Стесселю мчал.

– Ну-ка, глянь, – кивнул поручик «разбитному коммивояжеру», приставленному от тайной жандармерии.

Схватив котелок из сетки-полочки, пижон в полосатой тройке выскочил в коридор, заметался из одного конца пульмановского мягкого в другой в поисках проводника.

– А ты здесь покури…

Это уже «губернскому секретарю», расслабившемуся без начальственного взгляда до самого крахмального жилета, под который он щёлкнул взводом браунинга, а после – на виду, – защёлкой серебряного портсигара.

С виду нерасторопно «губернский секретарь» перебрался с полосатого дивана к окну в коридоре, оставив открытой дверь купе, где на столике, объясняя зевакам всенощное соседство одиноких мужчин, были рассыпаны карты, толпились коричневые бутылки портера…

В узком коридоре

И никак не ожидала остановки другая компания, в это же время сходившаяся к вагону № 11 с разных концов состава:

Бритоголовый господин с самшитовой тростью, с рыжими запятыми мелких усиков под хрящеватым носом и холёной бородкой, в белой дорожной визитке, распахнутой на бежевом жилете с белой же бабочкой, – ни дать ни взять директор провинциального цирка. И с ним, судя по всему, его помощники из числа униформистов, – рослые детины с незапоминающимися лицами, зато примечательными бакенбардами. Один шёл за спиной «господина директора», другой появился из предыдущего вагона.

Господин с самшитовой тростью не ожидал ни остановки, ни такого оживления в коридоре спального вагона, ни тем более того, что пассажир, ради которого остановили скорый поезд, войдёт именно в этот вагон.

И ещё меньше господин с самшитовой тростью ожидал, что «важный пассажир» будет его знакомцем.

Недавним и неприятным.

Господин Велюров, и впрямь, директор передвижного биоскопа[7] (а синематограф, как известно, в провинции такое же ярмарочное событие, что и бродячий цирк-шапито) – Эжен Викторович Велюров поморщился.

Хроника Дарданелл. 18 марта

Сосредоточение эскадры – в 8 милях ниже «Узости» у Чанак-кале. Оттуда движение: сначала английские 4 линкора, затем французские.

…Корабли медленно продвигаются вперед. Турецкие гаубицы бьют с холмов, стреляют форты и корабли, землю сотрясает грохот орудий.

«Голуа» (французский) получил серьезную пробоину ниже ватерлинии, у «Инфлексибла» фок-мачта в огне и рваная пробоина в правом борту, а «Агамемнон», получив за двадцать пять минут двенадцать попаданий, отворачивает в сторону. Пока что ни один корабль не понес заметных потерь в боевой мощи.

Для турок ситуация становится критической. Некоторые пушки заклинило, а половина из них завалена землей и обломками, разорвана связь между артиллеристами и корректировщиками огня, а немногие уцелевшие батареи ведут все более и более хаотический огонь…

За две недели до того.

За полста вёрст отсюда

…Поморщился и тайный советник Рябоконь Андрей Миронович, числившийся по восьмому делопроизводству Департамента полиции или особому управлению уголовного сыска:

– Вот объявился наш «Иллюзион» теперь в Архипове. Это в сторону отсюда вёрст пять, – советник поджал тонкие губы, прикрыл глаза, будто прислушиваясь к мерному стрекоту автомобильного мотора, а то и засыпая, но вдруг пробормотал: – А знаете, чем меня более всего беспокоит этот «скитающийся Люмьер»?

– Известно. Три покойника и трое без вести пропавших за три месяца гастролей этого «Иллюзиона» по внутренним губерниям. И все тем или иным боком связаны с этим шапито, – отозвался его шофёр-адъютант.

Без особой, впрочем, живости, – только из привычки поддакивать начальственным рассуждениям вслух.

– Нет, Серафим, – покачал Андрей Миронович фуражкой в белом чехле. – Куда любопытнее, что этот «кровавый», прости господи, аттракцион путешествует, ничуть не придерживаясь соображений финансовой выгоды.

– То есть как, Андрей Миронович? – заинтересовался наконец Серафим.

И в самом деле, на серафима иконного смахивающий – белокурый и розовощекий, как с копеечной бумажной иконки. Вот только в армейском мундире с погонами подпоручика – две звёздочки на парадном золоте.

– А так, что в Курске сейчас весенняя выставка фермерских машин и, как водится, попутно большая ярмарка, – не совсем понятно ответил тайный советник. – А нашего «Люмьера» в Архипов понесло, где, что? – неожиданно спросил он.

– Что? – машинально переспросил адъютант, с треском всаживая пониженную передачу перед подъёмом.

– А ничего! И никого! – с непонятным торжеством констатировал полицейский чин. – Кроме трёх старух на завалинке. В чём резон, спрашивается?..

– Не знаю, – пожал плечами бывший поручик.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Андрей Миронович. – Пока. Но чую, что-то тут ещё сложнее, чем уголовщина.

– Контрабанда?

– Может быть… – отмахнулся советник от рыжей пыли, вздыбленной колёсами «Ford-T» на глинистом косогоре подъема. – А может, и того хуже… – проворчал он глухо, прикрыв рот белой перчаткой.

Помощник его и не расслышал последней реплики:

– Может, это из оперы, в которой мой братец играет теперь в Севастополе. Он там в отделении контрразведки таких чудес насмотрелся, что… Поворачивай! – уже в голос крикнул Андрей Миронович, увидав на вершине косогора верстовой полосатый столб с указателем вправо: «Архиповъ».

Хроника Дарданелл. 18 марта

Форт 13 на берегу Галлиполи заволокло дымом от внутреннего взрыва. Стрельба становится все более судорожной, и в 13.45, после почти двух с половиной часов непрерывного обстрела, практически замирает.

Де Робек вводит шесть линкоров, ожидавших в арьергарде.

Линкор «Сюффрен» (французский), повернув на правый борт, повел свои однотипные суда вдоль берегов залива Ерен-Кеуи на азиатской стороне. В 13.54 «Бове», следовавший прямо за кормой «Сюффрена», содрогнулся от взрыва, из палубы вырвался столб дыма. Корабль, всё ещё на большой скорости, перевернулся, пошёл вниз и исчез. Всё произошло за две минуты. Как сообщал один очевидец, корабль «просто скользнул вниз, как блюдце скользит в ванне». Капитан Ражо и 639 моряков, застигнутых между палубами, утонули в одночасье.

В 16.00 настало время для тральщиков. Две пары тральщиков, ведомые командиром на сторожевом катере, выбросили тралы, и, кажется, все было в порядке: выловлены и уничтожены три мины. Но когда они оказались под огнем вражеской артиллерии, вспыхнула паника: все четыре развернулись и, несмотря на все попытки командира вернуть их назад, ушли из пролива. Другая пара исчезла, даже не выпустив тралов.

Станция Новоглинск

С походным «сидором» на плече в тамбур, неловко из-за хромоты, взобрался почти мальчишка в солдатском обмундировании, но в офицерских сапогах шевро, а главное, с крестиком «Георгия» на колодке.

Но и того мало, по здравому рассуждению, чтобы скорый останавливать?

Так что, скорее всего, дело было в личном присутствии исправника на перроне, причём не без лихости вскочившего на дебаркадер по сходням на своём свинорылом авто.

Исправник, одышливый сорокалетний толстяк, сам телефонировал на вокзал, чтобы, не дай бог…

А его, в свою очередь, до неслыханной бодрости побудил офицер во френче без портупеи с невиданными тут эмблемами на погонах – орлом с пропеллером. И тоже с «Георгием», но лучистой звездой II степени.

(Теперь только Кирилл достал из накладного кармана орден, полученный в Кавалерском зале Царскосельского дворца, – теперь вроде как новая «должность» обязывала.)

Времени тискаться с братцем совсем не было, да и кто знает, как отнесётся теперь к «телячьим нежностям» боевой унтер-офицер семнадцати лет?

– Целуй наших, особенно, Глашу, – дежурной рифмой окончательно попрощался с Ивановым (третьим) Иванов (второй).

Тот махнул рукой в последний раз, сглотнул невольный комок в горле – кто знает, как долго теперь им не свидеться? – война, дело случая.

Обернулся в светло-ореховый от шпона коридор пульмановского «СВ»…

Мысль о том, что переигрывать что-либо уже поздно, так явно читалась не только в водянисто-голубых глазах «этого», но и в переборе его пальцев на рукояти трости, точно на рукояти револьвера в кобуре, что Василий отреагировал раньше, чем даже вспомнил, чьи они – эти холодные беспощадные глаза.

– Кирилл… – начал он вполголоса, неуверенно. – И… – Этот! – заорал Василий дурным криком, как только с фотографической точностью вспомнил:

…в летнем белом кителе и чёрных суженых брюках, заправленных в сапоги лакового блеска, холёный, накрахмаленный, отутюженный…

…тщательно зачёсанные назад рыжие волосы, когда снимет белую фуражку с заломленной тульей…

…с закрученными кончиками аккуратных усов, – как же его?

Ведь, кажется, на всю жизнь запомнил, особенно эту проклятую трость – самшитовую, с рукоятью слоновьей кости и стальным набалдашником на конце…

– Граф Телеграф! – последнее, что вскрикнул Васька, прежде чем ореховые панели, казалось, лопнули от оглушительного выстрела в тесноте коридора.

Стрелял через плечо почти узнанного врага незнакомый Ваське громила. Сразу видно по тупой сосредоточенности, – подчинённый «этого», как же его…

«Бархатов Евгений Маркович, – с документальной точностью прояснилось от жгучей боли в предплечье. – Штабс-капитан береговой обороны в Севастополе, дежурный офицер крепостной коммутаторной станции, – одно слово, телеграфист, оказавшийся, как растолковал потом дядюшка, самым настоящим немецким агентом».

В этом Васька осенью и сам убедился, когда чёртов «Граф-Телеграф» держал у его головы свою хитрую трость, заряженную патронами парабеллума.

Как он тогда нелепо и по-детски купился на маскировку гада под русского контрразведчика! По сути, – став пленником, дал тому уйти от жандармов. Да ещё и в дядюшкином «руссо-балте»! В ослепительном «торпедо С-24».

И вот опять!

На один шаг.

На один выстрел мерзавец, немецкий шпион, впереди…

А может, и дальше, чем на один шаг, дальше, в глубь коридора… – поплыла перспектива у Васьки в глазах, пока он съезжал по дерматину оклейки в тамбуре.

Но всё быстро встало на место, как только над головой его загрохотал «маузер» брата.

Архипов. Двумя неделями ранее

– И вот, что ещё любопытно, – игра тонких черт выказывала на лице тайного советника Рябоконя недюжинную работу мысли. – Заметили, господа, что места для устройства своего «биоскопа» этот Велюров выбирает не самые удачные. Чтобы не сказать, – совсем не…

Андрей Миронович демонстративно обвёл зажатой в кулаке перчаткой пустырь, – неприкаянную проплешину в толчее кособокой деревянной застройки окраины. Сюда от золочёной церковной луковки на центральной площади и добраться-то было непростым делом, – не всякая курица вброд перейдёт непросыхающие лужи, не всякая свинья не побоится утопнуть в жидкой грязи.

Но, видимо, «охота пуще неволи» – шли, судя по набросанным тут и там камням, по вкривь и вкось наложенным мосткам. Шли к вывеске над кулисами входа грязно-зелёного бархата: «Биоскопъ Иллюзионъ», к дощатой будке кассы. Теперь одинокой, как дьяк, проснувшийся после свадебного застолья в одиночестве.

Опустевший шатёр хлопал по ветру парусиновыми боками, скрипели, шатаясь, дощатые щиты «зрительной залы», густо оклеенные лохмотьями гигантских змей, тифозно-томных дев, пылающих «моторов» с афиш и плакатов…

– Что ж его заставило бросить всё дело-то? Почуял что-то? – неустанно удивлялся здешний пристав, заставляя, впрочем, удивляться его неосведомлённости петроградское начальство.

– Да ты его сам видал, любезный, когда разрешение выдавал? – нахмурился тайный советник.

Вслед за ним нахмурился и другой обладатель «державных» пуговиц с орлом, отличных от «губернских» с местным гербом.

– Да не любитель я синематографа, ваше превосходительство! Глупость одна, ей-богу. «Грёзы – слёзы», тьфу! – неловко попытался выкрутиться пристав, опустив факт, что из всех обязательных для его подписи документов ему вполне достало абонемента для жены и тёщи, присланного через кассира. А сам, и впрямь, как раз таки отсутствием своих «демониц» и наслаждался, бдел мораль в заведении мадам Колетт. Так и не подошёл ни разу к тому чёртову «биоскопу», так и не выяснил, что…

– Это он и есть! – раздражённо махнул белой перчаткой тайный советник Рябоконь на своего помощника, с готовностью распахнувшего папку с предписанием: «Установить негласный надзор и незамедлительно сообщить…»

Пристав, в свою очередь, гадючьи сузив глаза, зашипел на усача околоточного, на чью служебную совесть было возложено самостоятельно разбираться со всеми бумагами, «входящими» по розыску и надзору.

Тот неуклюже звякнул шпорами в прорезях галош, без толку отдал честь двуперстием к губернскому гербу на чёрной фуражке, заморгал, не зная, что сказать. Ведь только из пьяного любопытства и разбирается корреспонденция такого рода. «…А когда пить теперича? Война».

– Вот же бестолочь! – демонстративно и декоративно осерчал пристав на чёрный столб околоточного с красными кантами по борту мундира и шароварам. – Потерял, поди? На махру извёл?

Он выхватил из-за пазухи надзирателя, застёгнутой на крючки, латунный свисток на шнурке и рискованно вставил его в прокуренные усы околоточного.

Городовой, не сдержав вздоха, виновато присвистнул.

– Позвольте взглянуть, ваше превосходительство?.. – После этаких «дисциплинарных мер», как ни в чём не бывало, поинтересовался архиповский пристав, видимо, посчитав инцидент вполне исчерпанным.

– Да уж, извольте… – махнул рукой Рябоконь.

«Из затребованных Вами сведений по уголовным делам в городах и селениях, где в отделениях полиции регистрировался передвижной биоскоп “Иллюзионъ” г-на Велюрова Э. В., интерес представляют следующие случаи криминального характера:

Царское Село. Петербургский округ.

Разъезд конной полицейской стражи был обстрелян неизвестными при углублении в часть парка, не охраняемую дворцовой полицией. Упомянутый Вами аттракцион в это время располагался на окраине парка, в удалении от дач Царского Села. Найдены гильзы от пистолетных патронов “парабеллум”.

Торопец. Псковской губернии.

В реке Торопец, спустя три дня по невыходу на службу, найден уездный исправник – связан и, по заключению врача, избит после застолья. Со слов семейных, в последний раз его видели отправляющимся к хозяину передвижного синематографа, что после никакими свидетельскими показаниями не подтвердилось…

Луки. Смоленской губернии.

Студент Горного института Феоктистов В. В. член РСДРП(б) и сексот Смоленского жандармского пункта, донёс пунктовому офицеру Беркову о подозрительном пользовании рабочими передвижного синематографа теодолитом. Сведения, как не представляющие интереса для собственно политического сыска, были переданы вахмистром Берковым в Охранное отделение полиции.

Могилев.

Пропал без вести мальчик Ваня Пропойцев 13 лет лоточник, торговавший пивом и сушёной рыбой по уговору хозяина с владельцем передвижного синематографа во время вечерних сеансов. Из опроса свидетелей никаких сведений, заслуживающих внимания, не выявлено, разве что накануне пропажи мальчик рассказывал товарищам небылицы про то, как герои фильмы по ночам разговаривают на птичьем языке. Но это почти наверное детские выдумки.

Гостинец. Гомельского уезда.

Пропал без вести губернский секретарь после того, как, объезжая вверенный ему участок в селении Гостинец потребовал от хозяина ярмарочного “биографа” явиться с ним к участковому приставу. Сам г-н Велюров Э. В. в полицейский участок явился в тот же день, но о пропаже полицейского чиновника, с его слов, ничего не знал.

Карачёв. Орловской губернии.

Из отчёта станового урядника следует, что служащие синематографа “Иллюзионъ” самым подозрительным образом измеряли землю, прибегая к землемерским инструментам якобы для расположения своего шатра должным образом. А также отдавали местному механику Осипу Идискину в ремонт устройство, назначение которого механик определил как кривошипный привод от мотора к другому механизму, который он уже определить не смог. Поскольку на другой день был найден с проломленной головой и в беспамятстве, а спустя ещё день, умер в земской больнице…»

– Прочитали? Что скажете? – рассеянно поинтересовался тайный советник, отводя рукой зелёную занавесь входа.

– Даже не знаю, что думать, – пожал пристав плечами, возвращая бумагу в папку адъютанта его превосходительства. – При желании все эти случаи можно назвать никак не связанными с заведением господина Велюрова…

Тем не менее на шатёр он посмотрел исподлобья, недоверчиво, и даже подтолкнул вперёд себя околоточного.

– Можно, – хмыкнул Андрей Миронович. – Но вот мой Серафим нарочно перерыл кучу провинциальных донесений, чтобы найти эту связь.

Серафим самодовольно зарделся, отчего стал вовсе похож на Рембрандтовского Амура.

– И что, нашли, господин подпоручик? – с сомнением покосился на него пристав.

– Э… – замялся Серафим. – Первое, что напрашивается, это, пожалуй, чрезмерная их озабоченность…

– Землю, – вдруг нерешительно подал голос околоточный.

– Что землю? – обернулся тайный советник.

– Землю они ссыпали в эти вот лужи, – кивнул через зелёный погон унтер. – Да всё без толку, только грязи развели.

Рыжие топи с торчащими, как обломки кораблекрушения, досками, дощечками худых бочек, битыми ящиками и распотрошёнными корзинами…

– И много? – прицельно прищурился Андрей Миронович. – Землицы-то кинули?

– Так, подводу. А то и не одну, – с готовностью рапортовал околоточный. – Три дня засыпали, и нет чтобы камнем пересыпать, чтоб устоялось…

– Так что ж ты не доложил, олух! – яростно зашипел пристав, заметно радуясь возможности списать недосмотр.

– Землемерные расчёты, вывоз земли, – склонился рослый Серафим к серебряному погону тайного советника с тремя лучистыми звёздочками. – Подземелье надо искать, ваше превосходительство.

– Да, это… – скривил тонкие губы советник. – Вон, даже господину приставу ясно, а не только городовому.

Сделав вид, что не расслышал язвительного замечания, господин пристав нырнул вперёд городового за зелёную кулису входа.

– Есть тут кто?

– Положим, есть, – глухо раздалось из сумрака. – Так что не обессудь.

На миг приставу показалось, что даже шатер вздрогнул, хлопнул серым брезентом, раздувшись от выстрела.

– Мать твою!.. – выкатился он спиной назад из-за кулисы.

Кабинетные разговоры.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД. Кабинет А. И. Иванова

Ротмистр Буровский выглядел как офицер, только что вернувшийся с боевой операции, в которой он был к тому же ранен.

Собственно, так и было, повязки на голове и руке ему меняли уже в литерном поезде, на котором он меньше часа тому прибыл в Петроград. И, не успев даже как следует привести себя в порядок, явился в МИД.

Статский же советник был одет с подчёркнутой аккуратностью, гладко выбрит и причёсан волосок к волоску, но припухшие веки, сеточка капилляров в глазах и чуть заметно подрагивающие руки выдавали хроническую усталость и недосыпание.

В этот ранний час Алексей Иванович был в кабинете один, только в «предбаннике» обхаживали два телеграфных аппарата секретари. Если вид измятого и забинтованного Буровского их смутил, вида оба асессора, различимые только по именам – один откликался на Василия, второй на Базиля, – не подали. Василий только указал на дверь Ивановского кабинета, а Базиль добавил: «Ждёт-с».

Статский советник действительно ожидал своего резидента, специалиста по балканским и ближневосточным делам, однако же не мог удержаться, чтобы не воскликнуть:

– Роман Георгиевич, как же вас это так угораздило?

– Братушки постарались. Ещё не знаю точно, где на фракийских явках у меня «протекло», но пытались меня изловить… или хотя бы подстрелить – определённо. Даже вдогон палили, когда наш моторный баркас отчалил. Подробности – в рапорте, – и Буровский подал сложенный в восьмушку лист с парой подозрительных пятен.

Алексей Иванович, не разворачивая, бросил рапорт в стол.

– Ну и что сейчас в Стамбуле?

– Да повальная уверенность, что победа союзного флота в Дарданеллах неизбежна и до взятия Константинополя остались считанные дни.

Статский советник кивнул.

– Британия сумела убедить почти всех, что её флот знает только победы.

– По крайней мере турки так считают, – согласился ротмистр. – И начали настоящее бегство. Государственные архивы и банковское золото уже переправили в Эски-Шехр. Сейчас куда-то в пещеры – под страшным секретом, куда именно – прячут самое ценное из дворцовых коллекций. Спецпоезда готовят, один для султана и его свиты, другой для иностранных дипломатов. Отправка со дня на день из Хайдар-Паши, это на азиатском берегу. Кто побогаче, те отправляют семьи в провинцию, в Ангору или ещё дальше. Недавно Талаат реквизировал «мерс» бельгийской дипмиссии, и сейчас машина набита доверху всякой всячиной и канистрами бензина. Даже «Гебен» готовится отплыть в Чёрное море до появления «Куин Элизабет» – с этим британским красавцем и Сушон не хочет тягаться.

– А что дипломаты? – спросил Алексей Иванович. – Не все же выехали из Стамбула?

– Смех и грех, – оживился Роман Георгиевич Буровский. – Это я о немцах. Ну, вы ж знаете, германское посольство торчит на семи ветрах и самом виду при входе в Босфор. Ясно, Вангенхайм уверен, что англичане от него камня на камне не оставят. Он уже перетащил какие-то ящики – явно не исподнее, как мне грузчики рассказали, – на сохранение на нейтральной американской территории.

– Да, Вангенхайму есть о чём подумать, – Алексей Иванович вроде даже посочувствовал германскому послу, зачинателю стольких и столь болезненных для России интриг. – Если турки подпишут мир с союзниками, а он укатит с султаном в глубь Малой Азии, то не выберется ни в Германию, ни к нейтралам.

– Ну да, только сунется в любую сторону – так его мигом повесят. Он попробовал уговорить Талаата перевести правительство в Адрианополь, – оттуда можно сбежать через болгарскую границу, но Талаат отказался. Уверен Мехмед Кровавый, что как только Константинополь падет, Болгария нападет на Турцию.

Английский историк:

…Младотурки уже приняли свои меры для уничтожения города, лишь бы он не достался союзникам. Если им суждено уйти, пусть тогда все рухнет! Их вовсе не волновали христианские реликвии Византии, для них патриотизм был выше, чем жизни сотен тысяч людей, ютившихся в ветхих деревянных домишках на Галате, в Стамбуле и вдоль Золотого Рога.

Если не припомнить сожжение Москвы русскими после Бородина, было бы трудно поверить в приготовления, которые сейчас шли полным ходом. На полицейских участках хранились бензин и другие горючие материалы. Святая София и другие общественные здания были подготовлены для подрыва. Моргентау[8] обратился с просьбой пощадить хотя бы Святую Софию, но Талаат ему ответил: «В Комитете единения и прогресса не наберется шести человек, которых бы волновала такая старина. Все мы любим новые вещи».

Надо сказать, что к марту младотуркам было чего опасаться, и это было похуже, чем приближение союзного флота. На улицах начали появляться плакаты, осуждающие их правительство. С каждым прошедшим днем становилось все более очевидно, что огромная часть населения – и не только греки и армяне – оценивает приход союзных кораблей не как поражение, а как освобождение.

ГЛАВА 20. СТАНЦИЯ «НОВОГЛИНСК»

Он не особо страдал излишним любопытством, и поэтому, прежде чем кинуться выяснять, что случилось, проводник повернул обратно к тамбуру. Пополнить из бойлера кипяток в стаканах. Не нести же по полстакана, в самом деле.

– Позвольте, господа… – попытался потеснить Аркадий внушительную спину в клетчатом сукне пиджака, но спина осталась глухой к его просьбам.– Прошу прощения, позвольте пройти! – ещё раз возопил Аркадий.

Однако сразу после того, как чай, вспугнутый на этот раз оглушительным хлопком, вновь выскочил из гранёных стаканов, спина отвалилась в сторону. И более того: чья-то рука в лайковой перчатке, не сильно-то и крупная, но хваткая, как кузнечные клещи, рванула проводника за чёрный галстук в отворотах кителя. И не успел Аркадий опомниться, как оказался впереди затора из пассажиров, – «отнюдь не из этого вагона», – успел отметить проводник, пролетая мимо бежевого жилета с атласной бабочкой в вырезе, мимо жакета в диванную полосочку.

И тут только, странно обжёгшись кипятком, – «в ухо брызнуло, как это?», – Аркадий увидел в тамбуре двух военных.

Один сидел на полу тамбура, привалившись к дерматиновым обоям с мучительной гримасой. Другой стоял, чуть пригнувшись и заслоняя собой первого, и…

«Что это, зачем?!» – последнее, что подумал Аркадий, разглядев направленное на него воронёное дуло.

Проводник, до сих пор чудом удерживавший поднос со стаканами, рухнул, словно пуля из «маузера» Кирилла не ухо ему просекла, а влетела прямо в лоб.

Чай брызнул на лакированные туфли с медными коваными носками; гранёные стаканы, звеня, выскочили из посеребрённых подстаканников.

Тут же заскакали латунные гильзы, всё засверкало, расплылось золотыми и серебряными пятнами в меркнущем изображении…

…Да, проводник оказался никудышной баррикадой. Свалился тотчас, как капельки его крови брызнули на зелёный погон военного времени с шифровкой «ПС».

Господин Велюров, директор передвижного биоскопа «Иллюзион»,

он же – недавний штабс-капитан береговой обороны и дежурный офицер крепостной коммутаторной станции Севастополя;

ещё ранее – поручик Бархатов из отдела связи Адмиралтейства;

и уж совсем до исподнего – сотрудник отдела III-B германского Генерального штаба Ойген фон Графф…

Нынешний Ойген-Эжен Виктор – Евгений Викторович, – швырнул без жалости вперёд себя своего «ассистента» Генриха, детину в клетчатом дорожном костюме.

Да и чего жалеть? Таких остзейских Генрихов вербовать, – только ценник показать, а глухой неприязни к русскому царю у них самих – хоть отбавляй.

Генрих задёргался, как будто оказался на пасеке без дымаря, выронил револьвер, куривший пороховым дымком, но продержался на ногах достаточно, чтобы господин Велюров рванул в приоткрытую дверь купе.

Где, сообразив уже, что дело неладно, его или кого угодно ожидал обер-офицер фельдъегерского корпуса поручик Свиридов. Прижав одной рукой портфель жёлтой кожи и выставив другую со «смит-вессоном».

– Портфель! – успел потребовать «Ойген Викторович», ткнув в требуемый предмет стальным набалдашником на конце трости.

И тут рыхлый господин с наружностью земского чиновника, всё это время робко жавшийся к оконному стеклу, вдруг чувствительно ткнул ему сзади, в самую почку, чем-то твёрдым, что Велюров-Бархатов безошибочно определил как дуло пистолета.

– Руки вверх! – заявил рыхлый «пассажир», и так уверенно и негромко, что «Эжен Викторович» безоговорочно поднял… но только одну руку.

С другой рукой как-то замешкался, опустив трость, будто не зная, куда её определить.

Определилось само собой.

Когда с почти синхронными воплями: «Бросай оружие!» – с обеих сторон коридора показались на поле недостающие фигуры сложной шахматной партии.

С одной стороны – «разбитной коммивояжер», спутник поручика Свиридова, только недавно отправившийся выяснять причину остановки. И ещё один помощник господина Велюрова – точно такой же тип с бакенбардами «циркового униформиста» и в клетчатом дорожном костюме.

С другой стороны, из соседнего вагона, громогласно появился переодетый в штатское жандарм.

Почти так же синхронно, предчувствуя неизбежную перестрелку, выругались и Велюров с переодетым жандармом. Разве что фон Графф непроизвольно выругался по-немецки.

Однако перестрелки не случилось. Другому жандарму – пижону в котелке и тройке, полосатой как диванная обивка, – не повезло. Со своим воинственным воплем он появился из другого вагона, распахнув железную дверь тамбура за спиной Кирилла, а тот не имел ни времени, ни желания разбираться. Как стоял, так и задвинул назад локтем руки, утяжелённой «маузером».

– Ща всё брошу…

Невольно отдав ход господину Велюрову-Бархатову-фон Граффу…

Хроника Дарданелл. 18 марта

В 16.11 «Инфлексибл», всё время державший строй, невзирая на пожар на фок-мачте и другие повреждения, вдруг резко накренился на правый борт. Сообщили, что он налетел на мину недалеко от места, где ушёл под воду «Бове». Корабль всё-таки благополучно дошёл до базы на острове Тенедос.

По мачте по правому борту линкора «Иррезистибл» взлетел зелёный флаг: торпеда! Линкор в тот момент был крайним на правом фланге, близко к азиатскому берегу, и сразу же турецкие артиллеристы начали поливать его снарядами. Эсминец «Веа» снял около шестисот членов команды «Иррезистибла», среди них несколько погибших и восемнадцать раненых. Старшие офицеры линкора остались на борту с десятью добровольцами, чтобы подготовить корабль к буксированию.

В 17.00 три линкора были выведены из строя: «Бове» потонул, «Инфлексибл» ковылял назад в Тенедос, а «Иррезистибл» дрейфовал к азиатскому берегу под огнем турок. Затем произошел ещё один взрыв, и линкор «Оушен», направленный отбуксировать «Иррезистибл», резко накренился. В тот же момент снаряд повредил механизм управления, и корабль стал циркулировать по проливу. Эсминцы, находившиеся рядом, бросились на помощь и стали подбирать команду из воды.

Теперь турецкие артиллеристы имели прямо под рукой две беспомощные цели. К наступлению темноты оба линкора были потоплены.

Городок Архипов. Двумя неделями ранее

С точки зрения тайного советника Рябоконя, околоточный надзиратель, чьего имени он даже не потрудился узнать до сих пор, храбрость проявил просто безумную. Достав было из огромной чёрной кобуры кавалерийский наган, он вдруг досадливо крякнул, затолкал револьвер обратно и даже захлопнул клапан кобуры.

– Вот я тебе сейчас как запихаю твой «Бердан»! – взревел околоточный, решительно откинув зелёный бархат кулисы широченной ладонью. – Как рябчику вертел! От гузна по самый клюв!

Голос с пьяноватым старческим радушием задребезжал откуда-то изнутри шатра.

– Антоша, ты, что ль?

Так узнал наконец Андрей Миронович имя городового.

– Я его музей за версту узнаю, – неясно прояснил наконец околоточный «Антоша», высунувшись на мгновение обратно, из-за кулисы, и снова исчез в тёмной расщелине. – Это наш бывший будочник, – раздался его приглушённый бас уже в глубине. – Ещё при первом Николае служил. С тех пор и не угомонится «инвалидная рота». Где ты тут? Ермолай?

В сумраке, тут и там пронизанном пыльно-золотистыми нитями дневного света, едва виднелись рама экрана со свернутым, как такелаж, полотнищем, ряды составленных в штабель лавок, плетёные кресла и столик для привилегированной публики, станок для киноаппарата и даже жестяные диски-короба с наклейками названий.

Старик сказочной ветхости, кряхтя, разогнулся из-за чёрной шкапы фисгармонии, украшенной готической резьбой. В просвете разобранной в две косы белой бороды виднелся алтын в петлице «иррегулярной» медали «За храбрость».

Подслеповато щурясь, старик наугад козырнул подагрической горсточкой куда-то в сторону шагов по дощатому настилу и, не слишком браво, но «взял на плечо» отставную «берданку».

– Чего лаешься, Антоша? – миролюбивой улыбкой ощерился в бороде его беззубый рот. – Я ж для острастки. Самой только капсюлью.

– Вот. Хлебом не корми, дай важность явить, – обернувшись, виновато развел ручищами околоточный надзиратель. – Даже сам в сторожа просится, лишь бы на печи не сидеть. Тебя сюда кто приставил, Ермолай?

– Дык, сам хозяин и призвал, – подтянулся дед, разглядев вместе с околоточным людей в форме и оправляя под кушак полу армяка. – Ко мне ихний денщик прибёг, сказал – срочно сторожа ищут на время отъезда. Я и заступил. Кому же ещё?

– И что, все отъехали? – поинтересовался господин тайный советник, осматриваясь в сумраке шатра.

– Так точно. Все до единого, – с готовностью рапортовал «ветеран благочиния». – В фургон, телегу и коляску погрузились и отъехали. А сам хозяин так прежде всех укатил с помощниками на этой, как её…

– На автомобиле, – подсказал пристав.

Только на автомобиль, за провинциальной редкостью, пристав и обратил внимание. Но, раз увидев, как выручали всем миром из базарной лужи лакированную карету «Simplex» с железным сундуком мотора вместо козел – махнул рукой: раз нечему завидовать, то и не стоит нервов.

– Так точно, на ей – коптилке проклятой, – кляузно подхватил старик.

– И куда поехали, сказали? – проявил инициативу Серафим, заприметив восторг, с которым дед смотрел на его золотые погоны, противу серебряных чиновничьих.

– Дык, не сказали.

Андрей Миронович, припомнив, что он таки сыщик, хоть и столоначальник в 8-м делопроизводстве Департамента полиции, постучал костяшками пальцев в ореховый бок фисгармонии. Найдя замки, откинул крышку органа, но ничего достойного внимания в бронзовых и медных трахеях чудовища не нашёл. Осмотрел в дощатом станке приводной механизм, вроде педали швейной машинки, позволявший не крутить ручку аппарата. Но и тут – ничего, стоящего звания «улик».

Наконец, присев на корточки у распахнутой дверцы комода, пересмотрел этикетки названий, открыл одну-другую коробки с блестящими, в дырочках перфорации, лентами:

«На дне морском. Научная картина в 29 видах».

«Perpetum mobile, или Американская тёща. Комедия в двух отделениях».

«Угольные копи в Англии. Картина географического общества».

«Мать – отравительница. Драма»…

– Стой-ка… – неизвестно к кому обратился вдруг обер-сыщик, не поднимая головы. – А что тогда в фургон погрузили? В коляску? Если всё здесь, даже фильмы?

– Киноаппарата нет? – неуверенно возразил его адъютант.

– Как нет? – тотчас обидчиво аукнулся старик Ермолай. – Я ж на ём сижу! Вот тут, в коробе. В самой что ни на есть целости ваша механика и сохранности!

– Вот, даже аппарат оставили… – задумчиво пробормотал Андрей Миронович, и снова, встав, огляделся вокруг: – Видал ты, стрелецкая стража, что они грузили? – спросил старика.

– Никак нет, ваше благородие, – понизил тот тайного советника статусом. – Когда я на часы заступил, уже всё было под холстиной увязано.

– Может, укладка похожа была на что-нибудь? На ящики? Бочки? Тюки? – посыпал протокольно-наводящими вопросами адъютант.

– Скорей будет, как ящики, ваше превосходительство! – повысил в табели о рангах поручика дед, искренне веря больше зелёному мундиру, чем белому кителю (а то, как у почтмейстера, ей-богу…).

– Что же тогда вывезли с такой срочностью? – повторил вопрос Андрей Миронович и задрал голову на четырёхсаженный столб, подпиравший вершину шатра посредине.

– Именно так…

Тайный советник вздрогнул, внезапно обнаружив деда у себя под плечом.

– Что именно?

– Музыку, вот, оттудова сняли, – узловатый палец деда указал на прорези в ткани, смятой верхушкой столба. – Там такие были, как у граммофона… – Ермолай изобразил «слуховую трубку», приложив ладонь к замшелой раковине собственного уха.

– Рупоры, – догадался Серафим и, прочистив горло, добавил с учёной солидностью. – Ретранслятор.

– Или… – прищурился Андрей Миронович. – Или антенны.

Он решительно подошёл к столбу, обошёл его кругом, поглаживая полированные до жёлтого лоска бока, наконец, нашёл: точно ряд позвонков – ряд уходящих к вершине крохотных фарфоровых изоляторов.

– Ах ты, чёрт, – едва ли не простонал Андрей Миронович. – У всех под носом! У каждого жандарма на виду, да ещё при ярмарочном скоплении народа…

– Что, ваше высокопревосходительство? – проникся уважением «ветеран будки».

– Мобильная радиостанция.

– Шпиёнская?! – ахнул старик.

– А то…

Станция Новоглинск. Здесь и сейчас

«Стальной набалдашник, которым оканчивалась трость злодея, оказался не такой уж простой галантерейной деталью», – пронзила мысль мозг жандарма, что всю дорогу играл роль «губернского чиновника» на досуге.

Пронзила одновременно с дикой болью, пробившей насквозь ногу в замшевом ботинке.

От одного только удара концом трости по ноге такой боли быть не могло, – даже, если б под набалдашником был спрятан какой-нибудь шип. Хлопка выстрела в суматохе он даже не расслышал. И хоть нажал спусковой крючок своего браунинга – успел, – рыжеусый злодей в белой визитке, воспользовавшись его секундным замешательством, уже вывернулся, отскочил в сторону.

Одним словом – ушёл с «линии огня».

А вот поручик особого фельдъегерского корпуса Валентин Свиридов, вжавшийся в угол дивана за распахнутой дверью купе, как раз и оказался на ней.

Он вздрогнул, опустил внезапно ослабевшую руку с револьвером; понурил голову, изумлённо глядя на дыру в жёлтой коже портфеля. И не успел навалиться на него грудью, как портфель выдернул на себя всё тот же злодей в белой визитке и бежевом жилете с бабочкой.

Мгновенно сориентировался, подлец.

Ударил набалдашником трости в окно за плечом фельдъегеря, и стекло в морёной раме мгновенно заплясало зигзагами трещин от правильного отверстия.

Цепочка, которой, как положено, портфель с казёнными бумагами был прикован к стальному браслету на запястье поручика, задержала вражину не особо. Должно быть, готов был к таким «штатным» неожиданностям.

Кровь упругой струёй брызнула на баркановую обивку дивана из мясницки-ровного среза.

Поручик, кажется, даже очнулся от самой смерти. Его бледное лицо исказила судорожная гримаса, он приоткрыл глаза…

Тяжёлый тесак, мелькнувший блесной на свету, мазнул одной и другой стороной по люстриновой скатерти столика, оставив жирный красный мазок, и снова скрылся под белой штаниной за голенищем высокого шнурованного ботинка с медным носком.

Этим же кованым носком злодей, вскочив на край дивана, ударил в оконное стекло, в отверстие, от которого распускалось рваное плетение трещин.

Окно как выдуло шквальным порывом ветра, и бритоголовый господин в белой визитке, с рыжими бородкой и усиками оказался на досках дебаркадера чуть ли не раньше хрустальных осколков…

И что делать с этим внезапным подарком судьбы? Новоглинский исправник, ей-богу, не знал, что и делать. Он к тому моменту только и успел, что впасть в панический ступор и вытянуть «наган» на чёрном шнуре в сторону тамбура. Перевёл его на бритоголового, но поскольку подсказать ему «пли!» или «отставить!» – было некому, так он и не нажал спускового крючка.

Не нажал, а неизвестный тем временем вскочил поверх запертой дверцы в его мирно квохчущий «Fiat-Zero», и тот взревел от удара по акселератору.

Чихая с табачным усердием, исправник валко трусил в сизых клубах дыма за автомобилем и стрелял, пока не закончились в барабане патроны, и пока изящный задок двухместного ландо, скакнув вниз по сходням, не исчез за углом станции.

Тут только, так и не рискнув скатываться по трапу на своих коротких, как набор для холодца, ножках, господин исправник понял, что случилось что-то пренеприятное, что грозит ему не только потерей автомобиля, на который ушли годы службы, но и самой её, службы.

Реплика за спиной только подтвердила самые дурные предчувствия.

– Быстро! Доктора, фельдшера, кого-нибудь! Там ранен фельдъегерь Генштаба!

«И украдены совершенно секретные документы…» – додумал уже сам исправник, с отчётливостью протокола вдруг припомнив «среди похищенного» жёлтый портфель, что первым полетел на двухместный диван угнанного «фиата».

«Всё пропало! Коллежский советник по выходу в отставку тю-тю, гужевой подряд, что собирался выторговать силком у Гуревича, пользуясь властью, тю-тю, – продолжил терзания исправник. – Ах, какая теперь власть? Дай бог, сошлют в становые, только и останется, что земством помыкать. Всё пропало!»

– Что с его рукой?.. – в ту же минуту спросил Кирилл, убедившись, что и до младшего брата дойдут руки у объявившегося на перроне фельдшера.

– Перетяните жгутом. Там сущие пустяки, кость не задета. Вы же военный, сами должны понимать, – скороговоркой пробормотал фельдшер земской больницы, как нельзя кстати собравшийся в губернию за лекарствами.

Какая-то девчонка в расстёгнутом пальто на гимназической форме оказалась рядом.

– Я сейчас. Я перевяжу. Я умею.

Кирилл кивнул – давай, мол, – и шагнул по коридору вслед за фельдшером.

– А тут случай серьёзный. Кишки, знаете ли. Гордиев узел, – сообщил всем желающим слушать земский эскулап.

Это уже относилось к поручику. Его только что вынес из купе жандарм, залитый кровью, как жизнелюбивый рождественский поросёнок, но по-прежнему суетливый и резвый, как тот самый «коммивояжер», роль которого исполнял. И злой.

Кровь, залившую его грудь, едва удалось остановить, натолкав в перебитый нос ваты, а лётчик, заехавший ему локтем «по сопатке», не то что в обморок падать не собирался – «на жандарма ж напал же!», – но даже извиниться не соизволил, отмахнулся:

– Нумер носить надо, конспираторы!

Впрочем, и не до того сейчас. Не до политесов. В распахнутом оливково-зелёном мундире поручика расплывалось на тонком белье тёмно-багровое пятно, густое и вязкое, как и положено внутриполостному кровотечению.

Это было куда хуже, чем обрубок на месте кисти руки, артериально-алый обрубок, высунутый из бельевого льна.

И куда хуже, что вместе с отрубленной кистью фельдъегеря исчез и его портфель.

Её, кисть, впрочем, скоро нашли, по рухнувшей в обморок бабе, прибежавшей на переполох. Не сразу, видать, выскочила рука из браслета, лежала теперь на перроне, тыча в бабу обвинительным перстом. А вот портфель, который кисть сия то придерживала, то рефлекторно поглаживала по коже, – пропал.

– «Флейта». В штаб флота, – «всплыв», в очередной раз, на зыбкую поверхность действительности, простонал поручик особого фельдъегерского корпуса. – Главное – она…

– Флейта? – озадаченно переспросил Кирилл.

– Ну-с, музицировать вам теперь разве что на полицейском свистке, – рассеянно пробормотал земской лекарь со свойственным этой братии добродушным цинизмом.

– Там… Просто на багажной полке, шкатулка, – с отчаянием настаивал полуживой фельдъегерь Свиридов.

– Наверное, сентиментальная ценность? – предположил санитар. – Или…

Новоглинск. Почтовое отделение

Исправник уже особо и не надеялся на благополучное (для него) разрешения трагического (для фельдъегеря Генштаба) происшествия на вверенной ему станции, но сделал всё от него зависящее, чтобы потери оказались минимальными. Раненого и искалеченного поручика, в сопровождении жандарма-«коммивояжера», срочно и со всеми предосторожностями отправили в земскую больницу.

И особым своим полицейским чутьём уловил исправник, что лейтенант-лётчик, который стрелял в вагоне, а потом опекался ранеными, на самом деле – фигура не случайная и не мелкая. Вон как оставшиеся двое из сопровождения фельдъегеря сразу стали вытягиваться и поддакивать лейтенанту, хоть вроде никак не уступали ему в звании! Поэтому, когда авиатор потребовал срочной связи, – тут же отвёз и его, и легко раненного молодого унтера с «Георгием», и сопровождающих в почтовое отделение. Две пролётки реквизировал!

А в отделении настращал почтмейстера, телефонную барышню и телеграфиста, отогнал от крыльца всех посторонних – неча, мол, тут, дела государственной важности решаем! – и ещё и городового вызвал, подежурить.

Дел действительно государственной важности, как понял исправник, прислушиваясь и приглядываясь, хватило и «сопровождающим», и авиатору. Отправляли «Правительственные» и «Молнии», добивались соединения с такими коммутаторами в Петрограде, от наименования которых дрожь пробирала.

И вот, наконец:

«Модель опытная, но действующая. Секретнейшая разработка тчк…» – отстучал на узкой бумажной ленте телеграфный аппарат.

Новоглинский почтмейстер едва не порвал трясущимися руками тонкую полоску с машинописными буквами, передавая её господину лётчику. Понял старик, что воленс-ноленс вошёл в историю Великой войны.

Впрочем, – в историю, – это потом, когда ему тут на заднем дворе почты памятник откроют, как тайному вершителю судеб войны. Оттого и на заднем, что тайному! А вот в сегодняшние судьбы войны его личная вплетена уже и сейчас. Ибо он, простой уездный почтмейстер, стал тем связующим… э… почтовым клеем, что собрал в один документ замыслы и планы… может, даже всей «Антанты»?!

Косматые брови старика сошлись от осознания степени своей «посвящённости».

«Такие замыслы, такие планы! Что, если фельдъегерю Генштаба, вон, руку отрубили, чтоб только до них дотянуться, то ему, начальнику узла связи, связующему… и голову как раз будет отрубить впору. Ибо видела…»

Сошедшиеся сурово брови разочарованно поползли на морщинистый лоб:

«Подробностей сообщить не могу. Штатским телеграфом – что в газету написать. Но для понимания ответственности – от сигнала “Цезарь” до его повтора техническая характеристика, расшифруешь, где сможешь…»

«В любом армейском узле связи, – понял лейтенант Иванов (средний). – Где только есть аппарат дешифровки. А шифр, значит, простой общеармейский, введённый с этой весны: “Цезарь”».

Из лакированной коробочки «печатной машинки» зазмеилась бумажная ленточка с сущей абракадаброй цифр и букв.

Кабинетные разговоры.

Петроград. Кабинет статского советника А. И. Иванова

Штабс-капитан Венцель только что зачитал сводку о завершении подготовки англичан и французов к десанту на Галлиполийский полуостров. Чуть раньше Буровский рассказал всё, что удалось узнать о подготовке турок к обороне.

Всё, что удалось узнать, – потому что на большей части вытянутого едва не на сто километров неширокого холмистого полуострова всего-то с десяток поселений, и то в основном вблизи Мраморного моря, – и как следствие, очень мало информаторов. Тем более что одной из первых мер, предпринятых генералом Лиманом фон Сандерсом, когда он ультимативно потребовал от Энвер-паши и вытребовал полную свободу действий на европейской стороне, стали жесткие меры секретности.

Но было понятно, что командующий, его штаб из германских профессионалов и немцы-командиры почти всех крупных воинских соединений за целый месяц, пока готовился десант, выжали из турок всё возможное и если не «подтянули» их до уровня европейских армий, то, во всяком случае, превратили в нечто весьма боеспособное.

Наблюдатели с гидропланов англичан – разведывательные полёты стали постоянными с прибытием эскадрильи самолетов под командованием коммодора авиации Самсона, – отмечали, что турки постоянно окапываются в разных местах полуострова. Замечали и новые фортификационные сооружения, хотя подробно рассмотреть не удавалось: ружейный и пулемётный огонь турок не позволял снизиться.

– А всё равно не верю, что турки устоят, – покачал головой каперанг Садовский. – Не говорю уже о том, как наши их под Сарыкамышем и на побережье побили и погнали. Так ведь греки и сербы, не бог весть какие вояки, как их в двенадцатом году раздолбали! А ведь было у турок и численное преимущество, и наставники те же, пусть рангом и поменьше, и в оружии, кажись, большой разницы нет…

– Не всё так просто, – отозвался Алексей Иванович. – Они остановили флот союзников…

– Это они так считают, что остановили, – возразил Садовский. – Сопротивлялись, да, но решение союзников прекратить атаку – это вопрос не военных, а психологических соображений.

На эту тему был разговор уже неоднократно. И чем больше удавалось получить информации о произошедшем, тем больше вызревало мнение, что психологический надлом произошёл не у всего флота. Не у моряков и комсостава боевых кораблей, а только у нескольких британских адмиралов.

Но самых главных.

Капитаны и командиры кораблей эскадры рвались в бой и верили, что перелом в сражении вот-вот произойдёт. Но высшие руководители, адмиралы с немалым боевым опытом, были подавлены не потерями – кроме моряков, утонувших вместе с «Бове», во всей армаде погибло всего 27 человек, – а тем, что все их прежние навыки и умения, весь их опыт побед в сражениях на океанских просторах, оказались непригодны в узости пролива. А к быстрой перестройке они оказались не готовы. И – воспользовались возможностью перевалить все проблемы на других, на армию.

Прочие же просто выполняли приказы…

Свидетельство историка

Те, кто видел турецких канониров в Килид-Бар на галлиполийской стороне пролива, говорят, что они сражались с бешеным фанатизмом. Имам распевал молитвы, пока они вели огонь или перебегали на новые огневые точки. Это было нечто большее, нежели обычное возбуждение в бою. Люди были охвачены каким-то религиозным рвением, чем-то вроде неистовства борьбы с «неверными». И при этом они с совершенным безразличием вели себя под летящей шрапнелью.

Немцы в форте Хамидие и на других батареях проявляли другой вид мужества. Многие из них служили артиллеристами на «Гебене» и «Бреслау» и потому имели хорошую техническую выучку. К тому же они с большим искусством импровизировали в ходе боя. В отсутствие автотранспорта и лошадей они реквизировали буйволов для перетаскивания мобильных гаубиц с места на место, так что британцам никак не удавалось их накрыть. Полевые пушки были размещены на горизонте так, чтобы создать максимум оптической иллюзии. Немцы также изготовили примитивные, но эффективные устройства и разместили их в стороне от своих огневых позиций. Каждый раз, когда стреляли из пушек, подавалась команда и на «дымовые трубки», которые испускали клубы дыма. И это отвлекло несколько десятков британских и французских снарядов от турецких батарей.

– С турецкой точки зрения – остановили, победили, – продолжил Алексей Иванович. – И кого! Непобедимую доселе военную машину, одно название которой наводило страх на полмира! Нет, события 18 марта всё изменили. Наконец-то турецкий солдат стал опять что-то значить в этом мире. Никто не давал туркам и призрачного шанса на победу – а в результате враг отступил, Константинополь и вся Османская империя спасены.

– Да, турки заметно подняли головы, – подтвердил ротмистр Буровский, не так давно вновь побывавший, под новым прикрытием, на европейской стороне, в том числе и в самом Константинополе. – И этих негодяев, Энвера, Талаата, Джемаля, стали вовсю превозносить. А ведь какой-то месяц тому только и ждали случая, чтобы порвать на кусочки.

– Быстро же в Турции забыли, как бравый Энвер-паша загубил чуть не сто тысяч солдат, почти всю 3-ю армию, под Сарыкамышем, – отозвался Садовский. – А сам сбежал…

– Поражений было много, считай, что полвека лупили османов со всех сторон, – с горькой усмешкой сказал штабс-капитан. – А тут – победа, да над кем! Над соединённым флотом Антанты!

– Полагаю, теперь союзникам придётся воевать с совсем другими турками, – раздумчиво проговорил Иванов. – Да ещё начнутся обычные для британцев недоразумения между армией и флотом…

– Что там, наверху, слышно? – спросил каперанг. – Наша сухопутная армия союзников там, на Галлиполи, не поддержит ли?

– Наша сухопутная армия, – подчёркнуто сухо сказал статский советник, – туда не сможет пройти. Даже если б удалось высвободить десяток дивизий из Галиции.

– Значит, что, только наш десант? – спросил штабс-капитан, ещё не проинформированный о решении Ставки по этому вопросу.

– Ну да, из Одессы, – разулыбался каперанг Садовский. – То есть мы очень стараемся, чтобы турки так и подумали. Стаскиваем туда плавсредства, солдатиков учим… Одних и тех же, по пять раз, гоняем то грузиться, то на берег под «ура», – то в порту, то на Лонжероне, а то и в Лузановке.

Морская хроника

В ответ на бомбардировку Босфора и турецкого побережья русским флотом германо-турецкое морское командование решило произвести бомбардировку Одессы, где, по сведениям турецкой разведки, было сосредоточено большое количество транспортов и велась подготовка к десантной операции на Босфор.

В операцию против Одессы были назначены крейсера «Меджидие» и «Гамидие» и четыре эскадренных миноносца «Муавенет», «Ядигар», «Ташос» и «Самсун», которые должны были вывести из строя возможно большее количество судов, стоявших в Одессе, и нанести повреждения самому порту. Для обеспечения операции со стороны Севастополя в этот район вышли крейсера «Гебен» и «Бреслау».

Утром 3 апреля отряд находился у Одесской банки. Около 6 час. корабли направились к Одессе, намечая начать ее обстрел с севера. В 6 час. 40 мин. крейсер «Меджидие», шедший за тралящими миноносцами, наткнулся на русскую мину; последовал взрыв с левого борта в районе носовой кочегарки. Крейсер постепенно стал оседать носом, так что вскоре под водой оказался весь бак и орудия левого борта. Ввиду безнадежного положения крейсера личный состав был снят миноносцами. С целью уничтожения крейсера эсминец «Ядигар» выпустил торпеду, которая попала в кормовой артиллерийский погреб. После взрыва крейсер погрузился на дно, так что на поверхности воды остались торчать только трубы, мачты и верхние мостики. После этого операция против Одессы была прервана, и корабли возвратились в Босфор.

7 июня «Меджидие» был поднят и после ремонта 25 февраля 1916 г. вошел в состав Черноморского флота под названием «Прут».

ГЛАВА 21

Архипов.

Двумя неделями ранее

Подземный ход казался глоткой какой-то гигантской земляной твари. Мёртвой и, видимо, порядком уже разложившейся. И пахло гнилью, и брёвна струженных скрепов желтели обнажившимися рёбрами, обозначая новые ходы и повороты в неверном свете керосиновой лампы.

«Летучая мышь» нашлась тут же, висела, забытая, на дощатой будке кассы, – должно быть, на случай вечерних сеансов.

Вход в подземелье нашёл сам тайный советник, проигнорировав рассуждения своего адъютанта об обязательно сухом дёрне на месте возможного люка, о маскировочном очаге или секретном ответвлении выгребной ямы.

– Нет тут никакого сортира, вон, даже свиньи с пустыря ушли, – заметил по этому поводу околоточный, а тайный советник прямиком отправился к будке кассы, которая, как и ожидалось, была сборной клетушкой с откидным столиком, да чтоб ременной стульчик вместился.

И то, – постоял, час-полтора до начала сеанса – и беги в шатёр считать выручку. Но зачем, в таком разе, было городить к будке тамбур? Явно не на случай разбойничьего нападения – людно.

Квадрат дощатого настила в тамбуре и был искомым люком – ясно стало только после основательного топота околоточного. Попрыгал, – едва будка не развалилась, – и тогда лишь аукнула под «пудами благочиния» пустота. Вот только поднять люк оказалось делом непростым – сидел как в пазах, хоть топором ковыряй. Но…

– Немцы ж, – многозначительно поднял палец Андрей Миронович. – Они ж спокон веку в замках и хаузах своих тайники городят. Небось и в клозет без хитрости не могут.

Тайный советник недовольно покосился на адъютанта.

– Въелся ты со своими тайными нужниками. Ищи лучше секрет, чтоб открыть.

Но и секретный отпирающий механизм советник нашёл сам, повергнув поручика в окончательное уныние. Серафим только успел взяться за простукивание дюймовых досок, как господин Рябоконь уже тянул витой, с бахромчатой кистью шнурок электрического звонка.

– Тут вообще электричества нет в слободе, – деликатно кашлянув, заметил пристав.

– И даже ни батарей, ни генератора нет, – легко согласился тайный советник. – А были, – как же иначе фильму крутить? Просто вывезли. Но и звонок, обратите внимание…

– Увезён… – выглянув в окошко кассы и осмотрев фасад, облепленный рванью афиш, констатировал полицейский.

– Отключён, – поправил Андрей Миронович. – Он тут отключается, изнутри, если шнур от клеммы отсоединить.

Поручик и пристав обменялись непонимающими взглядами.

Андрей Миронович снова вздохнул.

– Звонок снаружи чуть не сорвали второпях, а выключатель от стены отколупывать внутри уже не стали, так? – нравоучительно потряс он облезлой золотистой кисточкой. – Зачем тогда его портить?..

И не дождавшись ответа, продолжил:

– А это и не порча вовсе, милостивые государи. А как бы другой режим привода, – торжествующе заключил сыщик. – И, думаю, электрический тоже…

Он потянул шнур до упора. Что-то звучно щёлкнуло в подполье, и в следующее мгновение господин исправник неожиданно тонко взвизгнул:

– Ваше, мать! Превосходительство?!

Выскочивший из колодца массивный дощатый люк шарахнул его по ногам. Под колени, в самое что ни есть болезненное место, куда даже самих полицейских учат бить носком сапога, чтоб обезножить особо резвого супостата.

Что и случилось. Но с самим стражем правопорядка. И никакие наборы на яловых голенищах не смягчили удара.

– Ой, ё… – болезненно взревел исправник, хватаясь за дверные косяки. – С твоим же, мать, гением. Германским.

Андрей Миронович неопределённо хмыкнул, оценив, видимо, скрытую цитату из «солнца русской поэзии».

Околоточный подхватил сражённого начальника в подмышках, оттащил.

Под люком темнел колодец саженой глубины, для маскировки, и впрямь, на пару футов забросанный бумажным хламом – старыми плакатами и афишами, будто их спалить не проще было бы.

Но также и с боковым ответвлением, которым теперь полицейские, от околоточного унтера до тайного советника рангом, за вычетом стреноженного исправника, пробрались далеко вглубь.

– Место преступления, – констатировал Андрей Миронович, с досадой оглаживая тыльной стороной ладони до сиза выбритый подбородок: – Это ж сколько раз они уже так?

На красноватых глинистых стенах, тщательно отбитых лопатой, не было ничего, кроме крючьев для керосиновых ламп, ниш – одной над другой, да резинового полотнища, пришпиленного к стене проволочными скрепами.

Справа и слева на прорезиненное полотнище выползали чёрные каучуковые змеи кабелей, струженные на концах, точно карандаши, до ленточной стальной оплётки. Далее виднелась коричневатая от пропитки бумага, свисали разлохмаченные нити ещё одной изоляции – и так до собственно медных жил, до проводов. К которым, судя по густой штриховке царапин на них, цеплялись так называемые «крокодильчики» – клеммы какого-то… да что там: подслушивающего устройства.

Всё это, собственно, не просто наводило на мысль об обвинении, ни много, ни мало – в шпионаже, а прямо-таки вопияло о нём.

– Так это, выходит, подключение к нашему телеграфному кабелю? – только и спросил поручик.

– Проще сказать, подключение ещё одного и, заметьте, непрошеного, телеграфного аппарата на приёме, – похлопал тайный советник ладонью по верхней нише с дубовой полкой.

На ней с немецкой обстоятельностью были вырезаны пазы и ячейки, – для чернильницы, крепежей аппарата, бобин с лентой и…

– Криптографической машинки, – по памяти примерил Андрей Миронович вырез размером с портативный «ундервуд».

– А там, – смело предположил Серафим, ткнув носком сапога фанерный ящик под ногами, в нижней нише. Ящик отозвался шорохом древесной стружки. – А там батареи!

– Вернее, даже аккумуляторы, которые они заряжали вполне открыто, – согласно кивнул тайный советник. – Мол, для работы кинопроектора.

Околоточный с придыханием перечислил нескольких святых, по всей видимости, причастных к вопиющему недосмотру.

– Едем в губернию, – подвёл Андрей Миронович неожиданный итог. – Дело серьёзнее, чем я даже думал. Боюсь, мало нам, сыскным псам, будет радости принести этакую дичь в Императорский дворец. Тут надо делиться. И боюсь, что не только благодарственным сахарком, но и пинками под хвост…

Морская хроника

В связи с появлением «Гебена» и «Бреслау» в виду у Севастополя, Черноморский флот в составе пяти линейных кораблей, крейсеров «Память Меркурия» и «Кагул», четырех морских тральщиков и одного вспомогательного крейсера вышел в море. 8 миноносцев были высланы ранее, чтобы следить за противником. «Бреслау» попытался отогнать их; завязалась энергичная перестрелка.

Увидев подошедший крейсер «Память Меркурия», «Гебен» повернул на него и с дистанции 130 каб. начал стрельбу из своих одиннадцатидюймовых орудий, давая большие недолеты. В это время «Гебен» опознал приближающиеся русские линейные корабли, повернул от них и, держась вне дальности их артиллерийского огня, начал уходить на юг; «Бреслау» удалось сблизиться с русскими кораблями кабельтовых на 100, но когда «Пантелеймон» сделал по нему несколько выстрелов, он полным ходом пошел к югу. Черноморский флот, отпустив тральщики в Севастополь, преследовал противника до темноты.

Миноносцами был предпринят ночной поиск «Гебена» с целью его атаки, но крейсер ушел в Босфор.

Кабинетные разговоры.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД. Кабинет А. И. Иванова

Иван Артурович Венцель был непривычно эмоционален, пересказывая то, что услышали его добровольные и платные информаторы от первой большой группы раненых десантников, привезённых в госпитали Марселя, Гибралтара и Лондона.

– Представляете, бот подходит к берегу, откидывается пандус – и на него падает первый ряд мёртвых тел. А остальные так и стоят, плечом к плечу, как загружались с корабля – только все уже убитые. Турки на холмах сразу за пляжами окопались и перебили десант на подходе к берегу… Первую волну. Почти всю.

– А что ж корабельная артиллерия? – поразился каперанг Садовский. – Не видели, что ли?

– Опасались попасть по своим, – передёрнул плечом штабс-капитан. – Потом, когда поняли, что никаких «своих» уже не накроют, проутюжили ближние холмы, так что вторая волна и высадилась, и закрепилась. А как пушки умолкли, так турки и пошли в штыки. У них там какой-то полковник Кемаль заядлый оказался, сам в атаку пошёл и полк янычар повёл. Во второй волне десанта был АНЗАК, австралийско-новозеландский корпус, здоровенные парни, все под шесть футов; так на каждого по трое-четверо турок бросались, не то штыками – зубами грызли, и скольких загрызли – страшно сказать. А как орудия линкоров ударили – так опять попрятались.

– Не зря их так немцы муштровали, – отозвался ротмистр Буровский. – Да и кроме муштры, уверен, Лиман фон Сандерс много всяких штучек припас. Не зря он у Энвера ультиматумом вытребовал право единоличного командования обороной.

– И первое, что сделал – ввёл режим чрезвычайной секретности, – негромко добавил статский советник.

Роман Георгиевич подхватил:

– Вот-вот. Всех наших информаторов, да и всех подозрительных, выселил, так что ни мы, ни союзники толком не знаем, что там за месяц наворочано.

– Галлиполи – он же только на карте так, хоть и длинная, но узкая полоса с десятком старых фортов и считанными рыбацкими посёлками, – признал Садовский. – А поди ты, пройди по всем этим холмам и теснинам, да под огнём тысяч винтовок…

– Десятков тысяч, – поправил его Алексей Иванович.

– И не сомневайтесь, – продолжил за него Буровский. – что там теперь и пулемётов, и пушек немало. На самом Гелибоглу с информаторами сложно, а вот из Стамбула что ни день, то доносили об отправке туда артиллерии, припасов, пулемётов. Даже с кораблей орудия снимали.

– Кстати, о кораблях, – сменил направление разговора Алексей Иванович. – Что там из Николаева слышно?

Вопрос был адресован Глебу Михайловичу Садовскому. Капитан 1-го ранга даже попытался встать, но сразу же опомнился и принялся докладывать.

Картина получалась, по его словам, вполне утешительная. «Императрица Мария» уже заканчивала оснащение и готовилась к ходовым испытаниям, причём аппаратная часть прибора управления артогнём уже готова. «Екатерина Великая» ещё не сошла со стапелей, но вся силовая установка уже смонтирована. Готовы войти в строй два эсминца нового проекта, «нефтяники» с четырехдюймовыми орудиями, а маленький, но особенный кораблик – подводный минный заградитель – уже не только получил имя, «Краб», но ушёл своим ходом в Севастополь.

– Вот как две «Императрицы» выйдут в море, – воодушевлённо закончил Садовский, – да загонят и затопчут «Гебена», – вот тогда и будет на нашей улице праздник.

– Вот тогда и будет, – вроде как согласился статский советник. – А пока что пусть Базиль, – он нажал кнопку звонка, вызывая адъютанта, – нам зачитает свежую сводку из Сербии.

Курск.

Городской телеграф

На рельсы, прорезающие булыжную мостовую Московской улицы, выкатился вагончик бельгийского трамвая. Очень уж неторопкий – вот особо проворный пассажир успел даже выскочить, нырнуть под чугунный узор балкона-крыльца в доме купца Печке и снова догнать трамвай, но уже с кулём бананов.

Андрей Миронович отвернулся от окна в «тайном кабинете» почтово-телеграфной конторы, где слушал под писк и стрекот телеграфных аппаратов безучастную декламацию шифровальщика: «Велюровая обивка, что ты мне показывал, фактурой и цветом вполне схожа с моей бархатной. Однако посоветуйся с торговцем заграничными драпировками. Сошлись на меня, вспомнит. Номер в Петрограде…»

Тайный советник оторвал хвостик телеграфной ленты с редкой даже для столицы четырёхзначной цифрой.

– Что за бред? – невольно вырвалось у его адъютанта, с денщицким амикошонством заглядывавшего через серебряный, с тремя лучистыми звёздами погон советника.

– Это не бред, голубчик, – покачал Андрей Миронович костистой лысой головой в рыжих пятнах пигментации. – Это, напротив, живительный стакан водки для разгона химер белой горячки!

Серафим, ошарашенный небывалой поэтичностью в устах начальства, только чаще захлопал длинными ресницами. Не понял.

– Велюров наш на их Бархатова похож, – смилостивившись, пояснил начальник.

Но, поняв, что пояснил не до конца, махнул рукой:

– Боюсь, что дело наше уйдёт в жандармский корпус, а то и далее, если я правильно понял, кого братец имеет в виду.

Тайный советник, помахивая обрывком ленты, направился в коммутаторную.

Серафим недоумённо пожал плечами.

Само собой, он не знал, что брат Андрея Мироновича, подполковник жандармского корпуса Сергей Миронович Рябоконь был начальником отделения контрразведки при штабе главнокомандующего ЧФ. А странною фразою о «торговце заграничными драпировками» севастопольский обер-жандарм обозначил Алексея Ивановича Иванова, статского советника, столоначальника Министерства иностранных дел.

У Алексея Ивановича звёзд на погонах было не так много, но к нему с непременным докладом являлись помощники заграничных атташе, даже если делали при этом этакие независимые гримасы.

Известное дело, иностранной разведкой, несмотря на формальный приоритет учреждений Сазонова, занимался всяк, кому не лень, на своё усмотрение. Но все почти, так или иначе, делали это через дипломатические представительства России за рубежом. Будь это по линии Особого делопроизводства в отделе генерал-квартирмейстера Генерального штаба – то есть собственно военная разведка, будь то неприметные инженеры-шпионы Торгово-промышленного министерства, будь то бухгалтерски скрупулёзная агентура финансового ведомства Кранкина. Отмечался даже наблюдательный иеромонах Святейшего синода с запиской о состоянии духа и здоровья на призывных эрзац-комиссиях рейха…

От пристального внимания столоначальника Иванова не ускользало ничего. Тем более, когда сошлось, как в пасьянсе…

Кабинетная работа.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД. Кабинет А. И. Иванова

Алексей Иванович обвёл остро заточенным карандашом записи в журнале «для заметок»:

1. Кирилл буквально вчера телефонировал из Новоглинска Курской губернии, где, по договорённости получив проездные документы, должен был посадить младшего брата на поезд в Питер, что тот уверенно опознал их старого севастопольского «знакомца». Если только не ошибся в горячке, то – Ойгена фон Граффа, сотрудника отдела III-B германского Генерального штаба.

«Вот, Васька. Хоть за ухо води из дверей в двери. Сам приключений на задницу не найдёт, так они ему на голову свалятся. Слава богу, что малец отделался продырявленной мякотью…» – вздохнул трепетно любящий дядюшка.

2. А теперь вот и родной брат севастопольского начальника контрразведки Андрей Рябоконь… (Младший – старший? Неудобно было спросить…), торжествуя, докладывает, что-де выкопал буквально из-под земли шпионскую полевую радиостанцию, да ещё и промышлявшую тайным подсоединением к секретному правительственному телеграфу.

«Каково?! А если б не сыщицкий нюх следователя Особого управления уголовного сыска? А если б, напав на фельдъегеря Генштаба, этот Велюров – вчерашний Бархатов, а позавчера фон Графф, не напоролся на моего Ваську?.. Интересно, подслушал “фон гад” об отправке фельдъегеря по радио, или с телеграфного провода снял? Узнаю, кто брякнул в эфир, чтоб фельдъегерю “зелёный семафор” организовали…»

Алексей Иванович по привычке, задумчиво глядя в окно, потянул за ухо чёрного министерского кота Уинстона, названного в честь Первого лорда британского Адмиралтейства.

Котяра, не выпуская когтей, но решительно, отбился.

– Кастрирую, – не то ему, не то чрезмерно усердным служакам корпуса пообещал статский советник.

Производитель девяти из каждого десятка котят в Зимнем сам предусмотрительно перешёл в эфирное состояние, – исчез раньше, чем Алексей Иванович договорил про себя: «Заставь дураков Богу молиться… Специально же послал с железнодорожной жандармерией чуть не околицей. Впрочем, если с телеграфной линии снял, то надо искать, – где чертежи подземного правительственного телеграфа светятся? А где нет? С нашим-то авосем?.. – досадливо потёр статский советник виньетку стриженой седины на лбу. – Это как припечёт, расчета цены на новую Обуховскую скорострельную пушку не сыщешь, а чертёж – так запросто. Хотя, в сумме с ещё одним опознанием, пусть и с оговоркой, хозяина “кинематографа” севастопольским контрразведчиком подполковником Рябоконем… старшим – младшим? Надо всё-таки узнать. Талантливые братцы, оба, пригодятся…»

Статский советник, вернувшись к столу, сделал малопонятную заметку в журнал:

«И тот опознал в Велюре Бархат… А он, кстати, у нас и шёл “Телеграфистом”, и в Севастополь попал из отдела связи Адмиралтейства. Ну, точно же! – ещё один иероглиф пометки образовался на полях журнала. – Вот тебе и карты тайных телеграфных кабелей. Они же в море с суши идут… Взглянуть бы всё-таки, как германский инженерный гений, о котором вся Европа гудит, из передвижного шапито целый радиотелеграф учудил, да ещё с криптографическим отделом. Такая вот “комната 40”, как в британском Адмиралтействе – только в российской глубинке. И только, увы, не русская…»

Увидев взгляд Алексея Ивановича, «первый Лорд» упомянутого Адмиралтейства не решился вернуться в кабинет, подался задом обратно, прячась за радиатор отопления.

Морская хроника

Крейсерство Черноморского флота в составе линейных кораблей «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Три святителя», «Пантелеймон» и «Ростислав» и крейсеров «Память Меркурия», «Кагул», «Алмаз» для блокады восточной части Анатолии.

Осмотр побережья от Батума до Самсуна осуществляли крейсера и присоединившиеся к флоту на рассвете 1 февраля шесть миноносцев под прикрытием линейных кораблей, державшихся вне видимости с берега. Одновременно для постоянного наблюдения за побережьем Лазистана переведены в Батум для базирования четыре миноносца 5-го дивизиона.

За время обхода берегов крейсера и миноносцы потопили 50–60 парусных судов, обстреляли Трапезонд, потопив на рейде груженый военный транспорт «Ак-Дениз» и на меридиане Иероса уничтожили пароход «Брусса», груженный провиантскими запасами и теплым обмундированием.

ГЛАВА 22

Новоглинск Курской губернии

Желание вскрыть продолговатую как пенал самшитовую шкатулку было так по-детски непреодолимо, что Кирилл поймал себя на том, что пробует ногтем шоколадный сургуч с гербовой печатью, подтопившей медный замочек. И – отдёрнул руку:

– Для кошки, помнится, это плохо закончилось…

Подумав, сунул жёлтый футляр безо всякой резьбы и украшений, только пластинка из той же меди с названием фирмы: «Gambinus C» – в обычный солдатский вещмешок и затянул ремнями горловину.

Больше его тут ничего не держало.

И хромой, и подстреленный в руку, младший брат Васька благополучно отправился в Питер, преисполненный осознания собственного геройства.

И то – кто скажет, глядя на этакого безусого ветерана, что парень пороху не нюхал? Иной и за год войны, мотаясь из одной части в другую вдогон дислокациям, да по резервам – и германца в глаза не видал. Васька же за три месяца и видал, и бивал, и разного и всякого встречал, – даже самого настоящего злокозненного шпиона, обернувшегося в безобидного директора ярмарочного балагана.

«Кстати, куда же он всё-таки подевался, оборотень?» – невольно обернулся по сторонам Иванов (средний), идя, с мешком за плечом, по главной – то есть единственной прямой, – улице Новоглинска.

Остановился следом и рыхлый краснощёкий городовой, гласно приставленный к лейтенанту исправником «для порядку». Остановился и, проследив внимательный взгляд Кирилла, оглядывающегося по сторонам, тоже прищурился грозно – так что попятился даже мерин извозчика, беспробудно, казалось, спавший у дверей трактира.

В общем же, улица была ничем не нова.

Из питейного заведения сверху по крыльцу бережно сводили под руки «самовар» «их степенства», злоупотребившего чаепитием по заключении сделки, которую уже нёс в кулаке мальчик-сиделец, бегом как оглашенный, но только до угла заведения.

Снизу, из полуподвала, с куда меньшим почтением выкинули мужика в праздничной пестрядине (видать, пропал ещё с Благовещения). Мужичонка кур распугал дегтярными сапогами, да не попал ни в одну.

Из москательной, недоверчиво нюхая флакон с клеем, вышел пономарь в скуфейке.

Извозчик материл в бороду сонного мерина, не дождавшегося картуза или околицы. А его в голос материл худосочный половой, блестя масляной завитушкой волос на голом черепе.

Всё как всегда и всюду. Прямо набор открыток – «русские типажи» из галантереи, где за копейку даже пильщик дров мог найти почтение нехитрому своему ремеслу. Одно слово – «типажи», а вот «типов», да ещё чтобы подозрительных… – нет.

Никого подозрительней старого студента, судя по дрянной шинелишке, заскорузлой сутулости, да грязным космам волос из-под выгоревшей фуражки. Не иначе, выполз «гадючий сын» из Петроградской клоаки на родину подкормиться учительством. Такие «с фантазиями»: не знаешь, чего от них ждать – то ли любовной истерики, то ли бомбы, – всё с вдохновением.

Обернувшись ещё раз на плюгавенькую фигурку, топтавшуюся у афишной тумбы в драных калошах, Кирилл поморщился.

Смущало в ней что-то, а что?

«Ну да в любом случае, не тот персонаж, не из той оперы. Да и вообще вряд ли, чтобы этот, будь он неладен, Граф-Телеграф, вожжа неуёмная, рискнул задержаться или возвратиться сейчас сюда, в Новоглинск. По-хорошему ему б сейчас до границ губернии галопом, пока не очнулись от рёва “ваших превосходительств” становые, да урядники, не наводнили уезды разъездами конной полиции и бородачей-стражников. Хотя…»

Германский шпион, как ни странно, мог быть и привязан к этим местам.

Конечно, он никак не мог не то что рассчитывать, но даже предполагать остановки скорого поезда в Новоглинске, – это для него вышел, самый что ни есть, «несчастный случай». Однако же и нападение на фельдъегеря было рассчитано как раз, чтобы оказаться проездом именно тут, плюс-минус верста. А, значит, тут же они и собирались покинуть поезд. После этакого-то сабантуя в клозете не отсидишься.

Но почему именно тут?

Кирилл снова обернулся уже на выходе к площади с обветшалым собором на том конце. Снова на глаза попался дьяк в скуфейке и запыленном подряснике, старый студент в сбитых галошах, но их лейтенант уже вычеркнул из мысленного списка подозреваемых.

Теперь важнее найти булочную, да зайти на базар за чем-нибудь съестным в дорогу, – хотя, скорее всего, это один адрес.

Кирилл снова погрузился в «котёл размышлений», всё ещё бурлящий после недавних событий:

«Почему именно Новоглинск?»

К мысли этой он возвращался вновь и вновь, потому как и дядюшка в телефонном разговоре явно напирал, мол, последние следы «фон Телеграфа» обнаружились тут же, неподалёку, в Архипове. Намекал, что следы эти «по специальности», но что именно это значит, по телефону сказать так и не решился, и теперь надо дождаться расшифровки в окружном штабе…

Кирилл механически нащупал сложенный в четверть лист с цифрами телеграфной ленты, застегнутый под пуговицу в накладном кармане френча на груди…

А здешний исправник, несчастный хозяин угнанного «Fiat-а Zero», в ту же струю вспомнил – правда, уже после всей этой вокзальной катавасии, – что получал предписание из губернского управления искать обоз: фургон, телега и тарантас.

Обоз, который может выглядеть, как багаж передвижного биоскопа.

Шапито, одним словом.

«Шапито!» – остановился Кирилл на пороге булочного павильона на углу базара.

Краснощёкий городовой, поспешавший за ним потогонной трусцой, перевёл дух, переходя на обычный шаг римского наместника.

«Шапито. Вот что…»

Как бы ни казалось это неоправданным, но именно «шапито» – цирк, балаган, театр или что там ещё в этом карнавальном духе… связывало «фон Телеграфа» и студента, уже во второй раз попадавшегося на глаза. Чем именно? Да, багажом «фон Телеграфа».

Когда жандармы заломили его помощника – детину с бакенбардами циркового «ковёрного», что попытался сбежать сразу от начала перестрелки в пульмановском спальном, – нашли и их багаж, двумя вагонами позади, в первом классе. А там весь дорожный набор артиста, разве что без сценического гардероба: гримёрные краски, мужские парики, клей, накладные усы и бороды на любой вкус…

Зачем это всё директору передвижного кинотеатра? Не для того же, чтоб подыгрывать экранным героям, сами справятся.

Но при чём тут студент?

Да при том, что было в нём что-то ряженое.

Всё у него как-то чересчур, всё чрезмерно.

Волосики грязные, будто пакля под фетровый козырёк набита. Нос крючковатый – ну, точно, гоголевский студиозус. В шинелишку свою кутался, будто она у него на голые рёбра, а вот, что странно, – краги из-под калош на галоши вполне себе приличной юфтевой кожи.

Жёлтые на шнурках.

Как ботинки этого «Велюрова-Бархатова фон Графф», если это ботинки были, а не краги поверх туфлей с медным носком, – кто там разглядывал?

– Послушай, голубчик, – поймал Кирилл городового за медный перехват у горла на красном револьверном шнуре. – А знаешь тут у вас такого себе «вечного» студента, лет, пожалуй, что за сорок…

– Огрехов, – выпалил, будто заученное, служака, не дав лейтенанту даже закончить. – А как же не знать? Огрехов Иннокентий. Беспутный человечишка. Пропадёт чуть не на год в Москве и возвращается оборванцем. Отец его, присяжный, беспутного и знать не хочет, а вот мать, известное дело, жалеет, подкармливает, даже копейку на пропой даст. Клоп кровососущий, одно слово.

– Известная фигура… – разочарованно протянул Кирилл, не дожидаясь окончания столь страстной характеристики. – Ну да чёрт с ним тогда. Ты тогда вот что. Перегороди дорогу, раз уж городовой, чтоб не напугать никого…

Заправленный под самую горловину, жирный германский голубь, аэроплан «Таубе», окончательно прирученный трёхцветным бело-сине-красным кругом на резных крыльях, рядом с баронским гербом, оставленным из уважения к соратнику, уже ждал лётчика.

Рядом стояли на часах недавние читатели «Губернских ведомостей» и «Русского спорта», вернее, сидели по обыкновению поодаль на лавке-акации, но вполне себе бдительно при этом держали в благоговейном воздержании назойливую стайку детворы.

Впрочем, той уже и самой надоело бездеятельное созерцание, тем более, теперь, когда на железнодорожной станции, говорят, высадились немцы с дирижабля и идут бои…

– С «Цеппелина»! – со знанием дела утверждал читатель «Русского спорта». – Один только «Цеппелин» управляется в полёте.

– Как хрен в проруби! – возражал читатель «Ведомостей».

И оба мысленно устремлялись на станцию, вслед за безответственной детворой, где события развивались как для провинции – эпические. Вон, и городовой, едва доведя до площади хозяина аэроплана, кинулся вспять…

«Скорей бы уже сменил с поста господин авиатор!» – Придерживая на крутом боку обыкновенную «селёдку» в чёрных кожаных ножнах, городовой, втайне матерясь, затрусил обратно к началу «Почтовой» улицы, потряхивая на плечах красными витыми шнурами с латунными кольцами «старшего оклада» – грозный, до жути.

Но на Иннокентия Огрехова, столь им нелюбимого, былого страху он уже не мог навести. «Вечный студент», изгнанный за «политику» ещё в пятом году – слушатель каких ни попадя бесплатных курсов Московского университета и попрошайка с опытом, – уже вообще никого не боялся.

В пожелтелых кальсонах и старинной манишке на впалом животе, он поблёскивал надтреснутыми стёклышками круглых очков со дна неглубокой канавы, вызывая интерес только у бездомной собаки. И та, пожалуй, раздумывала – стоит ли затевать вытьё по такому ничтожному поводу, как окончание столь ничтожной жизни…

Всё-таки затянула, оглядываясь на дощатый мостик через дачный ручей, где только и могли отозваться на зов такие же, как утопленник, homo sapiens.

Если, конечно, пройдёт сим путём кто до вечера…

Городовой прошёл.

И теперь, стоя над телом несчастного старого студента и сняв с мокрой плеши фуражку с никелированной ленточкой с зубчатыми концами и нумером, городовой прочувствовано – ото лба до четвёртой пуговицы с медным гербом «три куропатки»[9] – перекрестился.

Птичья крылатая тень, уменьшаясь, пробежала по булыжным панелям, по дощатым тротуарам и просто – булыжникам и доскам «Почтовой» улицы, скакнула на соломенную крышу пожарного депо, скользнула по бревенчатой стене каланчи и, должно быть, уже в майском лазоревом небе слилась с «игрушечным голубем» аэроплана…

Переговоры «наверху».

Петроград. Кабинет министра иностранных дел С. Д. Сазонова

– Вы полагаете, что все эти зверства спровоцированы неудачами наших союзников в Дарданеллах? – спросил Сергей Дмитриевич, пробежав глазами очередную разведсводку о погромах в Западной Армении.

– Не всё так однозначно, – подал свою любимую реплику статский советник. – Реквизиции, всяческое притеснение армян, впрочем, и греков – не мусульман вообще, – начались давно и только усилились с началом войны. То, что происходит сейчас – да, действительно в известной мере следствие того, что турки посчитали себя победителями. Особенно младотурки. Особенно правящая верхушка.

Сазонов посмотрел внимательно на разведчика. Помолчал. Затем спросил, вроде как не совсем по теме:

– Не кажется ли вам, Алексей Иванович, что всякая революция непременно оборачивается террором? Против кого-нибудь, а то и своих?

– В своём историческом экскурсе вы, ваше высокопревосходительство, как всегда точны.

Едва ли в тоне Иванова можно было почувствовать преувеличенную любезность. Тем более, продолжил статский советник совсем уже деловым тоном:

– Хотя мы все прекрасно знаем, что приход «младотурков» к власти – это никакая не революция, а так, внутренний националистический переворот, спровоцированный кризисом Османской империи.

– Столетним кризисом, – сказал Сазонов, переведя взгляд на большую карту Ближнего Востока, развёрнутую накануне.

– Как минимум, – подтвердил Алексей Иванович. – А ещё, полагаю, эти… – он сделал паузу, подбирая слова, но так, похоже, и не подобрал. – Верхушечники, при всей их примитивности, чувствовали, что ни с их приходом к власти, ни с германской поддержкой кризис не преодолён – и нашли пусть временный, но способ продлить свою агонию.

– Вот только людей жалко, – посетовал министр. – Мы, правда, добились от союзников права самостоятельно решить армянскую проблему.

– Что-то, наверное, успеем ещё сделать, – сказал без энтузиазма столоначальник. – Тем более что террор со временем затихает как бы сам по себе.

Министр иностранных дел России, похоже, не разделял последней сентенции своего главного разведчика.

– С мусульманами не всегда так получается. Всяких там течений и направлений – сам их Аллах не разберёт, сколько. Даже в нашей богоспасаемой стране находятся всякие, что только штыками да нагайками казацкими усмирились. Дай только волю… А уж если резать иноверцев им ещё и выгодно – тут вообще удержу нет.

– Особенно если безнаказанно, – согласился Алексей Иванович. – Даже если наказание только возможно. С европейскими христианами, даже с пленными англичанами и французами, обращаются вполне корректно. Нутром чуют, что Тройственный союз проиграет.

Сергей Дмитриевич только покачал коротко стриженной, лысеющей головой.

– Мы свято верим в победу, как же иначе. Вот только пока что год складывается крайне неудачно. Только кавказские успехи и радуют. Да ещё союзники…

– Если возьмут проливы – то да.

– А могут и не взять?

– Всяко бывает на войне, – уклончиво сказал статский советник. Затем добавил, уже более определённо: – Чем ближе к их сердцу – а Константинополь, как ни суди, их сердце, – тем жёстче они сопротивляются. Велика Оттоманская империя – пока что, – а деваться им некуда. Поначалу, когда только флот союзников пробивался сквозь Узость, хотели своего «Гебена» в Чёрное море увести, а теперь готовы и его, и все прочие корабли против десанта бросить.

– Так что, на Чёрном море у нас теперь руки развязаны?

– К лету, думаю, ситуация изменится в нашу пользу, – осторожно сообщил Алексей Иванович. – Войдут в строй наши «Императрицы», да ещё кой-какие придумки получатся – вот тогда и «запируем на просторе».

В небесах, но только вот не чудно…

– Как-то тяжело идёт, – успел подумать Иванов (средний), вполне привыкший уже к новой машине, как раздалось за его спиной с удивительным хладнокровием:

– По команде садимся.

Бравый лётчик Императорского военно-воздушного флота едва не выскочил из «гнезда», да ремень не пустил.

И это обстоятельство не могло не навести Кирилла на мысль:

«А у обладателя голоса он есть? В смысле ремень».

Граф Гаузен едва ли практиковал пассажирские перевозки, разве что катал храбрых барышень. Механика своего, Лейбу, наверняка он в небеса не брал. А пострел Васька так его, ремень то есть, вовсе игнорировал – оттого и не помнилось, есть ли он на втором сиденье вообще…

Кирилл обернулся, будто бы не выдержав натиска любопытства.

– Но-но… – упёрлось ему в скулу короткое дуло «парабеллума». Пренеприятное во всех отношениях.

– Я только убедиться… – поднял руки Кирилл.

– Это в чём же? – слегка удивился голос.

– Что вы не блефуете и действительно вооружены.

– Ну, убедился? Теперь за штурвал берись, что ты руки, как у стенки держишь? – недовольно проворчал…

«Ну, конечно же “старый студент”. Не зря же он, вопреки всему, казался таким на редкость неправдоподобным».

Особенно теперь – как глянешь вблизи. Когда контраст мелких аккуратных усиков и тщательного бритья с сальными седыми патлами из-под фуражки стал выглядеть так разительно.

– А если я не возьмусь-таки за штурвал? – поинтересовался Кирилл, вступая в дуэль равнодушия, вернее сказать, выдержки.

– Как это не возьмётесь? – первым начал сдаваться непрошеный пассажир. – Я это. Я тогда…

– Что, пальнёте? – иронически полюбопытствовал лётчик. – Надеетесь планировать до Берлина?

– Выброшу вас и просто перелезу на место пилота, – снова выказал равнодушие «студент».

«Не так прост… – поморщился Кирилл. – Впрочем, никогда простым и не казался»

Но вслух сказал только:

– Хорошо, я берусь, – и опустил руки в лётчицких перчатках с крагами на штурвал. Привычно перебрал пальцами и только тогда добавил: – Только имейте в виду – вы сами этого захотели. Кстати, фон Графф, вы о нашем штабс-капитане Нестерове слыхали?

Сзади послышалась характерная, но бесполезная возня – ремень-то был, но он был заброшен храбрецом Васькой под кресло – пока вытянешь…

А Кирилл уже вытягивал штурвал моноплана на себя:

«Теперь по югу России – Харьков, Екатеринослав, а там и Севастополь… И надо будет откуда-то позвонить дяде, сказать, где искать фарш этого Велюрова-Бархатова фон Граффа, пока он ещё в какую-нибудь тряпицу не превратился…»

ГЛАВА 23. ОНА ЖЕ ЭПИЛОГ

На крайний юг. Вадим

Арина проводила Вадима Иванова до самого охранного поста перед спуском на Минную пристань.

Могла бы проводить и до самого трапа «Жгучего», замершего у стенки на стылой неподвижной воде: вахтенный на контрольном пункте у ворот, старший кондуктор с «Жестокого», узнал командорскую внучку ещё издали, и разулыбался, пренебрегая уставной строгостью. Но Вадим, практически уже не заикаясь, попросил:

– Дальше я сам.

Поцеловал руку (Арина едва успела сдёрнуть перчатку) и пошёл вниз, к своему эсминцу, чуть прихрамывая.

Представление, устройство в крошечной каюте старшего офицера, знакомство с командой и матчастью заняло весь остаток дня.

А после ужина офицеры задержались в кают-компании. Штурман, только накануне вернувшийся из Батуми на борту крейсера «Память Меркурия», рвался рассказать – и все готовы были выслушать.

Общую обстановку – то, что наши войска, остановив наступление турок, теперь гонят и гонят басурман на юго-запад от реки Чорох, а Батумский отряд флота поддерживает казаков огнём с моря, – знал даже Вадим. За полдня, проведённые в Штабе флота, наслушался, в том числе и о перманентном конфликте кавторанга Шуберта, командующего Батумским флотским отрядом, и генерал-майора Ляхова, командующего всем Батумским участком фронта.

…Конфликт, как рассказывал один из адъютантов адмирала, начался из-за случая с «Жарким», на то время самой активной боевой единицей отряда. Четырехдюймовки эсминца не только сбивали турок с укреплённых позиций, но и топили всё, что оказывалось поблизости и под красным флагом с полумесяцем. Понятно, что басурмане выпросили у «Сушон-паши» помощи.

Однажды днем, где-то в середине декабря, на пирсе появился верховой казак и передал командиру депешу, извещавшую, что с сухопутных позиций в море замечен какой-то корабль. «Жаркому» предписывалось немедленно выйти в море и разведать обстановку. Казак ещё не успел ускакать, как на пирсе появился самокатчик из штаба на резвой мотоциклетке с известием, что неизвестный корабль является двухтрубным миноносцем. «Жаркий» уже был готов к выходу, когда новый посыльный из штаба крепости доложил, что неизвестный корабль – крейсер с четырьмя трубами, который стоит совсем близко от наших позиций.

Подняв пары, эсминец дал ход и вышел в море. Вскоре через утреннюю дымку стал виден четырехтрубный крейсер «Бреслау».

«Жаркий» тут же сбавил ход. Атаковать в такой ситуации было безумием. Немчура пустила бы их на дно раньше, чем эсминец выйдет на дистанцию эффективного действия снарядов и торпед. Можно было, наверное, рискнуть, обменяться парой выстрелов – и наутёк, но не факт, что удалось бы уйти. «Бреслау» быстроходнее…

Ну и командир не захотел подвергать бессмысленной опасности миноносец, приняв решение держаться на прежней дистанции – 70 кабельтовых – и наблюдать за противником. «Бреслау», так и не открыв огонь с дальней дистанции, неожиданно развернулся и направился к побережью. «Жаркий» и «Бреслау» какое-то время наблюдали друг за другом, затем командир дал команду «право на борт» и приказал возвращаться в Батум. А «Бреслау» начал обстрел сухопутных позиций. Правда, казус у них вышел. Наши части как раз кстати отошли – какая-то перегруппировка у них начиналась, – и позиции тут же заняли турки. Так что «Бреслау» в течение почти двух часов обстреливал собственных союзников.

А командира «Жаркого» вместе с командующим Батумским отрядом вызвали к коменданту крепости.

– Почему вы не атаковали крейсер? – с порога зашумел генерал Ляхов.

– Ваше превосходительство, – пытался объяснить командир. – Среди бела дня это было совершенно невозможно! Он бы утопил нас прежде, чем мы смогли к нему приблизиться…

– Мои казаки, – отрезал генерал, – всегда атакуют противника и днём, и ночью. А вы не можете?

Убедить генерала было невозможно, и с этого дня и «Жаркий», и весь отряд впали в немилость у коменданта.

…В кают-компании, за вечерним чаепитием, штурман рассказывал о Батумском флотском отряде, приказ о включении «Жгучего» в состав которого был подписан накануне.

– Командующий отряда, кавторанг Шуберт – опытный моряк и очень независимый человек, – вымпел держит на транспорте «Березань», вооруженном 75-мм орудиями. В отряде, кроме того, наш систершип, «Жаркий», и ещё три паровых каботажных суденышка, на которых установлены сухопутные пушки на колёсных лафетах. Во время стрельбы эти пушки перекатываются с одного борта на другой, – цирк, да и только. Эти судёнышки сами моряки называют «китайскими крейсерами». С одним из них, «Дыхтау», нам приходилось встречаться недавно, и мы веселились, вспоминая его прозвище…

Два последующих дня Вадим работал с личным составом, разбираясь, кто на что способен и чего ожидать в бою. Заодно проверял механизмы; элеватор подачи снарядов кормового орудия заедал, но удалось отрегулировать и заменить смазку. Ненадолго выбрался в город – и не узнал некогда шумный, радостный, многонациональный Батум, в котором несколько раз бывал перед войной. Теперь город был почти пуст. Большинство торговых и учебных заведений были эвакуированы куда-то в тыл. Улицы казались безжизненными. Вечером третьего дня «Жгучий» получил приказ выйти в море к турецкому побережью, – штаб крепости получил сведения, что не только всякая мелочь, шхуны и фелуки, подвозят в свою армию продовольствие и боеприпасы, но у побережья временами появляются и военные корабли.

«Жгучий» поднял пары и вышел в море. Орудия и торпедные аппараты заряжены, все на боевых постах. Курс – на юго-запад!

Вадим, вглядываясь в темноту в надежде что-либо обнаружить, стоял у носового орудия, около группы тихо разговаривающих матросов.

Никто из них, видимо, не думал о том, что недавно замеченный у побережья корабль противника мог оказаться минным заградителем, и «Жгучий» вполне мог подорваться на турецкой или скорее немецкой мине. Для небольшого миноносца такое – верная погибель, без шансов для всего экипажа.

Рядом с Вадимом у носового орудия стоял старший унтер-офицер, который во время Русско-японской войны служил на порт-артурской эскадре. С ним-то Вадим и поделился мыслью, пришедшей мимоходом. Но Савченку – так звали старшего унтер-офицера, – это почему-то совсем не встревожило.

– А хоть бы и так! Умереть таким образом не так уж и плохо. Всего один миг, без всякой боли…

– Если умереть – то да, наверное, – согласился и Вадим. – Но лучше, если уж погибать, то не нарваться на случайную мину, а чтобы в разгар боя и когда уже почувствовал близость победы.

– Красиво живёте, ваше благородие, – в темноте было не разобрать выражение, с которым отозвался на слова старшего лейтенанта Савченко.

А потом продолжил, уже без подчёркнутой субординации, делясь сокровенным, как с другом, хотя знал Вадима считанные дни:

– Русский матрос – он отважный и храбрый, если им правильно руководить и вдохновить на подвиг. Да что матрос, всяк русский воин тогда становится непобедимым.

Старший унтер-офицер помолчал немного, будто ожидая ответа, но ничего, кроме размеренного рокота машины, плеска и свиста рассекаемой на двадцатиузловом ходе воды, не прозвучало.

– Не в обиду вам, Вадим Иванович – вы-то правильный, как все почти боевые офицеры. А скажу, что, к сожалению, вожди, способные вдохновить на подвиг русского человека, рождались в России очень редко, а ныне их совсем не осталось.

– Может быть, они и есть, – отозвался Вадим, впервые услышав такие суждения от нижних чинов.

– Может, и есть, – согласился старый служака. – Только их не разглядеть в толпе посредственностей.

– И вам за столько лет службы не встречался никто из достойных командиров?

– В порт-артурской эскадре не было ни одного адмирала, который бы мог вести за собой людей в бой. Когда прибыл из России адмирал Макаров – на какое-то время загорелся боевой дух. Но флагманский броненосец «Петропавловск», на радость японцам, подорвался на мине и пошёл на дно вместе с адмиралом…

– Это было большое счастье для японцев, – только и сказал Вадим.

И продолжил, уже мысленно: «Если бы Макаров продолжал командовать там русским флотом, японцам никогда бы не удалось блокировать Порт-Артур, не было б Цусимы, а Япония никогда бы не стала великой морской державой».

А ещё вспомнил Вадим Иванов, как десять с лишним лет назад, ещё гардемарином, спросил у отца, уже тогда профессора:

– Ну, вот не понимаю, да и никто из наших не понимает, зачем забираться так далеко к желтокожим, если за спиной лежат бескрайние просторы родной страны, наполненной огромными богатствами.

Профессор Иванов, как всегда, чуть вздёргивая бровь, сказал, будто обращаясь к студентам на вводном курсе в университете:

– Россия – это единственная страна в мире, способная жить за счёт собственных ресурсов. Все остальные страны нуждаются в колониях, без которых не могут существовать.

И продолжил уже совершенно другим тоном:

– А огромной России всегда хватало всего кроме толкового руководства… – и предостерегающе поднял ладошку, останавливая реплику младшего брата, Алексея, который тогда уже перебрался в МИД.

Тем временем «Жгучий» уже прошёл десятка два миль вдоль побережья противника, но не встретил никого. Побережье и море казались безжизненными. Было уже далеко за полночь, и следовало ложиться на обратный курс, чтобы с рассветом вернуться в Батум. Но миноносец шёл все ближе к турецкому берегу, надеясь что-нибудь высмотреть в темноте, – и оказался сам замеченным. Вдруг в непроглядной тьме по левому борту замигал яростный огонёк – пулемёт!

Савченко нырнул за якорную лебёдку, а Вадим перемахнул через барбет носового орудия и чуть ли не на лету скомандовал:

– К бою!

Пулемётная очередь с берега прошлась по палубе и мостику, каким-то чудом никого не задев.

Носовое орудие, наведённое по вспышкам выстрелов, рявкнуло дважды, а когда миноносец развернулся на 90 градусов в сторону открытого моря, по невидимому врагу выстрелило и кормовое орудие.

Продолжения обстрела со стороны турок не последовало: то ли стрелять не из чего стало, то ли некому. «Жгучий» лёг на обратный курс и без дальнейших приключений вернулся в Батум.

Вскоре поступила команда о выдвижении отряда для обстрела турецких позиций – предполагалось начало нашего наступления. Целый день на корабли грузили боезапас, а на следующее утро, ещё до рассвета, оба эсминца вышли в море и, держась почти у самого берега, вышли к расположению наших войск.

Сигнал с берега – и началась боевая работа! Изо всех орудий, осколочными и шрапнельными снарядами.

В бинокль Вадим видел, как штурмовые колонны спускались в долину. Со стороны противника забили орудия, открыв свои позиции. Уже не сверяясь с картой, Вадим, перейдя к дальномеру, давал координаты – и раз за разом снаряды «Жгучего» накрывали цели. Очень метко стреляли и с «Жаркого», и под прикрытием корабельного огня наши части продвигались всё дальше вперед. Турки, ведя редкий и неточный ответный огонь, начали отход. Через три часа наши войска захватили несколько высот, а миноносцы, двигаясь дальше вдоль побережья, продолжали обстреливать шрапнелью отходящих турок, не давая им нигде закрепиться.

Так продолжалось до вечера.

…Последствия контузии всё ещё сказывались: никогда прежде так не болела и не кружилась голова.

«Хотя, – подумал Вадим, – никогда прежде не приходилось проводить целый день рядом с грохочущими орудиями»…

Назначение и предназначение. Кирилл

«Мёртвая петля», она же «Петля Нестерова», заложенная в небе за пять вёрст от Новоглинска, оказалась для потрёпанного графского «Таубе» испытанием чрезмерным. Даже избавленный от четырёх с чем-то пудов весу непрошеного пассажира, моноплан уже тянул еле-еле и то и дело норовил клюнуть носом. Мерседесовский мотор чихал и кашлял, а то и вовсе замолкал, но сам и запускался.

Кирилл уже и поглядывал время от времени на недальнюю землю, выбирая место для посадки, а потом бросал взгляд на карту, прикидывая, сколько ещё осталось до ближайшего аэроклуба.

Но дотянуть всё-таки удалось, вот только посадка оказалась непривычно жёсткой для хорошего авиатора, и совсем драматичной – для его самолёта. Проделав накануне неслыханный для своей аэродинамики кульбит, моноплан попросту развалился. Дважды чиненная стойка шасси сломалась, ослабленное правое крыло, беззастенчиво отваливаясь, ковырнуло утоптанную землю, хрустнуло и завернулось. Аэроплан круто развернуло на уцелевшем колесе – и сила инерции опрокинула его на левый бок. Второе крыло, естественно, тоже не выдержало, треснуло, а лётчика не выбросило из кабины только благодаря прочному ремню.

К давнему шраму над бровью добавилось ещё с полдюжины синяков и ссадин, но кости, слава богу, были целы.

Уцелел и даже не раскрылся, только сургучная печать слегка надкололась, и футляр с «флейтой»; а во второй, «пассажирской» нише фюзеляжа обнаружился простреленный и примятый, покорёженным сиденьем, но закрытый жёлтый фельдъегерский портфель.

Раскрывать его лейтенант не стал сам и никому из аэроклубовских не позволил: «Куды по копаному?! Государственная военная тайна, ни-ни!»

Сопроводительные документы, орден и вырезка из газеты уцелели в лучшем виде – у Кирилла пострадали руки, ноги, рёбра на правой стороне и голова, пока фюзеляж крутило и волокло по лётному полю, – но не накладной нагрудный карман с клапаном.

Благодаря грозным начальственным предписаниям, инцидент завершился не наилучшим, но вполне приемлемым образом. Нового аэроплана лейтенанту Иванову не дали, да и что давать – в аэроклубе после армейских реквизиций оставались только три машины, соревнуясь в антикварной ценности. И только четвёртая, «Ньюпор-Анатра», была на крыле, но обслуживала экстренную почту.

На этой-то «Анатре», вполне сносном детище военного времени и Симферопольского авиационного завода, названного тем же именем (крымского грека-фабриканта) его, Кирилла, и доставили в Харьков.

Там базировался учебный авиаотряд – и без проблем, всего-то за три часа, «лейтенант с секретным грузом» оказался в Екатеринославе.

А здесь его ожидала счастливая оказия: в итоге переговоров и телеграмм, прошедших за время от первого звонка в Петроград (дяде), лейтенанту Императорского воздушного флота был выделен вполне пригодный «Сопвич» из службы связи Южного округа. И выдано предписание – сдать «две единицы груза» в жандармском управлении Николаева в ответ на условный вопрос: «Как здоровье дядюшки?»

Потом – следовать в Севастополь, с дозаправкой в Армянском базаре.

…И всего-то на третий день лейтенант Императорского военно-воздушного флота Кирилл Иванов посадил «Сопвич» на грунтовом аэродроме у Херсонеса и отправился на присланном авто-кабриолете к своим, в авиаотряд в Круглой бухте.

Прямо у ворот его встретили капитан (уже капитан!) Стахов и прапорщик (уже прапорщик) Лука.

Поздоровались, обнялись – и тут-то капитан Стахов и сообщил, что заготовлен приказ о назначении лейтенанта К. И. Иванова, с присвоением последнему очередного звания, начальником авиационной службы связи Черноморского флота.

– А летать? – только и спросил Кирилл, мгновенно припомнив, сколько раз за время их знакомства сам Стахов поднимал аэроплан в небо.

Пока Стахов медлил с ответом, очевидно, пытаясь вспомнить, три или всё-таки два раза брался за ручку, а не только ёрзал на пассажирском сиденье, Кирилл повернулся к прапорщику.

– А что, Лука, переставим «Сопвич» на поплавки? Машинка ничего, получше нашей старушки-фаворитки будет.

Имея в виду свой прежний многострадальный «F.A.V»

Знание и признание. Кира

– Папа, – с ударением на второй слог спросила Кира у профессора-антрополога, – вы действительно мой папа?

С ударением на первый слог.

Профессор поднял глаза и близоруко прищурился, и какое-то время всматривался, будто во что-то новое и незнакомое.

Впрочем, Кира обладала поразительной способностью менять и комбинировать наряды, причём с такою частотой и таким радикализмом, что её утреннюю не сразу можно было опознать в полдень, – если не всматриваться в лицо, конечно.

– Дитя моё, – в конце концов отозвался профессор Иванов, – что за странные мысли посещают твою прелестную, да ещё и причёсанную на японский манер, головку?

– Да вот, посмотрелась внимательно в зеркало, – невинно изрекла Кира. – Когда сие азиатское сооружение на голове выстраивала посредством маменькиного парика. Теперь ведь японцы наши союзники, не правда ли?

– Да, присоединилась Страна Восходящего Солнца к Антанте, – кивнул профессор и снова обратился к манускрипту, полагая разговор завершённым.

Но Кира оказалась преисполнена решимости учинить форменный допрос.

– Дядя сказал, что моя мама (с ударением на втором слоге) – натуральная азиатка. Чуть ли не из Чингизидов.

– Странно, – профессор даже манускрипт отодвинул. – Откуда это у Алексея такие фантазии? Приличный же человек…

– Ну, о Чингизидах – это я сама предположила, – созналась Кира. – Но Алексей Иванович сказал, что вы меня привезли из экспедиции, откуда-то из Центральной Азии. И Варя подтверждает…

– Разве это секрет? – поморщился, как от кислятины, профессор. – Да, привёз – не бросать же сиротой. Что, только сейчас решила разобраться в генеалогии? Кстати, твоя родная мама – отнюдь не монгольских корней.

– А она жива?..

– Увы. Эпидемии там всё ещё не редкость.

– Так у вас был с нею р-роман?

Иван Иванович бросил на неё взгляд – из тех, которыми он усмирял мздоимство даже в мыслях чиновников, призванных обеспечить прохождение экспедиций, и более того: буйных студиозусов, затевающих на лекции вредную политическую дискуссию.

– Не надо оскорблять память Елизаветы Константиновны. Я ей даже в помыслах не смел…

Карий взгляд Киры как-то странно остекленел.

Решения и упования. Никанор и Афанасий

Ох, как не лежало сердце Афанасия Каретникова к поездке на Николаевские верфи! Хотя сама по себе дорога, размещение в непривычно помпезном нумере «Адлона» (хотя за всю неделю он только и успевал, что добраться до кровати) и, главное, работа с механиками и артиллерийскими офицерами на красавице «Императрице Марии» обстояли вполне успешно. На третий день наладки громадные (больше тридцати сантиметров во внутреннем диаметре – щуплый Афанасий мог бы туда всунуться!) стволы орудий на всех башнях главного калибра поворачивались, поднимались или опускались именно так, как им задавал Каретников. А на пятый, предпоследний день, они уже столь же точно и безукоризненно следовали указаниям и старшего, и сменных артиллерийских офицеров. Так что на испытательные стрельбы в Керкинитский залив господину изобретателю следовать с линкором было необязательно.

Он и не стремился – но не потому, что опыт практического плавания у него составлял два с половиной выхода в Маркизовой луже (последний был прерван внезапным и резким штормом). Это, кстати, никак не воспрепятствовало, если не наоборот, истовому и эффективному служению корабельной артиллерии.

Нет, он вовсе не опасался оказаться вровень с дюжиной овец, которых взяли на борт для расстановки по палубе и надстройкам – по бедняжкам определяли места на корабле, где сильнее и опаснее всего прокатится ударная волна выстрелов могучих орудий главного калибра.

Нет, всё дело было во всё усиливающемся чувстве тревоги за брата, оставленного в Петрограде. Что называется, сердце было не на месте. Порой готово было выпрыгнуть из груди, когда поезд, в котором он возвращался домой, и без того неторопкий, ещё и простаивал вне расписания на разъездах и полустанках, пропуская военные и санитарные эшелоны.

И тревога оказалась не напрасной. Никанора не оказалось дома, более того – в городе, хотя за весь последний год бедняга-полукалека, измученный костным туберкулёзом (болезненные очаги грызли кости ног), дальше садика возле их дома в Охте не выходил.

Записка, адресованная брату, извещала, что Никанор «с сёстрами во Христе» (тут Афанасий вспомнил двух постных набожных охтинок, одну – которая прибирала и готовила в их холостяцком доме, и её вроде бы сестру) уходят на богомолье в Сестрорецкий монастырь.

…Там, в Странноприимном доме, Афанасий и нашёл брата – в смертельной горячке. В минуту просветления, случившуюся перед последним предсмертным беспамятством, Никанор – он уже понимал, что умирает, – спросил:

– Ну как там? Получилось? Я молился…

Ни братия монастырская, ни лекари не помогли.

А на малолюдном отпевании в монастырской Богоявленской церкви Афанасию, который неотрывно глядел на восковое и такое удивительно спокойное лицо брата, вдруг со всей ясностью и ужасом почудилось, что вместе с охваченным пламенем и дымом линкором уйдёт в небытие единственное, никем и никогда не повторённое творение рук Никанора.

Рук, сложенных на холодной груди и закрытых белым саваном…

«Кинжал и роза». Василий и Варвара

Гоголем в гулких коридорах Дерябинских казарм Ваське-Варягу (тут чаще, чем где-нибудь, звучала его кличка…) походить как-то не довелось.

Класс его выпустили досрочно, хоть и на малое время, но как раз, чтобы кольнула иголкой «Георгиевской звезды» сердце Василия какая-то бессмысленная обида:

«Эх, как бы ироничен был его взгляд на блестящие кортики однокашников, мичманов свежей выпечки… С его-то боевой наградой, самой, что ни на есть – солдатской, – какое сравнение? Тут же суровая окопная правда…»

Которой он до такой степени измучил старшую сестрицу Варвару, что как-то…

Как-то, клюя носом в пустую, – «кажется десятую уже?» – чайную чашку за очередным полуночным рассказом героя об этой самой, – «чтоб её прах побрал!» – окопной правде, вдруг подумала Варя: «Надо ему невесту найти, пусть её мучает. Прямо хоть легендарную Нелидову из Севастополя выписывай…»

И на вручение мичманского кортика прибыла…

Вручение, которое, увы, прошло без особой помпы, но зато не на плацу училища, а в собственном кабинете генерал-квартирмейстера Кронштадта! Наслышан был «чёрный» генерал, – знамо от кого! – о геройстве этакого «морского пехотинца» и, как морской чиновник первого класса, право имел…

И на вручение прибыла…

Нет, не собственно на вручение, что было бы невозможно в морской крепости опять-таки первого класса, а прямо на Дворцовую набережную, куда, бороздя серую невскую рябь, прибежал паровой катерок с Андреевским флагом, – пришла сама!

И теперь нервно как-то поглаживала белой кружевной перчаткой красный гранит парапета…

Сама…

Та самая соседка по даче, к которой, когда та была ещё гимназисткой младших классов, они – Васька и Мишка – поклялись не приближаться и не отзываться, даже если позовёт (протокол героико-спасательных исключений прилагался) – дабы не разрушать суровой мужской дружбы и товарищества.

Каким чудом Васька не свалился за борт катерка, – он сам не понял, но вполне взял себя в руки, пока сошёл на берег, и сказал, чётко бросив двуперстие к козырьку:

– А меня в ногу ранили…

– Боже! – уставилась на его ногу Нелидова из-под чёрной вуалетки.

Впрочем, не на ту.

– И в руку, – тотчас подсказала находчивая Варя.

– И в руку… – как-то не сразу подтвердил мичман Василий Иванов-младший, утирая двуперстием обильный пот под козырьком…

И даже простил Нелидовой вечером, когда уже они вместе пошли в «Крео» на фильму «Кинжал и роза» то, что «кинжал» (суть, морской кортик) Нелидова находила куда более романтичным, чем невзрачную «розу».

А «розу»-то, – читай, петличный знак георгиевского кавалера!

Времени прояснить девушке её простодушное заблуждение у мичмана было немного, – согласно предписанию его ждал Севастополь и Черноморский флот.

Перевод, как ни странно, был как раз в компетенции Кронштадтского знакомца дядюшки, Алексея Ивановича.

Варвару же ждали – впрочем, со слов самозваной гадалки Глаши, подозрительно долго хмурившейся на замусоленные карты, – пустые заботы и зряшные хлопоты, что, наверное, было как-то связано с поручиком самокатной роты.

Находившийся в тылу на излечении, он, поручик, почему-то часто попадался на глаза Варваре в рабочей школе «Треугольника» на Литейном, где она теперь «приносила пользу», агитированная другими курсистками.

Странно, что papa этого не одобрял, хоть и молчаливо, явно же не препятствовал.

Да и поручик, глядя как-то по-блоковски тягостно, всё больше помалкивал, но от этого только внутри всё само собой умолкало, будто готовясь услышать несказанное… или несказуемое?

Будто самое время готовилось что-то сказать Варваре, прежде чем не то впустить, не то втолкнуть её в незнакомую комнату их старого дома, бог весть, откуда взявшуюся на ровной, привычной стене со знакомым рисунком обоев красными арабесками…

И этот сон возвращался всё чаще…

Примечания

1

Суть выпускник Николаевской инженерной академии.

2

Главное артиллерийское управление.

3

Сапёры или обозники.

4

Нештатный «браунинг», просто увеличенный с калибра «манлихер» 7,65 до 9 мм «парабеллум», причём переделанный не Ф. фон Дрейзе, а молодым тогда Гуго Шмайссером.

5

Кто это?! (нем.).

6

Ротмистр, штаб-ротмистр – кавалеристское звание, но поскольку кавалеристские звания по традиции присваивались всем служащим отдельного жандармского корпуса, то и пехотный аналог – капитан, штабс-капитан занимали «кавалеристскую» должность.

7

Бытовавшее тогда название для кинотеатра.

8

Посол США в Оттоманской империи. Ко времени описываемых событий США ещё сохраняли нейтралитет.

9

Дореволюционный герб Курской губернии.

Content

Юрий Иваниченко, Вячеслав Демченко
Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы»

ИНТЕРМЕДИЯ

ГЛАВА 1. НА РАСПУТЬЕ. ВАСИЛИЙ

ГЛАВА 2. ВАДИМ

ГЛАВА 3. КИРИЛЛ

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5. ГРАФСКОЕ ГНЕЗДО С КРЫЛЬЯМИ

ГЛАВА 6. ЯСНО ВИДИМЫЙ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ…

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8. ГАРДЕМАРИН НА ФРОНТЕ

ГЛАВА 9. ПТИЦА ЧЁРНАЯ, ПТИЦА БЕЛАЯ…

ГЛАВА 10. ВЕРИТЬ, НО НЕ ЖДАТЬ

ГЛАВА 11. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ УЗЕЛ ОБЕРТАУ

ГЛАВА 12. КИРА

ГЛАВА 13. ПОКА ДЫШУ – НАДЕЮСЬ

ГЛАВА 14. ПО ПУТИ НА ОБЕРТАУ

ГЛАВА 15. МЕСТО ВСТРЕЧИ ВООБРАЗИТЬ НЕЛЬЗЯ…

ГЛАВА 16. И ОПЯТЬ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ УЗЕЛ ОБЕРТАУ

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18. НОВОГЛИНСК КУРСКОЙ ГУБЕРНИИ

ГЛАВА 19. ТРОСТЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

ГЛАВА 20. СТАНЦИЯ «НОВОГЛИНСК»

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23. ОНА ЖЕ ЭПИЛОГ

Примечания